# Благочестивые вдовы

Ингрид Нолль

Умные и независимые женщины всегда останутся хозяйками положения… Миф, милые дамы, и еще раз миф! В этом снова и снова убеждаются две очаровательные путешественницы, на беду свою отправившиеся искать приключений в Италии и Германии.

И ведь – нашли…

Кому теперь доверять? Лучшим друзьям? Да храни Бог от таких друзей! Мужьям? Но уж мужьям-то не стоит доверять и в хорошие времена! Кому же, черт возьми? Только себе, любимым. Только легендарному «шестому чувству» – да еще удивительному женскому юмору, помогающему выжить в самых невероятных ситуациях!..

## 1

О молодых людях, живущих на наследство, часто отзываются презрительно. На мой взгляд, их осуждают те, кто не имеет ни малейшего понятия, сколько сил нужно потратить, чтобы стать, например, наследницей богатого мужа.

Коре не было и двадцати, когда она вышла за миллионера. Но было бы ошибкой думать, что богатство досталось ей даром, – оно основано на ее бесстрашии, упорстве, изобретательности и, конечно, том факте, что у нее есть такая решительная подруга и единомышленница, как я. Потому что нам пришлось сделать все, на что мы только были способны, чтобы в кратчайшие сроки свести супруга Коры в могилу.

– Без тебя ничего бы не вышло, – призналась она во время одного из редких приступов благодарности. Высокие слова были уже ни к чему – настолько нас сплотили общие гнусности. В глубине души я немного боюсь, что наша тайная порочность может обернуться явной манией.


Июнь прошлого года выдался во Флоренции довольно жарким. Однажды в душную субботу мы решили обкатать новый «феррари» и съездить за город. В наилучшем расположении духа мы покинули городскую резиденцию Коры. Вместе с нами отправились наша заботливая, как родная мать, домоправительница и подруга Эмилия со своим другом Марио, который смешно заикается, и мой сынишка Бэла. Кора везла нас, как заправский шофер, по шоссе в лучший из уголков Тосканы – район Галло-Неро, где мы собирались купить вино и оливковое масло, пообедать и отдохнуть от городской суеты.

В нашем любимом ресторанчике в Кастеллине мы наслаждались ньокками[1] под соусом рукола[2] и жареными куропатками, которых умеют готовить только в маленьких итальянских городках. Как всегда, здесь было весело и шумно: все обсуждали внезапную смерть одного англичанина, жившего неподалеку, и срочную продажу его дома.

Когда страсти совсем уж разбушевались, рядом с Корой возник юркий быстроглазый парень. Я-то давно заметила, как он пожирает ее своими итальянскими глазами-маслинами. Почему-то шепотом он сказал нам, обращаясь главным образом к Коре, что его зовут Дино и что у него есть ключи от владений несчастного британского подданного. То ли Дино был так красноречив, то ли кьянти помогло, но через полчаса мы уже мчались прямо в ночь по залитой лунным светом дороге, чтобы своими глазами увидеть это сказочное, если не райское место. Эмилию, Марио и ребенка Кора, конечно, спешно отослала обратно во Флоренцию.

* * *

Мы ехали совсем не долго. Ворота с дистанционным управлением распахнулись нам навстречу, и машина запрыгала по гальке подъездной дороги.

– Шикарно! – оценила Кора.

В темноте мы взошли на еще теплую от солнца террасу и с удивлением услышали пение сразу трех соловьев в сопровождении оркестра сверчков и отдаленного хора лягушек. В бледном свете переливались серебром виноградники, светлячки вились у изгороди и над кустами, воздух наполнял сладкий запах жимолости и лаванды.

Дино предложил поплавать в бассейне, однако мы отказались. Этот проныра знал, что мы не взяли с собой купальники.

– Сколько же такой стоит? – спросила Кора, показывая большим пальцем в сторону дома, выслушала ответ и щелчком выбросила сигарету в темноту за парапетом террасы.

Мне она сказала по-немецки:

– Это почти даром за такой огромный участок. К тому же, Майя, наконец-то у нас будет бассейн. Флоренция в середине лета – просто чума. В городе слишком жарко.

Хорошо, что молодой итальянец ее не понимал.

– Милый мальчик. Ждет, наверное, что в благодарность одна из нас прыгнет в его постель. Не будешь ли ты настолько любезна?…

Дино показал нам комнаты для гостей.

– Нам не нужны две комнаты, мы с Корой можем поспать и в одной кровати, – предложила я. – Будь добр, Дино, отвези нас с утра пораньше к автобусу.

Между тем мы узнали, что он работал тут электриком. Нашу идею ночевать в одной постели Дино, видимо, находил неудачной по своим стратегическим соображениям, но пытался не показать разочарования: его девичье лицо лишь слегка омрачилось. Должно быть, в детстве, еще без этой козлиной бородки, он был настоящим ангелочком, как на картинах эпохи барокко. Особенно трогательно смотрелись его длинные густые ресницы.

Дино сказал, что устал и тоже останется на ночь, к тому же завтра воскресенье и ему не надо на работу. После завтрака он обещал показать нам все уже при дневном свете и потом доставить нас домой прямо к порогу.

– В любом случае доброй ночи! – С этими словами – поцелуй для Коры, беглое объятие для меня – молодой человек удалился в одну из спален, сильно погрустневший.

Когда мы от него отделались, Кора предложила пойти искупаться. Ночь была так светла, что не составило труда найти бассейн среди ухоженных газонов.

Нас ждал неприятный сюрприз: бассейн был закрыт, нам никак не удавалось привести в действие механизм, сворачивавший пластиковые пластины покрытия. И тут в чем были, то есть нагие, мы вдруг оказались в луче яркого света: Дино включил прожекторы в саду. Картина в итальянском духе: коварный фавн и испуганные нимфы.

– Нужно повернуть выключатель вот тут, – сказал Дино с ехидной услужливостью. Он шагнул к каменной ограде, поднял крышку и показал нам выключатель.

Подчиняясь волшебству электричества, покрытие закручивалось беззвучно и плавно, как крышка банки сардин. Заблестела вода. Купаться было очень приятно.

Мы проплыли несколько кругов втроем.

– Не стоит ли его проучить, пока он не перевозбудился? – спросила Кора.

Мне не очень-то хотелось видеть страдания этого красавчика, но я же не знала, что именно она затевает. Может, ей хотелось держать его под водой, с моей помощью, конечно, да так долго, чтобы напугать до полусмерти.

– Он ведь даже не пытался нас тронуть, – сказала я.

– Что значит нас? – возразила она. – Я уже удостоилась.

– Если ты его спугнешь, мы будем смотреться здесь просто как две старушки на лоне природы, – не уступала я.

Кора согласилась. После купания непререкаемым тоном она отправила охлажденного Дино в кровать, и тот удалился без возражений.


Было совсем рано, когда я проснулась. Я покинула широкое ложе и спящую Кору, надела трусы и майку и проскользнула на террасу. От великолепия пейзажа просто дух захватывало: у моих ног лежало, наверное, самое красивое место на земле – Тоскана.

«Как в раю», – подумала я.

Зеленые горы вдали сливались с серо-голубым, едва светлеющим небом. Дом стоял на горе, и моему взгляду открылись виноградники и фермы с кипарисами у ворот. В пряном воздухе чувствовался легкий свежий ветерок, сверкающие в долине луга манили пройтись босиком по траве, утренние лучи солнца были нежны, но предвещали жаркий день.

Что Кора вчера говорила? Она хочет купить дом? Я представила себе, как мой сын мог бы беззаботно резвиться в саду, полном чудес и тайн, среди роз и бабочек. Лишь бассейн был проблемой. Ради моего мальчика я бы открывала бассейн, только если бы мы шли купаться вместе. Может, на всякий случай уже сейчас начать учить Бэлу плавать, или же он еще слишком мал? Интересно, как погиб прежний хозяин усадьбы? Не опасно ли двум молодым женщинам жить в столь уединенном месте? Вообще-то рядом с Корой я могла не бояться ни зверя, ни человека…

Мне вдруг стало зябко, и я решила забраться обратно в теплую постель и поспать еще часок-другой, ведь не было даже семи утра. Но мое место оказалось занято. Рядом с Корой, а точнее сказать, на Коре лежал Дино. По личной инициативе или же она его позвала, понять мне не удалось. В любом случае в тот момент они были чересчур заняты, чтобы меня заметить. К таким ситуациям я давно привыкла и, ничего у них не спрашивая, тихо подняла упавший с кровати плед и устроилась на шезлонге в зимнем саду, все равно я бы уже не заснула. Я чувствовала себя изгоем. Похоже, они там перемывали мне косточки, потому что я снова и снова слышала свое имя и веселый смех. Была ли причиной моя внешность, такая смешная по сравнению с ослепительной красотой Коры? Нет и не было ничего нового в том, что мужчины меня не замечают, если рядом появляется она. Как мои прямые светло-каштановые волосы могут конкурировать с ее ярко-рыжей гривой? Мои серые глаза с ее зелеными? Кто захотел бы мне польстить, назвал бы меня маленькой и миленькой, а Кора высокая, статная, сложена как богиня, словом, мечта любого мужчины. К тому же она предпочитает яркие, возбуждающие цвета в одежде: розовый, оранжево-желтый или зелено-голубой с черным. Мой же стиль она высмеивает и называет «помадно-сливочным». Ведь я люблю цвета карамели, ванили, нежные оттенки коричневого. Издали меня, наверное, вообще не разглядишь.


В какой-то момент я услышала, как по гальке уезжает машина Дино. Кора решилась-таки вылезти из кровати. Забавно потягиваясь перед моим биваком, она спросила:

– Злишься?

– Что это твой Ромео вдруг сбежал? – злорадно посочувствовала я.

– Он хочет устроить нам приличный завтрак, во всяком случае, обещал, – заявила Кора.

Так и вышло. Примерно через час Дино в самом деле угощал нас: поджарил пресный тосканский хлеб, который сначала обмакнул в масло и натер чесноком, сварил вполне сносный эспрессо. Пекорино[3] он прихватил на кухне у своей матери, а помидоры и базилик нарвал в саду.

* * *

– Посмотрите-ка, что я тут нашла! – прокричала Кора из библиотеки. В этот момент я, как хорошая хозяйка, уносила грязную посуду с террасы на кухню. – «Декамерон»! Шестьсот пятьдесят лет назад этот ландшафт впечатлил Джованни Боккаччо не меньше, чем нас.

Из кожаного томика с золотым обрезом Кора стала читать нам вслух. Она начала с эпидемии чумы во Флоренции, от которой несколько молодых дворян спасаются в загородном доме среди идиллических пейзажей.

– «Сад вызвал такую радость у семи дам и их кавалеров, что они единодушно признали: земной рай, будь он возможен, выглядел бы точно так же, как этот сад, и никакие красоты в мире не смогли бы сделать его еще великолепнее…»

Мы одобрительно кивнули. Кора привела цитату:

– Вилла в «Декамероне» «возвышалась над равниной на небольшом холме» – Боккаччо мог описывать как раз эту виллу.

– Конечно, Кора, – переглянулись мы, – но в Тоскане почти каждый дом стоит на холме.

Позже Дино показал нам всю усадьбу. В доме было три спальни, при них три ванные комнаты, кухня, оборудованная по последнему слову техники. Рядом с домом – крытая автостоянка для трех машин и отдельный флигель для гостей.

– Для Эмилии и Марио, – определила Кора.

Особенно нам понравился зимний сад, из которого, так же как и с террасы, открывался чудесный вид. Мы немного посидели в высоких плетеных креслах, как будто это тоже входило в экскурсию.

– Откуда у тебя ключи? – спросила я у Дино.

Он ответил, что его дед работал в усадьбе садовником, он и устроил своего единственного внука на теплое место: Дино должен был следить за техникой в доме, воротами и бассейном с целым рядом хитрых механизмов – гидромассажем, контролем перелива и собственно злосчастным покрытием. Покойный англичанин не причислял себя к фанатам новейших достижений технического прогресса, просто считал, что они сильно облегчают жизнь.

– Однажды сломалась его любимая игрушка – компьютер, хозяин пришел в отчаяние. Я сказал, что могу протянуть электрический кабель, куда ему будет угодно, но ничего не смыслю в компьютерах. Тогда он вызвал какого-то электронщика из Милана, хотя и тут хватает компьютерных сервисов. Сейчас компьютер в комиссариате. Следователь, кажется, надеется найти улики на жестком диске или, например, среди электронных писем.

– Какие улики? Чем он вообще занимался? С кем переписывался? С семьей, что ли? И главное, как он умер? Он был стар? – У Коры была масса вопросов, и она знала, что любопытство украшает женщину.

