Елена Коровина
Великие исторические сенсации. 100 историй, которые потрясли мир

Самая жгучая тайна Древнего Египта

История Древнего Египта хранит много секретов и приоткрывает их с большим трудом. Но одна тайна скрывалась особенно тщательно – и не самими древними египтянами (они-то прекрасно были осведомлены о ней и даже гордились ею), а представителями последующих эпох. Ибо, признав ее существование, пришлось бы признать неверным один из основных постулатов нынешней цивилизации. А он на протяжении двух последних тысячелетий утверждал мужской приоритет в нашем мире. С первых дней изучения истории нам внушалось: патриархат был всегда, начиная с известной нам цивилизации Древнего Египта. На самом деле такое утверждение – полуправда. Оказывается, властителями-фараонами были и женщины, причем многие века.

Но ведь это – натуральная сенсация. Почему же о ней не рассказывают историки или учителя в школе? Догадайтесь с двух раз. 20 веков с Рождества Христова утверждалось, что женщина – сосуд греха, вместилище пороков, глупая курица, наконец. И вдруг известие о том, что в Великом Египте 500 лет правили женщины! Не забывайте, мы до сих пор живем в мужском мире… Но все тайное когда-нибудь становится явным.

Что ж, поначалу египтологи с легким сердцем рассказывали народу, что во времена Древнего Египта мир был полностью мужским: на троне царствовали фараоны-мужчины, на религиозных церемониях – мужчины-жрецы. Если женщина и могла достигать чего-то, то только в силу того, что она была женой того или иного высокопоставленного мужчины. Так стала правительницей Нефертити, а вернее, соправительницей своего супруга Эхнатона, великого фараона-реформатора. Так получила власть Нефертари, потому что была главной и любимой женой фараона Рамзеса II, одного из самых могущественных правителей Древнего Египта. Однако все историки сходились во мнении, что получить власть можно было, только имея рядом мужчину-властителя.

Нефертити – супруга Эхнатона-реформатора

Правда, египтологам известны и имена женщин-властительниц, которые правили в Древнем Египте «по статусу фараона», начиная с Раннего царства (ок. 3000 до н. э.) и до эллинистического Египта, во времена которого правила последняя царица Египта – Клеопатра (69–30 до н. э.). Женщин-правительниц всего семь: Мернейт, Хенткаус, Нитокрис, Себекнеферу, Хатшепсут, Таусерет и, конечно, легендарная Клеопатра. Но хотя и сохранились их изображения с уреем (змеей на лбу – символом царской власти), как у Нитокрис, хотя над их изображением и красуются надписи «Царь Египта, мать царя Египта», как у Хенткаус, хотя у них имеются помещения усыпальниц в царском некрополе Абидаса, как у Мернейт, большие по размеру, чем у мужа-фараона (а размер в Египте был равен статусу), официального титула эти женщины не получили. Они все равно были женами и матерями владык. Даже легендарной Хатшепсут приходилось во время церемоний надевать мужские одежды и привязывать черную бороду, словно подчеркивая, что власть в Египте мужского пола.

Но открытия египтологии начала ХХ века преподнесли сенсацию воистину мирового масштаба: выяснилось, что власть и могущество женщины могли получить и без мужчин. Рельефы, рисунки, надписи, таблички и иные памятники Древнего мира раскрыли перед потомками совершенно неизвестную страницу: историю фараонов-женщин, так называемых жен бога.

Все началось, конечно, с религиозных таинств. По египетскому преданию, человек зародился от искры страсти, которую высекла из главного бога Амона его божественная супруга. То есть для развития цивилизации, как поняли древние египтяне, нужны двое. Спроецировав эту небесную конструкцию на земную жизнь, египетская религия установила: фараон конечно же является на земле воплощением бога, но кто-то должен воплощать и божественную супругу.

Казалось бы – простейшая загадка! Ясно, что раз фараон – бог, то его жена и есть божественная супруга. Но египтологи были уверены: так случалось не всегда. Да, например, жена Рамзеса II, Нефертари, изображалась в качестве божественной супруги, но жены других фараонов – нет. Но ведь такого быть не могло – религия всегда требует целостности и точности. И только в начале ХХ века египтологам стало ясно, что «проекциями» божественной супруги были особые жрицы, считавшиеся божественными супругами Амона. Именно они и проводили священные церемонии – и всегда тайно. На заре, пока все спят, жрицы входили в Карнакский храм – святилище Амона. Жены бога умащивали благовониями золотую статую «супруга», услаждали его слух пением и танцами. Откуда брались подобные жрицы? В их число могла войти любая женщина из семейства фараонов. Старшая в роду женщина посвящала в жрицы младшую и т. д. Но для мужчин этот культ был закрыт, возможно, поэтому о нем и сохранились столь редкие упоминания.

Центром этого культа стали благословенные Фивы – самый роскошный и процветающий город Древнего Египта. Фивы всегда имели особый статус и считались сердцем Египта. Ведь там была Долина царей – главная усыпальница страны, там располагались Карнакский и Луксорский храмы – главные храмы Египта.

Жены бога получали неординарный статус. Они имели особые возможности, и их поступки не обсуждались, а повеления считались приказами. Жены бога даже могли изображаться одного роста с правящим фараоном, чего, между прочим, не удостаивались реальные супруги фараонов, изображавшиеся на рисунках и рельефах всегда позади и почти вдвое меньше. Ведь именно высота изображаемого человека служила показателем статуса в Древнем Египте.

Однако время шло. Фараоны-мужчины понимали, что выпускать из рук власть, даже на тайной религиозной церемонии, не в их интересах. Мир все более становился мужским. Статус божественных супруг стремительно падал, пока почти не забылся. Но и забытое возрождается. И что невероятно: возвращение культа жен бога произошло после смены власти в древней стране.

При Рамзесе III, правившем примерно с 1185 по 1153 год до н. э., могущество Древнего Египта предстало во всей красе. Но уже при Рамзесе V (годы правления: 1146–1143 до н. э.) началась гражданская война за обладание властью. Египет слабел. На высоких постах государства все чаще оказывались выходцы из его провинций – Ливии и Нубии. В поздний период царств (21—30-я династии, 1075—342 до н. э.) могущество Древнего Египта пошатнулось. Он оказался завоеванным собственными колониями, в частности Нубией. В древние храмы вошли новые фараоны – чернокожие и слабо легитимные. Им понадобился статус, ибо они желали стать фараонами не по завоеванию, а по наследию небесной власти. И эту легитимность чернокожие фараоны начали искать в древнем культе божественных супруг.

Женившись на женщинах древней родовой египетской аристократии, нубийские фараоны объявляли жен небесными супругами, а самих себя – воплощением их божественного супруга. Более того, своих дочерей жены фараонов охотно посвящали в статус тех же божественных супруг, ведь статус давал власть и могущество, которого у жен Египта не было долгое время.

Начиная примерно с 1050 года до н. э. культ жен бога снова возродится в Фивах, но отправлять его стали уже чернокожие нубийки. 500 лет Фивы будут управляться женщинами, получившими статус «богини-фараона». Именно они, эти женщины-фараоны, возродят былую славу легендарных Фив. В городе снова расцветут искусства, ремесла и культура. Женское правление поднимет на еще большую высоту могущество политики и самой религии.

Историкам стали известны имена некоторых женщин, правительниц Фив. Например, жена бога – Аменердис. Ее гробницу найдут в Медин-Табу. Как и в прежних царствах, эту божественную супругу будут изображать на рисунках и рельефах самой высокой фигурой. Но еще ее станут изображать в позе наивысшей близости с Амоном: бог, нисколько не стесняясь, открыто обнимает свою жену, а она его. Сохранились рельефы, где образы бога и его супруги равнозначны по размеру. То есть статус Аменердис был подобен статусу истинной богини. На ее лбу красуется урей. Ее голова облечена в корону фараона с двумя перьями, которые олицетворяли власть над Нижним и Верхним Египтом. Аменердис сама совершала жертвоприношения и ритуалы, что раньше было дозволено только фараонам-мужчинам.

Так же с короной и уреем была изображена и другая жена бога – Маат-Каре. Это говорит о невероятно высоком статусе божественных супруг. С 1050 по 650 год до н. э. жены бога были самыми могущественными женщинами в Египте, и им не требовался мужчина. Более того – они вообще не имели мужчин, а были обречены на безбрачие. Власть жены бога передавали приемным дочерям, собственноручно проводя пышную инициацию новой божественной супруги.

Расцвет Фив, процветание и богатство этого великого города, продержалось почти половину тысячелетия. Но на севере Египта фараоны-мужчины не удержали власть. Части Древнего царства начали отходить к другим государствам. Фивы были завоеваны ассирийцами. Разграблены. Разрушены. И блестящий город превратился в занесенный песком город-призрак. А вместе с ним канули в небытие блеск и могущество женщин-фараонов. Но ведь они были – женщины, правившие миром «темных Древних царств». Однако об этом на два тысячелетия постарались забыть, как о самой жгучей тайне. И только к XIX веку женщины начали снова приобретать тот статус, который имели их представительницы в Древнем Египте.

Что нам заграница, или Юрий Долгорукий как принц Уэссекский

О Ярославне, королеве Франции, знают все. В 1051 году Анна, дочь великого князя Киевского Ярослава Владимировича Мудрого, стала женой Генриха I, короля Франции из рода Капетингов. После смерти Генриха Анна Русская стала регентшей при малолетнем сыне – будущем Филиппе I. Потом трон перешел к ее внуку, сыну Филиппа, Людовику VI. Ну а потом Капетинги, а значит, и потомки Анны Ярославны Русской правили на троне Франции еще почти 300 лет. Словом, если что – мы могли бы жить в единой стране Франко-Руси или Русо-Франконии, кому как нравится.

Памятник Юрию Долгорукому в Москве

Но знает ли кто из современников, что и со старушкой Англией нас связывают не менее тесные, абсолютно родственные и чрезвычайно давние связи? Знаете ли вы, дорогие читатели, кто такой Гюрги Лонгехатте, принц Уэссекский? Нет? А вот и неправда! Гюрги Уэссекса знают в России все от мала до велика. Не верите? Да ему даже памятник поставлен прямо в сердце Москвы напротив прежнего Моссовета, нынешней мэрии!

Гюрги Лонгехатте, принц Уэссекский – это основатель Москвы Юрий Владимирович Долгорукий, удельный князь Суздальский и великий князь Киевский.

Сразу предвижу недоверие: как же так, ведь Долгорукий законный сын пресветлого князя Мономаха! Да, один из младших сыновей. Ну а Владимир Всеволодович Мономах – внук Ярослава Мудрого, так что Анна Русская приходилась Мономаху родной теткой. А значит, Юрию Долгорукому Анна была двоюродной бабкой. Только при чем же тут Уэссекс?!

А при том, что родной матерью Юрия Долгорукого, первой и любимой женой его отца Владимира Мономаха, была красавица Гита, принцесса Уэссекская.

Но как же ее занесло из Англии в такую даль?! Да ведь Русь тех времен была для англичан неведомой тмутараканью. А вот и нет! Гита Английская объявилась в Киеве потому, что именно Русь казалась ей непобедимым и надежным оплотом, способным ее защитить. А защита была нужна, ведь Гита приходилась любимой дочерью несчастному королю Англии Гарольду II, тому самому, кого разбил нормандский Вильгельм Завоеватель в легендарной битве при Гастингсе.

Битва эта для англичан и по сей день культово значима. Род, которому удается доказать, что его представитель века назад сражался при Гастингсе, до сих пор может претендовать на уважение и восхищение потомков. Битва эта случилась 14 октября 1066 года, но островная империя до сих пор хранит память о ней. И пусть в тот день англичане были коварно разбиты, пусть они, только что одолевшие норвежцев, которые высадились на севере страны, не сумели уже сдержать натиск Вильгельма, пусть им не хватило ни людей, ни оружия, но они гордятся тем, что встретили врага достойно. И пусть английский король Гарольд II, принц Уэссекский был убит наповал стрелой в глаз, а два его брата пали тут же на поле брани, они на все века, и для современных англичан тоже, – герои.

Победив при Гастингсе, Вильгельм начал зверствовать – пошел на север к Лондону, опустошая и грабя страну. Покорив Лондон, он был коронован под именем Вильгельма I, положив начало Нормандской династии. Правителем он был жестоким, человеком – беспощадным. Немудрено, что семья прежнего короля Гарольда бежала из страны. Юной Гите удалось попасть в Данию, где у ее отца были друзья. Но и там она не знала покоя, ведь практически правители почти всех стран Европы были связаны с Вильгельмом Завоевателем. Неудивительно, что, едва друзья покойного Гарольда узнали о том, что русский князь Мономах желает породниться с заморской принцессой, Гита с радостью уехала в далекую страну.

В 1074 году она стала супругой Владимира и родила ему 12 детей – 8 мальчиков и 4 девочек. Юрий, которого мать звала Гюрги, был одиннадцатым ребенком, предпоследним из сыновей. Наверно, Гита любила Гюрги особо, раз звала на свой манер. Но и Мономах выделял смышленого и храброго сына. Об этом можно судить по тому, что свою жену он называл не как-нибудь, а именно «Гюргева мати». Вот только когда родился Юрий-Гюрги, достоверно не установлено. Историки сошлись на дате «около 1090 года».

Правда, есть версия, что Юрий Долгорукий все же сын не Гиты Английской, а второй жены – половецкой княжны Ефимии, с которой Мономах заключил брак после смерти Гиты. Но тогда отчего в семье Мономаха мальчика звали не по-русски, а на англо-саксонский лад? И почему тогда имя Юрия Долгорукого упоминается не в одних русских летописях (это понятно), но и в скандинавских сагах, где его называют Гюрги Лонгехатте? Конечно, это просто перевод имени и прозвища, но ведь русских князей было множество, а упоминается один.

Словом, что нам равняться на заграницу, как мы это нет-нет да и делаем?! Наша Анна Ярославна дала возможность Капетингам править Францией чуть не три века. Ну а наш Юрий Долгорукий – прямой наследник английской власти, внук легендарного короля Гарольда, навек прославившегося в великой битве при Гастингсе. А что, если Москве и Лондону объединиться? Вот было бы прекрасное и благородное действие, тем более что основано оно на единой старинной-престаринной родне.

Данте Алигьери: рукописи и тайны

Имя гениального поэта Италии Данте Алигьери окутано дымкой мистики и таинства. Его «Божественная комедия» – вершина мировой литературы. Однако в судьбе поэта столько роковых событий, что имя его не раз было связано с уникальными историческими сенсациями. Сама поэма об аде и рае – не для слабонервных, да и дантовские тайны – для читателей с крепкой нервной системой.

Жизнь величайшего поэта была трагической. Его творения хоть и были признаны великими, но не приняты властью и церковью. Еще до создания «Божественной комедии» он был приговорен к изгнанию из Флоренции за участие в антигосударственной деятельности (Данте на тот момент состоял в Совете ста – органе управления городом, но поддержал партию изгнанников), потом заочно вообще к сожжению заживо. В 1311 году, уже через четыре года после написания «Ада», ему было «навеки отказано в амнистии», а в 1315-м, за год до начала работы над «Раем», ему повторили приговор «О предании смертной казни с сыновьями». Словом, жизнь его и его семьи была полна угроз и скитаний по Италии.

Простые итальянцы почитали его и боялись, считая, что Данте знался с нечистой силой. А как бы еще он создал свою бессмертную «Божественную комедию», если бы, поддерживаемый духами, сам не заглянул и в рай, и в ад? Надо сказать, что и сам поэт поддерживал свою мистическую репутацию. Вот как описывает встречу с Данте другой великий итальянский поэт Джованни Боккаччо: «Когда творения Данте уже повсюду славились, особенно та часть его комедии, которую он озаглавил «Ад», и поэта по облику знали многие мужчины и женщины, он шел однажды по улице… и одна из женщин сказала, понизив голос: «Посмотрите, вон идет человек, который опускается в ад и возвращается оттуда, когда ему вздумается, принося вести о тех, кто там томится!» На что другая бесхитростно ответила: «Ты говоришь истинную правду, взгляни, как у него курчавится борода и потемнело лицо от адского пламени и дыма!» Данте улыбнулся, довольный таким мнением о себе, и прошел мимо».

С. Боттичелли. Портрет Данте. 1495

13 (по иным сведениям 14) сентября 1321 года Данте окончил свой скорбный путь в Равенне. Считается, что он умер от малярии. Его покровитель, герцог Равенны, похоронил поэта в церкви Сан-Франческо на территории монастыря. Традиционная историография описывает, что «похороны прошли торжественно», «с великими почестями». Однако и после смерти папский престол не оставил поэта в покое. Уже в 1329 году в Равенну прибыл папский легат – кардинал Бернардо дель Поджетто и потребовал, чтобы монахи предали тело вероотступника Данте публичному сожжению, что являлось по тогдашним меркам почти грехом. Столь необычное требование кардинал объяснял тем, что сыскались документы, обвиняющие еретика в тайных связях с проклятым орденом тамплиеров.

Уж как монахам и герцогу Равеннскому удалось замять обвинение, неизвестно. Скорее всего, герцог просто откупился от папских притязаний. Вот только монахи предприняли собственные меры…

Прошло почти два века, и Флоренция, некогда выгнавшая Данте, признала-таки гениальность поэта. Сам великий ваятель Микеланджело выхлопотал у папы Льва Х возможность для торжественного перенесения останков Данте в родной город. Однако когда гроб прибыл из Равенны во Флоренцию, оказалось, что он… пуст. Видно, еще два века назад предусмотрительные монахи-францисканцы вывезли прах поэта подальше от гнева тогдашнего папы и тайно погребли его, предположительно, в монастыре своего ордена в Сиене. Однако когда в 1519 году к францисканцам Сиены прибыл посланник из Флоренции, то и там ничего не обнаружил. Словом, флорентийское перезахоронение Данте пришлось отложить. Папе Льву Х предоставили две версии происшедшего: останки похитили неизвестные или… сам Данте явился и забрал свой прах. Невероятно, но просвещенный папа выбрал вторую версию! Видно, и он уверовал в мистическую природу поэта Данте.

Прошли века, и к празднованию 600-летия со дня рождения гениального поэта решено было провести реставрацию церкви Сан-Франческо в Равенне. Весной 1865 года строители пробили одну из стен и нашли деревянный ящик с вырезанной надписью: «Кости Данте положил сюда Антонио Санти в 1677 году». Кто такой этот Антонио, не был ли он в родстве с семейством живописца Рафаэля (ведь тот тоже был Санти, хоть и скончался еще в 1520 году), неизвестно, но находка стала международной сенсацией. Останки Данте в присутствии представителей разных стран перенесли в мавзолей Данте в Равенне, где они и покоятся до сих пор.

Но если вы думаете, что не настало время сенсации номер два, то вы ошибаетесь. Правда, ждать пришлось долго – еще полтора века. В 1999 году в Национальной библиотеке Флоренции решено было провести небольшую реконструкцию. Рабочие, передвигая стеллажи, обнаружили среди редких книг, упавших на пол, конверт с… прахом Данте. Да-да, в конверте размером 11,5 на 7 сантиметров лежал пепел и бумага в черной рамке с печатями Равенны, подтверждающими: «Это прах Данте Алигьери». Вызванный тут же глава Итальянского общества Данте Франческо Маццони (интересно, что все приближенные к поэту оказываются своеобразными «францисканцами») пришел в ужас. Впрочем, когда мистический трепет прошел, он попытался поразмышлять логически: если существует некремированное тело, то откуда взяться пеплу?! И откуда вообще появился конверт в библиотеке?! Между прочим, рабочие, суеверно крестясь, божились, что они уже перебирали этот стеллаж и никакого конверта там не было. По страницам мировых газет уже поползли версии о том, что мистический Данте сам подбросил конверт, дабы пошутить или попугать – тут версии расходились.

Доктор Франческо Маццони, конечно, знал о мистической славе Данте, но все-таки предпринял собственное расследование. И вот что он выяснил. В 1865 году, на 600-летие поэта, гроб с обретенными останками выставили на всеобщее обозрение. Стоял он на ковре. После церемонии скульптор Энрике Пацци бережно свернул ковер, думая, что на нем могли остаться частицы праха и негоже бросать их как попало. Так что ковер сожгли. Пепел запечатали в шесть конвертов. И на каждом почтенный нотариус Сатурнино Малагола проставил печати и надписал ничтоже сумняшеся: «Это прах Данте Алигьери». И что еще характерно: конверты после церемонии отослали из Равенны во Флоренцию – все-таки Данте был родом оттуда.

После расследования доктора Маццони итальянцы вспомнили, что несколько лет назад в здании флорентийского сената был найден конверт с такой же надписью. Правда, тогда это сочли чьей-то глупой шуткой. Так что теперь дело за малым – найти оставшиеся конверты. И никакой мистики.

Впрочем, так уж и никакой?.. Почему-то папа Лев Х был уверен, что Данте мог бы явиться с того света? Откуда у него основание для такого ошеломляющего заявления?

Оказывается, еще в 1322 году, через восемь месяцев после смерти, поэт проделал нечто подобное. Тогда его семья сильно горевала, ведь их кормилец скончался внезапно, не успев отослать издателю окончание «Божественной комедии» – 35 песен из «Рая», за которые издатель пообещал выплатить семье гонорар. Сыновья рьяно искали рукопись, ведь они знали, что отец закончил ее. Но он жил в изгнании и в вечном страхе ареста. Поэтому неудивительно, что он спрятал рукопись в надежный тайник.

То, что случилось дальше, – одна из самых таинственных историй в мире искусств. Вот что написал старший сын Данте – Якопо Алигьери: «Ровно через восемь месяцев после смерти отца, на исходе ночи он сам явился ко мне в белоснежных одеждах… Тогда я спросил… где спрятаны песни, которые мы тщетно ищем уже столько времени? И он… взял меня за руку, провел в горницу и указал на стену: «Здесь вы найдете то, что ищете!»

Очнувшись, Якопо кинулся к стене, откинул циновку и обнаружил тайную нишу, где и лежала рукопись. Выходит, великий Данте все же смог прийти из горнего мира в наш. Но если он поступил так однажды, то почему бы ему не приходить сюда и потом? Может, потому папа Лев Х сделал в свое время такое заявление?..

Заговор дожа, или Как второй раз стать догарессой

Этот заговор уникален в своем роде: в первый и последний раз мятеж в Венеции поднял ее собственный глава – венецианский дож. На современников это произвело самое удручающее впечатление. И венецианцы постарались забыть его имя на 400 лет – вплоть до середины XVIII века. Но и тогда его вспоминали с трудом, даже не знали, как правильно звучало имя изменника – то ли Марин Фальеро, то ли Фальери. В конце концов остановились на венецианском диалекте – Марино Фальер. Но в начале XIX века его имя подняли на щит романтики. Для них оно означало не предателя, а борца с тиранией, ведь он выступил против всесильных властей города-государства.

Однако последующие историки отвергли эту версию. Им Фальер увиделся не тираноборцем, а, напротив, властителем, стремившимся к единоличному правлению. Открылось и сенсационно-парадоксальное продолжение: заговор не только привел дожа-преступника на плаху, но его обидчика на… место дожа. А вот супругой у обоих выступила одна и та же венецианка, ставшая догарессой во второй раз.

События эти начались 11 сентября 1354 года, когда блестящий венецианский патриций – полководец и дипломат Марино Фальер был избран 55-м дожем Венеции. Этот уникальный государственный пост давался пожизненно и делал своего обладателя государем Венецианской республики. Вот только реальная власть и права дожа были строго ограниченны. На деле всем заправляли Большой совет и Совет десяти, который являлся и судом, и трибуналом, и карающей рукой – этакой своеобразной государственной инквизицией. Именно с его подачи Фальер и был избран дожем, и невиданное дело – заочно, поскольку находился в Риме, улаживая при папском дворе дела Венеции.

Богатый, властный и честолюбивый, Фальер слыл «лучшим из венецианцев». Как дипломат он не раз успешно разрешал споры с соседями Венеции. Как полководец выиграл немало битв. При осаде города Зары он разбил 80-тысячную армию венгерского короля, а командуя флотом республики, победил в легендарном сражении под Капо д’Истрией. К тому же он давно перешагнул 60 лет – почтенный возраст, с которого, как гласит закон, можно выбирать мудрого дожа. Теперь ему почти восемьдесят. Словом, Фальер был убежден, что его избрание дожем – наилучший выход. Только вот Судьба, возможно, думала иначе…

Она подавала честолюбивому правителю собственные – роковые знаки. Когда он, вернувшись в Венецию, направлялся по каналу ко Дворцу дожей, началась буря. Величественная ладья дожа «Буцентавр» не смогла войти в канал, и Фальеру пришлось пересесть в маленькую юркую гондолу. Но когда та, пропетляв по каналу Сан-Марко, сумела причалить, Фальер с ужасом увидел, что его высадили не перед Дворцом дожей, а левее – на том самом Проклятом месте, где вот уже сотни лет устраивались казни преступников. И это явно было не к добру…

Самым роковым образом прошел и традиционный обряд «Обручения Венеции с морем». Нет, поначалу все шло преотлично. В залив вышла барка, задрапированная малиновым бархатом, в которой сидело высшее духовенство города. Святые отцы читали молитву, благословляя морские волны. За кораблем духовенства в благословенные воды в сопровождении лодок со знатными венецианцами устремился величественный «Буцентавр». На его палубе на алом троне гордо восседал Марино Фальер в горностаевой мантии. На голове его блистала корона дожа, украшенная 70 редчайшими алмазами, рубинами и изумрудами, не говоря уже об отборном жемчуге. Когда галера дожа вышла к острову Лидо, Фальер торжественно поднялся с трона и крикнул: «Мы обручаемся с тобой в знак истинной и вечной власти!» И новый дож бросил в морские волны золотой перстень.

Во дворец Марино вернулся взволнованным. Сунул руку в потайную складку парадного одеяния, надеясь найти там платок, чтобы вытереть пот со лба, но пальцы нащупали массивное кольцо. Покрывшись холодным потом, Фальер вынул его и ахнул – это был тот самый перстень дожа, который он бросил в волны Адриатики.

Как это могло случиться?! Неужели море не приняло его дар и обручение не состоялось?! Какой плохой знак… Однако поначалу дела у нового дожа складывались удачно. Венеция процветала, и ее благополучию не угрожали ни новые войны, ни эпидемии. Повезло Фальеру и в личной жизни. Он сумел жениться на молоденькой и весьма привлекательной дочери своего старинного приятеля. Однако у прелестной Анджолины еще с девических времен оставалось множество пылких поклонников. Ну да это не беда, уговаривал себя старик муж. Пусть все видят, какую красавицу ему удалось заполучить, и завидуют!

Стараясь угодить юной жене-догарессе, Марино часто организовывал великолепные праздники, столь любимые венецианцами. Весной 1355 года он устроил в собственном палаццо блестящий маскарад, собрав одни только сливки венецианской аристократии. Старику так хотелось погордиться прелестной молодой женой. И надо же было случиться, что на этот праздник пробрался ее прежний поклонник – юный красавчик Микеле Стено, который, не особенно церемонясь, у всех на глазах крепко поцеловал трепещущую деву в алом маскарадном костюме. Присутствующие ахнули. Все отлично знали: под маской Алой девы скрывается догаресса. Знал об этом и Фальер и потому недолго думая приказал слугам вытолкать безобразника взашей. Юноша оскорбился: поцелуи на маскараде были обычным делом того времени. За что же старик Фальер выгонял благородного юношу из богатой, уважаемой семьи? Да к тому же делал это прилюдно, сознательно унижая Стено в глазах всех венецианских патрициев, а главное – на глазах прелестной Анджолины!