Англичанину едва минуло пятьдесят, семьи у него не было, а была связь с мужчиной, который не раз приезжал сюда, в Италию. Между собой жители деревни называли хозяина усадьбы il barone. Что касается оплаты персонала и чаевых, он был очень щедр, кроме того, это был чрезвычайно интеллигентный человек, любивший искусство, литературу, а также спорт и движение. Каждый день утром и вечером он подолгу плавал в бассейне. Его смерть удивила всех, кто его знал.

Однажды утром Умберто, дед Дино, открыл бассейн, чтобы почистить, – в воде плавал покойник.

Меня осенило:

– Но он же не мог сам себя закрыть! Ведь, не вылезая из воды, нельзя повернуть выключатель.

– Умница, девочка! – усмехнулся Дино. – Полиция тоже сразу догадалась. К сожалению, больше о расследовании ничего не известно, комиссар прессу не оповещает. Еще полиция вытрясла аптечку и, видимо, все подшила к делу. Теперь ходят слухи, что при вскрытии обнаружены следы снотворного. Не удивлюсь, если окажется, что il barone принял успокоительное и потерял сознание во время вечернего заплыва. В темноте кто-нибудь мог закрыть бассейн, просто не заметив беспомощного человека в воде. Так что, насколько мне известно, пока дело считают несчастным случаем.

– А я уверена, что это убийство! – заявила Кора.

Дино кивнул:

– И здесь многие так думают. Гадают, кто бы мог повернуть выключатель. У наследника, племянника хозяина, железное алиби. Только подозрительно, что он так хочет избавиться от дома. С другой стороны, может, ему тяжела мысль о смерти дяди, или он боится, что на доме лежит проклятие из-за убийства. Племянника тоже можно понять.

– Конечно! Дом проклят страшным проклятием, и только две девственницы, пришедшие с Севера, смогут победить его своими чарами. – Кора никогда не теряла присутствия духа.

– Две ведьмы тоже годятся! – рассмеялся Дино.

Ему было очень интересно, откуда же у Коры столько денег, что она примеряется к такой покупке.

– Сейчас объясню, – ответила она. – Самое главное – дисциплина. Вставай с петухами, работай до темноты. No sex, no drugs[4] – не отвлекаться, пахать, пахать! И ничего не выбрасывай, все в дело – будь то сухая корка или ржавая скрепка. Не успеешь оглянуться, как станешь миллионером. И твое состояние будет исчисляться не только в лирах. – Алчный взгляд Коры устремился вдаль: – И где же начинается соседний участок?

Нас просветили, что по традиции два кипариса по углам обозначают границы каждой фаттории, то есть земельного участка.

Кора что-то записала в блокнот, а потом тупым концом карандаша стала задумчиво почесывать пятнышки от комариных укусов на своей роскошной коже в вырезе декольте. Дино с живым интересом следил за карандашом. Мне вдруг вспомнилась пословица, которую я слышала от Эмилии:

– Ляжешь с собаками – встанешь с блохами.

Кора метнула на меня свирепый взгляд. Чтобы в самом деле не превратиться в пепел под этим взглядом, я предпочла укрыться в доме, оставив Кору наедине с ее борзым кобелем.


Я отправилась исследовать библиотеку. Там были альбомы с репродукциями шедевров итальянского искусства, книги английских классиков, но и современные детективы в этом доме тоже читали. Еще там была большая коллекция компакт-дисков, среди прочего несколько различных вариантов исполнения мадригалов Монтеверди. В музыкальном центре уже стоял какой-то диск, я нажала «play*. Зазвучала до слез прекрасная музыка Возрождения, два дивных голоса, выводя колоратурные пассажи, воспевали стрелу амура и птичку божию: «Addio, Florida bella». В рекламном листке я прочла, что в этом дуэте влюбленные прощаются в час рассвета.

Я вдруг расплакалась. Похоже, интрижка Коры напомнила мне, чего не хватает в моей жизни. Или это тосканские пейзажи навеяли сентиментальное настроение.

Пять лет назад здесь, в Тоскане, во время летних каникул я познакомилась с Йонасом, деревенским парнем из Шварцвальда, отцом моего сына. Я его очень любила, как только можно любить в семнадцать лет. Жаль, что наш брак не выдержал испытания бытом. Мне так хотелось ласки!

Кора уже искала меня, нашла и заключила в объятия:

– Ты точно не хочешь развлечься с моим Керубино? А может, ваша светлость все-таки желает блох набраться?

Я только головой покачала.

* * *

Мы решили остаться до понедельника. Кора непременно хотела ехать дальше, в Сиену, чтобы встретиться с маклером, который занимался продажей усадьбы. Она поспешила предупредить Эмилию о наших планах по мобильному. Потом достала из сумки блокнот для рисования и часа два мучила Дино, заставляя его позировать. Остаток дня мы провели у бассейна, пока не проголодались окончательно.

Ужинать мы поехали в Кастеллину. Этот городок, стоящий на холме между поймами рек Арбия, Эльза и Пеза, может похвастаться большой центральной площадью, церковью и оборонительными укреплениями. Когда нам подали zuppa inglese,[5] разговор снова зашел о таинственной смерти английского хозяина итальянской усадьбы. Я спросила:

– И что же, племянник покойного сразу примчался, чтобы выставить дом и землю на продажу?

– Да, тотчас. Малоприятный тип. Он по-прежнему платит моему деду, но только потому, что засохший сад не продашь по цене цветущего, однако моментально рассчитал Лючию и отказался от телефона.

– Что еще за Лючия?

– Экономка. Что ж вы думаете, il barone сам у плиты стоял? – Дино недоверчиво посмотрел на Кору. Если она в самом деле богата, то ей ли не знать сурового быта миллионеров?!

– Рассказывай же! – торопила я. – Значит, племянник так и не смог покорить здешние сердца… А он приезжал к своему дяде, когда тот был жив?

– Насколько я знаю, нет. Кстати, первым делом он велел упаковать коллекцию, которую сразу же увез. Уж наверняка не просто в память о дяде. Думаю, он ее распродаст.

– Какую коллекцию? – в один голос спросили мы.

Дино даже удивился нашей ненаблюдательности:

– Если вы такие умные, как же вы не заметили пустые витрины. Лючия слегка украсила их старыми птичьими гнездами, чтобы не смотрелись такими голыми. Жаль, что сокровищницы опустели, а то выглядели прямо как в музее.

Мое любопытство было уже не унять. Il barone нравился мне все больше с каждой минутой.

– Что он собирал?

В первый раз Дино посмотрел не сквозь меня:

– Кукол. В его коллекции были старинные, очень ценные французские куклы с фарфоровыми головками. И все – только мальчики, он ни разу не купил ни одной куклы-девочки. Лючия столько времени тратила на них: стирала матроски, чистила им лица ватными палочками, но ей это даже нравилось. Вы, наверное, скажете, что и коллекция типично дамская, мужчины чаще собирают оружие, курительные трубки, монеты…

– И марки, – дополнила список Кора.

– Его друг однажды шутки ради подсунул куклу-девочку в компанию фарфоровых молодцев. Знаете, такую, как сейчас делают, с грудью, женскими формами. Il barone шутки не понял. Зато я до слез смеялся, когда Лючия мне рассказывала, как он возмущался.

Позже, вечером, я уже не укладывалась спать рядом со своей златокудрой подругой. В свете перемен мне пришлось обживать одну из комнат для гостей.


Вставать пришлось непривычно рано, но дорога в Сиену привела нас в чувство: нельзя спать среди такой красоты. Дино вез нас проселочными дорогами через леса и поля. Несмотря на ранний час, местное население уже вовсю косило и ворошило сено, виноградари на крошечных тракторах разъезжали вдоль рядов лоз, рыхля землю и борясь с сорняками.

Дино высадил нас у городских ворот и распрощался. Идти к маклеру было слишком рано, зато самое лучшее время завтракать в тиши провинциального городка. За кофе и пирожными мы болтали о прошлом, об одних давних летних каникулах. Тогда мы перешли в выпускной класс школы и на этой самой площади флиртовали в компании симпатичных парней.

Наши воспоминания прервала девушка с уборочной машиной, появившаяся на улице.

– Бедняжка, ей тут до вечера окурки собирать, – сказала я, почувствовав угрызения совести: мы с Корой обычно тоже не затрудняемся поисками урны.

– Ты бы оставалась лучше в Шварцвальде с мужем, – злобно выпалила Кора и закурила. – Пошли, нам еще нужно на вокзал, купить билеты домой.

Едва мы поднялись со своих мест, как небо потемнело.

– В собор! – скомандовала Кора.

Дождь стучал по крыше, я предавалась своему любимому занятию – изучала великолепный мозаичный пол. Наслаждением было следить за обрамлявшим его у самых стен орнаментом, на котором переплетались дорожки из белого, черного и красно-коричневого мрамора. Я, как и поколения до меня, поддалась оптическому обману, созданному мозаикой на ступенях: невозможно было решить, куда же направлен узор – вверх или вниз. Все это время Кора сидела развалясь на скамье.

Когда мы решили выйти, дождь еще продолжался, такси как сквозь землю провалились. Только торговец-разносчик предлагал незадачливым туристам разноцветные полиэтиленовые дождевики, которые противно липли к ногам, но со своей задачей справлялись. Все облачались в голубые, розовые, зеленые коконы, мы тоже не стали исключением.

Маклер разложил перед нами планы. Всего десять лет назад в усадьбе проводились капитальный ремонт и благоустройство владений. Строгие тосканские законы обязывают владельцев зданий следить за ними. Исторический фасад не изменялся, а внутри дом был разобран и перестроен. Притом материалы использовались только самые лучшие, коммуникации – самые современные и дорогие.

– Если вы в самом деле настроены жить в этом доме, решайте быстрее, – посоветовал маклер. – За такую цену дом и участок улетят, не успеете и глазом моргнуть. Помимо вас, поместьем интересовались еще несколько серьезных покупателей. Например, крупный промышленник из Болоньи, а еще пластический хирург из Рима.

Кора пыталась сбить цену, рассказывая о проклятии, которое висит над домом, якобы об этом говорят в Кастеллине. Разве проклятый дом купят за такие деньги?

Маклер улыбнулся:

– Вы не производите впечатление женщины, которая станет слушать всякий суеверный вздор.

– Не стану, – сказала она и подарила ему томный взгляд. – А вы хороший психолог. Просто я подумала, что возможны проблемы с персоналом. Кто же из местных захочет служить на месте убийства?

Маклера задели ее слова:

– Хорошего же вы о нас мнения. К вашему сведению, в Тоскане испокон веков живут культурные и просвещенные люди.

Тут я вмешалась и стала взывать к его снисхождению: откуда нам знать такие подробности, ведь во времена итальянского Возрождения германцы еще в шкурах бегали.

Кора сгребла копии архитектурных планов и документов в сумку из соломки и обещала не откладывая связаться со своим банком. Маклер проводил ее любопытным взглядом. Должно быть, он думал: «Откуда у девушки деньги?»

– До чего тут люди обидчивы, – отметила Кора позже. – А мы тоже такие чувствительные?

– Думаю, да. Как бы ты реагировала, если бы кто-то назвал немцев нацией преступников?

– Какая наглость! – вскипела Кора. – До чего политически некорректное и расистское замечание! Но в первую очередь это сексизм. Надо говорить: «Немцы – нация преступников и преступниц».

Мы переглянулись и покатились со смеху.


Даже если Кора и влюбилась в дом, все же она ничего не обещала и не подписывала, а после разговора с финансовым консультантом уже и не так рьяно стремилась завладеть усадьбой.

Когда мы вернулись домой, во Флоренцию, за завтраком она спросила:

– Как ты думаешь, Майя, есть ли смысл вкладывать все деньги в одно предприятие? Ставить все на одну карту? Да, я могу позволить себе и роскошную усадьбу, и потом смерть в ней от голода…

– Теоретически всегда есть вероятность потерять то, что имеешь, – рассуждала я. – А если вдруг ты приглядишь себе какую-нибудь асьенду в Аргентине или свиноферму на Меконге, что тогда? Прощай, Италия?

– Аргентина! Меконг! Тоскана! Меня вообще не спросили, захочу ли я там жить. – Эмилия принесла кофе. – А в такой глуши продаются свежие устрицы?

– Я сейчас заплачу, – скорчила гримасу Кора. – Мы тут вроде бы хотим купить лучшее в мире поместье, а Эмилия сомневается, достаточно ли оно для нее изысканно.

– Я не это имела в виду, – обиделась Эмилия, – вечно ты извращаешь мои слова. В конце концов, я уже не так молода и не стану драться за право прибирать твой новый дом.

– А там как раз много уборки, – холодно сказала Кора и посмотрела на меня.

Тут и мой энтузиазм угас.


Может быть, Эмилия и я отчасти поддерживали Кору в ее сомнениях, так что она целую неделю взвешивала «за» и «против». Наконец она позвонила в Сиену, чтобы дать согласие.

– Извините, – сказал маклер, – но десять минут назад я продал этот объект.

Кора растерялась.

– Как? Почему? Кому? – лопотала она.

Оказалось, одной американке пришло в голову предложить на пять процентов больше, чем за дом просили, и они ударили по рукам, даже не оповестив остальных претендентов.

– Ничего не попишешь, – сказала я, испытывая внутреннее облегчение.

Кору в таком дурном расположении духа мы даже не помнили.

– Всё вы! – вопила она. – Маклер же говорил, что медлить нельзя, но вы все время сбивали меня с толку. То Эмилия со своими идиотскими устрицами, то ты со своей вечной перепродажей, на которой я могу прогореть… Но прежде чем захотеть вновь продать дом, я должна была его купить! И самое ужасное, что еще десять минут назад это было возможно! Эмилия! Почему ты не разбудила меня пораньше? Вы загубили мечту всей моей жизни.

Мне стало даже жаль Кору, настолько она была разочарована. Хотя что ж, все ей должны приносить на блюдечке? Мне о такой жизни, как у нее, остается только мечтать. С тех пор как осталась без работы – я проводила на немецком экскурсии по Флоренции, – я не зарабатывала даже на мелкие расходы. «Поместье в Тоскане» звучит для меня примерно как «воздушный замок».

Кора утешилась, накупив кучу обновок в одном из самых дорогих бутиков. Она так увлеклась, что заодно v меня одела с головы до ног.

В самый разгар примерок ей пришло в голову занять ся ваянием. Вообще-то это я натолкнула Кору на эту мысль, стоя на табуретке в длинном узком платье, когда портниха подкалывала подол.


Довольные, мы приехали с покупками, и лишь успели переступить порог, как налетела летняя гроза. Бэла хотел посмотреть на дождь, и Эмилия поставила его на подоконник. Они вместе смотрели, как ливень хлестал на пол террасы.

Мой сын заметил большую паутину, всю усеянную дождевыми капельками, которые сверкали под лучами солнца, как маленькие бриллианты.

– Даже самые лучшие наряды не сравнятся с красотой природы, – меланхолично промолвила Кора.

К вечеру я уже почти забыла о несостоявшейся покупке усадьбы, но не догадывалась, что моя подруга не умеет мириться с поражениями.

## 2

Карьеру скульптора Кора начала с глины, из нее лепились маленькие фигурки. Недалек был тот день, когда в дело пойдет мрамор. Но ничего толком не получалось: сказывалось ее постоянное беспокойство и раздражение. Ни поездки к морю, ни художественные выставки в городе, на которых мы часто бывали, – ничто ее не радовало, повсюду она бродила с кислой миной, пока речь не зашла о нашей дорогой отчизне.

По родине я не соскучилась, и меня смущало дурное предчувствие.

Коре сообщили, что заболела ее бабушка, у нее подозревают воспаление легких, что для старушки на девятом десятке было бы равносильно смертному приговору. Говоря о бабушке, Кора выказала неожиданную сентиментальность:

– Она единственный человек на этом свете, кроме тебя, которого я, – долгая пауза, – люблю…

Кора настаивала на том, что нам надо ехать немедленно: этот визит может оказаться последним.

– Почему вдруг нам, – тихо недоумевала я, – это ведь ее бабушка?! – Слава Богу, у меня больше нет близких родственников.

– Мне хочется выполнить ее последнее желание, – сказала Кора.

Я слушала ее, испытывая смесь любопытства и недоверия.

– У моей бабушки трое детей и шестеро внуков. Как ты думаешь, чего ей остается желать на склоне лет? Конечно, правнуков!

Неужели она хочет единственно ради того, чтобы угодить старухе, срочно забеременеть, презрев свои принципы? Может, Дино для того и нужен? Я была в шоке.

Кора словно читала мои мысли.

– Не то, что ты подумала, – недовольно покачала головой она.

Тут меня пронзила догадка – Бэла должен изобразить правнука! Подсунуть моего сынишку умирающей, как не когда Иакова Исааку!

– Как ты объяснишь, откуда у тебя четырехлетний мальчик? – недоумевала я. – Твоя бабушка еще в своем уме?

Кора решила, что в пути у нас будет много времени, чтобы придумать правдоподобную легенду. От одной мысли о поездке на машине из Италии в Германию меня стало мутить.

Бэла никогда не слышал о своей новой прабабушке, но в его возрасте человека ждет много открытий. Он не капризничал, когда мы рассказали о срочном отъезде.

– Прабабушка живет, где папа! – с надеждой воскликнул он. И только теперь мне пришло в голову, что в Шварцвальде в самом деле живет его настоящая прабабушка.

Итак, мы пустились в путешествие, которое обещало переменить нашу жизнь.


В Дармштадте оказалась, что Шарлотта Шваб пока не намерена приказать долго жить. Дверь нам открыл молодой человек. Сияя, как ангел Благовещения, он сообщил, что бабушка почти совсем поправилась. Это был Феликс, двоюродный брат Коры, мне его представили как образцового внука, он-де неустанно заботился о старушке, которая, между прочим, ссужала его деньгами.

– Послушай, Феликс, – строго предупредила Кора, показывая на Бэлу, – этого ребенка я сейчас приведу к ней как правнука. Смотри не проболтайся!

С утра мы на всякий случай облачились в черное. Впрочем, черный цвет при любых обстоятельствах отлично смотрится с золотистым загаром. В комнату мы вошли на цыпочках. Бабушка Коры сидела у окна в зеленом спортивном костюме и сквозь лупу читала письмо. Одной ногой она раскачивала детский стульчик-качалку, на котором восседал манекен. Работал телевизор, но звук был выключен.

Пожилая дама радостно встретила внучку. Протянула мне руку:

– Вы, должно быть, Майя. Как мило, что вы приехали с ребенком!

– Бабушка, это мой ребенок! – торжественно объявила Кора. – Я решила наконец сказать правду.

Забыв о предупреждении, Феликс заржал, бабушка тоже рассмеялась нашей шутке, их смех заразил и меня. Бэла был очень рад, что больше не надо вести себя тихо, и как бес стал носиться по дому, опрокинул блюдо мейсеновского фарфора, на смеси немецкого с итальянским что-то выспрашивал у манекена, сидевшего на детском стульчике. Я спокойно ждала, когда ему самому надоест валять дурака. Я знала, что он скоро устанет и все кончится ревом. Кора злилась.

В тот памятный день я ближе познакомилась с Феликсом. Неудивительно, что он своей милой готовностью всем помогать покорил сердце бабушки. Он вился и вокруг Коры. Никто из нас не был обделен его заботой: Феликс уложил усталого Бэлу, заварил чай, открыл бутылку вина. Между тем я ловила на себе такие искренние, теплые взгляды, что терялась в догадках: он настолько рад гостям или же я ему нравлюсь?

– Будете ночевать у родителей или у Регины? – спросила бабушка. – Здесь мне больше одного не разместить.

Кора скривилась: ей не улыбалось ни ехать к родителям в Гейдельберг, ни отправляться к тете. Положение спас Феликс:

– В квартире, что мы снимаем с друзьями, много места: двое уехали на каникулы, и их постели свободны, А для малыша мы совьем какое-нибудь гнездышко.

Кора сразу согласилась, а меня и не спрашивали.

Бабушка вскинула брови, смерила взглядом своих внуков, а потом и меня, но ничего не сказала.

Прежде чем распрощаться, старушка устроила нам вечерок при свечах: старые баллады и каменное печенье. Когда же она затянула: «Ревела буря, вихрь валил деревья», – мы свалили.


Феликс ехал впереди, показывая дорогу. Следуя за ним, Кора говорила:

– Бабушка выдумала, что я хочу закрутить роман с этим юнцом. Но я здесь ни при чем, просто она боится моего дурного влияния, потому что любит Феликса больше всех на свете.

Я вступилась за старушку и ее, должно быть, строгие принципы. Кора подняла меня на смех:

– Как бы не так! Она почти каждый день ездит в дом престарелых к какому-то Мафусаилу, который был ее любовником чуть не всю жизнь. Представь себе, песок уже сыплется, а все туда же!


У себя Феликс снова принялся нас обхаживать. Он порылся в кладовке и среди общих припасов коммуны нашел продукты для ужина на скорую руку. Хоть мы и были избалованы лучшей итальянской пастой, но набросились и на ту, что приготовил Феликс. Вскоре появился еще один обитатель квартиры – студент по имени Энди. Голодный и усталый, он без долгих разговоров съел две порции и снова исчез.

Около полуночи Кора захотела лечь. Бэла уже давно спал крепким сном на замызганной овечьей шкурке, видимо, служившей собачьей подстилкой. Феликс предложил нам свободные комнаты. В одной из них была большая кровать, в другой – только матрас на полу. Ни минуты не медля, я перенесла сына в широкую кровать и улеглась рядом. Мне было глубоко безразлично, где и как лягут Кора и Феликс.


На следующее утро я проснулась довольно поздно. Еще в полусне, пошла искать сына. Бэла был на кухне вместе с Феликсом. Он сидел за столом и плюхал ложкой в мисочке, так что молоко и сладкие хлопья разлетались во все стороны. Под столом большая лохматая собака радостно слизывала неожиданно свалившееся угощение. Щедрым жестом Феликс протянул мне картонную упаковку какао, из которой сам только что пил. Я отмахнулась и присела к столу рядом с сыном.

– Твой пес? – спросила я и узнала, что собака при надлежит одному из друзей Феликса.

– Макс решил не возить его с собой в Ирландию, хотя там не строгие ветеринарные правила. Еще в квартире живет Цилли, она тоже в разъездах, поэтому в кухне сейчас относительный порядок.

Живя в Италии, я отвыкла завтракать. Утром мы просто пили кофе, Эмилия всегда варила для нас эспрессо, чуть только мы поднимались. Я обвела кухню нетерпеливым взглядом. Феликс все понял, вскочил и принялся шарить на полках, где в самом деле отыскал банку растворимого кофе.

Появилась Кора, молча взяла у меня из рук чашку и выпила мой кофе, потом припала к бутылке с минеральной водой. Когда водный баланс ее организма был восстановлен, она заговорила подозрительно любезным тоном:

– Мы с Феликсом вчера вечером решили, что ему стоит увидеть Тоскану. А у него как раз каникулы…

Ну, моего разрешения ей не требуется. Я кивнула, а что тут скажешь?…

– Но только я беспокоюсь за бабушку, – размышляла вслух Кора, – а моей тете почему-то понадобилось именно сейчас взять отпуск и улететь на Бали…

Я все еще не понимала, на что мне сдались ее бабушка и тетушка.

– Ведь с собакой кто-то должен гулять, – продолжала Кора.

Тут я заподозрила неладное, но промолчала.

– Майя же такая хорошая, – сказала она, обращаясь к Феликсу, – она присмотрит тут за всем пару дней. И для Бэлы хорошо пожить на родине.

Феликс запротестовал. Спасибо, хоть ему было неудобно навязывать мне их семейные проблемы.

– Да ладно тебе, это же всего на каких-то два-три дня, – повторила Кора и улыбнулась ему. – Потом я привезу тебя обратно в Дармштадт, чтобы вернуться уже вместе с Майей и Бэлой.

Они как-то разом согласились, что все же стоит навязать мне эту головную боль. В мое распоряжение поступает также машина Макса, я могу хоть каждый день ездить на ней за город с ребенком и собакой, после обеда навещать бабушку и иногда привозить ей что-нибудь к столу…

– У нее есть горничная? – поинтересовалась я.

– Вообще-то нет. Но старушка не возится в песке, как Бэла. У нее не много уборки, к тому же она никогда не приглашает гостей.

И так далее, и так далее, пока мне самой не показалось, что все не так уж плохо.


Не прошло и двух часов, как Феликс, наскоро побросав в сумку вещи, попрощавшись по телефону с бабушкой, показав мне, где лежит туалетная бумага и собачий корм, прыгнул в машину Коры, и дымок за ними растаял.

Кому бы понравилось, когда решение принимается против его собственной воли? Я чувствовала себя ссыльным поселенцем на острове Святой Елены. Негодяи! Бросили меня – вещи из чемодана разлетелись веером. И вообще, что это за дом, что это за город, что это за кровать – я злобно пнула свою новую постель. Ее я перестелила.

Немного успокоившись, я отправилась бродить по квартире, благо мое общество Бэле не требовалось. Сын был очень занят – он возился с единственным оставшимся в квартире постоянным жильцом. Собак Бэла не боялся, любую незнакомую псину мог беззастенчиво схватить за хвост: он вырос, играя с Пипо, терьером Эмилии. Мальчишка быстро сдружился с безымянным псом, оставленным своим другом и хозяином. Похоже, нас постигла примерно такая же участь.