Словом, выгнанный юноша решил отомстить. Он пробрался во Дворец дожей и на спинке дубового кресла правителя в Зале Совета десяти вырезал ножом оскорбительную надпись:

«Фальер содержит красавицу жену, а пользуются ею другие». Надпись, конечно, прочли, автора сыскали и по требованию взбешенного дожа бросили в одну из камер Пьомбо. Состоялся суд, но вердикт был странно легок: всего лишь год изгнания из Венеции. Впрочем, что тут странного? Венеция известна своими распущенными нравами. Странным стало другое: члены Совета десяти начали ухмыляться за спиной дожа: «А может, надпись не лжет? Не станет же юная красотка хранить верность мужу-старику?»

От таких ухмылок Фальер чуть рассудком не помутился. Что с того, что его жена любит повеселиться, все равно она – честная женщина. А вот члены Совета оказались презренными людьми и нанесли ему страшное оскорбление. Такого нельзя прощать! Как нельзя прощать разнузданные нравы, царящие в городе, между прочим, с попустительства властей. Да и вообще разве это власти?! Вся сила их рассредоточена по разным Советам. Это же куча бесполезного народа. Нет – Венеции нужен единоличный правитель! И им должен стать он сам – умный, храбрый и благородный Марино Фальер.

Дож решился на заговор. Привлек на свою сторону служителей Арсенала во главе со старым другом Бертуччио и личную охрану. Оказалось, даже среди самых знатных патрициев нашлась сотня недовольных нынешними порядками. Был разработан простой план. 15 апреля 1355 года, когда члены Совета десяти и Большого совета соберутся на общее заседание, звонарь колокольни Сан-Марко, тоже вовлеченный в заговор, ударит в колокол, а Бертуччио с охраной накрепко закроют непробиваемые двери дворца. И никто не сможет прийти на помощь представителям старой власти, когда их схватят и бросят в тюрьму. Ну а затем народу объявят о начале единоличного правления дожа Марино Фальера.

Однако заговор не удался. Бертуччио, не думая ни о чем плохом, предупредил своего приятеля, чтобы тот 15 апреля не приходил во Дворец дожей. Приятель заподозрил неладное и известил Совет десяти. Вот так и вышло, что в тюрьме оказался сам Фальер и 10 его активных сторонников.

17 апреля ему вынесли смертный приговор, а 18-го отрубили голову на том самом Проклятом месте, где по роковому стечению обстоятельств его высадила гондола при Первом входе в город. Казнили и всех сторонников мятежника. А вот супруге дожа Анджолине удалось бежать из Венеции. Говорят, ей помогли родственники Микеле Стено. Может, юноша чувствовал свою вину? А вот и нет – Микеле любил прелестную Анджолину! И доказал это, впоследствии женившись на ней. И вот парадокс Судьбы – через несколько десятилетий Стено тоже стал дожем Венецианской республики. Тогда он и сделал невозможное – предоставил возлюбленной Анджолине стать догарессой второй раз. Не ради этого ли все было затеяно: провокация Микеле Стено, озлобленная гордость Фальера, заговор и казнь? И не юная ли Анджолина была автором этого трагического спектакля?..

Маршал Франции Жиль де Ре: оправдание через века

Аббат де Вальми отложил рукопись и потер окоченевшие руки. И почему архивы всегда держат в подвалах? Сырость, холод, сквозняки. А у аббата артрит. Руки крючит, ноги болят. Ничего не поделаешь – отказаться от архивной работы невозможно. Сам папа римский благословил его со товарищи на этот труд – подготовить канонизацию святой девы Жанны д’Арк.

Нелегкое это дело, и история запутанная. Ну как, скажите, простая крестьянская девчонка из деревушки Домреми смогла пробраться к самому королю Карлу VII? Да ее и близко бы никто не подпустил! Но вот теперь, прочтя груду старинных бумаг XV века, аббат Вальми узнал, что Жанну привел во дворец самый известный и богатый аристократ того времени, ближайший друг короля, да еще и родственник – барон Жиль де Ре, потомок знатнейших родов Монморанси и Креон. Жиль не просто был сподвижником короля, но и его казначеем, ибо на собственные баснословные средства он содержал всю королевскую жизнь: финансировал королевскую армию, оплачивал содержание королевского двора – турниры, пиры, охоты. Ведь Карл VII был не просто слабовольным, мало на что годным правителем, но и практически нищим.

Именно этот Жиль де Ре быстро и искренне поверил в божественное предназначение Жанны д’Арк и сумел убедить короля начать военные действия против англичан в давно уже тлевшей Столетней войне, разорившей Францию. Барон де Ре стал во главе войска, а дева Жанна стала его вдохновительницей. Войска одерживали одну триумфальную победу за другой. И когда 17 июля 1429 года в Реймсе Карл наконец официально короновался на французский престол, барон де Ре получил звание маршала. И вполне заслуженно! Ведь если бы не его талант полководца, неизвестно, как сложилась бы судьба Франции. А барону тогда шел всего двадцать пятый год. Много позже, разве только в армии Наполеона, появятся военачальники столь молодого возраста. Но все равно Жиль де Ре останется самым молодым маршалом в истории Франции.

Трагедия произошла, когда Карл зачем-то отозвал Жиля из армии. В 1430 году в схватке под Компьеном Жанна попала в плен к бургундцам, а те отдали ее англичанам. Король, правда, мог выкупить пленницу, но не пожелал. Он завидовал народной славе Жанны. Тогда Жиль собрал свой отряд и двинулся на Руан, где держали пленницу. Увы, он опоздал. 30 мая 1431 года деву сожгли заживо, как ведьму. В гневе Жиль опустошил владения нескольких сочувствующих англичанам вельмож. Он не привык к неудачам и не собирался сдаваться. Но на все нужны были деньги, а содержание королевского двора с бесконечными балами и развлечениями истощило казну даже такого богатейшего барона, как Жиль де Ре. Он заложил свои земли самым жадным вельможам того времени – герцогу Иоанну V Бретонскому и епископу Жану де Малеструа. Но этого было мало. И тогда барон Жиль де Ре решил добыть деньги алхимией. Ах, если бы не это дурацкое занятие, из маршала де Ре получился отличный герой – под стать деве Жанне!

Аббат вздохнул. Перед глазами вновь проплыли толстые тома дела церковного трибунала, состоявшегося в октябре 1440 года. Потомок благородных родов, бесстрашный воин Жиль де Ре обвинялся в черной магии. Чтобы добыть золото ворожбой, он пригласил известного колдуна, магистра черной магии – итальянца Франческо Прелати. Отдал ему в распоряжение родовые замки Тиффож, Машкуль и Шантосе. День и ночь там кипели котлы и раздавались нечеловеческие вопли невинных жертв, ибо колдун требовал достать кровь младенцев, которых он и варил заживо. Чтобы заманивать в зловещий замок детей, Жиль нанял целую сеть злодеев. Зловещая старуха Перина Мартен заманивала крестьянских детей, а некий господин Брикевиль привозил жертв из разных городов страны. За несколько лет в ужасных подвалах чудовищного барона погибло 800 детей.

Но злодеяния не остаются безнаказанными. Епископ Нанта, сеньор Малеструа, тот самый, у которого Жиль занимал деньги, возбудил процесс против этого слуги дьявола. Даже колдун Прелати и старуха Мартен отреклись от его чудовищных деяний, ибо они делали просто то, что им приказали. Родители загубленных детей рыдали и молили судей воздать убийце по заслугам. И вот утром 26 октября 1440 года тридцатишестилетнего Жиля де Ре, обвиненного в убийствах и колдовстве, сожгли. Говорят, в течение всего процесса он пытался отрицать вину, кричал о невиновности. Но его отвели в камеру пыток. Глупец, разве можно спорить с церковным судом?! Конечно, он сознался…

Аббат де Вальми медленно поднялся. Кардинал ждет его с докладом, а он все медлит, пытаясь решить для себя загадку – как мог благородный герой войны превратиться в такого монстра?.. Нет, здесь явно что-то не так. По всему видно, барона де Ре отличало мужество и пытливость ума – не отсюда ли опыты в алхимии? Но ведь тогда ею увлекались многие. Но никто другой не занялся убийством детей. Впрочем, правда ли, что именно честный воин, не раз рисковавший жизнью на поле боя и отвоевавший трон для Карла, дошел до такого?! Аббат вздохнул. Не его дело заниматься оправданием Жиля де Ре. Он должен подобрать бумаги о жизни святой Жанны. Кардинал ждет доклада…

Впрочем, Ватиканская комиссия по канонизации не спешила. Уже и аббат де Вальми отдал богу душу, и ХХ век отсчитал два десятилетия, когда, наконец, в 1920 году Жанну д’Арк канонизировали. Теперь она официально стала Святой девой – символом Франции. А Жиль де Ре остался злодеем, а с легкой руки сказочника Шарля Перро и героем его сказки о Синей Бороде. Правда, Жиль не убивал жен (единственная его жена сама ушла от него), зато погубил столько детей!.. Воистину чудовище…

Но так ли это?! ХХ век стал пересматривать многие тайны истории. Во Франции изучением необъяснимых злодеяний Жиля де Ре занялся известный писатель-историк Жильбер Пруто. Он и его единомышленники из Общества друзей Жиля де Ре – историки, искусствоведы, даже адвокаты – не один десяток лет собирали документы, касающиеся давнего чудовищного суда. Это же стеллажи документов! И как все это взять на процесс, который они задумали провести?

На дворе 1992 год. Кончается второе тысячелетие. Неужели и в третьем люди будут считать Жиля де Ре маньяком-убийцей?! Пруто с товарищами побывал во всех трех замках барона, обследовал Тиффож, Машкуль и Шантосе. Лучше всего время сохранило Машкуль. До сих пор мороз пробирает по коже от одного вида вздымающихся древних стен этого мрачного замка. В расщелинах камней пробиваются дикие алые гвоздики. Местные жители до сих пор уверены, что это проступает кровь невинных младенцев. И действительно, в холодном склепе замка лежит полуразрушенная плита с непонятными символами: алтарь для магии Жиля де Ре. Значит, магия – черная или белая – все же практиковалась. Но вот с поисками жертв команде Пруто не повезло. Со всеми средствами, доступными технике ХХ века, энтузиасты вскрыли подвалы Машкуля, которые, по преданию, были забиты убиенными младенцами, – ничего! Взрыли землю в округе – тоже ничего. Да и в подвалах Тиффожа и Шантосе никаких скелетов. Правда, в отдалении от Тиффожа два скелета все-таки нашлись. Но весьма великовозрастные. Да и лежали они у проезжей дороги. Так что, скорее всего, это были жертвы разбойников.

Но куда же подевались 800 убиенных младенцев?! Пришлось пересмотреть судебные хроники. Оказалось, уже через неделю сам суд сократил количество жертв до 140. Потом и вообще называлась цифра 36. А из сотен безутешных родителей на том давнем суде почему-то дали показания всего 10. Выходит, достоверно известно, что всего 10 детей пропали за несколько лет, да еще и в разных городах большой французской провинции. К тому же из сопоставлений старых бумаг видно – крестьяне, дававшие показания, неожиданно разбогатели. Даже пооткрывали свои лавочки и трактиры. Выходит, их подкупили для того, чтобы они дали свои «верные и правдивые свидетельства»…

Наиболее странными выглядели истории колдуна Прелати и старухи Мартен. Они так поразили «справедливый суд» своими красочными покаяниями, что… их отпустили на все четыре стороны. Сторона Прелати вела прямиком к замку герцога Бретонского, того самого, которому Жиль заложил свои земли. Алчный герцог решил взять итальянца личным магом. Но как забавны извивы судьбы! Не прошло и нескольких месяцев службы, как Прелати поймали на краже. И вот за эту-то бытовуху он и был повешен.

Чрезвычайно странная история! Пруто прочел столько бумаг – фактов и свидетельств, что мог представить себе и тех далеких людей, и события. Он словно видел слабого, бесхарактерного короля Карла, не решившегося спасти Жанну д’Арк. Потом, наверное, король каялся в своей слабости. Ему стал неприятен и Жиль де Ре. Монарх начал его бояться. Ведь Жиль прямо обвинял его в предательстве Орлеанской девы. Да еще с какой страстью – можно подумать, сам влюбился в эту деву! Не потому ли Карл не встал на защиту Жиля?

А вот еще славная парочка – грозный, прямой как палка епископ Жан де Малеструа и жадный пронырливый герцог Иоанн V Бретонский. Это они правили суд: Малеструа – от имени церкви, герцог – от светских властей. Но разве не им маршал заложил свои лучшие земли – плодородные поля, заливные луга, приносившие каждый год огромный доход? И разве не тревожило их, что Жиль может выкупить свой залог? А вот имущество преступника выкупить уже нельзя – оно навсегда отходит кредиторам. Так что герцогу и епископу было выгодно спровоцировать осуждение Жиля.

Но что же сам барон де Ре – мрачный злодей Средневековья? Чем больше Жильбер Пруто читал старинные документы, тем яснее убеждался – Жиль просто выпадал из своего вероломного и корыстолюбивого времени. Его не жаловали современники. Он не ужился в чванливом окружении короля. Ведь барон был блестяще образован, знал греческий и латынь, писал духовно-философские трактаты, обожал церковную музыку. В его знаменитой библиотеке хранились редчайшие манускрипты в богатейших переплетах. Он любил читать древних римлян – Овидия, Валерия Максима, Светония. Пока он правил в своих замках, со всех концов Франции туда тянулись поэты, музыканты, художники. Знали, что барон пригреет, защитит да еще и заплатит звонкой монетой. И не его вина, что монеты так быстро закончились. Его вина – что свои дела он решил поправить запрещенной магией. Словом, сам дал недругам законное оружие против себя. А уж воспользоваться этим оказалось на руку всем – и королю, и епископу, и герцогу, и многочисленной родне Жиля де Ре.

В 1992 году историко-правовой процесс рассмотрел все сведения о жизни и прегрешениях барона Жиля де Ре. Группа от лица средневековой церкви и светских феодалов обвиняла группу выступающих от лица Жиля. Группа Жиля разбила почти все обвинения. Вердикт этого общественно-исторического суда был таков: да, маршал занимался магией, но человеческих жертвоприношений не совершалось. И стоит помнить, что тогда магией занималась почти вся знать Европы, правда, занималась тайно. Жилю не повезло – его тайна выплыла наружу.

После процесса «друзья Жиля де Ре» радостной толпой ввалились в близлежащий ресторанчик. Полетели в потолок пробки шампанского. Зазвенели бокалы. Пропировали до полуночи. Но и вернувшись домой, Жильбер Пруто все не мог успокоиться. Кажется, дело выиграно. Маршал де Ре оправдан. Но остался самый главный вопрос: зачем Жиль занимался этой проклятой магией? Разве он не знал, что при таком занятии раньше или позже остается один путь – на костер?! Неужели он, хозяин богатейших угодий и замков, так маниакально боялся остаться нищим? Ну ладно, могли отобрать за долги один из замков, но ведь их было чуть не десяток. Нет, дело явно в чем-то другом… Но в чем?

Пруто вспомнил, что читал, как на одном из последних допросов Жиль де Ре прохрипел трибуналу: «Я сознался в самых страшных грехах. Большего не скажу – не ждите!» Выходит, судьи и после признания в магии и убийствах чего-то ждали? Чего?!

Пруто в который раз начал лихорадочно перелистывать свои краткие записи, которые делал, пока изучал архивные документы. Вот оно… Неужели он вдруг нашел то, что видел, но не понимал все эти годы?..

В одном старинном трактате просочилось краткое упоминание: богомерзкий барон своей проклятой магией хотел воскресить подружку-ведьму. Воскрешение человека… Не об этом ли жаждали услышать члены трибунала? Почти все они были немолоды, их очередь отправляться на тот свет уже подходила, а тут вдруг – рецепт воскрешения!.. Он стоил любых пыток…

Но кто такая «подружка-ведьма» Жиля де Ре? Не о Жанне ли д’Арк идет речь? Ведь это ее, как ведьму, сожгли на костре. Так неужели Жиль не пожалел ни денег, ни доброго имени, ни даже собственной жизни именно для того, чтобы воскресить Жанну?! Но тогда это и вправду была любовь…

Франциск I: тайна рождения и престола

Король Франции Франциск I Валуа (1494–1547), правивший страной более 30 лет (с 1515 по 1547), по праву признается одним из выдающихся европейских государей. При нем во Франции начались победы на военном фронте, экономический рост и расцвет французской культуры: живописи, архитектуры, литературы и скульптуры. Позже именно этот период назовут блистательной эпохой французского Возрождения.

Франциск был человеком огромного роста и неисчерпаемого жизнелюбия, обожал жизнь во всех ее проявлениях – от духовных восторгов до радостей любви. Король жил со вкусом и на широкую ногу. Обожал праздники, пиры, маскарады. У него было три главных страсти: охота, женщины и, как ни странно, живопись. Недаром именно он пригласил в 1516 году из раздираемой внутренними противоречиями Италии гения Возрождения Леонардо да Винчи, предоставив ему все возможные условия, включая небольшой уютный особняк Кло-Люсе, соединенный подземной галереей с прекраснейшим замком Амбуаз. Король имел множество оригинальных и грандиозных планов в отношении Леонардо, но, понимая, что гений уже сильно отягчен годами и болезнями, не принуждал того к работе. Когда же 2 мая 1519 года да Винчи окончил свой земной путь, Франциск похоронил его в Амбуазе в капелле Сен-Юбер со всеми возможными почестями. Словом, король Франциск был лучшим королем династии Валуа.

Ж. Клуэ. Портрет Франциска I. Ок. 1525

Вот только по большому счету Франциск не был Валуа. Он принадлежал к младшей ветви Орлеанского дома. Его отцом был граф Карл Ангулемский, а матерью Луиза Савойская. При этом Карл умер в 1496 году, так что Франциск с 2 лет находился под влиянием матери. Луиза Савойская родилась в 1475 году, и уже в 12 лет ее выдали замуж за Карла Ангулемского. Окружающие почти не принимали ее в расчет, считая недалекой и легкомысленной. Но, потеряв мужа и защитника в 21 год, Луиза не отчаялась и не сломилась. Она посвятила себя сыну, и надо сказать, Франциск тоже трепетно обожал ее всю жизнь. Да и Луиза посвятила всю себя тому, чтобы ее ненаглядный сыночек взошел-таки на французский трон. А это было непросто: на престоле был Людовик ХII, представитель старшей ветви Орлеанского дома, то есть истинный Валуа.

Однако «легкомысленная» Луиза Савойская умела ладить с судьбой и добиваться, чего хотела. Собственно, она и сына своего добилась в тяжелой борьбе с роком. Изначально в браке с Карлом Ангулемским у Луизы рождались девочки, наследника же не было. Но надо было знать Луизу. Она мечтала о сыне днем и ночью. И вот в 1489 году ей посоветовали навестить отшельника Франциска Паолийского, который славился своими предсказаниями. Луиза тут же отправилась к отшельнику. Сухонький старичок принял ее в крохотном домике на одну келью, стоявшем посреди удивительного сада. Сад сей был взращен не людскими стараниями, но самой природой: полевые и луговые цветы, выросшие, словно на огромных клумбах, имели и большой рост, и чудный аромат. Отшельник протянул Луизе огромный раскрывшийся алый мак и опустился на колени. Луиза ахнула. Она была всего лишь графиней, и негоже ей допускать, чтобы святой отшельник встречал ее столь торжественно. Но Франциск прошептал: «Приветствую королеву-мать!» Растерянная Луиза сконфузилась: «Я всего лишь графиня Ангулемская, и у меня нет сына…» Но отшельник прошептал: «Если назовешь его, как и меня, в честь святого Франциска, у тебя родится сын. Больше того, он станет великим королем и прославит страну!»

Прошло пять лет, и в 1494 году у настырной Луизы родился-таки сын, конечно окрещенный Франциском – воистину вымоленный ребенок. Впрочем, до королевской короны ему было далеко. Правивший король Людовик XII женился в 1499 году на Анне Бретонской, ожидая прямого наследника. Так что от наследников второй очереди трон отодвигался все дальше и дальше. Но Луиза не отчаивалась. Она постоянно посещала отшельника Франциска Паолийского. И каждый раз, провожая свою гостью, отшельник давал ей цветок из своего сада, повторяя: «Ждите!» Луиза засушивала цветы в молитвеннике и ждала. Чего? А бог знает… Она даже попыталась забыть о «королевском» предсказании. Ее сын ведь Ангулем, не Валуа. Однако вскоре после свадьбы, в конце 1499 года, королева Анна родила дочь – Клод. Потом королева еще много раз пыталась произвести наследника, но, увы, младенцы рождались либо мертвыми, либо вскоре умирали. А Луиза Савойская ждала…

Веселая и легкомысленная со стороны, но предусмотрительная и хваткая на самом деле, Луиза разработала план действия. Она сумела подружиться с королем Людовиком, но никак не могла очаровать королеву Анну. Тщеславная бретонка, понимая, что наследие трона пойдет через ее старшую дочку Клод, возжелала заполучить в зятья сына испанского короля Филиппа Красивого. Вот еще в какие давние года гонялись за заграничными принцами! Анна даже попыталась в 1504 году отослать в Испанию драгоценности французской короны, чтобы ими соблазнить испанского принца. Да Анна Бретонская готова была выдать Клод замуж, даже закрыв глаза на то, что бедняжке всего-то 5 лет! В то время король Людовик болел, но хорошо, хоть его приближенный маршал де Гийе сумел перехватить обоз с драгоценностями. Оправившийся Людовик в гневе аннулировал брачный договор, заключенный за его спиной. В этом короля поддержали Генеральные штаты, собравшиеся в Туре. Ведь если бы Клод выдали замуж за испанского принца, во Франции стал бы править испанец.

Вот тут-то на арену и выступила умеющая ждать своего часа Луиза Савойская. Ее довод был весом: зачем искать иностранных принцев, если в Орлеанском доме, пусть и во младшей родовой ветви, имеется превосходный французский «принц» – Франциск Ангулемский?! Пусть он женится на Клод, и Валуа продолжат свое правление. Довод подействовал. Да и как могло бы быть иначе: не мог же Франциск Паолийский ошибаться?!

21 мая 1506 года в Пасси состоялась помолвка Франциска Ангулемского и Клод Французской. И с того дня семилетняя девчушка, болезненная и трепетная, безоглядно влюбилась в высокого, статного красавца – почти шестнадцатилетнего Франциска. Тихая Клод смогла выйти замуж за обожаемого Франциска лишь после смерти матери. Та скончалась 9 января 1514 года, а 18 мая Клод и Франциск предстали пред алтарем. Правда – оба в черном, по случаю траура. Но, в каких бы одеждах ни был ее возлюбленный сын, Луиза Савойская была счастлива. Ведь его брак – прямая дорога к трону. Впрочем, оказалось, что радоваться рано…

Через несколько месяцев, 9 октября 1514 года, король Людовик XII… вновь женился на Марии Йоркской, сестре английского короля Генриха VIII, того самого, который прославился потом казнью своих многочисленных жен. Луиза Савойская пришла в ужас, ведь теперь у короля вполне может родиться наследник, и ее бедный сыночек потеряет все надежды на трон. Как всегда в трудную минуту, Луиза бросилась к Франциску Паолийскому. Отшельник, ничуть не волнуясь, протянул гостье терпкую оранжевую астру: «Ждите!» Луиза вернулась в слезах. Чего еще ждать – нового наследника короля Людовика?..

Но, видно, прозорливый отшельник знал, что говорил. Старик Людовик не выдержал развлечений с молодой женой – скончался прямо на супружеском ложе в замке Турнель рядом с Бастилией. 1 января 1515 года герольды на улицах Парижа прокричали: «Умер добрый король Людовик!» Луиза кинулась готовиться к коронации – известно же: король умер, да здравствует король – новый властитель Франциск I, ее возлюбленный сын! Если б только Луиза знала, что ей еще предстоит…

Мария Йоркская оказалась вполне достойна своего английского братца-интригана. Она заявила, что король Людовик успел оставить в ее чреве наследника. И пока пол младенца не известен, Франциска короновать рано. С бедной Луизой случился обморок. Несчастная Клод залилась слезами, ведь она тоже носила наследника от обожаемого мужа, которого уже видела на троне как Франциска I. Сам Франциск только скрежетал зубами, но что он мог поделать?!

Луиза, которую все принимали за недалекую особу, очнулась первой. Она приказала собрать наиглавнейших дам страны и позвать Марию. Дамы приказали ей разоблачиться до исподней рубашки. Каково же было изумление и ярая радость Луизы, когда под рубашкой у пройдохи англичанки обнаружилась подушка, которую та привязывала к животу.

Уже через две недели, 18 января 1515 года, Франциск I принял миропомазание и корону в Реймсском соборе. Благодарственный молебен длился целую вечность – пять часов. И все это время Луиза Савойская простояла на коленях, прижимая к себе молитвенник, в котором хранила засушенные цветы из сада Франциска Паолийского.

Исполнилась ее мечта: она возвела сына на престол, сделав его наследником Валуа. Но о чем она думала? О том, что отшельник оказался прав и ее сын стал королем? О том, что этот сухонький старичок поддержал ее в самое тяжелое время, когда она уже отчаялась иметь сына? А может, она вспоминала, как в 1507 году, когда отшельник умер, приказала достать его тело из простой могилы, куда его положили, и повелела перенести в мавзолей, который специально построила?..

Сразу же после коронации сына Луиза Савойская начала хлопоты о причислении Франциска Паолийского к лику святых. Ведь людей, которым он помог в жизни, были тысячи. Увы, Рим тянул, Святому престолу было не до каких-то там французских отшельников. Историки потом долго гадали: как канонизация отшельника могла свершиться так быстро, ведь кандидатуру той же Жанны д’Арк Ватикан рассматривал чуть не два века. Оказалось, никаких сенсаций: просто в Риме обнаружились деньги, уплаченные Луизой Савойской. Так что 2 апреля 1519 года Франциск Паолийский был канонизирован.

Загадка лондонского Тауэра, или Удостоверение призрачной личности

Этот невероятный судебный процесс не имеет аналогов в мировой истории. Он начался в Лондоне в 1861 году и продлился несколько лет. За это время военный суд перешел в историческое расследование, которое привело к двум совершенно сенсационным результатам: во-первых, была найдена могила королевы Анны Болейн, во-вторых, ее призрак получил не только реальное подтверждение своего существования, но и удостоверение личности. Да-да, именно так! И это не бред перепившихся судей, а итог разбирательства с участием самых уважаемых историков страны.

Генрих VIII (работа Ганса Гольбейна) и Анна Болейн (неизвестный художник)

Началась эта загадочная и почти абсурдная история в середине благословенного месяца мая 1861 года в Тауэре. Солнце садилось. Последний луч позолотил древние стены. И воцарилась темнота.