В квартире у каждого была своя комната. Феликс жил в самой большой и в самой абсурдной: из стен торчали срезанные водопроводные трубы, через огромные окна была видна не только наша улица, но и угол соседней. Я догадалась, что прежде здесь наверняка располагалась парикмахерская. В поисках славы самодеятельного дизайнера нынешний хозяин наполовину завалил пыльные окна-витрины различными странными предметами, такими как, например, пустая птичья клетка или дамский корсет позапрошлого века. Никогда не понимала подобных художеств.

У Макса, студента-электротехника, был творческий беспорядок и верстак посреди комнаты.

«Но все же у него не так грязно, как у меня, хотя там, судя по всему, живет женщина», – подумала я.

Так, здесь у нас что? Я распахнула дверь в следующую комнату – а здесь у нас, уткнувшись в подушку, голый парень спит поперек кровати. Энди поднял голову.

– Я… я хотела спросить, где у вас стиральная машина, – нашлась я.

Сначала его лицо не выражало ничего определенного, однако ни грамма смущения или обеспокоенности моим внезапным вторжением я не заметила. Он посмотрел на часы и обрадовался, что я его разбудила. Ему нужно было спешить на работу: в каникулы, да и не только, он водил такси. Энди подтянул к себе простыню, сел и философски заметил:

– Не всем же везет, как Феликсу, который раз в месяц возит пылесосом по ковру своей бабушки, а то и вовсе поручает это подружке, и пожинает две сотни.

Я угрюмо похвасталась, что на ближайшие дни это поручено мне.

– Так ты его новая пассия? – догадался Энди.

– Выходит, что так…

Чтобы снова не сесть в лужу, я спросила, когда бывает дома еще одна их соседка, о которой вчера говорил Феликс.

– А! Катрин, наша принцесса в ослиной шкуре. Она сбежала от мужа-адвоката и прячется у нас в коммуне. Хотя что-то незаметно, чтобы муж ее преследовал.

Осмотр квартиры я продолжала, уже когда Энди стянул резинкой свои длинные волосы – похоже, предмет его особой гордости – в тугой хвост и укатил на велосипеде.


Чем выше поднималось солнце, тем явственнее я понимала, насколько бесцеремонно меня подставили Кора и Феликс. К тому же оттенок их утренней спешки сказался и на моем настроении. Не опаздываю ли я, собственно, к бабушке? А это обещанная машина? Выглядит как ржавая банка. Я садилась в нее с некоторым сомнением. Пес радостно залез на место рядом с водителем. Бэла на заднем сиденье испытал даже большую радость, обнаружив пустые пивные банки, грязные тряпки и набор отверток. Не стоит и говорить, что Кора не потрудилась вынуть из «феррари» детское креслице.

Мне доверили ключи от дома, но я долго не могла его найти. Пришлось не раз переспрашивать дорогу, пока «ведьмина изба» бабушки Шваб отыскалась. Мое негодование достигло предела, но я обещала себе не срывать зло на старушке. Она была из тех пожилых дам старой закалки, при которых извольте всегда выражаться пристойно.

– Как вы себя чувствуете? Воспаление легких не подтвердилось? – спросила я, с трудом удерживая за руку готового на подвиги Бэлу.

Фрау Шваб удивленно посмотрела на меня:

– Спасибо, хорошо. Только у меня был небольшой бронхит, а последнее воспаление легких я пережила в шестнадцать.

Едва я успела извиниться за вчерашнюю выходку сына, как вновь раздался стеклянный звон. Но на этот раз виноват был не Бэла, а пес, который начисто смел все, что стояло на столике у кровати, радостно виляющим хвостом. Только мы это пережили, Бэлу начало рвать, потому что он объелся печеньем. И, глядя на фрау Шваб, я сомневалась в утверждении Коры, что всякая бабушка мечтает стать прабабушкой.

– Могу ли я еще чем-то вам помочь? – спрашивала я до невозможности сладким голосом, собирая битую посуду и непотребно пахнущие бумажные полотенца в мусорное ведро.

Пытаясь улыбаться, пожилая дама заверила меня, что у нее большой запас консервов и она вполне сможет разогреть на обед спаржевый суп. Кроме того, завтра ей все равно нужно выйти на воздух, это полезно для здоровья, тогда она сама купит фрукты.

Мой визит подходил к концу, когда бабушка задала-таки вопрос, которого я от нее давно ждала:

– Простите мне мою забывчивость, последнее время ничего в голове не держится. Вы не напомните, чем занимается сейчас в Италии Кора? Она учится?

Хотя я была очень зла на Кору, но решительно бросилась спасать доброе имя подруги, как в старые добрые дни, когда ее родители пытались что-нибудь у меня выспросить, и вот теперь перед бабушкой:

– Она лепит и рисует как одержимая. Наверное, Феликсу придется подолгу ей позировать, потому что во Флоренции у нас нет ни одного знакомого молодого человека. Я уверена, Кора добьется успеха, вы еще будете ею гордиться, когда она прославится!

– Я и так ими горжусь, – сказала фрау Шваб и, слов но стараясь саму себя утешить, добавила: – Ничего, через пару дней они вернутся. Вы знали Феликса раньше? Он такой хороший! Вы не поверите, как он для меня старается. Все его друзья-студенты разъезжаются на каникулы, в Мексику или еще куда, а он терпеливо заботится о такой скучной старой перечнице, как я. Ему давно пора сменить обстановку. Я рада, что он поехал с Корой. Только… – Она вдруг осеклась.


На обратном пути я решила зайти за продуктами. Тут-то и выяснилось, что у меня почти нет денег. Мы с Корой всегда вместе, и кошелек у нас был общий, и сейчас он, естественно, несся в сторону Флоренции в сумочке Коры. Кого мне следовало теперь трясти? Может, старушку, которая благодаря моему нашествию только что лишилась мейсеновского блюда, вазы для фруктов и солнечных очков? Или Энди, который вкалывает таксистом и только мечтает о более легких и приятных приработках? Остается пока незнакомая мне соседка.

Для начала я решила слегка пошарить на кухне маленькой коммуны. Но кроме дешевых полуфабрикатов, которые не возбуждали аппетита, ничего не обнаружила. Даже собака была в лучшем положении.

В итоге я сварила для сына макароны и подала их без тертого пармезана. Сама рубала прямо из жестяной банки сельдь с экзотическими фруктами в соусе карри – никогда не видела более нелепого сочетания продуктов. Бэла вопреки обыкновению запросился спать довольно рано. Уложив его, я сидела на кухне, одинокая и всеми покинутая в своей вынужденной ссылке. Утешением мне служил только крохотный нож для масла, который я незаметно сунула себе в карман на кухне фрау Шваб. Пусть она думает, что я выбросила его вместе с осколками. Но, рассмотрев ножик повнимательнее, я поняла, что это не мечта антиквара, а дешевка из какого-то отеля, где бабуля его, наверное, в свое время прихватила. Радость улетучилась, злость разыгралась с прежней силой. Я подумала, что верну ножичек на место при следующем визите. Пусть владеет!

Не улучшали ситуацию безуспешные попытки дозвониться домой во Флоренцию. В конце концов я набрала номер мобильного Коры – с пятого раза она соизволила ответить. Смирив свою гордость, я пожаловалась, что она оставила меня без единого пфеннига.

– Правда? Извини, я не подумала. Не бери в голову, у Феликса должна быть где-нибудь заначка.

Трубку взял Феликс, и я узнала, что нужно искать в коробочке с дискетами. Потратить можно все, что найду. Потом я вновь услышала голос Коры:

– Мы тут сделали небольшой крюк и заехали в Мюнхен, на одну отличную выставку. Ну, не скучай! Чао, Майя!

Между дискетами я нашла радующие глаз триста марок, фотографию какой-то Симоны, потом какой-то Сиси и водительские права Феликса, которые вообще-то должны были бы лежать в его кармане. Судя по дате рождения, он был немного старше нас с Корой, но выглядел тем не менее как невинный ребенок. Что Кора в нем нашла?


В квартире Феликса приятнее всего было сидеть на кухне. В шкафчике я обнаружила только дешевое красное вино, которое, конечно, не шло ни в какое сравнение с «кьянти классико» или «просэкко». Когда же наконец придет Энди?

Кто-то открывал входную дверь, я нетерпеливо выглянула в прихожую. Вошедшая женщина казалась усталой, она выглядела лет на десять старше меня. Вздохнув, она направилась в сторону кухни. Собака вскочила и радостно понеслась ей навстречу.

Моя новая соседка вовсе не прятала свою божественную красоту под ослиной шкурой, как принцесса в сказке Перро, да и особой красоты в ней не было: она скорее напоминала щуплого мужчину.

Принцесса Ослиная Шкура села к столу, я налила ей вина. В темном коридоре я не рассмотрела ее, теперь в уютном свете лампы, висевшей почти у наших лиц, я не могла отвести взгляд от ее маленьких усиков, выглядевших так трогательно, как будто она ела шоколадное мороженое и забыла потом утереться.

Она поняла, о чем я думаю, и сразу после того, как представилась, поведала свою историю:

– Мне было тринадцать лет, когда у меня впервые начались месячные. Я огорчалась, что это занудство будет повторяться каждый месяц долгие годы. Мама утешала меня: это еще ничего, вот у мужчин зато растет борода. Конечно, никто тогда и представить себе не мог, что мне тоже скоро придется ежедневно брить ноги и руки. Но с усами я решила ничего не делать, это своего рода мой фирменный знак.

Видя, как непринужденно Катрин рассуждает о такой неприятной для многих женщин проблеме, я расслабилась.

– Большинство знакомых забавляет мой вид, они вовсе не находят его неэстетичным. Когда я была еще юна и неопытна, наш семейный врач определял этот феномен как гипертрихоз, а родные придумывали для меня различные прозвища. В общем, приятные и милые, хотя и происходившие из мира животных. Мои тетки называли меня обезьянкой, дядя звал кошечкой…

– А мой брат прозвал меня слонихой, – пробурчала я вполголоса.

– Добрый мальчик, явно польстить хотел, – сказала Катрин с легким недоумением. – Я бы посчиталась с таким братцем.

– Уже. Он лежит на кладбище Бергфридхоф в Гейдельберге, – тихо сказала я.

Она с минуту изучала меня, переваривая сказанное.

– У тебя весьма своеобразный юмор. – И продолжила: – В двадцать два года я купила себе электробритву и стала бороться с шерстью на всех четырех конечностях. Летом – каждое утро, зимой реже: под длинной одеждой все равно не видно.

Что это за шутка природы, от какого косматого предка ей досталась такая растительность, она ке понимала. Может, гены, отвечающие за волосяной покров, странным образом суммировались, когда смешалась среднеевропейская и южная кровь ее родителей… Тут последовал подробный рассказ о семье Катрин.

Ближе к ночи явился Энди. К нам у него был только один вопрос:

– С собакой кто-нибудь гулял?

Мы переглянулись. Без слова упрека Энди вывел пса. Получалось, что за собакой и без моих забот хорошо ухаживали. Чего ради я торчала в Дармштадте?


На следующее утро мне наконец удалось поймать Эмилию дома, в далекой Флоренции. Я часто совсем забывала, что Эмилия в доме Коры на работе – нас связывали истинно дружеские чувства, – и обращалась к ней как к старшей подруге.

– Как наш милый мальчик? – первым делом спросила она. – Ты забыла его медвежонка! Как же он там засыпает без своего Балу? А про меня он вспоминает?

– Да все у него отлично, – нетерпеливо оборвала расспросы я. – Как Кора и Феликс? Вернутся завтра?

– Нет, что ты! Завтра мы собираемся ехать на море или за город. Здесь невыносимая жара!

– Как на море? А я? – Мой вопрос поразил своей наивностью даже меня саму.

– Ну, Майя, нельзя же получить все сразу! И потом, ты же сама вызвалась помочь несчастной больней старушке, – урезонила меня Эмилия. – Хотя от тебя меньше всего можно было бы ожидать такого самопожертвования. Я обязательно передам твой привет Коре и Феликсу. Их сейчас нет, осмотр окрестностей, знаешь ли…

Тут у меня вырвалось такое крепкое словцо, что Эмилия моментально бросила трубку, давая мне понять, что хорошие девочки, опекающие чужих бабушек, так себя не ведут.

Мне захотелось вскочить в колымагу Макса и пуститься вдогонку за подлыми предателями, а потом затолкать Феликса в ту же машину, чтобы он убирался восвояси.

В голове пульсировала мысль: «Кора, почему ты разрушаешь нашу дружбу? Чем я заслужила твою немилость? Я бы не увела твоего Феликса…»

Или я не должна обращать внимания на то, что она норовит залезть в постель к своему кровному родственнику?!


Около полудня Энди смог-таки отклеиться от кровати и появиться на кухне. Плотный завтрак, видимо, не входил в число его основных привычек. Он съел яблоко и выпил какао прямо из упаковки. Я уже догадалась, что таков здешний обычай. Еще немного, и я тоже начну пить какао через край.