Офицер охраны чертыхнулся, обнаружив, что не взял фонарь. Но вдруг сбоку блеснул свет. Кто-то зажег свечи в часовне Святого Петра. Страж был любопытен и непуглив. Конечно, старинные книги рассказывали о множестве призраков Тауэра. Еще бы – за восемь веков существования этот замок вмещал и резиденцию английских королей, и место суда, и тюрьму, и помосты казни, и хранилище королевских сокровищ, и музей, и даже первый английский зоопарк. Но сам офицер ни в каких призраков не верил и потому решил, что кто-то незаконно проник в охраняемое помещение. А следовательно, необходимо принять меры. В два прыжка офицер одолел крохотную площадь перед часовней, приставил лестницу и заглянул внутрь. Но то, что он увидел, заставило его покрепче вцепиться в поручни…

По часовне медленно проходила процессия – человек пятьдесят в богато изукрашенных старинных костюмах. Фигуры плавно покачивались в странном свете, который исходил прямо из пола. По мере приближения к алтарю фигуры пропадали – их словно засасывало под пол. Женщина, шедшая в конце процессии, обернулась. Офицер поймал взгляд ее черных, прекрасных и трагических глаз. Свет вспыхнул в последний раз – и все исчезло. Только и сумел офицер рассмотреть, что на шее незнакомки блестели не драгоценности, а кулон с латинской буквой «В».

Вернувшись в караульное помещение, страж взялся за исторический справочник. Там он прочел, что, по легенде, в часовне Святого Петра покоится прах казненной жены Генриха VIII – красавицы Анны Болейн. Казнь состоялась 19 мая 1536 года. Офицер бросил взгляд на часы – только что пробило полночь. Начиналось 19 мая 1861 года – со дня казни прошло ровно 325 лет.

Итак, юбилярша вернулась и стала передвигаться по всему замку. Чаще всего караульные сталкивались с ней в коридоре главной башни – именно неподалеку оттуда находилась комната, где Анна провела последние дни перед казнью. Призрак появлялся ночами – весь в белом, иногда, вселяя ужас, без головы. Но кулон с монограммой неизменно светился на шее.

В замке начался настоящий переполох. Несколько солдат и служителей, встретившихся с призрачной королевой, попали в больницу с диагнозом «галлюцинация», еще несколько написали прошения об увольнении. А однажды во время обхода капитан нашел часового без сознания на полу. Когда бедняга пришел в себя, он рассказал, что женщина в белом выплыла из комнаты Анны. Он приказал ей остановиться, но она двигалась прямо на него. Тогда он проткнул ее штыком, но штык прошел, как сквозь воздух. Тут-то он и понял, что это – привидение, и упал в обморок.

Все бы забылось, но в то время в Тауэре ждали посещения правящей королевской семьи. Поведение часового квалифицировали как измену короне, и он предстал перед трибуналом. Вот тут-то другие свидетели тоже подали по начальству свои рапорты. И началось настоящее расследование, к которому военный суд привлек историков. Они и рассказали об Анне Болейн.

Оказалось, что Анна появилась в королевской резиденции в Тауэре в конце января 1533 года, когда английский король Генрих VIII торжественно объявил о своей второй женитьбе. По всему замку – на балдахинах и портьерах, на скатертях и полотенцах – Анна приказала вышить монограмму «В» – первую букву своей фамилии и девиз: «Самая счастливая». Король влюбился в нее еще в 1526 году, когда ему было уже 35 лет, а ей всего 19. Семь лет они ждали. Все были против их брака: и первая жена Генриха – Екатерина Арагонская, на которой он был женат уже больше 20 лет, и папа римский, отказавшийся дать королю разрешение на развод, и придворные, строившие козни, и простой народ, любивший Екатерину и потому возненавидевший Анну. Никто не принимал в расчет, что Анна была образованной, говорила на многих языках, играла на музыкальных инструментах. Зато ее, жившую несколько лет во Франции, мгновенно окрестили «французской шлюхой». Но впрочем, что было королю Генриху до всех? Эгоистичный, вспыльчивый и жестокий, он считал, что мир существует исключительно ради его удовольствий. И если он решил взять вторую жену – юную красавицу, папа римский просто обязан развести его с первой – старой и надоевшей. Если же папа этого не сделает, Генрих обойдется и без него. А папа пусть вообще теряет власть над Англией!

Сказано – сделано. Генрих VIII отринул католицизм и провозгласил независимую от Рима англиканскую церковь. Ее главой стал он сам. Ну может ли хоть одно государство похвастаться тем, что из-за любви короля к женщине вся страна сменила форму исповедания? А Англия может! Правда, большая часть страны восприняла нововведения враждебно. Неудивительно, что враги прозвали Анну черноглазой ведьмой. Тем более что девушка имела телесный знак, который по тем временам приписывался ведьме: на одном из пальцев правой руки у нее было два ногтя. К тому же она умела «варить травы». И потому, когда летом 1528 года в Лондоне начался страшный мор, горожане обвинили в нем Анну. Но самое главное, девица носила закрытые платья. И потому шли разговоры – у нее на теле черные родинки, а под шеей уродливый жировик. Но как же Генрих, ценитель дамских красот, влюбился в такое чучело? Очень просто – объясняла народная молва: поскольку Анна была ведьмой, она опоила короля.

На самом деле Анна была мила и красива. И даже добра, ибо жертвовала бедным большие деньги. Но вот 7 сентября 1533 года вместо ожидаемого наследника престола она разродилась девочкой, и жестокосердный Генрих тут же охладел к бывшей любви. Мог ли он помыслить, что именно эта девочка, которую сам же он впоследствии объявит незаконнорожденной, станет величайшей королевой Англии? Ведь Анна Болейн родила будущую Елизавету I!

Но Генрих не заглядывал в будущее. Он уже присмотрел себе новую возлюбленную, а Анну решил просто казнить. Нашелся и повод: Болейн обвинили в колдовстве, а заодно и в измене мужу. И прекрасным солнечным днем 19 мая 1536 года отрубили ей голову в том же Тауэре, где и короновали за три года до этого.

Король ждал известия о казни в лодке на Темзе. Говорят, услышав оповещающий залп, он притопнул ногой и воскликнул: «Дело сделано! Будем веселиться!» Наутро он обвенчался с новой королевой – Джейн Сеймур.

Рассказы историков были длинными, суд слушал их с удовольствием. Это же бесплатное образование! Процесс длился несколько лет. Но все имеет конец, закончились и исторические экскурсы. «Всем известно, – заявили наконец историки, – что призраки чаще всего появляются на месте своего упокоения, однако где могила Анны Болейн, неизвестно». И тогда суд решил произвести следственный эксперимент, а именно вскрыть пол в часовне Святого Петра, где офицер охраны впервые увидел странное светящееся шествие. Всех интересовал вопрос: почему Анна явилась именно здесь, были ли для этого реальные основания? И вот осенью 1866 года плотники и каменщики вскрыли старинный пол. Под каменными плитами обнаружилась реальная историческая находка – там действительно оказались останки Анны Болейн и еще почти сотни ее казненных друзей и родственников.

Чтобы подтвердить подлинность королевских останков, подняли бумаги из архива Тауэра. Все подтвердилось: забытая на века, там действительно лежала Анна Болейн с приближенными.

И вот, рассмотрев «дело по существу», заслушав историков, просмотрев архивные документы и опросив современных свидетелей, военный суд признал невероятное – наличие призрака Анны Болейн – и в результате этого оправдал часового. Теперь Анна – единственный в мире призрак, у которого есть официальное решение суда на свое существование. Более того – призраку выданы «свидетельство личности» и «разрешение на проживание в королевском Тауэре». Словом, королям – все по-королевски. Интересно, а случилось бы такое, если б привидением оказалась простая городская девушка?..

Соломония Сабурова: развенчание кровавого мифа

Судьба первой супруги великого русского князя Василия Иоанновича III (впоследствии, как известно, ставшего отцом Ивана Грозного) будоражит воображение историков уже шестой век. Интерес к трагической жизни Соломонии Сабуровой усиливается тем, что вплоть до XVIII века о ней старались не упоминать, забыть, словно погибшей Соломонии и не было. Однако уже в 1741 году появилась одна из первых российских историй «Московская или Российская история», написанная, правда, не русским историком, а немцем Гейденсталем. Там-то и пересказывалась трагическая судьба великой княгини, которую именовали для понятности царицей. С тех пор Соломония Сабурова заняла свое законное место в истории, но имя ее окружалось невероятным количеством легенд. И только историческое расследование, предпринятое в 1934 году, раскрыло правду. И правда эта оказалась воистину сенсационной.

Великий русский князь Василий III Иоаннович венчался с Соломонией Сабуровой 4 сентября 1505 года. Девица-красавица была выбрана на царских смотринах, куда свезли со всей страны, по одним сведениям, 500 невест, а по другим – и вовсе полторы тысячи. Но из всех Василий выбрал Соломонию Юрьевну Сверчкову-Сабурову (ок. 1490–1542). И выбор был по любви! Cупруги прожили вместе ровно 20 лет. Но в 1525 году Василий объявил: раз жена бесплодна, следует развенчаться (то есть развестись) и вступить в новый брак, тем более что новая невеста уже присмотрена – юная красавица Елена Глинская. Подобная царская воля вызвала шок в дворцовом окружении. Самые влиятельные люди выступили против развода, ведь подобного никогда не случалось в царском доме. Венчание являлось таинством Бога, и не в силах человека было его нарушить. Но Василий шел напролом. Выступившего против расторжения брака митрополита Варлаама он лишил сана и сослал, так же как и виднейшего деятеля русской культуры Максима Грека. Не найдя сторонников в своем отечестве, Василий обратился к вселенским патриархам, но и те осудили его. Патриарх Иерусалимский Марк отписал в Московию разгневанное письмо, отказав Василию в развенчании. Однако Василий сумел уговорить московского патриарха Даниила, и тот дал согласие провести церемонию. Соломонию развенчали с Василием и 25 ноября 1525 года постригли в монахини в Богородице-Рождественском монастыре Москвы. Естественно, постриг был совершен насильно. Соломония сопротивлялась до последнего: царапалась и не хотела идти добром. Тогда один из бояр-надзирателей ударил ее со словами: «Как ты смеешь противиться воле государя?» И Соломония, сверкнув очами, ответила: «Бог отомстит моему гонителю!» Все-таки храбрая и неукротимая была женщина…

Но знаете, что симптоматично: не в одной Московии вдруг случилось царское развенчание после 20 лет безоблачной жизни в любви и согласии, а потом постриг бывшей жены в монахини – и все это из-за молоденькой новой возлюбленной монарха. Поведение Василия как две капли воды совпадает с поведением английского монарха Генриха VIII. Тот тоже много лет (1509–1533) жил в согласии с любимой женой Екатериной Арагонской, потом влюбился в Анну Болейн и решил развестись со старой женой. И ему так же, как и Василию, церковные власти не давали разрешения на расторжение брака. И Генрих, как его русский «сотоварищ», выдвигал причиной развода невозможность прежней супруги родить ему наследника. Ну просто поветрие какое-то! Обе старых жены (Екатерина и Соломония) ушли в монастырь. Обе новые супруги родили по ребенку: Глинская – сына Ивана, Болейн – дочь Елизавету. И оба ребенка стали великими правителями: Иваном Грозным и Елизаветой I. Все это происходило на одном временном отрезке: во второй четверти XVI века. Вот вам и парность исторических событий. Или их запрограммированность?..

Но вернемся к Соломонии. По словам старинных легенд, в Москве произошло не просто беспрецедентное развенчание и насильная ссылка нелюбимой жены – случился безбожный обман. Василий ведь утверждал, что ему необходимо развестись потому, что Соломония не может дать ему наследника. Но это была ложь! Как раз когда ее постригали в монахини, великая княгиня ждала ребенка. И обманщик Василий об этом отлично знал. И это – не легенды и домыслы, а реальный факт. Нашлись исторические свидетельства двух почтенных женщин – жен казнохранителя Георгия (Юрия) Дмитриевича Малого и постельничего Якова Ивановича Мансурова (Якова Мазура). Они свидетельствовали перед иконами, что Соломония беременна, но их за это сослали со двора, а мужчин еще и побили батогами.

Впрочем, после того, как Соломония родила в Суздальско-Покровском монастыре (куда ее сослали) сына Георгия, Василий отправил на дознание советника Федора Михайловича Ракова, которого звали Третьяком Раком (то есть третьим в своем роду), и дворянина Георгия Никитича Путятина, коего кликали при дворе просто Потатой. Дознаватели потребовали, чтобы Соломония предъявила им сына. Даже объяснили: у Василия и его новой жены Елены Глинской пока не случилось собственного сына, так что сын Соломонии имеет особое значение для государства. Но мудрая Соломония ребенка показать отказалась. Она не хотела, чтобы ее сын попал в жернова дворцовых интриг. И вот тут снова вступает в свои права народная легенда. Она утверждает, что дознаватели нашли и по приказу царя Василия убили несчастного царевича. Правда, есть и иная версия: ребенок, насильно отнятый у матери, не выдержал тяжелой жизни и сам умер. Но ведь все равно – виноват Василий III.

И между прочим, это был первый в истории случай убиения отцом царского младенца. Так что случившиеся потом убийство царем Грозным своего сына, а за ним приказ Годунова об убийстве царского отрока в Угличе – это просто давняя царская традиция. Кстати, в начале ХХ века именно о ней в гневе вспоминала императрица Александра Федоровна, упрекая своего мужа Николая II в том, что он, отсылая от дворца старца Григория Распутина, хочет убить своего сына Алексея. Ведь только один Распутин мог лечить страшную болезнь наследника – гемофилию. Без помощи старца ребенок действительно мог умереть. «В традиции русских царей убивать своих детей!» – кричала императрица.

Но так ли это? Может, тоже – легенда? Еще в XIX веке историки нашли документы, подтверждающие, что после отъезда дознавателей Третьяка и Потаты младенец Георгий был жив. Но вот вскорости Соломония объявила: ребенок простудился и умер. Нашлись даже свидетельства, что его похоронили в стенах Суздальско-Покровского монастыря. Беднягу одели в роскошную распашонку с жемчугами и похоронили в крошечном гробике. Только в 1934 году при реконструкции этого монастыря рабочие наткнулись на старинный, полуистлевший гробик. Срочно вызвали историков, предположивших, что это останки несчастного сына Соломонии. Но вскрытый гробик произвел истинную сенсацию: никакого младенца там не было! Там лежала тряпичная кукла в распашонке, расшитой жемчугом (!). Находку передали в Суздальский музей, где она находится и сейчас. Но историю Соломонии пришлось пересмотреть заново. Ее ребенка не убивали, и сам он не умирал. Хитрая и храбрая мать спрятала его от ока Василия, передав верным людям и вместо младенца захоронив тряпочное «чучелко». Выходит, Бог миловал, и не случилось убиения дитяти. Так, может, и другие убийства царских детей – миф, наговор и, скорее всего, страшилки про то, что и богатые тоже плачут?.. Но тогда не было и никакой кровавой традиции, о которой говорила Александра Федоровна, и русские цари все же не убивали своих детей?..

Иван Грозный, не убивающий своего сына

16 января 1913 года в залах Третьяковской галереи, как всегда, было многолюдно. Однако у огромного полотна великого живописца Ильи Ефимовича Репина «Иван Грозный и сын его Иван 16 ноября 1581 года», давно уже прозванного москвичами «Иван Грозный убивает своего сына», народ не толпился. Нет, зрители, конечно, подходили к великой картине, но, взглянув с любопытством, вмиг переходящим в испуг, спешили отойти подальше. Уж слишком натурально и трагично изобразил художник одну из самых кровавых страниц русской истории. Недаром же друг Репина, не менее великий российский живописец И.Н. Крамской, написал, едва увидев картину: «Вот она, вещь в уровень таланту… И как написано, боже, как написано!.. Что такое убийство, совершенное зверем и психопатом?.. Отец ударил своего сына жезлом в висок! Минута… В ужасе закричал, схватил его, присел на пол, приподнял его, зажал одной рукою рану на виске (кровь так и хлещет между щелей пальцев), а сам орет… Это зверь, воющий от ужаса…» Ясно же, что у такой картины зрители не сильно задерживались – смотреть ее нужно было, имея стальные нервы.

И. Репин. Иван Грозный убивает своего сына. 1885

Да только 16 января 1913 года у полотна со сценой убийства почти на четверть часа застыл невзрачный посетитель лет двадцати пяти. Был он небольшого росточку, теребил прядки своих жиденьких волос, смотрел горящими глазищами и вдруг… кинулся к полотну, закричав: «Довольно крови!» В руках безумца сверкнул нож. Первый удар этого ножа рассек лицо Ивана Грозного, второй – его сына, третий – руки отца и царевича. Удары были такой силы, что не только рассекли холст, но и пробили подрамник, даже толстенную раму раскололи.

Надо отметить, что вандал сбежать не пытался, только всхлипывал, когда смотрители галереи с пришедшими им на помощь посетителями скручивали ему руки. Несколько человек даже признали его – это был сын известного московского мебельного фабриканта Балашова – Абрам.

Изувеченную картину увезли на реставрацию (прошедшую вполне удачно), преступника – сначала в участок, потом – в лечебницу для душевнобольных, где он и окончил свои дни. Только вот москвичи еще долго шептались, что полотно Репина обладает «нехорошим духом» и «черным отсветом». Но ведь и что взять с картины, изображающей такую жуткую сцену: отец в припадке безумия убивает собственного сына-наследника?!

История эта известна всем. Не только в России, но и во всех странах мира знают, что жестокий русский царь Иван Грозный, вспылив, убил сына, царевича Ивана, ударом посоха. Известно и за что: жена царевича поперечила в чем-то Грозному, и тот начал пинать кулаком в живот бедную женщину. А та была на сносях, вот царевич и вступился за молодую жену. Ну тут Грозный и размахнулся на сына. Ну и убил… Зверь… Ирод…

Правда, наш великий историограф Н. Карамзин написал несколько иное. Он считал, что царевич попросил дать ему войска, чтобы освободить Псков, но Грозный, видящий во всем одну измену, решил, что сын хочет собрать войска против него: «Иоанн в волнении гнева закричал: «Мятежник! Ты вместе с боярами хочешь свергнуть меня с престола!» – и поднял руку. Борис Годунов хотел удержать ее, царь дал ему несколько ран острым жезлом своим и сильно ударил им царевича в голову. Сей несчастный упал, обливаясь кровью!»

Впрочем, какие бы версии ни выдвигались – факт был един: отец убивал сына. Да и иноземные историки тех времен отмечали, что вся жизнь русского царства была чудовищной. Царь-убийца скор на расправу. Подданные – дикие звери, варвары. Одно к одному – дикая страна, дикие нравы. Это вам не просвещенная к тому времени благословенная Европа!..

Вот и с картиной Репина сразу же начались твориться дикие вещи. Первый же ее показ на XIII выставке Товарищества передвижников 1885–1886 годов вызвал общественную бурю. Одни превозносили полотно за «правдивую историчность», другие оказались шокированными «такими страстями и количеством крови». В спор вмешались совершенно неожиданно и власти. Правительство обвинило Репина «в клевете на царскую персону», а обер-прокурор Святейшего синода К. Победоносцев забросал императора Александра III письмами, в которых утверждал, что рассказы о самом факте убийства являются откровенной ложью и не стоит распространять ее в народе. Словом, картину запретили экспонировать и даже подумывали, не уничтожить ли. Спас полотно наш великий собиратель живописи Павел Михайлович Третьяков: взял в свою галерею и показывал тайно. Видящие ужасались и чуть не падали в обморок. Но никто не усомнился в изображенном событии. Но о чем же тогда говорил Победоносцев, называя изображенное ложью? Издавна ведь известно, что изувер Иван Грозный убил своего сына…

Но откуда известно? Сохранились же летописи – они что говорят? Посмотрим…

Царевич Иван Иванович умер в ноябре 1581 года. Наши предки тогда пользовались летоисчислением от сотворения мира, и по их календарю это был 7090 год. И вот в летописях сказано: «…в 12-й час ночи лета 7090 ноября в 17-й день… преставление царевича Иоанна Иоанновича» (Пискоревский летописец), «не стало царевича Иоанна Иоанновича» (Морозовская летопись), «преставися царевич Иоанн Иоаннович» (Московский летописец). И нигде ни слова, что он, бедняга, был убит.

Но ведь Карамзин же писал! Разве есть возможность не верить такому затверженному в веках источнику?! К счастью, возможность всегда есть…

Источником Карамзина об ужасном событии в царской семье служили не свидетельства современников, сохранившиеся в архивах, а рассказы двух иноземцев, побывавших при русском дворе, – Антония Поссевина и Генриха Штадена. Первый из них приехал как посредник в переговорах с польским королем Стефаном Баторием, но на самом деле являлся не миротворцем, а иезуитом, отправленным в Москву с особой миссией – добиться разрешения строить на Руси католические церкви и впоследствии сориентировать двор Ивана Грозного на верность папскому престолу. Но, как заметили позже историки, «надежды папы и старания Поссевина не увенчались успехом». Немецкий же авантюрист Штаден пытался склонить царский двор к условиям Германии, но тоже не преуспел и, когда вернулся обратно к себе, составил злобный проект, где предлагал завоевать Московию силой, монастыри и церкви разрушить, а жителей, «диких и не поддающихся воспитанию», просто… уничтожить. Ясно, что таким «историографам» было выгодно рассказывать на Западе байки о жестоком и ужасном Московском царстве и его царе-сыноубийце. И еще более ясно, что западным правителям было приятно слушать подобные ужастики. Ведь они к тому времени отослали сотни тысяч человек на костры святой инквизиции, перебили, например, во Франции за одну Варфоломеевскую ночь 80 тысяч, а в Германии во время крестьянского восстания 1525 года больше 100 тысяч человек. Стоило бы сравнить это с «кровавой рекой ужасного царя Грозного»: во времена его правления было казнено около 4 тысяч человек. При этом нужно помнить, что две трети из них погибли в боярских смутах, когда Иван IV был еще совсем мал и не участвовал в делах государства. Да исходя из этих цифр Грозного стоило бы назвать Милосердным! Вот тут-то и пригодились байки о его жестокости, психическом расстройстве и т. д. и т. п. Впрочем, переведение этих идиотских легенд в реальную историю возможно было опять же только в России, готовой оговорить себя, ничего не проверяя, всему веря на слово, как поверил и весьма доверчивый Карамзин. Поверили и все остальные: учили даты в школе, писали об этом ужасном убийстве книги и картины, отмахиваясь от слов, например, того же знающего Победоносцева: «Нельзя назвать картину [Репина] исторической, так как этот момент [убийство Грозным сына]… чисто фантастический».

То, что убийство царевича – лихая байка ненавидящих Россию людей, стало окончательно доказано только в 60-х годах ХХ столетия. В 1963 году в Архангельском соборе Московского Кремля ученые и медики вскрыли гробницы Ивана Грозного и его сына-царевича. Так вот, в костях отца и сына были обнаружены огромнейшие дозы ртути, называемой тогда сулемой. Проще говоря, оба умерли от отравления. И между прочим, останки царевича показывали, что никаких повреждений – ни костей, ни черепа, типа удара посохом – нет. Так что сын Ивана Грозного умер не от отцовой руки, а от руки отравителей. Ну а когда в 1990-х годах при исследовании останков матери Грозного – Елены Глинской и жены – Анастасии Романовой было обнаружено, что и они погибли от отравления той же сулемой, стало ясно: русские цари не убивали ни жен, ни детей. Царские семьи преднамеренно травило их боярское окружение. Только не спрашивайте: зачем? Просто все рвались к власти.

Архивная сенсация, или Создание русского Голема

Человечество во все века мечтало о создании искусственного индивида. Впрочем, сей индивид не должен был быть личностью, а скорее удобным слугой. Еще в античные времена мифы древних греков рассказывали о том, как бог-кузнец, умелец Гефест, выковал у себя в мастерской, расположенной в жерле вулкана, железного человека – Колосса. Кости его были из железа, но вот оболочку Гефест сделал Колоссу из глины. Отсюда и выражение «колосс на глиняных ногах». Гефест даже просил верховного бога, своего отца Зевса, вдохнуть душу в свое изделие, но мудрый Зевс отказал. Вдохнул лишь простую силу – дабы создание могло работать. Словом, бог-ремесленник грезил о лучшей доле для своего создания, но вот умный верховный бог знал: из мертвой железяки можно сделать только робота.

И в Средние века, и во все последующие алхимики и врачеватели, волхвы и колдуны тоже мечтали создать искусственного человека. Некоторые легенды даже утверждают, что это удалось. В пример приводятся работы великого врача-алхимика, знаменитого Бен-Бецалеля, который, работая при дворе легендарного правителя-мистика Рудольфа II в Праге, примерно в 1580-х годах создал-таки Голема, «человека на глиняных ногах». Правда, те же рассказчики с горечью утверждают, что сей Голем отказался повиноваться своему создателю и Бен-Бецалелю пришлось его разрушить. В начале XIX века усилием книги Мэри Шелли прославился доктор Франкенштейн, который тоже создал искусственного человека, но, увы, был вынужден уничтожить свое создание, ибо оно восстало против своего создателя. Словом, стремясь к искусственному человеку, людям пришлось признать, что сотворить-то его можно, но без Божьей души этот колосс станет врагом человечества.

Однако в России издавна существуют сказки про «железного мужика», и, между прочим, наши мудрые предки не торопились наделять своих големов ни особым умом, ни знанием. Железное создание предназначалось для простых действий. Как будто издревле русские сказки знали: робот есть робот, и человеком ему не быть.

Впрочем, все это – сказки, мифы и легенды. Но однажды обнаружилась сенсационная новость: неизвестно, как там легендарные Голем с Колоссом, но при дворе русского царя Ивана Грозного реально существовал искусственный «железный мужик». Эта сенсация обнаружилась в конце прошлого, ХХ века и совершенно случайно. На волне внимания ко всему российскому американский историк английского происхождения Питер Дэнси решил детально заняться изучением русской истории. Получив разрешение, он начал рыться в московских архивах. Естественно, никаких особых секретов ему не предоставили, он получил лишь письма иностранцев, которые жили в России при дворе Ивана Грозного. Дэнси педантично листал страницы писем, дневников, записок, пока не наткнулся на записи голландского купца Йохана Веема. Сначала шли листы с купеческими отчетами, цифрами и подсчетами. Но далее Дэнси прочел: «Побил железный мужик на потеху пировавшим царского медведя, и бежал медведь от него в ранах». Сначала исследователь подумал, что «железный» – выражение силы «мужика». Но дальнейшие строки говорили о другом: этот мужик был сделан из железа!

Дэнси буквально вгрызся в полуистлевший текст: что мог этот железный человек? Не слишком много: мять в руках нечто (например, медведя), подносить царю чашу, кланяться. Правда, движения его были резкими и угловатыми, но чего ждать от железа?.. Ошеломленный находкой, Питер Дэнси привлек к исследованиям своего коллегу по колледжу – Стива Леннарта, специалиста по робототехнике. Вдвоем приятели переворошили множество писем того времени, которые находились в архивах разных стран. Естественно, поиск шел в тех письмах, которые слали на родину иностранцы, побывавшие в России. И вот – удача! В посланиях двух торговцев, осуществлявших поставки для царского двора, нашлись упоминания о невероятных диковинах, в том числе и о железном человеке. Но был ли он действительно созданием техники или ловкой мистификацией? Одно из писем напрямую ответило на этот вопрос. Вот что было написано: «Железный мужик прислуживает царю за столом, подает ему кафтан, метет метлой двор. Когда царю возразили, что вещь эта не искусством мастеров сотворенная, царь сначала осерчал. Но, выпив кубок мальвазии, кликнул троих людей мастерового вида… Те открыли спрятанные под одеждой железного мужика крышки, в нем оказались шестерни и пружины, двигавшие руки, ноги и голову. Гости с перепугу протрезвели, а русский царь прихвастнул, что такие слуги были на Руси еще два-три века назад».