Энди взглянул в мою сторону – мой мрачный вид и насупленные брови его почему-то рассмешили.

– Посмотри, на кого ты похожа! Ты в зеркало еще не смотрелась? Сегодня слишком хороший денек, чтобы сидеть в четырех стенах, да еще с таким лицом! Хочешь, я схожу за своим такси и отвезу тебя к открытому бассейну?

– Отвези меня на море! – капризничала я. – Впрочем, у меня же есть машина, если это можно так назвать, я и сама могу куда-нибудь съездить.

– Только, пожалуйста, будь осторожнее: тормоза уже раз выходили из строя. Если тебе интересно мое мнение, я ни за что бы не сел в эту рухлядь.

Насколько я успела узнать Энди, ему можно верить. Когда он ушел, я спустилась в подвал и обнаружила там старый велосипед.

Я посадила Бэлу на багажник и велела ему крепко-крепко держаться. Он послушно схватился за меня ручонками. Сынишка удивленно притих: слишком много новых впечатлений. Он еще никогда не ездил на велосипеде, а тут – мы едем в путешествие на огромном громыхающем чудище.

И в самом деле, лучшего дня для прогулок нельзя было и желать. Многие молодые матери, как и я, бодро крутили педали, малыши тряслись за их спинами в своих детских креслицах. Я ловила на себе неодобрительные взгляды. Одна из женщин не сдержалась и крикнула:

– Нельзя так возить ребенка!

– Без вас знаю! – огрызнулась я.

Вскоре на одном особенно крутом повороте я и сама поняла: кроме того, что шокирую общественность, я действительно подвергаю нас опасности. Тогда я припарковалась на велосипедной стоянке у первого же встретившегося на пути универмага. На стоянке были и другие велосипеды, на двух из них я увидела прямо-таки образцовые детские сиденья.

Решительным шагом я вошла в универмаг. К сожалению, в нем вообще не продавались инструменты. Пришлось искать другой магазин, где я обратилась к консультанту по молоткам и пилам.

– Вы не могли бы мне помочь? Я потеряла ключ и теперь не могу отцепить свой велосипед от столбика, – на голубом глазу взывала я к сочувствию. – Мне нужны какие-нибудь клещи.

– Вам нужны не клещи, а кусачки, – сказал продавец и показал мне несколько.

Оказалось, что перерезать чужие цепи личными кусачками – удовольствие, которое я не могу себе позволить.

– А нельзя ли одолжить их ненадолго?

– Извините, – ответил продавец, – но инструментов напрокат мы не даем.

Ничего не добившись, мы вышли на воздух и в утешение съели по порции мороженого.

На улице появлялось все больше женщин на велосипедах. Они проезжали мимо нас с Бэлой, детские сиденьица их двухколесных машин были пусты. Похоже, наступил тот час, когда матери отправляются в детские сады за малышами. Я вскочила на велосипед и пустилась в погоню. Удобный случай не заставил себя ждать: у ворот детского сада, принадлежавшего евангелистской общине, стоял оснащенный по всей форме велосипед, привязанный только верой его хозяйки в могущество библейских заповедей. В мгновение ока свершился неравноценный обмен, и я укатила вместе с сыном, который принялся верещать от восторга, чуть только оказался в шикарном лиловом креслице.


Вся в поту вернулась я после трудового дня. Должно быть, Кора и Феликс как раз лежали у полосы прибоя в шезлонгах и потягивали кампари. Мне вспомнилось прошлое лето. Мы провели его беззаботно и радостно. Так хорошо было лежать вдвоем у моря, болтать ни о чем и смотреть, как Бэла с Эмилией возятся у самой воды, собирают ракушки.

Мои летние грезы прервал телефонный звонок. Снимая трубку, я всерьез ожидала услышать голос раскаявшейся Коры, готовой тотчас броситься вызволять меня из дармштадтского плена.

Вместо Коры была бабушка.

– Как ваши дела, Майя? – заботливо начала она. – Надеюсь, вас и мальчика жара не замучила.

– Нет, в Италии обычно жарче, – уныло отозвалась я.

– Знаете ли, я позабыла кое-что важное. Я хотела попросить о небольшом одолжении. Один мой знакомый живет в доме престарелых тут неподалеку. Вообще-то я не собиралась к нему ездить до возвращения Феликса, но Хуго настаивает… Если вас не затруднит, вы не могли бы найти время отвезти меня?

– Времени у меня хоть отбавляй, но та машина, на которой я сейчас езжу, на ходу разваливается. Садиться в нее опасно и безответственно. Не хотелось бы оставить сына сиротой.

Фрау Шваб потеряла ко мне всякий интерес и распрощалась, чтобы вызвать такси.


Вечером я поймала себя на том, что жду возвращения Ослиной Шкуры. И чем позже становилось, тем сильнее мне хотелось снова поговорить с ней. Конечно, она меня заинтересовала. В моих глазах эту женщину окружали страшные тайны, и у нее, несомненно, было загадочное прошлое.

Любопытство сжигало меня, и, когда Бэла заснул, я прокралась в комнату Катрин.

Сама не знаю – из осторожности или для пущей таинственности, я не зажгла огня, и в скользящем свете фар полуночных машин комната ожила. Деревянные, глиняные, каменные и еще бог знает какие кошки шевелились, лоснились и блестели глазами из зарослей орхидей. Цветы орхидей, тигровые, белые, в нежных фиолетовых крапинках, казались ядовитыми. И больше ничего, что могло бы открыть тайны Катрин. А может, и нет у нее никаких тайн? И я опять обманываю себя, надеясь, что не зря нас столкнула жизнь, что Катрин необыкновенная, и вот-вот за поворотом ждет нас ослепительное, перехватывающее дух…

Я включила свет – плоская, безликая комната. Кошки оказались пошлыми ярмарочными статуэтками, орхидеи – наглыми и до тошноты ухоженными. Понятно, Катрин не богата: ни малейшего намека на роскошь. Одежды мало, косметика дешевая, книг четыре, и те библиотечные. А в ящике стола аккуратно лежали только серые пособия для уроков иностранного языка. Ну конечно, она еще и учительница.

Вечером соседка подтвердила это с некоторым даже самодовольством:

– Мне во что бы то ни стало нужно было уехать от мужа. А Макс как раз рассорился со своей подружкой, которая тоже тут жила, и та съехала. С Максом мы давно знакомы, он вспомнил обо мне. С одной стороны, эта возможность подвернулась весьма кстати, но с другой – мне приходится ездить на работу во Франкфурт. Я преподаю итальянский в Народном университете и немецкий как иностранный. – Ей тоже хотелось узнать обо мне больше: – А чем ты зарабатываешь на кусок хлеба?

Мне пришлось рассказать, что я потеряла место экскурсовода во Флоренции и уже давно сижу без работы. О событиях, ставших тому причиной, я предпочла не распространяться.

Катрин, вздохнув, заметила:

– Сегодня каждый, у кого есть работа, должен благодарить Бога. – Она помолчала, испытующе глядя на меня, затем предложила: – Ты не хотела бы время от времени заменять меня на летних курсах итальянского?

Так, фрау Шваб хочет сделать меня личным шофером, Катрин желает, чтобы я вместо нее преподавала итальянский всяким балбесам. Ни то, ни другое не казалось мне заманчивым.

– Трудно решиться? Я права? – спросила моя соседка. – Хотя, по сути дела, бояться нечего. Слушатели летних курсов – сплошь милые люди, в основном дамы. Они так увлечены итальянским, что ты можешь спокойно втирать им любую ерунду. Им ведь не нужно знать итальянский, как родной, речь идет о паре разговорных оборотов, необходимых почтительному туристу. Один из слушателей, чудный пенсионер, признавался, что в ресторанах будет заказывать блюда senza aglio,[6] чтобы после не пахнуть чесноком. Остальные в том же роде, учатся правильно произносить названия сортов итальянского мороженого, пусть даже все официанты знают немецкий.

Во время своих экскурсий я тоже замечала эту страсть туристов учить разные выражения.

– Думаю, у меня бы получилось. Хотя… Может, и не стоит начинать готовиться к занятиям, все равно вскоре приедет Кора, может, послезавтра в эту самую минуту мы будем мчаться по трассе в милую сердцу Италию. Кроме того, куда девать Бэлу? Если ты предлагаешь мне подменить тебя, вряд ли ты задумала в то же время посидеть с моим беспокойным младенцем.

Она кивнула:

– Честно говоря, не собиралась. А во Флоренции ты с кем оставляла сына, когда работала? Он уже ходит в детский сад?

– Не ходит. Хотя по возрасту его бы, конечно, приняли. Но у меня нет необходимости, Эмилия очень его любит, ее не надо даже просить за ним присмотреть.

– Эмилия – это кто?

– Наша домработница, – сказала я и смутилась. Выходило, я дала понять, что живу в достатке, даже в роскоши, и Эмилии бы точно не понравилось, как я ее назвала.

– Наша домработница! – передразнила меня Катрин.

Я стала оправдываться:

– Лично у меня за душой ни гроша, все принадлежит Коре, она унаследовала от мужа целое состояние.

– Такая молодая, а уже вдова! – удивилась Катрин. – А у тебя как? Ты замужем за отцом Бэлы?

– Вообще-то да. Но мы разошлись. Его зовут Йонас. Он живет в Шварцвальде. Он… У него ферма.

## 3

Тем временем прошла уже целая неделя, как я томилась в Дармштадте. Завезли и бросили, иначе не скажешь.

Бабушка давно поправилась, собачку и без меня покормили бы и погулять вывели. Кора хорошо спряталась в своем любовном гнездышке под вывеской «Итальянские каникулы Феликса». Мобильный не отвечал, она его либо выключила, либо вовсе выкинула.

Те три сотни, что я взяла у Феликса, давно кончились. И я была вынуждена прибегнуть к старым трюкам – воровать в магазинах. Пришлось отставить на время принципы добропорядочной матери, которая не должна подавать сыночку плохой пример. А ведь когда-то мне стоило больших усилий сделать эти принципы действительно своими… Да и сноровка была уже не та, что в юности. Я не обладала сегодня ни той ловкостью, ни той наглостью. Воровство теперь не давалось легко, как детская забава.

Оставалась последняя надежда – я позвонила мужу. Я никогда не требовала с него никаких алиментов, хотя он сам предлагал разделить расходы на ребенка. Каждый год Йонас брал на несколько недель своего ненаглядного отпрыска, потом возвращал его обратно в Италию. Знаю, будь его воля, он бы вовсе не расстался с сыном.

Как я и думала, Йонас был готов броситься к нам:

– В воскресенье я вас заберу! Где вы?

Мне не хотелось рассекречивать явку, но куда же он пришлет чек?

– Давай встретимся во Фрайбурге, – предложила я. – Ты бы взял Бэлу на три-четыре дня, он тоже соскучился… Мы с Корой заедем потом за ним по пути. А еще ты бы меня очень выручил, дав мне немного денег.

Йонас не возражал.


Вечером я посвятила Катрин в свои планы. Мы сидели в ее комнате на вытертом ковре, а Бэла кувыркался на футоне.[7]

– Хорошо, что вы поддерживаете отношения. А я своего мужа не могу больше видеть. Хотя надо бы съездить к нему, – сказала Катрин и тут же пожалела, что все нужные вещи остались в ее прежнем доме. Свою кошачью коллекцию и орхидеи она обязана была спасти, иначе они бы угодили прямехонько в мусорный ящик.

– Fiore,[8] – пролопотал Бэла и сунул мне в руку пригоршню мятых белых цветов.

Катрин сильно расстроилась:

– Мой фаленопсис! Он так редко цветет! Теперь жди только через девять месяцев, если вообще распустится вновь.

Катрин немного смягчилась, услышав, как искренне я извиняюсь за Бэлу, с которым последнее время сладу нет:

– Может, это я виновата, не занимаюсь им как нужно. Завтра же отдам его отцу. Тогда я бы съездила с тобой во Франкфурт.

Катрин обрадовалась:

– Мы с тобой в одной лодке, только у меня нет ребенка и нет причин встречаться с мужем, к счастью.

Что такого он ей сделал?


Катастрофически нечего надеть. Собираясь на три дня, я взяла с собой не много.

В шкафу студентки, в чьей комнате я жила, вещи были сплошь дешевые и нестираные. Гардероб Катрин тоже не отличался разнообразием, ее просить я не решалась.

Джинсы, свои и Бэлы, я бросила крутиться в стиральную машину. Очень надеюсь, что до завтра они высохнут. Тихо ругаясь, я стояла в одном белье у раковины и стирала две свои блузки, рядом Бэла плескался в ванне. Я должна предстать перед мужем при полном параде, сыну тоже ни к чему выглядеть как беспризорник.