Неужели правда?! Исследователи остолбенели от прочитанного. Но в более ранних письмах им не удалось ничего найти. Впрочем, это их не слишком-то огорчило. Ведь и то, что в XVI веке при дворе русского царя нашлись умельцы, способные создать железного робота, – истинная сенсация. И это был первый робот в мировой истории, чье создание подтверждено документально.

Указ Ивана IV, или Развенчание мифа

Каков самый устойчивый миф о России? Верно: страна извечного пьянства. Весь мир в голос твердит об этом. А может, наговаривают? Может, просто выгодно выставлять нас пьяными да сиволапыми?

А если дать слово историкам, не опровергнут ли они сей наговор? Вполне – и весьма сенсационно!

Знаете, с чего пошел миф о беспробудном русском пьянстве? С ответа князя Владимира Красное Солнышко магометанским послам, кои возмечтали обратить Русь в свою веру. Ответ князя поведал нам летописец Нестор: «Руси веселие есть пити, а без того не может быти!» Проще говоря, князь Владимир нашел предлог для вежливого отказа от перехода страны в мусульманство, ибо эта религия запрещает винопитие. Только где ж здесь сказано, что Русь вечно напивается в стельку? Тут говорится как раз о противоположном: что на Руси пьют для веселья, а не для опьянения. Словом, сразу же все оказалось поставлено с ног на голову.

Вспомним другое утверждение: «Без водки русский человек жить не может!» А знаете, кто запустил эти слова в общественное сознание? Невероятный проныра, купец греческого происхождения, ставший в России первой половины XIX века винным откупщиком, – некий Бенардаки. Совместно со своим сотоварищем, тоже винным откупщиком, Алфераки этот грек сумел откупить в казне чуть не половину винного рынка – еще бы им не уверять народ, что тот века не просыхает и что это вполне в его, народа, духе.

Вот только историки считают, что лукавили Бенардаки-Алфераки. Возьмем хотя бы Москву – Первопрестольную столицу. Конечно, у нас холодно и жизнь тяжела. Потому москвичи, что в курных избушках, что в княжьих хоромах, варили медовуху и пиво (не путать с современным напитком; старинные «пивы» – разные наливки-варева, которые пили теплыми зимой или охлажденными летом) издревле – и для сугрева, и для хорошего настроения. Вот только москвичи по улицам пьяными не бродили и в лужах не валялись. Больше того, «веселие» восхвалялось, а пьянство осуждалось. Недаром народ твердо знал церковные слова: «От вина… руки трясутся, колени скорчатся, жилы сволокутся, лицо обрызгло сотворится – и весь человек непотребен явится».

Ну а чтобы такового никто и не сумел созерцать, пили москвичи только в домах. Общественный кабак появился в городе только в 1552 году. Был он открыт по особому указу царя Ивана Грозного, находился не в центре, а на отшибе – на Балчуге и имел особую задачу: там задарма наливали хлебное вино только царским опричникам. Проще говоря, сие заведение играло успокаивающую роль в рядах царских приспешников, надо же где-то приходить в себя после кровавых и ретивых дел опричнины.

Когда же опричнину отменили, в первом московском кабаке стали наливать и простым посетителям, но только за деньги. Однако просуществовал кабак недолго. Благочестивый царь Федор Иоаннович, сын Грозного, чуть не первым своим указом закрыл кабак, ибо было то «место злачное», а «страсти в нем – буйные». Так город опять остался без общественного места распития. И ничего – никаких волнений не случилось.

Однако ко времени воцарения Бориса Годунова казна настолько опустела, что предприимчивый царь-менеджер решил делать деньги на всем возможном. Кабак снова открылся, но питие вздорожало, так как в цену впервые вошла государственная пошлина. Потом открылись погреба фряжских вин (то есть иноземных), однако туда допускались лишь иностранцы. Надо сказать, что русский народ туда и не стремился. Не было у него тяги к распитию крепких напитков в общественных местах. Только к концу первой четверти XVII века в столице открылось невиданное число кабаков – аж целых три штуки. И надо отметить, что народ валом не повалил. Большая часть посетителей состояла, как ни странно, из бездомных и нищих. Ну а чтобы расплатиться за выпивку, в этих трактирах можно было заложить одежду.

Но долго кабаки не продержались. К середине XVII века вышел новый царский указ (представляете, сколь важным виделся тогда питейный вопрос, что требовались особые указы!) об упразднении кабаков, ведь в них только пили, а еды не подавали. По указу возникли корчмы или кружалы (кружечные дворы, где вино отпускали кружками). И эти кружалы теперь обязаны были подавать не только вино, но и еду – «дабы до риза не опьянялися». Проще говоря, власти никак не стремились спаивать народ.

Догадываетесь, когда возродились питейные заведения без еды, «где продаются и тут же распиваются спиртные и хмельные напитки»? Конечно же во времена царя-реформатора Петра I, чьи преобразования и начинались обычно с непотребных пьянок и лихих гулянок. Однако, поездивши по миру, и Петр начал «блюсти нравы»: приказал именовать кабаки на иностранный лад австериями и дать им собственные имена. Кабак у Лобного места на Красной площади назвали «Под пушкой» (рядом стояли пушки), кружало на Петровской улице назвали Петровским, а кабак рядом с ним – вообще «Татьянкой» (одни говорят, так звали хозяйку, другие – гармонь, на которой гармонист веселил народ по вечерам). И дело таки пошло, а вернее, по Петровому указу – влет полетело. Появились «потехи» – карточные и азартные игры, а также «женки» для веселого времяпрепровождения. К 1720 году в Москве обнаружилось уже более 20 питейных заведений, а к 1770-му полторы сотни.

Однако императрица Екатерина II указом от 9 марта 1792 года начала наводить порядки в питейных и гостиничных заведениях: «дабы в них развращенные люди и зазорные женщины не впускались и картежная игра во всех тех местах была искоренена и уничтожена». Но рачительная государыня и о доходах казны не забыла. Именно во времена Екатерины прибыль от продажи спиртных напитков стала главной статьей государственного дохода. Сравните: подушный оклад приносил 11 миллионов, а винная подать – 24 миллиона рублей в год. И доход шел по нарастающей.

В 1810 году московский градоначальник граф Ростопчин, будущий главнокомандующий, в сердцах написал императору Александру I в приватном письме: «…если народ оставить в настоящем положении, то чрез несколько лет купцы, ремесленники, крестьяне и люди наши представят вместо громады верноподданных скопище пьяниц и воров. Сорок трактиров открыты днем и ночью. В одном Царьградском выпивают ежедневно по 16 тысяч бутылок пива, а вина в Москве каждый день… до 400 тысяч стаканов…»

Представляете, по Москве аж 40 трактиров!.. Да, например, в Лондоне начала XIX века их было без счета. В каждом втором доме, как писал Диккенс, наливали и разливали. Вот вам и российское пьянство – всего-то 40 трактиров на громадный город!.. Но даже это количество тревожило градоначальника Ростопчина! Но времена Отечественной войны 1812 года, а затем общественный катаклизм, вызванный восстанием декабристов, резко изменили общественное настроение. Москва вдруг стала снова возвращаться к патриархальному укладу. Общественная жизнь быстро перетекла в домашнюю. Конечно, стремление вкусно и хорошо поесть да и выпить никуда не исчезли, но выпивка и празднование снова переместились в домашнюю атмосферу. Рестораны стали скромнее, ибо деньги быстро таяли в карманах горожан. Богатые заведения уступили место трактирам средней руки, где собиралась публика, отнюдь не склонная к кутежам. Дадим слово современнику: «Во-первых, дам никогда не бывало в общей зале, и рядом с элегантной молодежью сидели совсем просто одетые скромные люди. А очень много лиц торгового сословия в кафтанах пребывали в трактирах, предаваясь исключительно чаепитию… В общей зале было довольно чинно, чему содействовал служительский персонал – половые. Это были старые и молодые люди, но решительно все степенного вида, покойные, учтивые… Трактиры имели свою постоянную публику, и частые посетители величались половыми по имени и отчеству, состояли с ними в дружбе».

В таких трактирах за чаепитием русские купцы вели переговоры и заключали крупные сделки. Конечно, дела «вспрыскивали и обмывали», но рюмками, а не ведрами, как говорят мифы. Пьянство было скорее исключением, чем нормой. Недаром пьяниц высмеивали, о них шла дурная молва, их старались обходить стороной и не иметь с ними дела, наконец, их жалели. Кутежи не считались достоинствами и показателями богатства. Настоящие купцы, несмотря на то что расчеты их дел быстро переходили с тысяч на миллионы, по-прежнему предпочитали «беспьяный», домашний образ жизни, патриархально справляя церковные праздники и выезжая по воскресеньям на отдых в лесные Сокольники. Конечно, случались и пьяные «кутежи с размахом», «обеды с шампанским до упивона», «оргии с похищением цыганок», но это были те самые редкие случаи, о которых слагались городские легенды, а никак не общая манера жизни «в объятиях с водкой». Словом, как ни крути, история доказывает, что вечное и поголовное пьянство русских – грязный миф. Так, может, не стоит поддаваться такому мифу, а опровергнуть его? То-то будет сенсация!

Генрих Наваррский: рыцарь королевы Марго или расчетливый убийца?

О блестящем красавце Генрихе Наваррском весь мир знает по романтической трилогии Александра Дюма: «Королева Марго», «Графиня де Монсоро», «Сорок пять». Там будущий король Франции – Генрих IV благороден, доблестен, справедлив, предан друзьям. И хотя Екатерина Медичи, прозванная королевой-змеей, женила Генриха на своей дочери, принцессе Маргарите, коварством и силой, благородный Генрих, как может, помогает навязанной супруге, совсем еще юной и неопытной, не раз выручая ее из жизненных передряг и спасая от ненависти ужасной матери. Ну, право слово, Генрих Наваррский – рыцарь без страха и упрека!

Король Генрих IV Наваррский

Такой имидж держался за первым королем Франции из династии Бурбонов вплоть до середины ХХ века, когда в стране вспыхнул интерес к прошлому и началось выяснение исторической достоверности. Вот историки и обратились к личности Первого Бурбона. Однако рассказ о благородном короле Генрихе быстро застопорился. Все началось с одной из его любовных историй. Конечно, сама пылкая страсть Генриха историков не удивила, ведь даже папаша Дюма описывал короля большим любителем женских прелестей. Да и его потомки – «король-солнце» Людовик XIV и король Возлюбленный Людовик XV – слыли записными бабниками. Но любовь Генриха IV и его красавицы фаворитки Габриэль д’Эстре вошла в историю как история «прекрасной любви». Она действительно поразительна, ведь Генрих, уже ставший королем, возжелал узаконить свою любовную связь, женившись на Габриэль. Ни одна фаворитка во Франции ни до этого, ни после не удостаивалась подобной чести. Ведь на фаворитках не женятся!

Но Генрих посчитал иначе. Его чувство к Габриэль прошло сквозь множество испытаний. Король встретил девушку в 1590 году – тяжелейшем для Генриха, ведь это был второй год его правления, Францию раздирали войны гугенотов и католиков, Париж был занят испанцами. Во время зимней передышки в конце 1590 года герцог Бельгард отвез короля Генриха в замок Кевр, дабы передохнуть и набраться сил. Там тридцатисемилетний король и познакомился с девицей д’Эстре. Впрочем, взаимности Генрих добился не сразу. Убоявшись его ухаживаний, девица поначалу даже сбежала и в июне 1592 года (согласно отцовскому выбору) вышла замуж за престарелого вдовца Николя д’Амерваля. Но Генриха это не остановило. Да и Габриэль, пожив с престарелым супругом, перестала противиться страстному напору, в конце концов, это был король. В сентябре Габриэль оставила супруга, став официальной фавориткой Генриха IV. Это она приложила множество стараний, чтобы король перешел в католическую веру. Говорят, что крылатая фраза Генриха: «Париж стоит мессы!» принадлежит именно фаворитке, уговаривающей возлюбленного. 1594 год Генрих назвал годом Фортуны: его войска наконец-то вошли в Париж, освобожденные горожане встретили его воплями восторга, а Габриэль произвела на свет первенца, которого назвали Сезаром, в честь победителя Цезаря. В декабре 1597 года ее брак с Амервалем был расторгнут по особому разрешению церкви. Ну а в начале 1598 года она родила уже второго сына, которого Генрих назвал в честь правителя Македонского – Александром.

Однако все это время официальной королевой Франции по-прежнему является законная супруга Генриха – королева Марго. Но в январе 1599 года она дает согласие на развод с Генрихом. Впрочем, нрав Марго непостоянен – уже через неделю она отзывает свое согласие. Однако сведения о возможном разводе уже просочились в общество. Король Франции – лакомый кусочек, и потому вокруг него тут же возникает множество советчиков нового брачного союза. Особенно старался Фердинандо Медичи, желавший увидеть на французском троне свою племянницу Марию Медичи. Представляете, что чувствовала Габриэль, – она же прожила с королем почти десяток лет. У нее двое детей. Более того – она ожидает третьего. И вот Генрих вполне может стать свободным и жениться на ней, узаконив детей!

Генрих и сам не против. В феврале 1599 года он отправляет к папе римскому посольство с огромными дарами, дабы получить развод с Марго. Папа не возражает, но требуется время для должного оформления бумаг. Все равно Габриэль уже в шаге от трона. Она почти королева и уже шьет роскошное свадебное платье, ведь Генрих 2 марта 1599 года на банкете в честь Великого поста публично объявил о своем намерении жениться на Габриэль д’Эстре, графине де Монсо, герцогине де Бофор. Тем более что она вскоре должна разрешиться от бремени их третьим ребенком.

Однако почему-то на Пасху Генрих отсылает будущую жену в Париж, а сам остается в Фонтенбло. Ну а в среду, 7 апреля, Габриэль неожиданно становится плохо, у нее начинаются непонятные судороги. Она просит немедленно известить об этом короля, но Генрих, получив известие о ее странной болезни, не спешит в Париж. Только 9 апреля он приказывает седлать лошадей, но в нескольких милях от Парижа его перехватывают придворные, которые объясняют, что торопиться уже некуда: Габриэль умерла. Но все это наглая ложь – несчастная Габриэль жива. А вот король, вздохнув, бойко поворачивает назад в Фонтенбло. Ну а всеми покинутая Габриэль мучается еще полтора дня и умирает только утром 10 апреля 1599 года.

Летописцы того времени, нисколько не сомневаясь, оставляют потомкам свой вердикт: Генрих IV хотел жениться на фаворитке, но та скоропостижно скончалась от болезни, вызванной беременностью. Но историки ХХ века засомневались: беременность Габриэль была не первой, и оба раза до этого все протекало хорошо, отчего же в третий раз обернулось столь плохо? К тому же почему, зная о беременности любимой женщины, Генрих отправил ее подальше от себя? И почему даже не приехал из Фонтенбло – хотя бы поинтересоваться, что с младенцем, ведь поздний срок беременности вполне мог дать надежду на то, что ребенок выживет?

Вывод один: король внезапно охладел к любовнице. Он уже не горел желанием сделать из фаворитки королеву. Но отчего – неужели нашел новую пассию? Летописцы-современники, естественно, не решились ворошить жизнь монарха. А вот исследователи ХХ века наткнулись на письмо, произведшее сенсацию. «Мы, Генрих IV, милостью Божией, король Франции и Наварры, обещаем и клянемся перед Богом и даем господину Франсуа де Бальзаку, господину д’Антрагу, кавалеру Нашего ордена, Наше честное королевское слово выбранную Нами в спутницы его дочь Генриетту-Екатерину де Бальзак… если она в течение шести месяцев забеременеет и разрешится от бремени сыном, взять в законные супруги… как только получено будет Нами от Нашего Святого Отца папы расторжение Нашего брака с Маргаритой Французской и его позволение на заключение по нашему усмотрению нового брака… 1 октября 1599 года».

Это что же получается: еще и брак с Марго не расторгнут, и со дня смерти Габриэль не прошло и полугода, а ветреный Генрих уже обещает взять в жены известную при дворе красавицу, юную и чернокосую Генриетту д’Антраг?! И эта придворная красотка оказалась не столь терпеливой, как бедная Габриэль, – уже через пару месяцев она стала угрожать Генриху дипломатическим скандалом, обещая обнародовать это самое письмо. Король Франции оказался в не просто щекотливом, но и опасном положении. Он даже принялся лихорадочно искать деньги, чтобы выкупить письмо у «господина Франсуа де Бальзака». Но тот затребовал громадную сумму, а казна королевства была пуста. А между тем к июню 1600 года Генриетта уже на седьмом месяце и может разрешиться сыном…

Генрих в нерешительности. По крайней мере, так думает Генриетта. О том, что он вообще не собирается жениться, ей думать не хочется. Деятельная «девица» перебирается в Фонтенбло. Рожать – так при королевских медиках. Тем более что она чувствует себя все хуже и хуже. Но неожиданно в ночь летней грозы случается совсем страшное: в окно комнаты роженицы ударяет молния. Несчастная Генриетта неудачно падает и теряет сознание. А когда приходит в себя, медики объявляют, что у нее родился мертвый мальчик. Словом, как констатировали летописцы, «несчастный случай произошел по воле Небес, кои не желали видеть даму Генриетту на троне». Бедняжке пришлось ретироваться от двора. Но, вернувшись в родной дом, Генриетта совсем расхворалась. Начались непонятные судороги, и девица умерла. Ну а Генрих оказался снова свободен и… уже через четыре месяца, получив от папы развод, женился. Избранницей его стала Мария Медичи, бурно проталкиваемая на трон своим дядей Фердинандо.

Теперь-то историки точно могут сказать: ни у Габриэль, ни у Генриетты не было шансов на французский трон. Ведь еще в феврале 1599 года (Генрих тогда как раз обещал Габриэль д’Эстре женитьбу), когда французское посольство отправилось в Рим к папе, оно тайно завернуло во Флоренцию к Фердинандо Медичи и провело с ним весьма обстоятельные переговоры о женитьбе короля Франции на Марии Медичи. То есть, дав Габриэль слово чести, коварный Генрих уже вовсю вел переговоры с могущественным семейством Медичи. Да и потом, написав в порыве страсти письмо-обещание о женитьбе на Генриетте, Генрих тоже понимал: это обещание ничего не стоит. Да он и не собирался его выполнять.

Вот вам и слово чести королей, вот вам и благородный рыцарь!.. Немудрено, что эта информация о жизни Первого Бурбона скрывалась и обе фаворитки были мгновенно забыты. На трон ведь уже год как готовилась взойти Мария Медичи. Генрих сам отправился за ней во Флоренцию. 2 октября 1600 года там и сыграли пышную свадьбу.

И что выходит в сухом остатке? Благородный король до последних минут манипулировал женщинами, оставляя их в полной уверенности относительно замужества, преотлично зная, что никаких свадеб не предвидится. Но тогда встает справедливый вопрос: а не сам ли Генрих повелевал отравить фавориток, становившихся помехой в его матримониальных замыслах? Ведь Мария Медичи принадлежала к могущественному семейству Европы и принесла в казну огромное приданое. А на что только не пойдешь ради власти и денег?..

Роковой пик наслаждения

Герцог Тосканский был в ярости. Соглядатай только что донес ему о страшном предательстве: личный шеф-повар герцога продал тщательно хранимый рецепт «ледяного деликатеса» герцогу Пармскому. Уже через несколько минут стража ворвалась в комнату шеф-повара. Но тот сбежал – сломя голову поскакал в Парму, надеясь укрыться там. Денег, которыми был оплачен рецепт, повару с лихвой хватило бы на всю жизнь. Но через пару дней его нашли заколотым, как жирного поросенка. Тосканцы не простили предателя…

О чем речь – что за рецепт, за разглашение которого полагалась смертная казнь? Вы не поверите, но эта государственная тайна – рецепт мороженого…

Говорят, в Европу рецепт мороженого привез путешественник Марко Поло. В 1292 году он вернулся в родную Венецию из Китая. И там, в Поднебесной, уже много веков изготавливали холодный десерт из замороженной воды или соков, смешивая все это с фруктами.

Марко не держал рецепт в тайне. И вскоре венецианцы смогли попробовать замороженную воду с соками и фруктами. Кушанье привело всех в восторг. Это была воистину сенсация. Знатные горожане стали строить в домах специальные подвалы для хранения льда. Тот стоил невероятно дорого, ведь его привозили из Альп, тщательно завертывая глыбы в плотный войлок, чтобы они не подтаяли.

Впрочем, если хорошенько покопаться в истории, можно обнаружить, что замороженные фруктовые соки в Европе начали распивать задолго до «подарка от Поднебесной». Еще Александр Македонский, живший, как известно, в IV веке до н. э., обожал напитки со льдом. Он вообще плохо переносил жару. Поэтому во время его походов в Персию и Индию специальные эстафеты рабов доставляли с горных вершин снег и лед для замораживания соков и фруктов. А в Древний Рим по приказу императора Нерона снег привозили с гор Албании и ледников Альп. Сей коронованный безобразник и чревоугодник предпочитал весьма экстравагантный замороженный деликатес – смесь розовой воды, меда, фруктов и… древесной смолы.

А вот великий врач Гиппократ утверждал, что мороженое укрепляет здоровье человека, делая его нервную систему более стойкой и поднимая настроение. Наверно, знал об этом и мудрый библейский царь Соломон. Израильские историки утверждают, что он обожал замороженные соки. Выпьет – и вершит свой правый суд!

Впрочем, какие там замороженные соки библейских времен – никому доподлинно не ведомо. А вот в Европе времен Возрождения изобретение новых рецептов на основе «подарка от Поднебесной» стало делом опасным. Мороженщики, поступающие на службу к знатным особам, в прямом смысле рисковали головой. Зато их жалованье в десятки, а то и сотни раз превышало обычное. Рецепты передавались только от отца к сыну – так образовались целые династии итальянских мороженщиков.

Когда в 1533 году юную Екатерину Медичи выдали замуж за французского короля Генриха II, в качестве самой дорогой части приданого «проходил» флорентийский мороженщик – шеф-повар Бенталетти. Да и сама Екатерина (правда, больше прославившаяся в искусстве ядов) внесла лепту в изготовление лакомства – приказала подавать мороженое с вареньем. И никакого яда!

Обожала мороженое и Анна Австрийская – та самая, о которой рассказывал Дюма в «Трех мушкетерах». На одном из банкетов, который устраивался от имени ее малолетнего сына Людовика XIV, повар подал в золотых бокалах неожиданный десерт в виде большого яйца – с коричневой скорлупой, белком и желтком. «Восхитительно сладко, холодно как лед и твердо как мрамор» – так описал блюдо современник и добавил, что это был coup de grâce – пик наслаждения банкета. Так появился прообраз шоколадного, сливочного и ванильного мороженого. Его попробовал и Шарль дю Боатс – блестящий придворный офицер, прототип знаменитого д’Артаньяна. А вот маленькому Людовику XIV мороженого не давали. Зато, когда он вырос и стал «королем-солнце», то с лихвой восполнил свое детское недоедание.

Англия открыла для себя сладкую тайну в 1625 году, когда французская принцесса Генриетта-Мария – дочь Генриха IV и Марии Медичи – вышла замуж за Карла I. В ее свите приехал «личный повар» француз Герольд Тиссайн. Правда, другие источники утверждают, что был он итальянцем по фамилии Ди Марко. Но главное, повар слыл «маэстро-кондитером по мороженому». Поданный им на королевский стол десерт из замороженного крема преподнес присутствующим такой coup de grâce, что Карл тут же положил повару 500 фунтов в год, но с условием, что его рецепты останутся гостайной. Жалованье было грандиозным, и потому повар держал рот на замке. Но в 1649 году бедного Карла казнили, и Тиссайн-Ди Марко стал свободен от обещаний. Он вернулся во Францию и продал в кафе одного аристократического клуба Парижа свой лучший рецепт – сливочно-шоколадное мороженое «Ледяная неаполитанка».

Через несколько лет Людовик XIV за большой взнос в казну даровал итальянцу Франческо Прокопо дель Контелли «привилегию изготовлять мороженое в Париже», и в 1672 году тот открыл кафе «Прокопо» рядом со знаменитым театром Мольера. Между прочим, это кафе существует и по сей день.

К концу XVIII века мороженое стало культовым лакомством. Большим его поклонником был Наполеон Бонапарт. Даже из заточения на острове Святой Елены он слал просьбы прислать его повару устройство для изготовления мороженого. И, понимая такую неодолимую страсть, надзиратели доставили бывшему императору сие приспособление в 1820 году.

Разные страны внесли вклад в создание разных сортов мороженого. Торт-мороженое «изобрела» Италия XVIII века. Пломбир в вафельных стаканчиках придумал Париж середины ХIХ века. Австрия предложила гурманам кофе с мороженым, то есть кофе глясе. А вот «народная марка» – эскимо на палочке – запатентована только в 1919 году американцем Христианом Нельсоном.

Первый шаг к действительно массовому (не для одного кафе) изготовлению мороженого сделала, конечно, женщина – американская домохозяйка Нэнси Джонсон в 1846 году. Она изобрела ручной фризер, в котором, вращая ручку, можно перемешивать смесь для мороженого в слое соли и льда, пока та не заморозится. Правда, на весь город на такой «ледяной мясорубке» мороженого не наделаешь. Только в 1926 году появился промышленный фризер непрерывного действия, разработанный тоже в Америке Кларенсом Вогтом. И дело пошло.

Теперь и в нашей стране есть кафе заморского мороженого – всякие там «Баскины Робинсы». Но мы-то знаем: наше отечественное мороженое – все равно лучше! И между прочим, древней. В России зимой крестьяне испокон веков замораживали и выжимку (то есть сок), и молоко. Из истории известно, что больше всего любили мороженое во времена Екатерины II, которая сама в нем души не чаяла – обожала смесь с ликером, шоколадом, орехами и вафлями. Вкус русского мороженого всегда отличался от европейского и тем более американского. Ведь россияне клали в него, как можно обильнее, и молоко, и жиры, и сахар. Словом, воистину, как кричали когда-то уличные разносчики: «Сахарно морожено!» Покупай – пробуй. И тебе откроется сладкая тайна наслаждения.

«И тайны замыслы судеб…», или Что общего у Генриха VIII и Петра I

История изучается своеобразно. Мы помним, что был такой-то царь-государь и что-то он там, кажется, «сделал»: то ли воевал, то ли пал от руки наемника. На даты мало кто смотрит, хотя их и велят заучивать в школе. Но прошли «школьные годы чудесные» – и даты благополучно вылетели из головы.

Ну а если взглянуть на них внимательнее? Вспомним, к примеру, годы жизни нашего Петра I Великого (1672–1725). Как известно, был он человеком умным, бесстрашным, силой обладал немереной. Стал великим реформатором страны, ограничившим власть родовых бояр и церковных иерархов. На трон вступил в юном возрасте. Но имел еще и брата-соправителя Ивана, вскоре умершего, вследствие чего трон и перешел в личное правление юного Петра Алексеевича.

Первую жену Евдокию Лопухину Петр получил по решению семьи, в частности матери. Любимую женушку – Екатерину Алексеевну (Марту Скавронскую) выбрал сам и женился, несмотря на все протесты тогдашнего общества. Однако до самой смерти слыл неистовым любителем женского пола, обожал попойки, хотя и любил «нежное искусство» – музыку, живопись и весьма тяготел к танцам на ассамблеях. Умер Петр 28 января 1725 года.

Однако если вспомнить историю по датам, то выяснится, что 28 января – дата, на которую пришлась смерть еще одного правителя-реформатора – Генриха VIII Английского. Правда, умер сей известный король в 1547 году – за 178 лет до смерти нашего Петра I. Однако в судьбах этих государей было много общего. Генрих тоже ограничил власть родовой аристократии, ну а в церковной области не просто произвел реформу – он вообще отрекся от власти римской церкви и провозгласил в Англии церковь англиканскую, не подчиненную католичеству. Как и Петр, Генрих вступил на трон еще совсем юным (Петр в 20 лет, Генрих в 18 – его год рождения 1491-й). Как Петр был младшим сыном царя Алексея Михайловича, так Генрих – младшим сыном Генриха VII. У каждого было по старшему брату, к которому по праву первородства и должен был бы перейти престол. Однако так не вышло. Брат Петра, Иван, и брат Генриха, Артур, оказались юношами хилыми и болезненными. Так что после их смерти наши герои единолично наследовали трон.

Петру пришлось взять в жены сосватанную ему родственниками Евдокию Лопухину, Генриху же вообще досталась жена покойного Артура. Дело в том, что брат по хилости не смог выполнить своего супружеского долга. После его смерти Екатерину Арагонскую следовало бы отослать обратно в Испанию, но ссориться с королем испанским у Англии не было сил, так что пришлось Генриху жениться на вдове брата. Как и русский Петр, английский Генрих был весьма любвеобильным. И столь же вспыльчив и крут на расправу, каким станет впоследствии и российский царь. Больше того, если Петр рубил головы строптивым боярам, то англичанин вымещал свой пылкий нрав на женах – трех из шести казнил, одна умерла после рождения ребенка, последняя осталась вдовой. А вот первые женушки, что у Генриха, что у Петра, получили от мужей от ворот поворот: Генрих со своей Екатериной официально развелся, ну а Петр, как известно, отослал Евдокию в монастырь. Ну а мужья их как ни в чем не бывало проводили время в кутежах и попойках, гонялись за юбками. К тому же Генрих, как и Петр, обожал танцы, пение и живопись. Словом, характеры – один в один. Но если бы одни характеры, то и говорить бы не стоило. Ясно, что у реформаторов и характеры под стать.

Ж.-М. Натье. Портрет Петра I. 1717

Но вот даты. Мало того что они умерли в один день – 28 января. У каждого было по наследнику мужского пола. Оба они родились в один день: сын Генриха Эдуард VI – 12 октября 1537 года, внук Петра Петр II – 12 октября 1715 года. На годы смерти Генриха и Петра I их преемникам, Эдуарду и Петру II, исполнилось по 9 лет. Но долго они не царствовали, оба умерли молодыми, практически юными: Эдуарду было 20 лет, а Петру II – 15.

Обоим им наследовали женщины. Обе они родились в один день – 7 декабря: Мария I в 1516 году, Анна Иоанновна в 1693-м. Обе они взошли на трон на тридцать седьмом году жизни. Обе пошли наперекор обществу: Мария возвратила католическую веру, а Анна Иоанновна разорвала кондиции, которые обязалась подписать. Но, несмотря на протесты, все в итоге вернулось на круги своя, и ни та ни другая великими правительницами не стали. А кто стал? Нетрудно догадаться: и у Генриха и у Петра были дочери (обе вторые) и звали их Елизаветами: Елизавета I Английская и Елизавета I Российская. И между прочим, биографии их тоже оказались схожими до невероятности. Вспомним хотя бы, что обе так и не вышли замуж официально, хотя имели уйму поклонников-амантов. Но не захотели стать замужними, делить с кем-то власть. Правили единолично. Словом, и Генрих с Петром, и их потомки словно повторяли судьбу друг за другом, русская линия монархов «зеркалила» английских. Они шли по жизни как двойники, отдаленные друг от друга, но все равно обладающие едиными жизненными путями.

Но вспомним исходную дату: день смерти Генриха и Петра I – 28 января. Между прочим, в этот же день – 28 января 814 года умер и еще один легендарный король – Карл Великий, правивший тогдашними франками, ныне французами. Вот факты его биографии. После смерти отца он остался со старшим братом Шарлеманом. Потом, правильно, как у Генриха и Петра, брат умер, и Карл начал править сам. Всю жизнь он воевал и преобразовывал страну. Расширив владения, стал императором Священной Римской империи. Конечно, был бабником и, конечно, неравнодушен к искусству. Как потом Генрих и Петр, жестко расправлялся со спесивыми «природными аристократами», укрепляя страну. Первый брак его устроила мать. Жена Дезидирата родила Карлу первенца – Пипина. Но Карл, как позже и Генрих с Петром, с женой развелся. Ну а Пипина потом уличил в каких-то грехах и за мятеж заточил в монастырскую крепость. Похоже на историю с царевичем Алексеем Петровичем, верно?

Между прочим, Карл, Генрих и Петр умерли от одной и той же болячки – от лихорадки, обострившей вследствие простуды их хронические заболевания. И между прочим, все еще при жизни были признаны Великими – даже Генриха VIII англиканская церковь тоже назовет Великим. К тому же они оказались в одном «статусном номере»: Карл I Великий, Петр I Великий, ну а Генрих VIII стал королем № 1 при англиканской церкви. Вот вам и совпадения, начавшиеся с одной даты – дня смерти.

Но при чем тут все-таки этот день? Ведь это не день рождения, когда звезды светят одинаково и люди могут получить небесный билет в жизнь схожую до мелочей. Оказывается, и дата смерти – тоже метка Небес. Что ж, мистики знают, что люди, не только рожденные в один день, но и уходящие в день общего числа, составляют единую ветвь, своеобразную гроздь. Ведь личности особо значимые являются в этот мир не в единичном экземпляре, а в нескольких, дабы хоть одна из них смогла совершить то, что предначертано, ведь на каждого из нас Судьба имеет свои виды. Кроме того, опробовав сценарий на одном человеке, Судьба охотно повторяет его на других людях, если и им предстоит выполнить похожие задачи. Эти люди словно дублируют друг друга, хоть, как говорится в Ведах, «тайны замыслы судеб и скрыты до поры…».

Словом, хотите узнать, с кем пришел в этот мир в «единой грозди» ваш родитель или друг, которого вы потеряли, посмотрите, кто еще не только пришел, но и ушел в один день с ним. Не поленитесь, проанализируйте, и вы совершите сенсационные для себя открытия.

Царь, о котором мало кто помнит

Что нам известно о царе Василии IV Иоанновиче? Да многие о таком вообще не слыхали. А между тем он занимал московский престол в тяжелые годы Смутного времени. И его путь на трон, и недолгое царствование были полны сенсационных событий. Начать с того, что Василий Иванович Шуйский стал последним «свободно выкликанным на царство» правителем, то есть последним демократически выбранным царем.

Только вот что за невидаль – «демократический царь»?! Разве такое может быть?

Вполне бывало, и не раз. Помните, как в «Борисе Годунове» Пушкина народ собрали на Красную площадь Москвы, чтобы он, услышав подсказку бояр, выкликнул имя Годунова. Народ, правда, молчал. Но это у Пушкина. На самом же деле такое выкрикивание имени для народного избрания человека на царство было обычной процедурой того времени. Только вот был ли царь Василий Иоаннович выкрикнут народом по его собственному, народному желанию, или кто подсказал?..

Случилось это 19 мая 1606 года в Москве на Красной площади. Время было кошмарное. Два дня назад, в 4 часа утра 17 мая, толпы москвичей прорвались в Кремль, поубивав занимавших его поляков. Боярин Валуев выстрелил в ненавистного Лжедмитрия, которого тут же дорубили мечами. С тех пор тело, смердя, лежало на Красной площади. Кто-то даже нацепил на голого лжеправителя театральную маску, видно намекая на то, что сей царь обожал театральные игрища, считаемые в народе дьявольскими. И в свергнутом царе народ вмиг опознал не Дмитрия Ивановича, а самозванца – беглого монаха Гришку Отрепьева.

19 мая 1606 года народ собрался на Красной площади вовсе не за тем, чтобы выбирать нового царя после смерти ненавистного Дмитрия I. В тот день москвичи и нахлынувшие в город любопытствующие из подмосковных деревень и сел ожидали услышать от бояр, кто будет входить в состав ожидаемого временного правительства во главе с патриархом. Именно это правительство должно было бы собрать Земский собор, а тот выдвинуть кандидатуру нового царя. Но произошло непредвиденное: не дожидаясь боярского известия, толпа зароптала:

«Не нужно нам временных, не хотим ждать – выберем сейчас и сами!» И вдруг раздался зычный голос: «Василь Иваныч Шуйский – наш царь!»

Царь Василий Шуйский

Бояре ахнули – виданное ли дело идти на поводу народа?! Но толпа загудела весьма угрожающе. И бояре не посмели возразить – ужасные картины народного бунта все еще стояли перед глазами, а порубленный лжецарь – Дмитрий Самозванец валялся у всех на виду голый с торчащими наружу поломанными ребрами. Нет уж, идти против народной воли у бояр пока не было сил. Так Василий Шуйский «не был избран, а был выкрикнут царем», – напишет впоследствии историк Соловьев.

Но полно – был ли Шуйский действительно «выкрикнут единым гласом толпы, чаявшей лишь в нем найти царскую особу», как будут потом говорить историки? А не подбил ли кто народ на сей необдуманный шаг? Сказать честно, толпа не особо и знала, кто такой этот «Василь Иваныч». Люди друг друга спрашивали. Знающие, правда, подсказали, что Шуйский – князь древнего рода, чуть не последний Рюрикович. Это было хорошо, потому что выходило, что он родственник прервавшейся династии по линии Ивана Грозного. Но главное, шептали знающие: человек он степенный, не молокосос, вроде самозванца Гришки, а разменявший уже шестой десяток лет. Хоть он и не особо уважаем в боярской среде (впрочем, нынче и среда эта в народе сама неуважаема), но всегда на виду и весьма осведомлен в «интрижных дельцах». Лично проводил дознание в Угличе о бедном «самоубиенном младенце Димитрии» и выяснил, что он напоролся на ножичек и умер. Теперь же именно Шуйский не побоялся лично объявить, что Гришка Отрепьев – самозванец. И восстание против супостата сам поднял – на белом коне во главе толпы ворвался в Кремль, порубив поляков. А это значит, что человек он большой смелости и храбрости.

Кто-то в толпе вспомнил еще, что Шуйский умен – осведомлен в науках, начитан, хотя от этого и подслеповат. Но окружающие загудели, что науки в жизни не главное, был бы человек хороший, дал бы народу хлеба посеять, а боярам да дьякам показал кузькину мать, чтоб народу жить не мешали. Вот если Шуйский на такое пойдет, так и нечего ждать каких-то там выборов – грянуть позычнее: «Василь Иваныч Шуйский – наш царь!» – да и вся недолга. Вот только случилось ли это «по искренности желания народного», как напишут потом?

Обратимся к воспоминаниям, например, его современника Конрада Бусова. Тот пишет, что Шуйский «зело верил в чародейство» и, еще будучи «верным слугой Годунова» и видя, что Бог не шлет ему «высшего счастья», собрал всех магов, «коих токмо можно было сыскать, чтобы то, чего не смог бы сделать один, мог бы сделать другой». Этим магам он раздал щедрое вознаграждение, пообещав вдесятеро больше, если они приведут его на трон.

Трудно сказать – помогло ли чародейство, но вот медяки, которыми маги щедро поделились в нужное время с «представителями толпы» на Красной площади 19 мая 1606 года, точно привели властолюбивого Шуйского на трон.

Надо сказать, что не токмо власть влекла стареющего Василия Ивановича, но и страсть. Был он к тому времени страстно влюблен в княжну Марию Буйносову-Ростовскую. Но отец девицы Шуйскому отказал, спесиво молвив: «Моя дочь если кого и достойна, так только царя!» Зато шестнадцатилетняя красавица Мария Василию тайком знак подала: «Не хочу ни за кого идти, ты мне люб! А что годами отягчен, так мне твоя степенность только по нраву». Ну что на такое ответить? Вот Шуйский и предпринял все для смещения Самозванца и возведения себя на трон.

1 июня 1606 года Василий IV Иоаннович венчался на царство. А через некоторое время в дом Буйносовых явились сваты. Торжественно вошли в хоромы, перекрестились на красный угол и начали неспешную речь. На этот раз посланцы смотрели на князя Буйносова-Ростовского свысока, твердо зная: царским сватам не отказывают. Отец Марии только рукой махнул с досады: не думал он, что этот «чахлый» Шуйский его переупрямит. Да и дочь хороша: сама-то красотой по всей Москве славится, а выбрала себе «худородного», которого царь Годунов по стране, словно простого гонца, посылал в разные там Угличи.

Впрочем, не один Буйносов-Ростовский брезговал «худородным» царем. Шуйского не признали практически все старинные боярские роды. Его посчитали нелегитимным, ведь он был «выкрикнут из толпы», а не избран Земским собором. Так что палки в колеса царю начали вставляться после первого же дня правления. Дело осложнялось и тем, что правителем Шуйский оказался не слишком-то умелым. Словом, все остались недовольны: и бояре, и патриарх Гермоген, и народ, который тут же поддался на восстание Ивана Болотникова. К тому же объявился новый самозванец – Лжедмитрий II, он же – Тушинский вор. Словом, настали новые смутные времена, и тех, кто мечтал сместить Шуйского, стало выше крыши.

А вот красавица Мария оказалась верна мужу. Вместе с ним она пережила два покушения на «царские персоны». Для поддержания русской армии отдала все свои драгоценности. Но помогала, как шептались, не в одних богоугодных делах, а всем, чем могла. Говорили, что после очередной блестящей победы молодого полководца Михаила Скопина-Шуйского именно она с улыбкой поднесла ему на пиру чашу с ядом. Михаил ведь хоть и приходился племянником царю, но по своим победам легко мог претендовать вместо дяди на престол. А уж этого Мария никак не желала допустить.

Только последние изыскания подтвердили, что обвинение Марии в отравлении молодого полководца – вымыслы недругов. Чашу Скопину-Шуйскому на самом деле поднесла на пиру жена брата царя Василия Иоанновича. И что показательно – не по приказу царя-деверя, а по приказу собственного мужа. И что еще более показательно, муж-то ее входил в тайное общество заговорщиков, мечтающих сместить царя Василия с трона. Уж кому там они хотели предоставить русский трон – новому самозванцу или кому из собственных рядов – неведомо. Но известно иное: события повторились с точностью до наоборот: опять Красная площадь, полная народу, опять громкий крик, только уже иной: «Ваську Шуйского в шею!»

17 июля 1610 года беднягу схватили и, хотя он вовсю упирался и даже размахивал кинжалом, скрутили и посадили под арест в один из его домов. Шуйский, правда, попытался сопротивляться – опять призвал магов-колдунов и даже нанял москвичей на «лихое дело сопротивления». Но ни колдуны, ни «лихие люди» не помогли. Стало только хуже. Поняв, что Шуйский не уйдет добровольно, бояре постригли строптивца в монахи да и отдали полякам в виде отступного. Те увезли его сначала в Смоленский монастырь, а потом и дальше – в Гостынинский замок под Варшаву. Там в одном из подвалов и окончил свою земную жизнь царь Василий IV Иоаннович 12 сентября 1612 года.

Так что в походе на трон и обратно не помогли ни колдуны, ни маги, ни даже рассыпаемые золотые монеты. И любовь юной жены не помогла. Бедную Марию заточили, как и мужа, в монастырь, правда, в Москве – в Ивановскую женскую обитель. И вот парадокс: когда-то Мария ездила туда узнать у матери настоятельницы, суждено ли ей выйти замуж за князя Шуйского и станет ли князь царем. Настоятельница ответила: «Клянись принести монастырю свой самый великий дар!» Княжна поклялась. И тогда монахиня предрекла: «Пока Шуйский будет сидеть на престоле, ты будешь рядом!»

Так и вышло: пока Шуйский правил, Мария была царицей. Ну а когда его сместили, она сама попала в монастырь. И только когда ее насильно постригали в монахини, поняла она, о каком даре говорила настоятельница. Не о возах с дарами, которые Мария исправно слала в обитель, шла речь, а о ней самой – Марии, принесенной в дар монастырю под именем инокини Елены. Там, в обители, Мария и скончалась. Путь на трон и обратно оказался невероятно коротким – всего-то четыре года. Но это была вся ее жизнь…

Танки на московской заставе XVII века

Царь Василий Шуйский правил неудачно и недолго. Историки последующих времен не нашли для него ни одного доброго слова. Народ вообще прозвал «приблудным Васькой». Однако архивное открытие, сделанное спустя 300 лет после его правления, произвело сенсацию. Оказывается, на Троицын день 1609 года у Тушинской заставы Москвы случилось эпохальное событие: тогдашние московские «пограничники» вышли на врага в… танках.

Не верится? Но вот по свидетельству очевидцев, царь Василий бросил на Самозванца «московскую диковину» или по-иному – «дьяволово изобретение». Началось все с того, что отряд поляков, воюющих на стороне Тушинского вора, забрел из Тушина к Москве и вступил в бой с воинами заставы. Началась схватка со многими неожиданностями: верх брали то поляки, то русские. И вот когда москвичей разбили в очередной раз, ворота заставы распахнулись и прямо на поляков поперло нечто несусветное, дикое, кошмарное…

Четыре резвые лошадки вывезли из ворот возки, на которых высились деревянные срубы с бойницами. А из них по полякам полились выстрелы из пищалей. Ну точно – танк на колесах! Только деревянный. А за ним еще несколько таких же чудищ. Поляки бросились врассыпную. Кто-то кричал, кто-то крестился – ведь дьявольские устройства. И откуда только таким взяться?!

Оказалось, деревянные чудища появились на вооружении русских пару месяцев назад. Мощная русская фантазия уже окрестила их «гуляй-городами». Такой «гуляй-город» был новейшим словом в военной технике. Во-первых, воины в них были защищены бревнами. Во-вторых, стрелявшие могли спокойно перезаряжать пищали, не боясь, что в это время их самих застрелят, как обычно и происходило. А в-третьих, если вражеская артиллерия попадала в лошадь, которая тянула «танк», то он не терял двигательной силы – другие-то кони продолжали тянуть. Нужно было только перерезать постромки, чтобы освободиться от упавшей лошади, – и снова вперед.

Кто был изобретателем первого в мире танка, осталось тайной. Но москвичи еще долго шептались, что создатели этих деревянных чудищ – приближенные к царю Василию маги да кудесники. Что ж, это вполне вероятно. Многие маги-алхимики на самом деле были выдающимися изобретателями, инженерами и техниками. Ведь для своих опытов им самим приходилось изобретать массу инструментов и механизмов. Словом, в процессе создания философского камня или эликсира молодости возникали побочные открытия. Танки XVII века на полях Москвы из их числа.

Жаль одного: не только поляки испугались бревенчатых чудищ на колесах. Сами москвичи восприняли новую диковину с ужасом. Даже команду для первых «гуляй-городов» набирали с большими трудностями: солдаты открещивались в прямом смысле, читая молитвы, плюя через плечо и взывая к предкам: «Чур меня!» Кое-как собрали первых «танкистов» – с уговорами и обещаниями.

Вновь заговорили о том, что Шуйский «якшитися с Диаволом». Вместо ликования по поводу победы на Шуйского вновь обрушились обвинения во всех бедах. Народ кричал: «То польская ведьмачка Маринка Мнишка нас изводила, а ноне московский Васька за нас принялся!» Словом, как всегда: не нашлось пророка в своем отечестве.

Ну а как только царя Василия Шуйского согнали с престола, и деревянным танкам пришел конец. Москвичи, уверенные, что чудищ изобрели царские колдуны да ворожеи, посчитали, что и само новое изобретение проклято. Словом, срубы сняли с повозок, бревна пожгли, ну а лошадей развели по конюшням. Воины перекрестились с облегчением: слава богу, сгинуло дьяволово изобретение. Увы, точно сгинуло – на века.

Подлинная история самозваного сына Василия Шуйского

Известно, что царь Василий Шуйский умер бездетным. Однако российским властям попортил много крови некий Иван Шуйский, утверждавший, что он – сын царя. Историки долго бились над созданием подлинной биографии этого «Ивана Васильевича», а когда вся мозаика стала на место, оказались искренне поражены.

В 30-х годах XVII века в старинном русском городе Вологде особое место занимал знаменитый Пафнутьевский монастырь. Его иноков частенько брали служками в местную церковную епархию. Вот и в 1633 году сам архиерей отец Нектарий решил выбрать оттуда расторопного слугу. Лучшим оказался шестнадцатилетний Тимоха Анкудинов, отрок из приличной семьи мелкого торговца. В монастыре он жил как воспитанник и потому манеры имел вполне светские: учтив, расторопен в услугах, знаток в грамоте и цифири. К тому же всегда жизнерадостен, лицом хорош, телом строен. Словом, парень хоть куда. И никто не удивился, что под руководством отца Нектария Анкудинов к 18 годам сделал «карьеру»: из служки заделался келейником, а в августе 1634 года стал женихом любимой внучки отца Нектария – красавицы Авдотьи.

На свадьбе гуляла вся Вологда. Тимоха превратился в уважаемого Тимофея Дементьевича, получил в приданое дом в Вологде и три большие деревни с прибыльным рыбным озером. Ну а когда архиерей заболел, пронырливый Тимофей начал управлять… аж целой епархией, отдавая приказы от имени дряхлого родственника. Правда, счастье кончилось быстро. В 1636 году отец Нектарий скончался, и новый архиерей выгнал обнаглевшего Анкудинова. С горя парень загулял и за пару лет промотал женино наследство. Теперь в Вологде его ничего не держало, и Тимоха, забрав жену (куда ж ее девать?!), подался в Москву.

Переезд пошел на пользу. Грамотного Тимоху взяли писцом в приказ, который ведал питейными заведениями. Жена Авдотья вначале испугалась – а ну как муженек опять запьет-загуляет? Но Тимоха пошел вверх: через три года стал казначеем приказа с хорошим жалованьем. Одел красавицу жену как картинку, купил дом, обзавелся связями. Но опять натура взяла свое – Тимофей загулял. Да только московский кутеж столичного размаха требовал. Анкудинов растратил свои деньги, потом залез в казну. Чтобы покрыть недостачу, выпросил у богатого кума, дьяка Шпилькина, уборы из жемчуга и драгоценных каменьев якобы для жены. Обещал заплатить, да все подчистую пропил. А тут еще жена, которую Тимофей поколачивал по пьяни, решила пожаловаться в приказ. Словом, одно к одному – ну и выход один нашелся. Напившись для храбрости, Тимофей запер опостылевшую жену в горнице да и поджег дом. Пожар перекинулся на всю улицу. Полыхало аж целый день. Так что все решили, что сгорели оба Анкудиновы – и муж и жена.

Ну а прыткий Тимофей понесся к польской границе. По дороге понадобились деньги. Не дрогнув, беглец ограбил польского купца Миклафа: напоил да обчистил. Однако на границе возникла заминка. Нет, на российском рубеже Анкудинова пропустили, едва только в карман местного пристава попал золотой браслет, снятый с руки Миклафа. Но вот польский страж порядка заупрямился: пропускной бумаги нет, и никакое золото не поможет. Тимофей почесал в затылке и вмиг сообразил: «Я – тайная персона: сын покойного царя Василия Шуйского – Иван! Меня ожидает сам король Владислав! Не верите, так пошлите королю бумагу!»

И действительно, Владислав тут же затребовал «Ивана Шуйского» в Варшаву. Для короля Польши – явление такого человека стало даром Божьим. Ведь на троне России уже 20 лет восседали Романовы, а тут – сын прежней династии – Шуйский. Это же козырная карта, с которой можно снова, как в Смутное время, побороться за российский престол!

Конечно, сам хитрый поляк отлично знал, что царь Шуйский умер в 1612 году бездетным. К тому же, сверив даты рождения Тимофея и смерти Шуйского, становилось ясным, что «тайный сын» родился спустя 3 года после кончины «царственного родителя». Однако новый самозванец вполне мог пригодиться Речи Посполитой. Так что «царевича Ивана Шуйского» приодели, поселили в каменном доме и выдали 3 тысячи злотых на расходы.

Теперь Тимоха кутил не в простых кабаках, а на балах да маскарадах. Статный красавец производил на прелестных полячек неизгладимое впечатление. В месяц он выучился лопотать по-польски и начал расточать комплименты и рассказывать романтические истории о том, как спасался от преследователей. Дамы ахали и восхищались. Он оказался весьма умен и красноречив, этот пан Иван!..

Однако лафа неожиданно кончилась: Владислав умер. Новый король Ян-Казимир не собирался затевать интриг с Россией, ему хватало борьбы с восставшей Украиной. Ну а как только лже-Иван заикнулся об обещанных 3 тысячах в месяц, Ян-Казимир вообще разгневался и приказал проверить расходы самозванца.

Куда деваться от разгневанного короля? Ясное дело – к его противнику! Лже-Иван собрал пожитки и махнул под покровом ночи из Варшавы в Переяславль. Там предстал пред светлыми очами гетмана Богдана Хмельницкого и поведал, что он – сын царя Шуйского, которого некогда захватили в плен проклятые поляки. Да вот Бог помог – Иван сумел вырваться. Гетман в родственных связях Шуйских не разбирался, принял опального царевича с распростертыми объятиями. Ну а когда увидел, что отчаянный гость перепил всех его советников да трезвым остался, вообще приблизил к себе. Теперь бывший Тимоха не только пил-гулял в домах высшего света, но и – вот чудеса судьбы! – бражничал на пару с самим властителем государства!

Да вот судьба-злодейка! К Хмельницкому прибыло посольство от царя Алексея Михайловича. И один из прежних сослуживцев по Питейному приказу опознал Тимофея. В Москву полетела бумага о том, что преступник Анкудинов не только оказался жив, но еще и выдает себя за сына Шуйского. Царь издал указ о поимке самозванца. За сие благодатное дело взялся… ограбленный некогда авантюристом купец Миклаф, который торговал по всему пространству России, Польши и Украины.

Куда ж деться от такого влиятельного торгаша?! Пришлось Тимофею податься к крымскому хану. Тот, враждующий с Украиной, встретил его с распростертыми объятиями и переправил к турецкому султану. Оборотистый и хитрый Тимоха и тут не сплоховал. Он быстро выучился говорить по-турецки и даже принял магометанство, чем окончательно пленил владыку Магомета IV, который пообещал ему помощь в возвращении российского престола. Став личным другом султана, лже-Иван объявил, что утерял мужскую силу, и султан доверил ему самое важное – финансы гарема. Тем самым самозванец получил доступ и к деньгам, и к красоткам. Вот только опять судьба не дала развернуться – а все кобелиная страсть Тимохина! Однажды его застукали в объятиях гаремной красавицы, а это – верная казнь. Пришлось быстро спуститься по канату из дворцового окна, нанять лодку да и уплыть подальше от греха.