Вечером стало прохладно, я накинула чей-то банный халат – Макса или Феликса, все равно разрешения спрашивать не у кого – и вышла покурить на балкон.

У Энди не было строгого графика, он мог появиться дома в любое время дня, и он появился.

– Миленький халатик! Ничего, что обычно его ношу я? Что с тобой такое? – заметил он мое отчаяние.

Я слегка поплакалась на судьбу.

– Всего-то! Ходить не в чем! – сказал Энди. – Сейчас мы сядем в машину – мое такси стоит прямо у дверей – и проедем по богатым районам. Там по понедельникам Красный Крест собирает старое тряпье, и уже сейчас мешки лежат около домов, прямо на тротуаре. Заодно проветришься!

Перспектива ходить в платье чьей-то почившей бабушки мне не нравилась. Я недоверчиво покосилась на Энди. Он сказал, что не раз уже проделывал такое. То, что нам не пригодится, можно подкинуть потом на место, и пусть все идет своим чередом.

– Не бойся, нам ничем не грозит кража кучи пыльных тряпок. Конечно, ты права, большинство из них – ветошь, но будет весело. Поверь мне!

Давненько я не впутывалась в авантюры. Если мне что-то было нужно, Кора щедро распахивала кошелек. Сейчас я понимала, что завишу от ее денег, как наркоман от дозы.

– О'кей! – сказала я и потушила сигарету.

Мимоходом я постучала в дверь Катрин и поручила ей охранять сон Бэлы.

И правда, мы отлично развлеклись, охотясь на мешки с пожертвованиями в самом богатом квартале города. Мы подъезжали исключительно к самым роскошным виллам, при этом особняки в духе Гауди имели у нас лучшие шансы. Азарт Энди заразил меня. Понизив голос, как заговорщики, поминутно хихикая, мы быстро закидывали мешки в машину, пока не набили ими салон до самой крыши.


Посреди кухни мы распотрошили первый мешок. Интересно, что выкидывают богачи? Им спокойнее спится с сознанием, что их старые носки донашивают благодарные оборванцы?

Сперва мы наткнулись на мужские пиджаки, добротные и, видимо, дорогие, но безнадежно старомодные. Энди примерил парочку: посмешить однокурсников годятся, жаль – велики. Под пиджаками на дне мешка обнаружилось около десятка бюстгальтеров. Вытертые, желтые или серые от старости – такие у меня уже есть. Мы снова сложили все в мешок и вытрясли следующую партию.

– Фу! – сказала я. – Ну и запах! А постирать не догадались? В этом я копаться не стану.

Энди тоже брезгливо скривился и запихал тряпье обратно.

Лишь восьмой мешок порадовал: заботливые руки сложили в него чистые глаженые вещи. Я вытянула шелковую ночную рубашку, украшенную тонкой, нежной вышивкой. На талии сборка, теперь такие не в моде, хотя качество отличное – выглядит как приданое невесты из королевского дома. Еще обнаружились элегантные платья, слегка побитый молью кашемировый свитер, расшитое бисером вечернее платье, зимнее пальто из тонкого английского сукна, почти новое, и несколько мужских вещей, видимо, с плеча высокого худого пожилого мужчины. Нашей радости не было предела: дурачась, мы перемерили почти все, что нашлось в мешке. Потом мы сделали серьезные лица и торжественно предстали перед Катрин: я в длинном вечернем платье, Энди в смокинге.

– О! Цирк приехал! – вяло удивилась она.

Содержимое последнего мешка происходило, очевидно, из хозяйства барона Траппа:[9] австрийские национальные костюмы для папы, мамы и ребенка. Я выбрала самое красивое женское платье, для Бэлы – кожаные штанишки.

С прочим барахлом Энди поехал обратно.

Я уже третий сон видела, как вдруг нежный поцелуй разбудил меня.

– Ты надела свою шелковую ночнушку? – прошептал Энди.

– Иди отсюда! – потребовал проснувшийся вместе со мной Бэла.


Утром благородный Энди вызвался отвезти нас на вокзал, хотя лучшего случая расквитаться с нами за вчерашний отказ ему бы не представилось.

Бэла залез в машину.

– Alia stazione! Per favore![10] – велел он.

– Ничего себе! Откуда у нас такие светские замашки? – удивилась я. – Вроде бы на такси почти не ездим.

– В одиннадцать двадцать две будете в Мангейме, там у вас десять минут на пересадку до Фрайбурга. Сама справишься?

– Конечно. Только купи мне билет, я отдам тебе деньги сегодня же, вечером я уже вернусь.

Едва мы сели в поезд, сын стал капризничать. Шорты царапались, Бэла ныл:

– Не хочу pantaloni! Сними! Subito![11]

Я и сама уже жалела, что на мне крестьянский наряд, а не сырые джинсы. Когда мы в таком виде ступим на перрон, Йонас подумает, что я наконец решилась провести остаток дней своих в его деревне. Или того хуже, что я издеваюсь.


Йонас встретил сына с распростертыми объятиями в прямом смысле слова. Бэла бросился ему навстречу и закричал:

– Babbo, babbo! Хочу кататься на trattore!

Все просто: обещанием этого аттракциона я заманивала Бэлу в деревню. Я хотела сразу же распрощаться, но пришлось ради приличия посидеть с ними в вокзальном кафе. Йонас выглядел отлично, как выглядел бы всякий, кто много трудится на открытом воздухе: пышущий здоровьем, мускулистый, загорелый.

Муж посмотрел на меня с одобрением:

– Тебе очень идет это платье!

«Все же есть в его взгляде что-то собачье…» – пришла мне в голову давно не новая мысль.

– Никогда тебя такой не видел! Не заедешь к нам на денек?

«Съездить на один день» означало в равной степени и «на одну ночь». Я сказала, что спешу, а на самом деле боялась снова попасть в плен его загорелых рук. Смогу ли выбраться потом?

Стараясь быть вежливой, я задала дежурные вопросы о здоровье его родственников, передала привет. Мне пора было идти, Йонас достал белый конверт:

– Тысячи марок тебе хватит?

От неожиданности я сглотнула: такая сумма – большая щедрость с его стороны. Но если бы он знал, с какой скоростью я спущу его деньги на шмотки, он не был бы так великодушен. Что тут поделаешь, я привыкла покупать одежду в бутиках и теперь не хотела нарушать традиции. На обратном пути мной овладели горькие думы о том, что мало-помалу наступает время зарабатывать собственные деньги, и не какие-то там жалкие гроши. Я хотела доказать Коре, что смогу прекрасно обойтись без ее подачек. От мрачных мыслей о ее вероломстве меня не смог избавить даже поход по магазинам.


Была почти ночь, когда я переступила порог коммуны. Ни Энди, ни Катрин не оказалось дома, только пес был мне рад до поросячьего визга. Я вдруг остро почувствовала, что рядом нет сына: едва отправив его, я уже начала скучать. На моей кровати, расстеленная, как в отеле на средиземноморском курорте, лежала шелковая ночная рубашка.

«Похоже, Энди не оставил затею попытать со мной счастья. – Я улыбнулась своим мыслям. – Но если он думает, что я отвезла Бэлу к отцу ради того, чтобы в моей большой кровати стало еще просторнее, то он ошибается. Хотя… Посмотрим, куда это нас заведет…» – Я и сама еще не решила, подвинусь ли, если он опять подкрадется к моей постели. Но оставила дверь приоткрытой.

Напрасно я прождала в полусне почти всю ночь, Энди так и не нарисовался. Может, он работал допоздна, отчего зверски устал, или же хотел, чтобы я томилась ожиданием, не знаю. В конце концов сон победил. Чуть только меня сморило – я была разбужена легкими прикосновениями к моим ногам. Сладко потянувшись, подставляя больше тела под нечаянные ласки, через несколько секунд я внезапно поняла, что пришла ко мне собака. Но сил прогнать ее у меня уже не было. К чести пса должна признать, что он не воспользовался моей беспомощностью.


Чтобы застать Катрин, я вскочила в несусветную рань. Она как раз завтракала. Я напомнила, что мы собирались ехать вместе. Катрин ничего против не имела.

Во Франкфурте мы немного пошатались по центру, прошлись по магазинам, затем расстались: она поспешила на работу, в свой Народный университет, а я продолжила культпоход. Из музея Гете вышла без сил и решила устроить привал в ближайшем кафе. Хотя оно и было переполнено, одно место для меня все же нашлось, и я оказалась посреди шумной компании молодых людей. На меня никто не обращал внимания, я лениво прислушивалась к разговорам. Они обсуждали преподавателей, курсовые работы, расписание экзаменов – то, что из года в год волнует поколения студентов. Меня неприятно кольнула мысль, что я тоже могла бы быть как они, мои ровесники, но ни разу в жизни не пыталась поступить в университет и не стремилась ни к какой профессии. Даже свои экскурсии я не воспринимала всерьез.

Студенты всегда так заняты: многие из тех, кто сидел рядом, говорили, что приходится еще и подрабатывать. Они водили такси, давали уроки, проводили телефонные опросы или таскали подносы в кафе и ресторанах. Я чувствовала себя пришельцем из параллельного мира.

За соседним столиком экзальтированная девушка говорила, что ее побочная работа удачно сочетается со специализацией, но обширные знания, полученные на романском факультете, немного не то, что нужно, чтобы переводить рецепты для итальянского производителя полуфабрикатов.

– Откуда мне знать, что значит по-немецки эта их Bagno maria? – пожимала плечами студентка, при этом она не прекращала размахивать руками так, как, наверное, по ее мнению, жестикулируют настоящие итальянки.

– Водяная баня, – буркнула я, ни к кому не обращаясь.

Сидевшие за соседним столиком как по команде замолчали и посмотрели на меня.

– А может, ты знаешь еще и разницу между cotto и bollito? – Она схватила карандаш и развернулась ко мне всем телом.

– И то и другое означает «вареный», только bollito, скорее, тушенный в небольшом количестве жидкости, – сказала я с тихим превосходством знатока.

После таких авторитетных разъяснений меня признали за свою, разговор возобновился, и я теперь могла болтать с ними на равных. Никто не спрашивал ни мое имя, ни откуда я родом: студенческое братство позволяет даже к незнакомому человеку без предисловий обращаться на ты. Из-за моих познаний в итальянском я сошла за студентку лингвистического факультета, да я и не отпиралась. Девушка с рецептами пожаловалась на поверхностность университетских знаний, все поддержали ее.

– Да-да, – говорили они, – глубоко дают только основную специальность, а вместе с тем не остается времени для доброго, истинного и прекрасного.

Один за другим молодые люди стали расходиться. Кафе опустело. За столиком остались только я и одна вечная студентка, этнограф, которой, как и мне, торопиться было некуда. Я допивала пятую чашку кофе, этнограф поделилась радостью:

– Знаешь, я еду в экспедицию! В Пакистан, на полгода! Неделя на сборы, я все успею. Только не знаю, успею ли сдать квартиру…

– А что же ты раньше не побеспокоилась?

– Ой, так неудачно вышло, я уже договорилась с одним парнем, что он займет квартиру, пока меня не будет. А вчера я узнаю, что у него, видите ли, изменились планы, его больше не интересует мое предложение. А мне что теперь делать? Полгода платить за пустую квартиру?

– У меня есть одна знакомая, учительница, – сказала я, – которая живет в Дармштадте, а работает во Франкфурте. Она бы, наверное, захотела…

– Переехать! – догадалась этнограф. – Было бы чудесно! Только предупреди, что через, если быть точной, семь месяцев она должна без разговоров съехать. Да и домовладелец ничего не должен знать о нашей сделке. Семьсот марок в месяц, квартира хорошая – две комнаты, ванная, кухня очень большая, в красивом старом доме. Хочешь взглянуть, тут совсем рядом!


«Совсем рядом» находилось в двух остановках метро. Квартира в самом деле была отличной, просторной и уютной. Только обои жуткие. Но ничего, их почти не было видно: стены задрапированы темно-красными покрывалами, вышитыми, наверное, руками каких-нибудь бушменских женщин. Вообще профессия хозяйки сильно сказалась на убранстве дома: повсюду лежали, стояли и висели бесценные для их обладательницы свидетельства культурной жизни малоразвитых народов. Подобную этническую чушь можно накупить на любом блошином рынке, и незачем по полгода торчать в разных пакистанах.

Мне хотелось немедленно порадовать Катрин новостями, и я понеслась домой. Пока тряслась в поезде, в голову пришла очередная блестящая идея. Поскольку Кора не объявлялась и одному Богу было известно, насколько еще может затянуться ее медовый месяц, я решила отплатить ей той же монетой: «Попрошу Катрин позволить мне пожить с ней во Франкфурте, пускай эта стерва Кора меня поищет!»

Строить дальнейшие планы мести мне помешал сосед по купе. Он заметно тяготился дорогой и, чтобы развеять скуку, заговорил со мной:

– Вы не знаете, здесь можно заказать пива?

Я пожала плечами.

Мужчина был в летах: на лице возрастные пятна. Акцент выдавал в нем австрийца, и одет он был необычно: темно-серый костюм грубого сукна с зеленым кантом, красный галстук к нежно-зеленой рубашке. Мы разговорились, и через несколько минут я знала о нем почти все: он владел магазинчиком сувениров в Инсбруке, торговля шла хорошо, сейчас он возвращался с туристической ярмарки.

Он был замечательным собеседником, и я тоже рассказала немного о себе. Моя практика флорентийского экскурсовода привела его в восторг, как и то, что я «временно без работы».

– Мне очень нужна продавщица с итальянским! – Он принялся с умилением рассказывать, какие сувениры продает его лавка: коровьи колокольчики, марионетки в народных костюмах, подтяжки, арбалеты, армейские ножи, трости для прогулок, разнообразные шляпы…

«И на всем вышиты эдельвейсы, какая прелесть! – мрачно подумала я. – А может, и впрямь податься в Инсбрук? Там меня Кора никогда в жизни не найдет. А если найдет, у нее точно шок будет: я в народном костюме продаю конфеты "Моцарткугель"».

– Большую часть сувениров делают в Тироле, – тем временем продолжал австриец, – но не все, вот такие галстуки, например, я заказываю на Тайване. – Он гордо предъявил мне свой узкий галстук, расшитый сурками. – К нам приезжает очень много туристов: японцы целыми толпами, американцы, с каждым годом прибывает итальянцев. Вы им обязательно понравитесь! А будете в праздничном дирндле[12] – влюбятся все до одного!

Все же я не стала отказываться от его визитки – кто знает, вдруг пригодится. На прощание седой кавалер галантно приложился к ручке.


Катрин не проявила и пятой доли той радости, на которую я рассчитывала. Но без ее денег мне нечего было и мечтать снять квартиру во Франкфурте.

– Если в доме нет центрального отопления, можешь дальше не рассказывать. А окна куда выходят? Если на улицу, то не слишком ли там шумно? Около большой магистрали я жить не стану. Далеко ли от моей работы? Через полгода съезжать – тогда обои менять бессмысленно…

– Ну, обои, допустим, не такие уж страшные. Зато в квартире есть все необходимое: мебель, посуда. Идеально для заносчивой дамочки, у которой за душой только футон и коллекция кошек, – убеждала я Катрин. – И добавь сюда полгода на то, чтобы спокойно подыскать достойное тебя жилье.

– Хм-хм, – пробурчала она, – все же надо сперва взглянуть.

Она позвонила студентке-этнографу, чтобы договориться о визите.

Фортуна медленно и со скрипом, но все же поворачивалась ко мне лицом. Я осторожно предложила:

– Хочешь, я помогу тебе перевезти вещи. А потом я бы с удовольствием провела пару дней во Франкфурте.

Она благодарно кивнула. А я уже прикидывала, когда лучше привезти туда же Бэлу.

Потом Катрин обнаружила в переезде свой резон.

– Тут есть и неоспоримое преимущество, – задумчиво сказала она, – я буду жить довольно далеко от моего прежнего дома, нет опасности наткнуться в супермаркете на мужа. И то, что на двери и в телефонной книге стоит не мое имя, тоже замечательно!

– Как же так случилось, что вы женаты, – недоумевала я, – если ты боишься его до смерти? Я вот, например, забеременела…

– Я тоже однажды была беременна, но он не захотел ребенка. Гад! Сколько я из-за него пережила. Мой брак был розовым кустом, на котором оказались одни только колючки. Ради того, чтобы избавиться от дурацкой фамилии, вообще-то не стоило лезть в пекло.

– Так что же у тебя была за фамилия?

– Бузони. В Италии это гордое имя напоминает о великом композиторе, а для немцев Катерина-Барбара Бузони звучит как «грудастая Барби», надо мной не смеялся только ленивый.[13] В двадцать лет у меня была невозможная любовь с одним парнем, мы чуть не поженились. Теперь до слез жаль, что я ему отказала. Но его звали Ральф Лекерман, а мне надоело, что меня все дразнят. И я думала, что если стану фрау Лекерман, то моим страданиям конца не будет.[14] Потом подвернулся случай, и не долго думая я стала Катрин Шнайдер.

Сидя в одиночестве в своей неубранной комнатенке, я опять размышляла о судьбе Катрин. Я хорошо ее понимала. Особенно мне понравилось, как она разделалась со своим итало-немецким происхождением, отреклась от семьи. А может быть, какие-то иные причины подтолкнули ее к этому шагу, не одна только фамилия. Принцессу Ослиную Шкуру в сказке изгоняет злая мачеха. А у Катрин наблюдалась очевидная мания преследования, развившаяся вследствие семейной жизни. Но кое-что в ее истории не вписывалось в шпионские страсти: если бы муж хотел с ней объясниться, он мог в любой будний день подкараулить беглую супругу у Народного университета.


На следующий день я навестила бабушку Коры.

– Доброе утро, фрау Шваб! – Как Красная Шапочка, я достала из корзины для покупок бутылку вина. – Я, собственно, зашла попрощаться.

– Спасибо, Майя, что вы опять меня навестили!

Я не поняла – она серьезно или как? Бабушка продолжала:

– Полагаю, Феликс и Кора приехали, раз вы собираетесь в дорогу. – Она вопросительно смотрела на меня и ждала подтверждения. На лице пожилой дамы было явное удивление, что внуки не появились сами. То, что я без Бэлы, она вовсе не заметила.

– Нет, просто мне пора возвращаться, отпуск кончается. Я же работаю! И если не вернусь вовремя, то потеряю место. Еще мне нужно забрать сына, он сейчас у отца, в Шварцвальде. Сколько еще Кора и Феликс пробудут в Италии, к сожалению, не могу вам сказать.

Шарлотте Шваб не понравились мои слова.

– Феликс же хотел всего на несколько дней… А вам он что сказал?

Первый раз за всю жизнь моя ложь не выгораживала Кору:

– Кора и Феликс мне признались, что им хорошо вместе, что они счастливы. Так что скоро не ждите.

Молнии сверкнули в бабушкиных глазах, замутненных, может быть, катарактой, но отнюдь не старческим слабоумием.

– Непостижимо! Они же родня! – Но старушка быстро взяла себя в руки и вновь встала за честь семьи. – Вы, Майя, наверное, не так поняли, – снисходительно улыбнулась она, – Феликс, должно быть, счастлив в Италии, он любит искусство Возрождения.

Ее лицемерие так возмутило меня, что я стянула на прощание маленькую гранатовую брошь.

## 4

Я плохая мать, да, я плохая мать. Подкинула своего кукушонка в Шварцвальд и даже ни разу с тех пор не позвонила. Признаться, мне было трудно заставить себя: я боялась нарваться на свекровь, от которой просто так не отделаешься и которая вечно разговаривает со мной с горьким упреком в голосе.

Мать Йонаса никогда не понимала меня и не могла смириться с тем, что я не жила с ними на ферме, не кормила кур, не готовила на всю семью, не была сыну покорной, верной женой. Надо отдать ей должное, она никогда не попрекала меня тем, что я, беременная, приперлась к алтарю, даже не будучи католичкой. Но для крестьянской семьи невестка, не работающая от зари до зари наравне со всеми, – настоящая катастрофа.

Однако время шло, дольше тянуть было нельзя. Я собралась с духом – трубку взял муж. Он сразу же передал ее сыну, Бэла хотел рассказать все лично:

– Майя, я умею на компьютере, и я умею писать!

– Рисовать? – поправила я.

– Нет! Писать! Меня научила Герлинда!

Поговорив с сыном, я потребовала папу к ответу:

– Что там у вас за Герлинда?

– Знакомая.

– Подружка твоя, что ли? – выпытывала я.

– Может быть, и так, – уклончиво ответил Йонас.

Я не знала, что сказать… Почему какая-то Герлинда учит моего сына писать?!

– Она – учительница младших классов в здешней школе. В каникулы…

– Она тренируется на Бэле, чтобы не потерять квалификацию! А я, знаешь ли, наивно полагала, что оставила сына дышать воздухом и набираться сил! – свирепо кричала я.

– Ну, не так уж много они и учатся, – сказал Йонас, – Бэла пишет пока только заглавную «Б». Когда ты за ним приедешь?

– Не знаю, – отрезала я. – Он вам сильно мешает?

– Вовсе нет, мы ему рады. Бабушка больше всех, он – чудо. Можешь оставить его на сколько захочешь.

Естественно, они рады, а как же иначе: хоть у моей свекрови полно других внуков, но у меня же самый очаровательный ребенок на свете.

Итак, у Йонаса подружка. Когда-нибудь это должно было случиться… Но все равно было неприятно, и учительница мне не подходила: такая точно захочет, чтобы он женился. И муж попросит развод. Тогда опека над Бэлой – вопрос, о котором мы никогда не спорили, будет решаться в суде. А мать ребенка, живущая без мужа, без постоянного дохода, да еще и за границей, что весьма непатриотично, вряд ли покажется судье – и ведь как назло попадется самый упертый – достойной доверия. То ли дело отец – образец трудолюбия, обеими ногами на родной земле, женат на даме с педагогическим образованием, в его семье благополучие мальчика не подлежит сомнению.

Конечно, я ревновала. Нет, сама я не собиралась жить с Йонасом, но он должен постоянно меня добиваться и склонять к сельской жизни! А эта Герлинда загребала длинными руками и мужа, и сына. А ребенку можно что угодно внушить, дети быстро привыкают к новому окружению, свежие впечатления мигом вытесняют прежние. Каждый год, вернувшись от отца, он переставал говорить о нем на следующий же день.

Соперничество Эмилии я еще могла стерпеть, в конце концов, она выступала в роли бабушки, но к фокусам профессиональной воспитательницы я не была готова. Теперь нужно подгонять Катрин, чтобы мы поскорее оказались во Франкфурте и я смогла бы забрать Бэлу. Мы будем спать на кровати студентки-этнографа, а Катрин пусть дальше спит на своем футоне, ей не привыкать.

Прежде чем навсегда покинуть Дармштадт, я хотела вернуть велосипед туда, где одолжила. Я примчалась к детскому саду, но ворота были заперты, в палисаднике ни души: начались каникулы. Ничего себе, а у работающих матерей что, тоже каникулы? Это дискриминация, сад должен работать! Не припомню, больше ли уважения к матерям в Италии… Разочарованная, я закатила велосипед обратно в подвал.

У Катрин была своя забота: в такой спешке она не могла найти кого-то, кто бы занял ее комнату в коммуне. Когда-то ее так радушно тут приняли, и теперь мысль, что она всех подводит, не на шутку мучила ее.

К счастью, моя совесть о себе не напоминала.

– Знаешь, мы можем просто ничего не говорить. Уедем, когда Энди будет на работе. Ты же не обязана докладывать, куда и зачем едешь.

– Но, Майя, это же свинство! Я и так должна парням за квартиру, но что делать, сейчас я на мели. А ты не могла бы мне немного одолжить?


Я ставила в духовку замороженную пиццу. Тут, как всегда неожиданно, пришел Энди. Он посмотрел на меня, как провинившийся ребенок:

– Надеюсь, я не обидел тебя своим поступком?

О чем это он? Я совершенно не оскорбилась тем, что он дал мне денег и проводил на вокзал.

– Я слегка выпил, иначе я бы не стал лезть к тебе в кровать.

– О'кей, – сказала я, – сегодня выпей побольше, может, тогда получится.

Он развернулся резко, как по команде «кругом», и рысью понесся за бутылкой.


Удовлетворенная, я пыталась заснуть, прижавшись к его узкой спине, а Энди вдруг потянуло общаться. Потом, в знак особого доверия, он позволил мне причесать и заплести в косу его длинные волосы. Этот материнский жест с моей стороны так его растрогал, что он размяк и начал плакаться:

– Мне скоро тридцать, а я все еще в институте. Из-за работы я не могу как следует учиться, а то бы уже давно имел диплом.

Я зевнула: этот желторотый юнец явно не тот, кто сделает меня богатой вдовой. И без особых угрызений совести я умолчала о моих планах улизнуть поутру вместе с нашей соседкой.


Мы садились в машину. Катрин как-то нерешительно замялась, потом сказала:

– Ночью Феликс оставил сообщение на автоответчике: он едет в Дармштадт.

– С Корой?

– Не сказал. Что будешь делать? Поедешь или останешься и подождешь его?

Было о чем задуматься. Конечно, я могла ей помочь и успеть вернуться к приезду Феликса. В то же время кто мне Катрин, чтобы так для нее стараться? Я взвесила «за» и «против»: все же меня воротило от этой компании – и от слабаков вроде Энди, и от волевых женщин, таких как Кора.