Проплутав с полгода по Европе, Тимофей попал в Трансильванию. Там правил князь Ракоци, который как раз воевал с турками. Ну а, как известно, враги наших врагов – наши друзья! Перебежчика, чудом спасшегося из лап тирана Магомета, встретили ласково. А когда Ракоци узнал, что перебежчик царских кровей, то отправил несчастного, гонимого по свету царевича Ивана в надежное место – в Швецию к королеве Христине, даже рекомендательное письмо дал.

И вот ведь сила обаяния авантюриста – сама мудрая Христина не устояла перед статным красавцем! Она положила ему достойное содержание, представила двору как российского наследника. Гениальный авантюрист и тут не ударил в грязь лицом: выучил шведский язык и начал блистать на приемах, балах и охотах. Ловкий, сильный, остроумный и веселый, он стал украшением шведского двора. Гром грянул, как всегда, неожиданно – из России пришла бумага о поисках беглого преступника – казнокрада, убийцы и самозванца. Бедная Христина глазам не поверила, читая: небось врут все бумаги! Велела призвать любезного царевича Ивана да расспросить. Вот только призывать оказалось некого. Ушлый царевич сбежал, узнав о письме из Москвы от доверенного секретаря королевы.

Мудрая Христина рассудила: раз сбежал, значит, виновен. И по всей стране объявила поиск беглеца. Испуганный Тимоха подался в Ригу, оттуда в Митаву. Денег хватило ненадолго, ведь неунывающий авантюрист никогда не откладывал на черный день – средства всегда находились. Но на этот раз фортуна не поспешила на выручку. Пришлось Тимофею перебиваться кое-как. Он даже в бродячие циркачи подался. В одном из трактиров услышал про Миклафа, который рыщет по его душу. Тимофей рванул в Голштинию. Там-то его и настиг мстительный купец. Голштинскому герцогу он посулил 100 тысяч от московских властей за поимку Анкудинова. Герцог, постоянно нуждавшийся в средствах, только обрадовался.

Тимофей рассчитывал сбежать по дороге в Москву. Но за ним приехал не абы кто, а дьяк Шпилькин, которого он некогда обокрал. Дьяк повез свою дорогую добычу со всеми предосторожностями, твердя: «Знаю тебя как облупленного, сам свидетельствовать супротив тебя стану!»

Что ж, коли так, Тимофей решил придерживаться версии, что он не вор и убийца Анкудинов, а царевич Иван, сын Шуйского. На допросах и пытках стоял на своем. Видно, не особо разбираясь в политике, он не понимал, что именно его самозванство – верный путь на плаху.

Так и вышло. Лже-Ивана четвертовали на Лобном месте в августе 1654 года. И это было как знамение – ведь ровно 20 лет назад, в августе 1634 года, Тимофей Анкудинов женился на Авдотье, архиерейской внучке, и началась его чудовищная авантюра длиною в жизнь.

Необычный сыщик Людовика XIV, или Нет пророка в своем отечестве

Это сейчас никого не удивишь обращением правоохранительных органов к экстрасенсам и ясновидящим. Но в старые времена люди, наделенные сверхспособностями, если и годились, то только для костра или плахи, ведь в них видели людей дьявола. Однако находились все же правители, считавшие возможным привлекать ясновидящих к государственной службе, и не только в качестве пророков или предсказателей, а, например, для раскрытия преступлений, как это сделал французский король Людовик XIV. История сохранила уникальные свидетельства о том, как во Франции XVII века знаменитый лозоходец Жак Эмар Верней находил с помощью ивового прута не только воду, бытовые пропажи, но и преступников – воров и убийц.

Собственно, на славу детектива Жак Эмар Верней, которого все звали просто Эмаром, никогда не претендовал. Жил себе тихо-мирно в родном Сен-Марселине, что во французской провинции Дофине. Строил дома, делал кладку заборов. Вот только с детства обладал чудесными способностями: мог найти пропавшую вещь, потерявшуюся скотину. Просто брал в руку ивовый прут и ориентировался на направление, которое тот показывал. Вытягивался прут на север, туда же и шел Эмар. Ну а когда прут в его пальцах начинал дрожать, уверенно говорил: «Это здесь!» Именно так много раз находил он для соседей то монету, упавшую в погреб, то кольцо, закатившееся под половицу. Часто к нему приходили крестьяне окрестных деревень, и он искал им пропавших коров и коз.

Эмару было всего 18 лет, когда он столкнулся с преступлением. В начале 1682 года юноша шел мимо дома бочара, и тут прут в его руке неожиданно задергался и начал указывать направление. «У меня словно пальцы прилипли к пруту. Прут просто потащил меня за собой», – расскажет он впоследствии ученому аббату де Вольмонту, который и занесет его слова в книгу «Трактат о лозоходстве» (Париж, 1693). Следуя по направлению прута, Эмар зашел на задний двор дома и увидел там большую бочку. Эка невидаль в доме бочара! Бочка была наполнена до краев вином, но что-то дернуло Эмара опустить туда руку. И – о, ужас! – юноша нащупал внутри человеческую голову.

Тут же была вызвана городская стража. Бочар, рыдая, объяснял, что его жена пропала уже четыре месяца назад, и вот нашлась в самом неподходящем месте. Видно, кто-то убил, а концы спрятал в воду, то бишь в вино. «Но кто убил? – вскричал Эмар и снова схватился за свой прут. – Сейчас мы узнаем, откуда пришел убийца!» Но тут прут развернулся в его руке и указал прямо на бочара. Эмар ахнул, ведь он знал бочара и никак не мог поверить в то, что тот убил собственную жену. Еще и еще раз он спрашивал свой волшебный прут, но тот упрямо показывал, кто убийца. Для юноши это был шок, он даже упал в обморок. Но стражники оказались крепче. Они увели с собой предполагаемого преступника, и тот скоро сознался в убийстве.

Понемногу рассказы о способностях Эмара распространились по всей провинции. И неудивительно, что, когда 25 июля 1692 года в Лионе произошло зверское убийство, которое тут же окрестили «кошмаром в Лионе», власти решили использовать все возможности, чтобы раскрыть это дело. Преступление было дерзким: богатый виноторговец и его жена зарезаны серпом в винном подвале их же собственного дома прямо в центре города на площади Неф-Сен-Жан. Стражники, прибывшие на место преступления, пришли в ужас: пол, стены и потолок подвала были залиты кровью. Над телами уже жужжали толпы налетевших июльских мух. Зрелище было столь кошмарным, что даже у стражников сдали нервы.

Придя в себя, стражи порядка обнаружили, что виноторговец с женой не только убиты, но и ограблены. В спальне наверху злодеи вскрыли несгораемый шкаф, где хранились деньги, золотые украшения, серебряная посуда и дорогой жемчужный пояс, присланный в подарок супруге винодела из королевской казны. Дело осложнялось и тем, что виноторговец был поставщиком королевского двора. Об этом ужасном преступлении быстро узнал сам король Людовик XIV и прислал своего дознавателя. Однако дело застопорилось. Вот тут-то и вспомнили об Эмаре. В Париж к королю полетела депеша: возможно ли привлечение к государственному расследованию лозоходца из народа. Мудрый Людовик не стал возражать. Он хоть и не верил в мистику, но был готов поставить себе на службу любые способности. Вот так, получив разрешение, лионские власти и обратились к Эмару. Тому предстояло либо проявить себя, либо самому угодить за решетку.

В книгах современников («Философский трактат» врача П. Гамье, «Трактат о лозоходстве» Вольмонта) сохранились довольно подробные рассказы о том, как действовал Эмар. Спустившись в подвал на место убийства, он едва не потерял сознание. Все-таки хоть он и имел дела с преступлениями, но так и не смог к ним привыкнуть. Поднявшись из подвала, Эмар вынул свой ивовый прут. Толпа отпрянула от лозоходца, когда прут неистово закружился в его руке. Следуя указаниям своей «волшебной лозы», Эмар покружил по двору и у стены нашел закопанный в землю серп – орудие убийства, завернутое в окровавленную одежду виноторговца.

Затем прут потянул своего хозяина на улицу. Эмар отправился по направлению, которое указывала его «волшебная палочка», поворачивая там, где поворачивала лоза. Конечно, каменщик из Сен-Марселина, никогда не бывавший прежде в Лионе, не знал дорогу к городским воротам, но вышел к ним безошибочно. «Убийцы ушли из города!» – сказал Эмар стражникам. Но преследование пришлось прервать. Ворота у моста через реку Рону уже были закрыты на ночь.

На другой день лозоходец вместе с тремя стражниками и судебными чиновниками отправился из Лиона на поиски преступников. В деревушке неподалеку прут указал Эмару на дом, где жил садовник местного графа. Когда преследователи вошли в дом, ивовый прут уткнулся в три стула, стол и бутылку вина. «Преступников трое, – прокомментировал Эмар. – Они были здесь и выпили две пинты вина». Садовника и его жены в то время не было дома, но их дети подтвердили, что к ним действительно заходили трое неприятных, грубых людей, потребовавших вина.

Преследование продолжилось. К тому времени стражники и чиновники уверовали в способности Эмара. В первом попавшемся на пути городе они от имени короля потребовали у местной власти лошадей, так что дело пошло быстрее. И не зря! Ориентируясь на направление прута, маленький отряд проехал по долине реки Роны больше 240 километров до небольшого городка Бокэр. Там прут, чуть не вырываясь из руки хозяина, уткнулся прямо в ворота… местной тюрьмы. Опять же по приказу короля ворота открыли, и Эмар попросил начальника тюрьмы показать ему тех, кого арестовали недавно.

И вот больше десятка осужденных выстроились на тюремном дворе. Лозоходец медленно двинулся вдоль их ряда. Когда поравнялся с молодым хромым горбуном, прут заходил ходуном в пальцах Эмара. «Это – один из троих!» – прошептал каменщик. Оказалось, что горбун попал в тюрьму за мелкое воровство всего за час до того, как туда прибыл Эмар.

Горбуна доставили в Лион. Он твердил, что ничего не знает, что всего-то своровал в Бокэре краюху хлеба, но, когда его привезли в дом виноторговца, он не выдержал и сознался, что его наняли двое профессиональных убийц-грабителей. Они давно наблюдали за богатым домом и поняли, что вдвоем такую добычу им не унести. Так что горбун просто помог им вытащить вещи, но сам он никого не убивал.

«Это правда? – спросил глава стражников у Эмара. – На этом парне действительно нет крови?» Лозоходец снова вытащил свой прут и начал задавать ему вопросы. Прут крутился в пальцах Эмара в разные стороны. Наконец каменщик сказал: «Может, парень и не убивал виноторговца с женой, но кровь на его руках есть. Спросите, где его наняли убийцы и почему?» Стражники взялись за допрос и узнали, что горбун встретил убийц в своем родном городе Тулоне, где сам он слыл, между прочим, весьма кровожадным пиратом, убивающим всех подряд. Так что горбуна вполне справедливо казнили.

Ну а Эмару приказали найти его подельников. И он их выследил! Вместе с отрядом стрелков отправился в Тулон. По дороге с помощью своего прута нашел постоялые дворы, где останавливались беглецы. Потом на средиземном побережье близ Тулона он сыскал лодочника, который продал одну из своих барок двум отчаянным молодцам. Те собирались плыть в Геную, разумеется тайком. Пересечь границу Франции отряд стрелков не осмелился. Командующий офицер просто послал депешу в Париж. Ответа не последовало. Так что поиски прервались.

Однако Эмара не оставили в покое. По приказу принца Конде в 1693 году его отвезли в Париж. Поселили в хорошей гостинице, вкусно кормили и даже приодели. После того как простой каменщик приобрел вид приличного горожанина, его привезли на заседание парижской Академии наук. Важные деятели науки долго говорили с Эмаром о его даре. Потом решили устроить испытание. В саду вырыли шесть ям. Четыре заполнили металлами, одну – гравием и одну оставили пустой. Потом ямы заровняли и поверху посадили траву. Эмар должен был определить, в какой яме что находится.

Каменщик, до смерти напуганный присутствием столь важных особ, долго бродил вокруг ям, не решаясь ничего сказать. Казалось, если он неверно ответит, его тут же бросят в тюрьму. И только после того, как один из важных академиков все-таки сумел втолковать Эмару, что даже неудача ему ничем не грозит, осмелился промямлить что-то. «Говори громче! – закричали недовольные деятели от науки. – И быстрее!» Один из академиков даже всплеснул руками: «Да что же этот мужик молчит и молчит? Из-за него я на званый обед опоздаю!»

Испытуемый перепугался еще сильнее и ткнул пальцем: «Тут – гравий… тут – пусто… а вот тут – металлы…» Ответ оказался верным. Но скептики академики пошли в атаку: «А какие металлы? Говори!» Вконец запуганный Эмар сел прямо на землю – ноги не держали. Честное слово, легче искать преступников, чем говорить с академиками! Он лишь покачал головой: «Может, железо, может, медь…» Один из академиков фыркнул: «А может, серебро или золото! Гадаешь, о чем и сам не знаешь!»

Эмар хотел сказать, что он не гадает, а пользуется ивовой лозой, но его уже выталкивала вон стража. На этом его пребывание в Париже закончилось. Впрочем, может, это и к лучшему, ведь в 1701 году инквизиция выпустила особый указ о богопротивности лозоходства. К тому времени король Людовик XIV уже был стар и впал в набожность. А инквизиция приобрела в стране вес. Эмар же вернулся домой и снова принялся за работу каменщика. Правда, как и раньше, он помогал людям: искал пропавшее, указывал места, где надо рыть колодцы. Однако все это теперь он делал тайком. И кто знает, возможно, не случись тогда указа инквизиции, практика лозоходства уже много веков официально помогала бы людям.

Ломоносов – сын Петра

Существуют тайны настолько поразительные, что их разгадками вообще не принято заниматься. Например, все официальные биографы настойчиво подчеркивали крестьянское происхождение великого ученого Михаила Васильевича Ломоносова. Но в народе всегда бродили странные слухи: будто Ломоносов ни много ни мало сын самого Петра I.

Версия действительно кажется невероятной. Но разве не странно, что в далеком 1730 году никому не известный и уже весьма великовозрастный крестьянский сын сам тайно приехал в Москву, был принят безо всякой протекции в лучшее учебное заведение? И – не забывайте – все произошло во времена, когда российская жизнь была строго ранжирована, без приказа сверху не делалось и малости. А тут вдруг сам глава Синода Феофан Прокопович принял деятельное участие в судьбе совершенно неизвестного ему парня из далеких северных Холмогор. Да какое дело было этому знаменитому ученому и философу до малообразованного крестьянского недоросля?

А вот это – как посмотреть. Ведь именно Феофан Прокопович как глава Синода находился у смертного одра императора Петра Великого. Конечно, тайна исповеди велика есть. Но сохранилось предание, что Петр, умирая, поведал Прокоповичу о некоем отроке Михайле, своем незаконном сыне, и повелел обучить его и приобщить либо к сану священника, либо к государственной службе – на что он окажется способен. И вправду, кому бы мог поручить государь свое незаконное детище, как не самому ученейшему человеку своего времени?

Однако откуда бы взяться незаконному сыну Петра?! И, коли предположить, что великий царь – отец, кто же мать? И где Петр мог ее встретить? Это же – чистый лабиринт выдумок, мозаика воображения!..

Ну а если не выдумки? Сохранились ли какие-то факты, бумаги, рассказы, способные пролить луч света на подобную историю? Оказалось – да. В середине ХХ века в архангельской газете «Правда Севера» и еженедельнике «Советский рыбак» появилось несколько статей журналиста и историка Василия Корельского, который рассказывал, что именно его предок Семен Корельский командовал обозом, который отвез юного Михайлу Ломоносова в Москву. Более того, он поддерживал связь с Ломоносовым и в дальнейшем. Конечно, узнать, что твой пращур причастен к реальной российской истории, большая честь, но Василий Корельский обратился к семейным воспоминаниям не от гордости, а потому, что решился приоткрыть одну из тайн, которая уже два века хранилась в его семье.

Неизвестный художник. Портрет Ломоносова. XVIII в.

Еще в 1932 году Василий нашел в семейных бумагах старинное письмо, в котором черным по белому было написано, что «Михайло Ломоносов есть плод царя Петра I». В письме сообщалось, что в извоз под Петербург «предусмотрительно была взята добротной красоты и статности Елена Ивановна Сивакова – сирота. Сводничество произведено земским старостой Лукой Леонтьевичем Ломоносовым через Федота Баженина, входившего в деловые сношения с царем». Что ж, царь Петр с юности был падок до женской красоты. Но зачем понадобилось сводничество старосте Ломоносову? Об этом также было написано. Оказывается, старообрядцы, жившие под Архангельском, таким образом решили склонить могучего царя «на дружбу и заступничество».

В архивах Василий Корельский нашел сведения о том, что Петр I действительно встречался в феврале 1711 года в местечке Усть-Тосно под Петербургом с Федором Бажениным и обозом с российского Севера. И в числе «обозников» значились некая Елена и Лука Ломоносов.

Дальше – больше. После возвращения из Петербурга староста Лука срочно выдал Елену замуж за своего родственника Василия Ломоносова. В ноябре 1711 года родился их сын Михайло, а на имя старосты стала поступать помощь из государевой казны. Когда же Елена умерла и Василий привел Михайле мачеху, архиерейская служба отправила в Николо-Корельский монастырь паспорт на имя Михайлы Васильевича Ломоносова с тем, чтобы обоз, который регулярно ходил из монастыря в Москву, забрал сего отрока в Сийском монастыре, при котором он учился, и привез в Первопрестольную. Интересно, были ли другие крестьянские отроки, о которых озаботился бы архиерейский приказ, да еще и так, чтобы заранее оформить паспорт – бумагу по тем временам невероятно важную, которую крестьянам выдавали в редчайших случаях?

Так что выходит нечто совершенно необычное: юный Михайло, как выясняется, прибыл в 1730 году в Москву не сам по себе – тайком от отца, а по указу сверху. И тут же ни с кем не знакомый в Москве юноша поступил в школу Заиконо-Спасского монастыря на государственный кошт. Причем настоятель Герман Копцевич, зачисливший Ломоносова без лишних вопросов, вскорости получил от Синода (возглавляемого Прокоповичем) повышение сана и… отправку в провинцию. Видно, чтобы ненароком не разгласил чего лишнего.

После того как Синод перебрался в Петербург, Прокопович приказал перевезти в Петербургскую академию 12 лучших студентов, включая Ломоносова. Но он хорошо понимал, что если всплывет тайна рождения Ломоносова – тому не жить. Времена ведь были нелегкие. И далеко не всем недавний переход российского престола к императрице Анне Иоанновне казался законным. Потому Прокопович добился того, чтобы Ломоносов оказался включен в число тех, кого академия отправила учиться за границу.

Некоторые историки считают, что, умирая, глава Синода рассказал о происхождении Ломоносова царевне Елизавете Петровне. Он был уверен, что дочь Петра, с одной стороны, сохранит тайну своего великого отца, а с другой – постарается защитить хоть и талантливого, но несведущего в хитросплетениях власти брата.

Елизавета действительно через верных людей наблюдала за «зарубежной» жизнью Ломоносова. И когда Михаил женился и стал ожидать наследника, договорилась с верным ей казначеем Шумахером, чтобы тот выслал в Марбург 100 рублей золотом (огромная по тем временам сумма) на переезд Ломоносова в Россию со всем семейством. Сведущая в интригах умная дочь Петра отлично понимала: если немцы пронюхают о происхождении Ломоносова, они постараются использовать как его самого, так и его ребенка в борьбе за шаткий в те времена российский престол.

Ломоносов вернулся в Петербург летом 1741 года, а через четыре месяца Елизавета уже взошла на трон. И тут же на Михайлу посыпались милости: он стал адъюнктом академии с жалованьем аж в 360 рублей и почетными государевыми премиями. Вскоре Елизавета произвела Ломоносова в профессора академии, спустя еще несколько лет присвоила ему дворянское звание «с выдачей 9 тысяч десятин земли и более 200 душ крепостных». Огромный куш по тем временам. Но ни слова о родстве. Однако все-таки тайну сберечь не удалось…

Некоторые современники считали, что Екатерина II проведала о происхождении Ломоносова. Чем иначе объяснить, что эта государыня, всегда ратовавшая за российскую науку и русских ученых в пику иностранным, невзлюбила Михаила Васильевича? И нелюбовь эта была столь сильной и всем заметной, что, когда Ломоносов неожиданно и резко занемог, по двору поползли кошмарные слухи, что Екатерина, решив убрать потенциального соперника, приказала его отравить. Этим страшным слухам поспособствовало еще и странное начало болезни. Ломоносов и его супруга были приглашены Екатериной на поминки по бывшей императрице Елизавете Петровне. Вернувшись, они оба занемогли. Ломоносов проболел год не вставая. Он умер, не оставив наследников мужского пола, 4 апреля 1765 года.

Никаких прямых свидетельств (кроме наговоров) о том, что великий ученый умер от медленного яда, не сохранилось. Но вот о его происхождении может свидетельствовать масса косвенных «улик». Например, многие мемуаристы с удивлением упоминали о его вспыльчивом и гневливом характере – «точь-в-точь как у покойного императора Петра». Действительно, Ломоносов часто выходил из себя и даже поколачивал тяжелой тростью именитых академиков. И что удивительно – все это сходило ему, крестьянскому сыну, с рук. Но что еще более удивительно – Михаил Васильевич по-свойски надирал уши самому наследнику Павлу Петровичу. И Елизавета Петровна тоже по-свойски ему это разрешала.

Но самое большое доказательство уже упоминавшийся журналист Василий Корельский усмотрел в портретном сходстве Петра I и Ломоносова. Действительно, оба были высоченными, но с маленькими ступнями и кистями рук. А посмертные маски обоих, сделанные с них скульпторами, и вовсе невероятно похожи.

Впрочем, мало ли людей схожих. Но вот как понимать слова самого Михаила Васильевича Ломоносова, из которых ясно следует, что он и сам считал себя наследником и продолжателем дел Петра: «За то терплю, что стараюсь защитить труды отца нашего – Петра Великого!..» И может, именно в том, что ученый Ломоносов истинно продолжил великие реформы Петра, и есть доказательство его происхождения? Ведь он и вправду – настоящий сын «гнезда Петрова»!

«Поди вон!», или Видения императриц российских

В 1822–1823 годах российское общество потрясла гражданская лирика молодого поэта Кондратия Рылеева (1795–1826), особенно его «Думы» и «Оды». Откровенно антимонархические строки будущего поэта-декабриста были встречены по-разному. Так, Пушкин в письмах к Вяземскому и самому Рылееву отозвался о стихах весьма критично, написав, что не нашел в них ничего национально-русского, кроме имен, и признал их однообразными по композиции. Однако наиболее радикальными слоями общества «Думы» были встречены на ура, ибо, во-первых, были созданы под впечатлением издающейся «Истории государства Российского» Н.М. Карамзина, а во-вторых, отражали горячее желание показать нравственное падение монархии. Так в «Видении Анны Иоанновны» поэт описывает, как императрице явился призрак казненного ею реформатора Волынского, да не просто призрак, а лишь голова. На такую поэтическую вольность возмутилось даже общественное мнение. Газеты написали, что «явления призраков императрице» не имеют «никакой связи ни с историей, ни с преданиями народными».

Однако газеты сильно ошибались. И историкам пришлось рассказать правду еще более сенсационную, нежели «явление головы Волынского»: императрице Анне Иоанновне действительно являлся призрак, да еще и ее собственный. И являлся двойник императрицы не раз.

Л. Каравак. Портрет императрицы Анны Иоанновны. 1730

Впервые «невероятности» начались в сентябре 1740 года в Зимнем дворце. Истопники, камер-лакеи и часовые стали видеть в тронном зале женскую фигуру, как две капли воды похожую на императрицу, расхаживающую по ночам в короне и порфире. 8 октября часовой и дежурный офицер собственными глазами увидели императрицу на троне при всех регалиях, о чем и сделали в журнале дежурств соответственную запись. Ее, естественно, увидел Бирон, обладавший всей полнотой власти при Анне Иоанновне. Он-то ведь точно знал, что императрица в это время в тронный зал не заходила, а спала в собственной опочивальне. И тогда Бирон отдал приказ: стрелять в самозванку, «буде она объявится».

И вот через пару дней, когда Анна Иоанновна находилась в дальних покоях вместе с Бироном и его супругой, часовые действительно выстрелили по двойнику императрицы. Да вот только пули ушли в стену.

Второй раз и сама императрица увидела собственный призрак. Сохранились воспоминания об этом драматическом «свидании» графини А.Д. Блудовой. Она записала историю, пересказанную ей двоюродным дедушкой. По его словам, Бирон вместе с императрицей как-то вышли из коридора Зимнего дворца и наткнулись на… другую императрицу. «Дерзкая!» – закричал Бирон и крикнул охрану. Настоящая же императрица, застыв в секундном изумлении, бесстрашно вышла вперед, обратившись к самозванке: «Кто ты, зачем пришла?» Та, не сводя глаз с императрицы, не отвечая ни слова, стала пятиться по направлению к трону… «Поди вон!» – возопила Анна Иоанновна. Но самозванка уже начала подниматься по ступенькам под балдахином. И тут закричал Бирон: «Это дерзкая обманщица! Вот же императрица! И она приказывает вам, стреляйте в эту женщину!» Грянул выстрел караула. Женщина, стоявшая у трона, еще раз обратила взор на императрицу, тяжело вздохнула и… рассеялась в воздухе.

Анна Иоанновна повернулась к Бирону и вздохнула еще тяжелее: «Видно, это смерть моя!» И действительно, через некоторое время она слегла, и скоро ее не стало.

Надо сказать, что, прочтя историю о двойнике императрицы, российская образованная публика не слишком-то поверила в ее правдивость. Однако историки не сдались. Оказалось, что в анналах царствований существует и другой подобный случай. И если происшедшее с Анной Иоанновной можно было списать на ее малообразованность и увлечение мистикой при дворе, то вторая история случилась с самой реалистичной правительницей – Екатериной II, которая твердо придерживалась научных взглядов просветителей. Но и она встретилась со своим призрачным двойником. И произошло это тоже накануне смерти.

А. Антропов. Портрет Екатерины II. 1766

Случилось это 2 ноября 1796 года. Вот как описал это событие в «Мемуарах» совершенно беспристрастный современник – Людовик XVIII, к тому времени уже провозглашенный эмигрантами-роялистами королем Франции. Король-изгнанник тогда жил в Венеции и о случившемся узнал от посланника при российском дворе.

«За два дня до смерти ее величества [Екатерины II] фрейлины, дежурившие у дверей спальни, увидели, что государыня, в ночной одежде и со свечой в руке, выходит из своей спальни, идет к тронному залу и входит туда. Сперва они были очень удивлены таким странным и поздним выходом, а вскоре начали тревожиться ее продолжительным отсутствием. Каково же было их изумление, когда они услышали из спальни государыни звонок, которым обыкновенно призывалась дежурная прислуга! Бросившись в спальню, они увидели государыню лежавшей на кровати. Екатерина спросила с неудовольствием, кто ей мешает спать. Фрейлины замялись, боясь сказать ей правду, но императрица быстро заметила их смущение и в конце концов заставила-таки описать подробно все происшествие.

Живо заинтересованная рассказом, она приказала подать себе одеться и в сопровождении фрейлин отправилась в тронный зал. Дверь была отворена – и странное зрелище представилось глазам присутствующих: громадный зал был освещен каким-то зеленоватым светом. На троне сидел призрак – другая Екатерина!

Императрица вскрикнула и упала без чувств. С этой минуты здоровье ее расстроилось, и два дня спустя апоплексический удар прекратил ее земную жизнь».

Действительно, Екатерина Великая скончалась утром 6 ноября 1796 года от кровоизлияния в мозг, что тогда и называлось апоплексическим ударом. Выходит, встреча с двойником не сулит человеку ничего хорошего. Конечно, это антиисторическое заявление, но, увы, оно подтверждено судьбами российских самодержиц.

Принц, навязанный России

Любой, кто хоть немного знает перипетии российской истории, теряется в догадках: отчего умная и дальновидная правительница Елизавета Петровна выбрала своим наследником столь недалекого недоросля, как принц Голштинии? Ведь не будь этого явно не подходящего для правления юноши, история страны могла бы развиваться по-иному.

Разгадка этого странного выбора императрицы кроется в истории ее семьи, и прежде всего в трагической судьбе ее сестры – Анны, той самой, что была старшей и любимейшей дочерью Петра Великого. Монарший батюшка души в ней не чаял. В ее честь называл корабли и деревни, даже любимую лошадь и собаку Петр кликал Анеткой. Зато мы об этой цесаревне уже почти ничего не знаем. А ведь история прелюбопытнейшая.

Умная Марта Скавронская, ставшая Екатериной Алексеевной, «полюбовницей» великого царя Петра, ждала своего первого ребенка в смятении: неугомонный Петр снова начал вспоминать свою давнюю пассию – Анну Монс. Екатерина позвала ведунью. Та посоветовала немыслимое: «Родишь девочку, назови Анной!» Екатерина в недоумении всплеснула руками: «Зачем?! Ведь будет Петруша девочку звать, а о Монсихе думать!» Ведунья не сдалась: «Все наоборот повернется: будет у царя одна любимая Аннушка, другую он напрочь забудет!»

Так и вышло. Петр настолько полюбил дочку, что сам носил ее на руках, постоянно разговаривал, как со взрослой. А тут к черненькой Аннушке Бог ниспослал в царскую семью беленькую Лизоньку. У той оказался истинно петровский характер, и озорная Лизавета начала верховодить во всех детских играх. Не боялась ни батюшку, ни матушку – могла безо всяких церемоний прямо при всех залезть на колени к царственному отцу. «Ты моя шустрая! – смеялся Петр, но глазами искал старшую дочку, ласково улыбаясь. – А ты моя тихая!»

Сестрички росли неразлучными. Лизавета заводила проказы, но серьезных решений без сестры никогда не принимала – сначала смотрела в черные глаза Аннушки. В 1712 году обе девочки – четырехлетняя Аннушка и трехлетняя Лизонька, путаясь в длинных и тяжелых парадных платьицах, шли вслед за родителями вокруг празднично украшенного аналоя в наспех сколоченной небольшой церквушке, на месте которой впоследствии встанет Исаакиевский собор. Церемония была парадной, пышной и чрезвычайно значимой для Романовых и всей России: Петр I венчался с Екатериной, а две их девочки становились привенчанными, то есть законными детьми, а значит, наследницами престола.

Тяжело быть наследницами… Правда, шумная и веселая Лизавета ни капельки не тяготилась этим. Но Аннушка удалась не такой. К тому же батюшка Петр воспитывал ее по-своему. Анна не только говорила на шести языках (кроме русского знала еще французский, немецкий, итальянский, шведский и финский), но еще и осваивала азы придворной дипломатии. Но главное, Петр воспитывал ее по собственным идеям: часто брал на верфи, где строились корабли, учил морскому праву, сумел заинтересовать государственными делами. Особо тщательно искал для дочери мужа: хотел не просто династического брака, но и простого женского счастья. В 1721 году выписал из Швеции племянника шведского короля – молодого и обходительного Карла-Фридриха, герцога Голштейн-Готторпского. Придворные сразу зашептались, что сей юный голштинец, наследник шведского престола, предназначен для старшей дочери Петра.

Робкая Аннушка запаниковала, думала: то ли молить матушку, то ли кинуться в ноги батюшке? Не под силу ей уехать в такую даль от родителей – жить одной в незнакомой стране! Как назло, Карл-Фридрих быстро освоился при русском дворе, даже стал звать Романовых батюшкой и матушкой. На Пасху 1722 года при всем дворе спросил императрицу Екатерину: «Можно ли похристосоваться с принцессами?» Екатерина улыбнулась ободряюще и кивнула Анне.

Аннушка вспыхнула: ведь по-христиански поцеловаться следует! Герцог уже шагнул к девушке, но та, испугавшись, отпрянула. И тут, ничуть не смущаясь, подскочила младшая сестра. «Сперва со мной!» – и озорница Лизонька, сверкнув чарующими очами, подставила принцу свои розовые губы для поцелуя. И только потом герцог поцеловал Аннушку.

По дворцу тут же поползли разговоры: хоть Карл-Фридрих и сватается к Аннушке, но, кажется, бойкая Лизонька нравится ему куда более. Однако супротив царской воли не пойдешь. 23 ноября 1724 года был подписан брачный контракт принца Карла-Фридриха и цесаревны Анны Петровны. По контракту императорская дочь приносила небогатому принцу огромное приданое, однако новобрачные навсегда отрекались от всех претензий на российский престол. Петр отлично понимал, что его тихая Аннушка не годится для вечно шатающегося русского трона, держащегося на интригах, предательствах и убийствах. Царь ясно видел: его робкой Аннушке не удержать власть. Но ведь у нее может родиться сын. А это совсем иное дело! Вот почему в брачном контракте Петр I предусмотрел главный пункт: сын Анны должен прибыть в Петербург и стать наследником российского престола. Но человек полагает, а жизнь, как известно, располагает. И всегда по-своему…

Император Петр Великий умирал. Он хрипел, задыхался, кричал что-то в горячке. Анна истово молилась – 27 января ей должно было исполниться 17 лет, и она с каким-то отчаянием верила, что батюшка поправится ко дню ее рождения. 26 января 1725 года Петру действительно стало лучше. Он попросил аспидную доску и написал: «Отдайте все…» Увы, дальше пальцы отказались ему повиноваться, и император прошептал: «Позовите Анну!»

За царевной кинулась целая процессия. Девушка плакала в своей светелке. Такую, заплаканную, с красными глазами, ее и подвели к императорской постели. Батюшка взглянул ужасными, измученными очами, да, видно, уже не узнал да и говорить не мог.

Анна кинулась на грудь отца. Но ноги ее не держали, и девушка скатилась на пол. И тут огонь с прикроватных свечей перекинулся на ее накидку. Анна закричала. Все, забыв об умирающем, кинулись тушить пламя. И только кто-то прошептал из темноты: «Ужасное предзнаменование – не к добру!»

Да какое же может быть добро, если Анна осталась без родителя? Конечно, слава богу, жива матушка Екатерина Алексеевна. Но ведь Анна с детства – батюшкина дочка. Мать вечно в дворцовых хлопотах, а то и в интригах. Вот и ныне о собственном восшествии на престол хлопочет, а Александр Меншиков, фаворит завсегдашний, ее изо всех сил поддерживает.

В ночь после смерти Петра (с 28 на 29 января) по дворцу носились пересуды. «Кому император велел «отдать все»? Неужто Анне – ведь ее позвал!» – ахали одни. «Нет! – отвечали другие. – Оное невозможно из-за брачного контракта!» Анна услышала об этих пересудах через открытую дверь. Приближенные к трону вельможи даже не потрудились ее захлопнуть…

Итак, Петр Великий умер, не успев выдать любимую дочку замуж. Но спустя четыре месяца, 21 мая 1725 года, следуя планам покойного супруга, это сделала императрица Екатерина I. И Анна стала женой голштинского принца. К тому времени уже было ясно, что шведского престола ему не видать – на столь лакомый кусок нашлись иные претенденты. В утешение Екатерина ввела зятя во вновь образованный Верховный тайный совет и приблизила к трону.

Но Анна не изведала счастья. Без твердой петровской руки герцог не выказал новоприобретенной супруге ни любви, ни хотя бы уважения. В первую брачную ночь он вообще не явился к Анне. Уже потом она узнала, что муж так напился с дружками, что не смог подняться. Сама же Анна всю ночь прорыдала, вспоминая чей-то зловещий шепот из темноты: «Ужасное предзнаменование – не к добру!»

Ну а как в 1727 году скончалась матушка Екатерина, еще хуже стало. Заграбаставший власть Меншиков и до того-то не любил Анну (конечно, как же можно любить будущую мать будущего наследника – ведь брачный контракт остался единственным законным завещанием от Петра Великого!). Ну а уж после смерти Екатерины и просто объявил голштинскому принцу: «Пора вам, батюшка, домой ехать!»

Коварный Меншиков во всем надул: в приданом обманул, драгоценности взять не разрешил, даже кареты удобной на дорогу не дал. От этого отношение муженька никак не улучшилось. Более того, едва обосновавшись в своем городе Киле, Карл-Фридрих пустился во все тяжкие – начал кутить, гулять, сорить последними деньгами. Анна рыдала, мучения усугублялись еще и тем, что царевна ждала ребенка. 10 февраля 1728 года Анна Петровна родила долгожданного сына – Карла-Петера-Ульриха. Но супругу на это было уже наплевать: он давно приказал разделить комнаты дворца на свою и женину половины, даже обедал отдельно от супруги. И только магистрат Киля побеспокоился о подарке для юной матери – ей преподнесли серебряную колыбель, обитую внутри синим бархатом. Однако не прошло и месяца, как 4 марта 1728 года Анны Петровны не стало. А ведь ей только исполнилось 20 лет. В Голштинии судачили, что русская цесаревна умерла то ли от родильной горячки, то ли от скоротечной чахотки. Но вернее другое – она умерла от тоски и печали. Ведь всю жизнь она прожила в любви и заботе родительского дома, но Голштиния новой родиной ей не стала.

Похоронить себя Анна Петровна завещала на родине – около родительских могил. И вот на корабле «Рафаил» генерал-майор Иван Бибиков привез тело цесаревны в Кронштадт, и 12 ноября 1728 года ее похоронили в Петропавловском соборе рядом с отцом и матерью. Никаких особых почестей дочери покойного императора оказано не было.

Однако прошло еще 14 лет, и к петербургскому двору, где уже правила императрица Елизавета Петровна, дочь Петра и сестра Анны, со всеми возможными почестями прибыл тщедушный четырнадцатилетний подросток – племянник Карл-Петер-Ульрих Голштинский, будущий император России Петр III.

Почему Елизавета Петровна выбрала его? Да потому, что исполняла волю батюшки, который мечтал передать престол сыну любимой Анны. Зная об особом пункте брачного договора, Елизавета и назначила юношу своим наследником. А может, она вспоминала не о воле Петра, а просто о своей сестрице, которую любила без памяти? Или она думала о том, что этот тщедушный подросток не только сын ее «сестрицы», но и того молодого принца Голштинии, которому она когда-то подставила губы для поцелуя? Ведь первая любовь не забывается.

Словом, что руководило Елизаветой Петровной при выборе наследника, не столь важно. Куда важнее то, о чем мало кто задумывается: на самом деле после Елизаветы Петровны Романовой на российском троне правили вовсе не Романовы, а Голштинские. Больше того, ветвь правления пошла не по отцу, а по матери – событие невиданное при престолонаследии. Но ведь Россия – сама матушка, вот материнские гены и пересилили.

Отчего род Трезини перестал служить России

Доменико Трезини (1670–1734) – величайший градостроитель своего времени, один из проектировщиков и создателей града Петра на Неве, личный друг императора. Россия стала его страной, Санкт-Петербург – детищем и родным домом. Немудрено, что великий архитектор приучил к своему делу и сына Петра, пригласил к себе племянников, которые и после смерти Доменико столь же рьяно и талантливо отстраивали город на Неве. Почти полвека род Трезини честно и талантливо работал на благо своей новой родины. Но однажды вдруг все прервалось. Почему, отчего – загадка. Не попробовать ли ее отгадать, тем более что в последнее время многие документы становятся открытыми и множество тайн обретает разгадку? Начнем сначала – с появления в России самого прославленного Доменико Трезини.

В то время строящийся Санкт-Петер-Бурх нуждался в талантах. Замыслив и заложив в 1703 году на брегах реки Невы стольный град, Петр Великий приказал свозить туда со всей страны крестьян и мастеровых, а со всего мира приглашать архитекторов, проектировщиков, градостроителей, военных мастеров – словом, всех, кто мог понадобиться для создания нового чуда света – града Петра. Сотни опытных мастеров плыли в Россию из Голландии и Дании, Германии, Италии и Франции. Да откуда только не было этих иноземцев! И всем им находилась работа. Но был и, так сказать, штучный товар: уже известные зодчие, ваятели, строители из Европы. Их «вербовали» послы и посланники, отправленные Россией ко дворам различных европейских монархов. Практически все послы Петра Великого являлись одновременно и менеджерами-устроителями. В 1702–1703 годах их главной заботой стало нахождение самых талантливых градостроителей. Для них не жалели денег, выдавали подъемные и кормовые (тогдашние виды командировочных), сулили баснословное жалованье (и не обманывали в дальнейшем!).

1 апреля 1703 года русский посол при дворе датского короля Фредерика IV Андрей Измайлов заключил договор с архитектором, инженером и градостроителем Доменико Трезини. Расслышав его фамилию на русский лад, как Трецин, Измайлов «учинил уговор»: «Обещаю господину Трецину, архитектонскому начальнику, родом итальянцу, который здесь служит датскому кесарю и ныне к Москве поедет… служить в городовом и платном строении».

В этом письменном «уговоре» русский посол означил жалованье на первый год службы, в несколько раз превышающее деньги, которые Трезини мог бы получать при датском дворе, но тут же приписал: «как явно покажет искусство и художество свое, чтоб ему жалованье прибавить», «а на время, как бы он болен был, не меньше того жалованья выдавать», давать по надобности «на подъем… и тех денег ему на счет не поставить», «на жилье плату отдельно иметь». Словом, все 24 удовольствия: и постоянные прибавки к жалованью, и бюллетень, и командировочные и соцпакет – лишь бы «поименованный Трецин подавал свои художества, таланты и искусства достойные». Петр умел ценить таланты.

Однако, выплачивая Трезини такое жалованье, царь ни в чем не прогадал. Иностранец окупал его сторицей. Это его, трезиниевские планы, легли в основу разработки городских улиц, садов и парков. Это Доменико Трезини автор домов, каналов, церквей, крепостей не только в Петербурге, но и в Нарве, Шлиссельбурге. По его проекту построены здание Двенадцати коллегий, Александро-Невская лавра, и главное – Петропавловская крепость и собор, ставшие первыми символами нового блестящего столичного Санкт-Петербурга. Когда по приказу Петра I архитектор составил реестр своих работ, там оказалось почти 50 зданий и строений. А сколько еще он и не упомянул! И это только его «личные» сооружения. Но ведь в России родился и его сын, сюда приехали молодые родственники, тоже ставшие строителями и весьма достойно подхватившие дело великого предка, которого не стало в феврале 1734 года.

Однако при ближайшем рассмотрении оказывается, что о столь славном роде архитекторов Трезини, даже о самом Доменико, мало что известно. Начать с того, что он не был итальянцем, за какового его приняли. Трезини родился на юге Швейцарии в местечке Астано, которое находилось в кантоне Тесин, где все говорили по-итальянски. Отсюда и ошибка посла Измайлова, которая сопровождала Трезини всю оставшуюся жизнь.

Астано – место феноменальное. Там чуть не каждый второй житель становится архитектором, строителем, ваятелем – то есть тем, кто работает с камнем, благо вокруг Астано горы с великолепнейшими каменоломнями. Уже в ХХ веке известный наш искусствовед и художник А.Н. Бенуа посетил этот кантон и написал: «Край этот оказался абсолютным рассадником архитектуры… если взять циркуль и, поставив штатив на Лугано, обвести карту местности радиусом в 8 или 10 километров, то в черту этой окружности попали бы ряд селений, из которых родом огромное количество архитекторов, декоративных скульпторов, декоративных живописцев…»

Но что еще более поразительно, большинство уроженцев этих мест уехали в далекую заснеженную Россию: Джакомо Кваренги, создатель зданий Смольного института (монастыря) и Эрмитажного театра, Федор Бруни, известный живописец и декоратор, семейство архитекторов Жилярди, отстроившие Москву после пожара 1812 года, и десятки других. Вот и архитекторы рода Трезини уже не мыслили свою жизнь и творчество без России.

В 1722 году в Россию с особого разрешения самого императора Петра Великого приехала из Астано младшая дочь великого Доменико Трезини – Мария Томазина. Да не одна, а с благоприобретенным супругом, с которым повенчалась по любви и доброму согласию. Супруг к тому же оказался тоже из клана Трезини – талантливый молодой архитектор. Доменико тут же поручил зятю постройки домов, общественных зданий, а поняв, что талант Карло Джузеппе Трезини развивается бурными темпами, завещал зятю после своей кончины достроить Гостиный двор и знаменитое здание Двенадцати коллегий. Зять надежды оправдал, к коллегии даже достроил галерею по собственному проекту. Потом получил еще массу заказов, руководил строительством дворца в Царском Селе. За заслуги он дослужился до чина полковника от фортификации, до должности архитектора коммерц-коллегии и стал членом Комиссии о Санкт-Петербургском строении. Словом, человеком был талантливым, работящим, не последним в своем деле и уважаемым горожанами. Звался он теперь на русский лад Осипом Петровичем. Да вот беда: после смерти своего знаменитого тестя потерял он и обожаемую супругу.

Но нельзя же горевать вечно. И вот Осип Петрович Трезини влюбился в дочь поручика Гарлея – Шарлотту Гарлей. Конечно, надо бы пойти под венец, но у заваленного работой Трезини то одно, то другое. Шарлотта между тем переехала в его дом и даже – о, радость для пятидесятилетнего архитектора, который не сумел обзавестись детьми в браке с Марией Томазиной, – в 1746 году родила ему дочку Машеньку. Тут уж, конечно, новоявленный отец утроил рабочее рвение – на ребенка же нужны средства. Ну а посреди вечной занятости Осип Петрович и вообще перестал обращать внимание на то, что творилось вокруг.

А в Петербурге происходило странное. Императрица Елизавета Петровна неожиданно озаботилась нравственностью подданных и решила искоренить в Петербурге, а потом и по всей стране, первейший общественный порок (не подумайте о пьянстве – на святое дочь Петра не замахивалась)… проституцию. В то время в столице процветали некие потаенные заведения, ясно, не рекламируемые, но вполне доходные и посещаемые. Но в последнее время появились и места не скрываемые, а даже выставляемые напоказ по типу западных борделей, где можно весело провести время и ублажить плоть. Одним из таких публичных домов было заведение «непотребной иноземной женки Дрезденши, которая, нанимая знатные дома, держит у себя скверных женок и девок, выписывая из чужих краев». Что ж, по разумению императрицы Елизаветы, блудным делом конечно же занимаются иностранки, простые российские девки к тому явно не приспособлены. Так что императрица повелела: «И означенной Дрезденше учинить наказание публично кнутом. И всех их [девок], посадя на пакетбот, отправлять морем за границу».

Похвальное желание. Современные власти тоже все пытаются вывезти городских проституток за пределы МКАД. Но дела всегда развиваются по единому сценарию. Кого-то из девок взяли и выслали, кто-то ускользнул или кого-то подмазал. Словом, приказ императрицы как-то не спешил выполняться. И тогда были приняты крутые меры: создана комиссия по исполнению приказа и искоренению блуда, а члены означенной комиссии не нашли ничего лучше, как пройтись по домам, – видно, знали, что многие, ох многие, держат у себя любовниц, приживалок, аманток. Впрочем, интересовали комиссию только любовницы-иностранки, ведь императрица ясно дала понять, что блуд – прерогатива иноземок.

Вот и в доме Осипа Петровича Трезини «споймали иноземку девку блудную Шарлотку». Да она сама, простая душа, дверь открыла да гостя в комнаты позвала на правах хозяйки. Откуда ж ей было знать, что к чему. Ну а пришедший в дом Трезини глава «комиссии по непотребству» Василий Демидов лично уверился «о гнусностях, творящихся в архитехтурском доме».

И вот докладная записка Демидова от 20 августа 1750 года тайному советнику Ивану Черкасову:

«Доношу вам по комиссии моей о непотребных.

Показана одна блядь, девка, иноземка, поручика дочь Шарлотта Гарлей. Живет у архитектора Осипа Трезина, которого я вчерась, призвав к себе в дом, спрашивал, живет ли она у него. На что он ответствовал, что такая девка есть. Я ему объявил… чтобы он прислал ее в комиссию или отдал, кто за нею прислан будет… И на то он сказал, что ее не отдаст, понеже он имеет с ней дочь… он рад тому, что ему наследница родилась. И хотя я ему… предлагал, чтобы он и с ребенком прислал… но он и то не послушал…»

Представляете, сей Демидов, прославленный кутежами и скандалами с крестьянскими девками, спокойно предлагал отцу семейства отдать на растерзание кнутом жену вместе с… дочерью 4 годков. Ничего себе мораль, и какова же нравственность?!

Словом, Трезини жену не отдал. При аресте оказал вооруженное сопротивление. Был бит и сопровожден в тюрьму. В камеру же попали и его жена с дочкой. Вот ведь дикий парадокс: была б Шарлотта русская крестьянка и дела бы не возникло (крестьянок, известно, можно хоть любить, хоть насиловать). Но несчастная женщина оказалась иноземкой, а значит, «явной блядью». Вместе с дочкой и младшей сестрой (тоже попалась под руку) Шарлотту отправили в казематы Нарвской тюрьмы. Почти полтора года несчастные женщины просидели там в холоде, сырости и голоде. И все это время Трезини пытался добиться хотя бы разрешения передавать им еду. Не разрешили! Арестанток били кнутом и только в ноябре 1752 года отослали из Петербурга, посадив на судно, плывущее в Любек. Говорят, к тому времени у Шарлотты выпали (или были выбиты) все зубы, а Машенька поседела. Но дальше вообще случилось непоправимое: судно затонуло.

И вот – изуверские нравы! После гибели женщин комиссия потребовала у Трезини 15 рублей, затраченные за их перевозку в Любек. Это стало последней каплей. Архитектор трясущейся рукой написал прошение об увольнении со службы. Через несколько дней он, не дожидаясь положенных выплат, покинул Россию.

На этом прервалась работа целого рода, представители которого, не щадя живота своего, выстроили Санкт-Петербург для российского самодержца Петра Великого. Ну а дочь Петра, императрица Елизавета, сказала веское и роковое «спасибо» за их труды.

Российская загадка, или Правда об оболганном в веках

Российское купечество нынче больше анекдотами помнится. О чудачествах, пьянках-гулянках, воровстве и диких забавах охотно в книгах пишут. Да вот только если взглянуть на исторические документы, по-иному жизнь героев исторических анекдотов видится.

Возьмем хотя бы фигуру одиозного купца Саввы Яковлевича Собакина (Яковлева). Да вся его жизнь полтора столетия рассказывалась как анекдот. И только в начале ХХ века историки по архивным документам открыли правду. Впрочем, анекдоты все равно никуда не исчезли – уж больно красноречивы оказались. Словом, перекрыли байки жизнь реальную.

Неизвестный художник. Портрет Саввы Яковлева-Собакина. Вторая половина XVIII в.

Отец и сын лаялись не хуже собак прямо в комнате полицейского пристава. «Я тебя кормил-поил! – кричал отец. – А ты уйти задумал! Наш Осташков – городишко крохотный. А ты на столичный Питербурх замахнулся!» Сын вопил не сдаваясь: «Я уж три года сам кормлюся – мясо с лотка продаю. По-своему жить хочу!» Отец воззвал к приставу: «Не давайте ему прогонной бумаги, ваше благородие! Пропадет в Питербурхе мой Савка, собачий сын!»

Пристав обмакнул перо и вывел: «Выдана сия бумага Савве… – подумал и дописал: – Собакину». Отец всплеснул руками: «Какой он Собакин?! Я крещен Яковом, значит, сын мой – Яковлев!» Пристав оторвался от бумаги и вперил в старика тяжелый взгляд: «Сам сказал – собачий сын. Я только покрасивше записал, переписывать не стану. А в столицу ехать он волен. По новому указу императрицы Елизаветы Петровны нельзя чинить запретов торговым людям. Лучше дай ему родительское благословение».

Яков охнул и неуклюже перекрестил сына: «Бог с тобой, Савка! Не пропади только в столице!» Савка облобызал родителя и, схватив бумагу, выбежал во двор. Пристав поднялся: «И ты иди домой, Яков!» Но тот вдруг беспомощно всхлипнул, ощупывая пояс: «Савка, собачий сын! Полтину у меня стянул!..» Тут пристав и расхохотался: «Ну, точно не пропадет твой Собакин!»

В далеком городе-столице Санкт-Петербурге императрица Елизавета Петровна пребывала не в духе. Выкушала всего пару чашек чаю на балконе, завешенном расшитым тюлем – и от солнышка, и от чужого глаза. Третью чашку и в ручку не взяла. А все оттого, что вечор слушала новых певчих, привезенных с Малороссии, да всех забраковала. А уж так хотелось новый голос услышать – любит государыня певческое искусство…

«Све-жа-я те-ля-тин-ка-а-а!» – донеслось вдруг с улицы. Елизавета вскочила, опрокинув стол. Напев-то какой – свежий, сладенький. А на улице опять: «Све-жа-я те-ля-тин-ка!» Государыня обернулась к придворным: «Привести певуна!»

И вот он стоит пред очами императорскими – высок, строен, молод. В сильных руках – лоток, полный свежего парного мяса.

– А ну, спой еще!

От приказа императрицы Савка соловьем залился. Елизавета сама ему подпела. «Сколь хорош голос! – молвила. – Пусть гофмаршал возьмет певуна в поставщики припасов для моей кухни. А ты, певун, станешь каждое утро у меня под балконом свою телятинку расхваливать!»

И вот уж через месяц стал Савка Саввой Яковлевичем. Телятинку теперь не на лотке приносил – возом возил на царскую кухню. Важные вельможи, желая угодить государыне, ему заказы делали. Денежки в карман рекой потекли. К 1760 году записался Савва Собакин в почетное купечество, а потом заплатил «комиссию в казну» да и взял на откуп таможню в Риге. На том и свой первый миллион сколотил.

Перенявший трон своей тетушки Елизаветы император Петр III пожаловал Савву Собакина грамотой на потомственное дворянство, да вот незадача – неожиданно богу душу отдал. На троне воцарилась всемилостивейшая Екатерина II. Пришлось и к ней подход искать. Подоспел случай – маскарад во дворце. Надел Савка шелковую рубаху, взял свой старый лоток, положил на него золотую брошь в виде прелестной коровки. Улучил момент, подошел к Екатерине, разодетой в костюм богини справедливости, да и затянул свою песню: «Свежая телятинка!» Екатерина взглянула – красавец статный, очи блещут – да и прошептала: «Охоч до свеженького?» – «С превеликим нетерпением!» – ответствовал Савка. «Вот и яви оное!» – разрешила императрица и потянула красавца в боковой будуар.