– Катрин, – решительно сказала я, – Кора обошлась со мной непростительно. Мы договаривались, что ее не будет три дня, между тем прошло две недели, а я до сих пор не знаю, что она намерена делать дальше. Да и знать не хочу! Теперь моя очередь исчезнуть. По-моему, лучшего способа проучить ее просто не найти. Все равно я решила остаться на некоторое время у тебя, прежде чем вернусь во Флоренцию.

Катрин ничего не ответила, и у меня появились сомнения, что она рада моему обществу.

Только когда мы устраивались в нашем новом доме во франкфуртском Вест-Энде, я узнала мнение Катрин:

– Ладно, оставайся. И хорошо, что Бэла у отца, так ты сможешь помочь мне и словом, и делом.

Если бы знала, зачем ей моя помощь, семь раз бы подумала!

Первым делом надо было разобраться с одеждой. Наша этнографиня взяла в экспедицию только самое необходимое и даже не подумала освободить шкафы. Не церемонясь, я сгребла ее барахло в пластиковый мешок – в нем приехали пожертвования от Красного Креста, которые теперь чинно висели в платяном шкафу.

В своей комнате Катрин таким же манером обошлась с этническим декором хозяйки: плетенок, статуэток и сушеных тыквочек заметно поубавилось, вместо них на подоконниках красовались орхидеи, по книжным полкам расселись каменные кошки.

Когда квартира стала больше походить на жилье в нашем понимании, я вышла купить что-нибудь на ужин.

После тяжелого дня мы сидели на кухне, наконец-то наслаждались уютом и покоем, жевали крендели с маслом, пили кофе.

– Задним умом все крепки, – сказала Катрин и облизала сливки с усов. – Когда я сбежала от мужа, то взяла только теплую одежду, в Дармштадте пришлось покупать на лето какие-то дешевенькие тряпочки, надо было экономить. А в квартире мужа остались действительно хорошие вещи. Причем не только платья – книги, компакт-диски, картины. Да! Там такие картины, что даже этот сарай, – она обвела взглядом стены, – превратили бы в дворец. Как бы я хотела съездить на Нойхаусштрассе, чтобы, так сказать, обчистить собственную квартиру.

– Если у тебя остались от нее ключи, то какие проблемы?

В самом деле, какие проблемы?


Началось все хорошо. Утром, ровно в десять, сделав контрольный звонок в квартиру мужа, Катрин припарковала машину в нескольких метрах от своего прежнего дома. Как разведчик, я первая скользнула в подъезд. Дом словно вымер: не слышно ни голосов, ни звуков. Конечно, все жильцы разъехались, сейчас время отпусков. Я отперла квартиру и махнула Катрин, которая торчала у подъезда.

Мы воровато шмыгнули внутрь и оказались в светлой просторной прихожей.

Катрин сразу прошла в спальню к шкафу-купе – таких огромных шкафов я в жизни не видела. Слева женская половина, справа мужские вещи. На стороне мужа висели пять одинаковых мужских костюмов из тонкого серого сукна. Вешалок было всего семь, каждая помечена своим днем недели. Сегодняшний костюм отсутствовал. Логично.

– Это его собственное изобретение. Он постоянно носит как бы один и тот же костюм, чтобы не прослыть слишком богатым, – объяснила Катрин, – и чтобы его клиентам-уголовникам не пришло в голову пошарить у нас.

Она хватала охапками свои вещи и бросала их на кровать. Куда-то убежала, вернулась с чемоданом и попросила меня все уложить. Быстро, но аккуратно я сворачивала наряды Катрин, все они были дорогих или же очень дорогих марок. От таких я бы тоже не отказалась. А вот эта блузочка будет на мне просто отлично смотреться. И эта мне пойдет…

Катрин оставила меня в спальне одну, чем я не преминула воспользоваться: проковыряла пилкой для ногтей пару дырочек в рукаве номера семь – темно-синего, как небо летней ночью, воскресного костюма. Хозяин, к тебе моль прилетала!

Катрин набила большую сумку украшениями, фотоальбомами, разными склянками, которые выгребла из ящиков туалетного столика. Она постояла в раздумьях перед музыкальным центром:

– Нет, слишком тяжелый. Пусть пока тут постоит, картины важнее, – и полезла снимать со стен картины.

Их было четыре. Я оторопела: на что они ей? Какие-то пошлые натюрморты! Я их сначала вообще не заметила. А Катрин, не смущаясь бездарностью художника, накручивала на полотна банные полотенца. Завернув картины, она впала в панику.

– Уходим! Скорее! – кричала она, хотя налет не занял и получаса. – Нельзя, чтобы нас видели. Держи! – Она осторожно вложила мне в руки картины. – А я возьму сумки.

Мы проехали уже половину пути к нашему дому, когда дар речи вернулся к Катрин:

– Я такая трусиха! Как глупо. Он придет из своей конторы и сегодня же сменит замки. Нужно было брать все, сколько могли увезти.

Я в упор посмотрела на нее. Она верно поняла мой немой вопрос:

– Нет! Второй раз я не смогу… У меня нервы на пределе. – Катрин тряслась всем телом.

Я воздержалась от комментариев.

* * *

Сидя в кухне, я рассматривала фотоальбом Катрин. Вот маленькая девочка в белом платьице идет к первому причастию, вот первый день школы, вот опять девочка в белом платье, только уже совсем большая, идет под венец. Над одним из снимков я покатилась со смеху: отца и дочь подловили, когда они, как два официанта с одним подносом, приплясывая, переходили улицу в одинаковых черных костюмах и с одинаковыми усами. Потом я взялась разглядывать фотографии господина Шнайдера, нелюбимого мужа Катрин. С первого взгляда я бы, конечно, не влюбилась: он не относился к юным жгучим брюнетам, каких предпочитали мы с Корой, – но выглядел отлично. Красивое тренированное тело, стальные глаза хорошо, наверное, смотрятся с его серыми костюмами. Даже на снимке видно, что сильная личность и обаятельный. Только какого рода его обаяние, понять я не могла.

– Катрин! – покричала я ей. – Что за человек твой муж? Чем он тебе не угодил?

Она встала у меня за спиной и, вздыхая, посмотрела на фотографии.

– Когда мы только познакомились, он мне безумно нравился. Думаю, я не первая, кто в него влюбился.

– И?…

– Как ни смешно звучит, я думала, что Эрик должен быть хорошим человеком, раз защищает бедных и несправедливо обвиненных. Но его мафиози совсем не бедствуют, он тоже голодным не останется с такими клиентами.

Ну вот, еще одна защитница моральных устоев сыскалась… Может, мне вступиться за ее Эрика? Вполне честный бизнес у человека… Пока я думала, рассказ продолжался:

– Он начинал как скромный рядовой адвокат, но через несколько лет стал специализироваться на делах о проституции и уже не вылезал из борделей. У него туда бессрочный абонемент.

Катрин разрыдалась. Я принесла ей бумажные платочки и сунула в руки колу. Немного поплакав, она потихоньку успокоилась и, чтобы отвлечься, взяла в руки пылесос. Мне тоже захотелось принести немного пользы хозяйству, я распаковала картины и примерялась, куда бы их повесить. Странно, почему Катрин хотела непременно забрать эти кухонные шедевры? Может, ее что-то с ними связывает, например, семейные предания…

На стоящие вещи глаз у меня был наметан: с Корой мы постоянно ходили по музеям, выставкам и аукционам. Сейчас передо мной лежали четыре плохие копии натюрмортов с розами в стиле бидермейер[15] в недорогих рамах, все одинакового формата, примерно пятьдесят на пятьдесят. Я взяла в руки одну – мне показалось, что крючки могут отвалиться в любой момент. Можно ли как-то их укрепить? Я перевернула картину. Но неожиданное обстоятельство заставило меня позабыть о крючках. Бумага, тщательно прикрепленная гвоздиками к раме, в одном месте отогнулась, и виднелись обои в цветочек. Странно, натюрморты не пишут маслом на обоях… Я принесла из кухни нож: какие у Катрин там еще секреты?

Когда же я отковыряла холст с букетом от рамы, на свет Божий появилась другая картина. Я благоговейно замерла: небольшое полотно в духе импрессионистов, изысканное и тонкое, сюжет – жанровая сценка в гареме. Ого! Вполне может быть, что это рука… даже самого Матисса!

Ко мне вдруг подскочила Катрин:

– Что ты делаешь? Зачем портишь мои розочки?

Но поздно, я почуяла добычу, и Катрин с неохотой объяснилась:

– Эрик получил картины как оплату услуг от одного скупщика краденого, которого спас от тюрьмы. Полотна ворованные, точно. Муж принес их и сказал: «Вот гарантия нашей безбедной старости». Мы прикрыли их натюрмортами, чтобы они подождали своего часа. Эрик говорил, что на стене они даже в большей безопасности, чем в любом сейфе: на такую мазню ни одна живая душа не позарится – эти чудные розочки из универмага.

С трепетом мы любовались картиной. Краски были удивительно свежи, годы словно не коснулись их. И растения, протянувшие свои ветви к главной героине полотна, прекрасной одалиске, и фрукты, и цветы, и орнаменты, извивавшиеся по краям, светились непостижимой чувственностью Востока.

– А что другие? – Любопытство жгло меня, как угли.

Катрин улыбнулась:

– У тебя верная рука, ты сразу взяла лучшую. Остальные, допустим, не так сильно, но тоже порадуют.

Она была права, другие картины не могли сравниться с Матиссом. Хотя если бы я начала не с него, то пришла бы в такой же телячий восторг от любой из трех. Под пошлыми бюргерскими розочками прятались карандашный набросок Фейербаха, гравюра Генриха Фогелера и пейзаж кисти не известного мне австрийского художника. Картины отличались по формату, но их безжалостно уравняли в квадратных рамах дешевых натюрмортов.

– По-моему, это оригиналы, – сказала я, и Катрин кивнула в ответ, хотя ее подтверждение мне не требовалось. – Они, конечно, стоят целое состояние, но на торги их не выставишь. Как Эрик представлял себе возможность выручить за них деньги?

– Скажи мне, почему пропадают ценности из всех музеев мира? Потому что у вещей, которые невозможно продать, есть свой рынок сбыта. И потом, мы же не «Мону Лизу» прячем. Но вообще-то я бы с радостью оставила картины себе и без зазрения совести держала их в доме. – Катрин уселась по-турецки на своем футоне.

Между тем было около полудня; спасаясь от солнца, мы опустили жалюзи, в комнате царил живописный полумрак. Если бы я умела рисовать, как Матисс или по крайней мере как Кора, я бы написала этюд с моей удивительной соседки: справа, на окне, орхидеи создавали бежево-зеленое пятно, слева темно-красное – бушменские покрывала. Катрин со своими усиками сидела посередине, задумчивая, как маленький сфинкс.

Наконец ее мысли обрели звук и форму:

– И речи не может быть о том, чтобы оставить картины себе. Предметы искусства в определенном смысле принадлежат всем. Картины должны вернуться в музей. – Катрин испытующе посмотрела мне в лицо.

Я попыталась умерить ее благородство:

– Чтобы потом они пылились в запасниках? Ты же знаешь, музеям не хватает места для экспозиций, и все лучшее они прячут. – Поскольку взгляд Катрин продолжал сверлить меня, я предложила компромисс между моралью и жаждой наживы: – Ты могла бы отдать картины страховой компании в обмен на вознаграждение, как будто ты нашла их.

Уверена, Катрин и без меня задумала нечто подобное, потому что она ответила сразу:

– Как жена незаконного владельца, я не получу хороших денег. Тут нужен независимый посредник. Ты ведь тоже не откажешься подзаработать?

Мне понадобился тайм-аут – покурить и подумать. Мои прежние проступки, бывало, шли вразрез с законом, но не до такой же степени!

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru

# Примечания

1

Небольшие круглые или овальные клецки, которые отваривают или запекают. Блюдо итальянской кухни.

2

Зеленый соус на основе листьев салата рукола.

3

Сыр из овечьего молока.

4

Никакого секса, никаких наркотиков (англ.).

5

Английский суп (um.).

6

Без чеснока (um.).

7

Кровать-раскладушка, состоящая из тонкого жесткого матраса, который можно скатывать, и деревянного каркаса или татами.

8

Цветок (um.).

9

Персонажи немецкого фильма «Семья Трапп» (1956 г.) о судьбе австрийского барона Траппа и его семьи, скрывающихся от фашистов, они предстают на экране в национальных костюмах.

10

На вокзал! Пожалуйста! (um.)

11

Скорее! (um.)

12

Dirndl – австрийский женский национальный костюм (платье с фартуком).

13

Busen – груди (нем.).

14

Lecker – аппетитный, соблазнительный (нем.).

15

Стиль в немецком искусстве начала XIX в.