Через час, оправив юбки, богиня справедливости кликнула обер-секретаря: «Отблагодари моего вернейшего подданного Савву за особые заслуги!» Так Савва Собакин получил бумаги на петербургский питейный откуп.

В 1774 году в честь Кючук-Кайнарджийского мира с Турцией повелела государыня во всех петербургских кабаках три дня водку раздавать бесплатно. «А ты, Собакин, мне потом счет представь! – сказала. – Казна выплатит!»

Савва и представил, даже количество бочек выпитых указал. Да, как на грех, счет ко всесильному Бецкому попал, а тот – старик ученый да въедливый. Снарядил следственную комиссию. Та в тупик встала – на всех столичных складах не найдешь столько бочек, что написал Савва.

Притащили горе-откупщика к Екатерине. Та руками всплеснула: «Конечно, я знаю: в этой дикой стране все воруют! Но чтоб попасться так глупо?! Неужто нельзя было заранее бочки счесть?» Савка пал в ноги: «Прости, матушка! Приказчик счета пишет, небось напутал… А я неграмотный, цифири не понимаю!» Да как ткнется Екатерине в необъятные юбки. Ну та и сомлела. «Отправляйся на полгодика от греха подальше в Москву! – говорит. – Там отсидишься. А чтоб позору не было, именуйся отныне по отчеству – Яковлевым».

В Москве у Савки как раз дальний родственник помер. Ну он и объявил: преставился купец Савва Собакин, а все его наследство на потомственного дворянина Савву Яковлева переписано. Покойника, как положено, нарядили в лучшие одежды, «наследник» даже положил ему в карман часы дорогущие – золотой заморский брегет. Пускай все видят щедроты наследнические. В церкви на отпевании Яковлев у гроба замешкался. Церковный староста подбежал – может, чем помочь – да и ахнул: потомственный дворянин в карман золотые часы засовывает. Не стерпело, видать, сердце, – стащил Савва сам у «себя» брегет. Да только часы, видно, обиделись и ходить перестали.

Впрочем, Савва не задержался в Москве, ведь главные денежки-то всегда в столице трутся. Так что Яковлев вернулся в Петербург, поступил под крыло самого светлейшего князя Потемкина – начал поставлять мясо в армию. И вот светлейший князь уже вертит в руке счет на оплату поставок мясной провизии, представленный «почетным поставщиком Ея императорского Двора Саввой Яковлевичем Яковлевым». Счет громаднейший – 500 тысяч рублей. Сам Яковлев переминается с ноги на ногу перед столом светлейшего, опасаясь, подпишет тот или нет.

Светлейший, однако, не спешил, видно, прикидывал что-то. Савве знак рукой подал – мол, сядь, дело не быстрое. Тот сел, да все крутился на стуле. Наконец Потемкин удовлетворенно причмокнул – видно, решил дело и поднял на подателя хитрые глаза: «А ведь у тебя тут приписочка тысяч на двести». Савва задрожал: «Всего на сто, благодетель… Не больно и много… А жить-то надо…» Светлейший фыркнул: «Оно конечно. Ладно уж, включу твои 500 тысяч в свою ведомость на оплату из казны».

Податель вскочил, бухнулся в ноги светлейшего, да тут из рукава его на пол со звоном золотая монета в 10 рублей и вывалилась. Потемкин и сам вскочил: «Что же это?! Монета эта у меня на столе лежала! Как ты посмел взять?!» Савва снова – бултых в ноги: «Прости, светлейший! Не удержался… А все глаза проклятые завидущие, руки загребущие! Да мне и матушка государыня не раз выговаривала – убери свои руки подальше!..»

У Потемкина кровь в голову ударила, лицо красными пятнами пошло. Но упоминание имени императрицы вмиг освежило. Он, Потемкин, сейчас хоть и всесильный фаворит, да ссориться с другими, что в фаворе, не стоит. Кто знает наперед, как дальше-то повернется?.. Только и крикнул: «Пошел вон!»

Савву из покоев как ветром сдуло. А светлейший за голову схватился. Как же это возможно?! Ведь этот Яковлев из казны миллионы заполучил. Кажется, можно бы и самому для Отечества порадеть – ан нет! Словом, сколь ни возвышай Савку, он Савкой и останется…

Потемкин вздохнул, подписал счетец поставщика, потом крякнул и приписал к цифре 500 единичку в начале. Получилось полтора миллиона. В конце концов, надо же и светлейшему на что-то жить…

На Рождественской неделе 1784 года почетный дворянин Яковлев устроил грандиозный бал. Одежду из Парижа выписал, чтоб не ударить в грязь лицом. Вместо пуговиц да пряжек повелел пришить самолучшие самоцветы, найденные в его уральских владениях. На балу и сам блистал: вспоминая молодость, пел про телятинку, сыпал анекдотами. И не заметил, как из кармана его выпал давний золотой брегет.

«Сколько времен вышло?» – шутливо поинтересовался кто-то из гостей. Савва ухмыльнулся: «Не ходят они уж, почитай, годков десять!» Гость удивился: «Да ведь ровно полночь показывают!»

Савва воззрился на часы – те и вправду пошли. «Кажись, они моему времени отсчет начали!» – пронеслось в голове. И точно – через несколько месяцев разбил Савву апоплексический удар. Когда весть дошла до дворца, Екатерина послала к Яковлеву своих лучших докторов. Но и те не спасли больного. Узнав о том, императрица усмехнулась: «Видать, протухла телятинка! Опять Савка стал нищим – миллионы-то на тот свет не унесешь!»

Оно, конечно, так. Да только вместо одного миллионера Яковлева обнаружилось четверо – сыновья покойного. И все тоже понесли свои счета на оплату в казну. А потом и их дети обнаружились. А потом и внуки. Вот она – загадка российская: и как только казна не кончается?..

Впрочем, в начале ХХ века историки в свете открывшихся фактов сумели-таки взглянуть на одиозную фигуру купца Яковлева по-новому. Оказалось, жизнь-то его полна была благороднейших поступков и свершений. Был он не просто торговцем-поставщиком, но и деятельным промышленником: «талантливым организатором российской промышленности, наладившим производство на целом ряде фабрик и заводов», в том числе и на горнорудных заводах Урала, которые он выкупил у Демидовых.

Яковлеву принадлежала и Ярославская Большая мануфактура, перешедшая к его наследникам. Историки отмечают, что и те не уронили марку. К 1806 году это было одно из самых лучших и передовых предприятий России, на котором работали 2762 человека (очень большая цифра по тому времени). Экономист Карл Герман отмечал: «Что касается до доброты товаров, то сие заведение по справедливости тем славится; скатерти и салфетки, здесь делаемые, красотой и чистотой своей работы равняются с английскими». Словом, Яковлев-Собакин вполне заслуженно может быть признан одним из основателей промышленности России.

Славился он и крупной благотворительностью. Щедрой рукой давал деньги на школы, больницы, дома призрения для стариков и инвалидов. На его пожертвования в Петербурге на Сенной площади в 1753–1765 годах построена одна из красивейших городских церквей – Успения Пресвятой Богородицы, несколько церквей в Москве. К сожалению, все они взорваны при советской власти. Вот и трудно «Савке» оправдаться в глазах потомков. Анекдоты, они, конечно, красочнее и к тому же легко запоминаются. Однако же попасть в герои анекдотов – это ведь тоже заслужить надо…

Тайный супруг императрицы

Как известно, императрица Елизавета Петровна (Елизавета I Российская) официально ни разу не выходила замуж. В Англии ее тезку такого же незамужнего положения, Елизавету I Тюдор Английскую, называли королевой-девственницей. Наша Елизавета Петровна на роль девственницы, конечно, не претендовала. О ее романах-амурах наслышаны были все. Впрочем, некоторые историки утверждают, что ни о какой безнравственности речи не шло: Елизавета Петровна на самом деле состояла в тайном замужестве – венчалась, как Бог и повелел всему женскому полу, и всю жизнь прожила венчанной мужней женой. Даже упокоилась гораздо раньше супруга – графа, генерал-фельдмаршала и камергера Алексея Григорьевича Разумовского.

Л. Каравак. Портрет императрицы Елизаветы Петровны. 1750

Правда, злые языки шептались, что никакой Алешка Разумовский не граф, а сын простого безграмотного казака. И настоящая фамилия его Розум, доставшаяся его папаше оттого, что тот вечно шлялся по деревне Лемеши в пьяном виде, крича: «Що то за голова, що за розум!» – то есть восхваляя собственный ум. По поводу ума мало что, конечно, известно, но зато ясно доподлинно, что в детях своих казак Розум не подкачал, особенно в Алексее, который родился в этой самой деревне Лемеши Черниговской губернии Малороссии, то бишь Украины, 17 марта 1709 года.

Папаша Алексея, конечно, учил, но по-своему. От такого обучения-битья отрок сбежал в соседнее село Чемар, где пристроился в доме добросердечного дьячка, который обучил его грамоте, цифири и… пению. Дело в том, что у мальчика обнаружился превосходный голос, и он стал петь на церковном клиросе. Вот тут-то в 1731 году в чемарской церкви и услышал молодого певчего некий полковник Вишневецкий. Надо сказать, что правившая тогда императрица Анна Иоанновна (та самая, что «разодрала кондиции») любила послушать хороших певцов. Алексей же Розум мог похвастаться не одним лишь чудесным голосом, но и отменной статью и красой. Так что полковник забрал двадцатидвухлетнего певчего в Санкт-Петербург.

В столице Алексею пришлось забыть прозвище Розум и стать Разумовским, вот только в певческую капеллу монархини он почему-то не попал, хотя какое-то время и пел в придворном хоре. Зато уже через год оказался приписан к малому двору цесаревны Елизаветы Петровны. Цесаревна оказалась ему одногодкою (тоже родилась в 1709 году), и немудрено, что она обратила внимание на красавца певчего.

Тут стоит вспомнить, что при двоюродной сестрице Анне Иоанновне молодая Елизавета жила как в изгнании. Денег императрица на нее жалела, от себя гнала, боясь, что дочь Петра настроит против нее народ. При таком отношении юная Елизавета страшилась даже, что любимая кузина ее попросту отравит. Но Бог миловал. Более того, вокруг цесаревны сложился кружок прогрессивных, недовольных правлением Анны и ее фаворита Бирона людей, как молодых и веселых, так и старших, но не боязливых. Все они мечтали о том времени, когда именно дочь Петра Великого продолжит династию. Молодой, веселый балагур-певчий пришелся в этом кружке весьма кстати, тем более что он хоть и был обласкан личным вниманием юной цесаревны, но ясно понимал свое невысокое место среди молодых аристократов и богачей. Так что никто и слова не сказал, когда Елизавета вдруг передала рассудительному Разумовскому бразды правления всем хозяйством своего маленького двора. К тому времени Алексей из-за вечного тумана и сырости столичного воздуха уже потерял голос, так что место гофинтенданта пришлось весьма кстати. Елизавета начала с ним советоваться во всех делах, называть «другом нелицемерным» и, поняв, что на «друга Алешку» всегда и во всем можно положиться, даже сумела добиться от сестры Анны Иоанновны официальной должности для своего фаворита. Так Алешка стал камер-юнкером двора Алексеем Григорьевичем Разумовским.

Ну а с воцарением Елизаветы карьера Разумовского понеслась на крыльях любви. После ночного государственного переворота 25 ноября 1741 года многие сподвижники Елизаветы возвысились. Разумовский же еще до коронации возлюбленной получил чин генерал-поручика и назначение действительного камергера двора, а после коронации Елизаветы I в 1742 году стал обер-егермейстером, кавалером ордена Святого апостола Андрея Первозванного, главного ордена России. Конечно, на него посыпались и богатства, и вотчины с угодьями и крепостными крестьянами. Словом, бывший казак стал одним из самых богатых и влиятельных людей империи.

Неизвестный художник. Алексей Григорьевич Разумовский. Середина XVIII в.

Но вот чудеса: его по-прежнему все любили – за доброту, отзывчивость, скромность, а главное, за понимание своего места в государственном раскладе. Пусть он был хозяином постели императрицы, но он никогда не претендовал на ведение государственных и политических дел. Современники отмечают, что он просто «пекся о делах и чувствах императрицы, как рачительный супруг». И кто знает, не были ли говорящие правы – не являлся ли Алексей Разумовский действительно мужем Елизаветы Петровны, пусть втайне – но перед Богом?..

Легенды гласят, что именно так и было. Говорят, что еще до воцарения на престоле Елизавета тайно ездила к матери Разумовского, просила благословение на брак и целовала простой казачке руку. И как только стала императрицей, решила тут же вступить в законный брак с другом сердца Алешенькой. Пусть брак будет тайным пред людьми, но ведь явным пред Богом. Нельзя же в грехе жить…

В 1742 году состоялась коронация Елизаветы – как и полагается, в старинной столице Москве в кремлевском соборе. И вот здесь, в Первопрестольной, Елизавета вместе с Разумовским посетила царскую усадьбу Покровское-Рубцово, которая находилась в тогдашнем селе Перово, а ныне – в черте Москвы. Места там были красивейшие, церковь в Перове – величественно-благоустроенная. И вот, по одной из легенд, именно в ней 24 ноября 1742 года и произошло тайное венчание Елизаветы и Алексея. В пользу этой легенды свидетельствуют два факта. Первое: год спустя императрица выкупила это село и подарила Разумовскому, а тот выстроил там богатейшую усадьбу, превратив ее в родовое гнездо всего последующего рода Разумовских-Перовских. Второе: Елизавета собственноручно вышила для Перовской церкви воздухи – ритуальные ткани для богослужения. И они долго потом хранились в Перовской церкви как реликвии. И это весьма убедительное доказательство, ведь разве стала бы императрица просто так лично сидеть за пяльцами не один месяц? Воздухи-то огромные!

Говорят, после тайного венчания супруги Разумовские, возвращаясь в Кремлевские палаты, проезжали по улице Покровке, которая тогда приписывалась к Барашевской слободе. Императрица увидела церковь Вознесения в Барашах, и та ей так понравилась, что супруги вышли, отстояли службу, а потом даже, говорят, пили чай в семье священника. Отсюда появилась и вторая легенда, что чета венчалась именно в этой церкви Вознесения. Так или нет – уже тайна веков. Но достоверно известно, что императрица в тот же год приказала заложить рядом с церковью в Барашах роскошный дворец, который и подарила потом Разумовскому.

Надо сказать, дворец Разумовского строился долгонько – больше 20 лет. К тому времени вся украинская родня перебралась в обе российские столицы, все были обласканы, одарены чинами, званиями и средствами. Разумовский уговорил императрицу восстановить на Украине гетманство. И императрица с легким сердцем сделала великим гетманом брата Алексея – Кирилла Григорьевича.

Практически все при дворе знали, что Алексей Разумовский имеет неограниченное влияние на Елизавету. И все удивлялись, отчего это он им столь редко пользуется? А Разумовский в интриги не вмешивался, от политики держался в стороне. Даже когда у Елизаветы случались новые романы, Разумовский реагировал на них спокойно. Наверное, знал точно: как, где и с кем ни загуляла бы его любимая ветреница, все равно фаворитов может быть много, а муж один. Разумным человеком оказался Разумовский…

25 декабря 1761 года, умирая, Елизавета Петровна взяла со своего наследника престола Петра III одну, но страшную клятву: не обижать Алексея Григорьевича Разумовского. Понимала, видно, что оставляет Алешеньку не в самом лучшем окружении. Действительно, вступившая на трон императрица Екатерина II не жаловала Разумовского. Она его боялась! Ведь если подтвердятся слухи, что он – морганатический супруг, мало ли что может случиться. Хоть Алексей уже и старик, но вдруг кто-то подобьет его к борьбе за власть? Еще Екатерина боялась, что объявятся дети Елизаветы и Алексея. По слухам, их было несколько – вдруг кто-то захочет претендовать на престол? Конечно, они незаконные, но ведь и сама Екатерина, сместившая мужа Петра III, сидит на российском троне весьма шатко. И надо сказать, опасения умной Екатерины в отношении детей оправдались – чего стоила одна княжна Тараканова!..

А вот страх перед Разумовским развеялся. Даже в преклонном возрасте он оказался умен, осторожен и опытен. Его ум и выдержку Екатерине пришлось оценить в 1762 году, через год после смерти Елизаветы. Все началось с того, что тогдашний фаворит Екатерины – красавец-великан Григорий Орлов решился, как некогда легендарный Разумовский, тоже стать супругом императрицы, пусть тайным перед людьми, но законным перед Богом. Блестящий фаворит подговорил своих приспешников, и вот уже Екатерина получает прошение, составленное хитрым дипломатом А.П. Бестужевым-Рюминым, в коем подданные настойчиво умоляют государыню «избрать себе супруга достойнейшего из окружения Ея». Ну а кто более достоин, нежели блестящий Григорий Орлов?!

Однако Екатерину не зря назовут потом Великой. Она понимает, что Орлов хорош был для жены наследника, которой она была, но никак не подходит для императрицы Всея Руси, коей она стала. Но как отказать – не стоит ведь обижать, вдруг потом пригодится?..

Мудрая государыня нашла выход – да какой: и от Орлова отказаться, и про тайный брак предшественницы узнать наверняка! На глазах у всех Екатерина прочла прошение, составленное Бестужевым-Рюминым, скромно опустила глаза и прошептала: «Пусть случится по обычаю предков! Пусть канцлер Воронцов возьмет у Алексея Разумовского венчальные бумаги и объяснит, как поступила матушка императрица Елизавета Петровна. А мы пожалуем Алексею Григорьевичу титул Его Императорского Высочества».

Воронцов отправился к старику Разумовскому. Тот сидел в мраморном каминном зале своего роскошного дворца на Покровке, рассеянно глядя на огонь. Канцлер рассыпался в приветствиях и уверениях. Потом объяснил: Екатерина желает сочетаться тайным браком с избранником сердца, как сделали некогда ее царственные предки Елизавета Петровна и Алексей Григорьевич. В знак своего признания статуса Разумовского императрица Екатерина шлет ему указ о пожаловании титула его императорского высочества, однако следует подкрепить указ венчальными бумагами.

Вот как далее описывает события историк С.Н. Шубинский:

«Разумовский потребовал проект указа, пробежал его глазами, встал тихо со своих кресел, медленно подошел к комоду, на котором стоял ларец черного дерева, окованный серебром и выложенный перламутром, отыскал в комоде ключ, отпер им ларец, вынул из него бумаги, обвитые в розовый атлас, развернул их, атлас спрятал обратно в ящик, а бумаги начал читать с благоговейным вниманием. Все это он делал молча.

Наконец, прочитав бумаги, поцеловал их, поднял влажные от слез глаза к образам. Перекрестился и, возвратясь с заметным волнением к камину, бросил сверток в огонь. Тут он опустился в кресло, немного помолчав, сказал Воронцову: «Я не был ни чем более, как верным рабом ее величества покойной императрицы Елизаветы Петровны. Если бы было некогда то, о чем вы говорите, я не имел бы суетности признать случай, помрачающий незабвенную память монархини, моей благодетельницы. Теперь вы видите, что у меня нет никаких документов».

Вот такой драматически-красочный жест. Бумаги в огне. Сторонники тайного венчания императрицы Елизаветы с Алексеем Разумовским уверены, что именно этот жест полностью подтверждает существование законного брака. Но противники этой версии приводят такой довод: мудрый старик Разумовский просто переиграл молодую Екатерину, ведь, бросив бумаги (не важно какие!) в огонь, он наглядно показал, что они действительно были. А значит, могут найтись и их копии, так что лучше оставить семью Разумовских в покое.

Впрочем, на тот момент Екатерина оказалась вполне удовлетворена сожжением бумаг. Нет доказательств брака предшественницы, и сама Екатерина не станет вступать ни в какие тайные браки. Хватит ей и прежнего мужа. На троне одной куда безопаснее. А что касается семейства Разумовских, то Екатерина, памятуя поступок Алексея Григорьевича, не имела к ним претензий. Более того – регулярно повышала в чинах и званиях. Правда, потом объявилась княжна Тараканова – но это уже другая история.

Разумовские: от любви до ненависти

Свечи, чадящие в полутемной спальне еще недавно всесильной императрицы Елизаветы Российской, зашипев, вмиг погасли. Умирающая государыня только и смогла прошептать: «Алешенька!» – то ли звала своего фаворита Разумовского, то ли прощалась. Взмахнула дрожащей рукой. Жест оказался роковым – через час, 25 декабря 1761 года, Елизаветы Петровны не стало.

Разумовские любили пересказывать эту историю детям. Правда, Алексей Григорьевич, будучи супругом императрицы и имея от нее детей, не только не мог дать им фамилию, но и даже держать их рядом. Зато у брата его Кирилла Григорьевича было шесть сыновей и пять дочерей, коих принесла ему Екатерина Нарышкина, между прочим, внучатая сестра Елизаветы Петровны. И самые большие надежды братья Разумовские возлагали на любимого сына Кирилла – Алексея, названного в честь незабвенного дядюшки. Алексею Кирилловичу тоже было кому рассказывать семейные предания: от законной супруги, Варвары Шереметевой, он имел двоих сыновей и двух дочерей. Правда, сыновья вышли не ахти умом. Сын Кирилл уверовал в духов и привидений, вошел в секту иллюминатов, для которых лично варил яды. Все это не довело до добра, и юноша сошел с ума. Сын Петр сначала кутил, проигрываясь в карты, ну а потом уехал в Одессу, отстроил там дворец с подземельями, выходящими в одесские катакомбы. Там, в катакомбах, он и прожил безвыходно 21 год, там и скончался, изъеденный крысами, поскольку слугам под страхом смерти запрещено было заходить к отшельнику. Одно слово – непутевые потомки! Немудрено, что Алексей Кириллович разъехался с женой и завел себе «метрессу подлого происхождения» – Марию Соболевскую, дочь берейтора. Вот с ней-то Разумовский и прижил десять детей, из коих четверо – мальчики. Ну уж среди них-то должен был найтись тот, кем можно гордиться!

Крошечный сын Алексея Разумовского, Алеша, с раннего детства пытался заслужить любовь отца. Однако это было сложным делом. Граф Алексей Кириллович слыл домашним тираном, «человеком гордыни непомерной», к тому же безбожником и масоном. Алеша всегда знал, что поскольку он – бастард, то Разумовским ему не быть. Как и другие внебрачные дети, он получил фамилию Перовский по названию отцова имения – Перово, что было рядом с Москвой, а потом и вообще вошло в черту города. Усадьба, украшенная таинственными масонскими символами, наводила на крошечного Алешу ужас. Тем более что дворовые слуги шептались: в подвалах томится неуспокоенный дух «императрицыного фаворита». Маленькому Алеше Перовскому фаворит приходился двоюродным дедушкой по отцу, впрочем, по бабушке Нарышкиной и сама императрица Елизавета была мальчику родственницей. И однажды Алеша увидел ИХ: темная мужская фигура стояла у пруда и смотрела на другой берег. Там что-то белело: тонкая рука махала в темноте белым платочком. Алеше показалось, что от этого рокового жеста темная фигура вмиг оживет, и… мальчик упал в обморок.

Едва его принесли домой, отец приказал высечь мальчишку – дабы впредь был храбрым. Слушать от дворовых разные сказки и истории запретил. И Алексей подчинился. Да что только он не делал, чтобы понравиться отцу! В 18 лет решился вступить в масоны. Но отец запретил! Он все запрещал… В 1807 году, когда двадцатилетний Алексей получил степень доктора (!) философских и словесных наук, отец запретил ему преподавать. А ведь Алексей закончил Московский университет всего за два года и читал лекции на трех языках! Даже когда в 1812 году он пошел защищать Родину, строптивый отец не дал благословения. Правда, к тому времени Алексею было уже 25 лет, и он ослушался. На войне проявил себя как храбрый кавалерийский офицер. В 1813 году после взятия Лейпцига был назначен старшим адъютантом генерала Н.Г. Репнина. Пару раз его ранило. И оба раза перед глазами возникал странный призрак тонкой руки, взмахивающей белым платком. Роковой призрак…

К. Брюллов. Портрет графа Алексея Алексеевича Перовского. 1836

После войны отец велел сыну выйти в отставку и отправил его в Петербург на гражданскую службу. Однако бывший офицер уже решил выстроить жизнь по-своему. Он подружился с литераторами – Н. Гречем, А. Воейковым, юным А. Пушкиным. Ожидал отцовского гнева, но граф неожиданно одобрил этих «литературных смутьянов». Алексей пришел в недоумение. Все раскрылось только в 1822 году, после смерти отца. «По старинным книгам я гадал о твоей судьбе, сын, – написал Разумовский. – Провидение открыло мне, что у тебя Дар. Да я и сам понял это, когда прочел тетрадь твоих детских рассказов. Потому-то я и старался уберечь тебя и от масонства, и от преподавания, и от армии, что должен был направить на стезю твоего литературного Дара». Выходит, необузданный граф все-таки любил Алексея, как и других внебрачных детей. Выхлопотал же он им перед смертью дворянские звания…

После смерти отца Алексей, взяв отпуск на службе, уехал из шумного города в село Погорельцы Черниговской губернии, перешедшее к нему по наследству. Там в тишине и на свободе он задумал литературный цикл. Перовского всегда притягивали тайна и мистика. Еще во время заграничного похода в Дрездене он познакомился с фантастическими сказками Гофмана и был восхищен ими. Теперь в Погорельцах Перовский начал писать фантастическую повесть «Лафертовская маковница» о бабушке, обожающей своего черного кота и торгующей сладкими лепешками – маковниками у Лефортовской заставы, которую москвичи переиначили в Лафертовскую. Вот только старушка-то – ведьма, а кот Мурлыка – оборотень, превратившийся в чиновника в бархатном мундире…

Повесть вышла в начале 1825 года в Петербурге, произведя фурор. А.С. Пушкин писал тогда брату: «Я перечел два раза одним духом всю повесть, теперь только и брежу… Мурлыкиным. Выступаю плавно, зажмуря глаза, повертывая голову и выгибая спину. Погорельский ведь Перовский, не правда ли?» Да, Перовский подписался псевдонимом Антоний Погорельский. Под этим псевдонимом потомок Разумовских и вошел в литературу, став основоположником всей фантастической прозы русского романтизма.

Ну а потом появилась сказка, прославившая Перовского на века, – «Черная курица, или Подземные жители». Перовский написал ее для своего племянника – десятилетнего Алеши Толстого. Мальчика отдали на учебу в казенный пансион, где он так тосковал по родным, что даже подружился с… курицей. Читая его письмо, Перовский вдруг подумал: а что, если написать сказку о дружбе мальчика и черной курицы? Может, это вообще и не курица, а министр подземного мира. Во что может вылиться дружба разных миров? Наверное, все хотят добра и справедливости, но везде добро разное. Ведь даже в нашем мире люди не понимают друг друга. Вот и император Николай I, и декабристы утверждают, что хотели добра России, но добро их оказалось несовместимым.

Алеша Толстой прочел сказку дяди взахлеб. Но заплакал в сцене прощания, когда храбрый министр взмахнул рукой, а под его белым манжетом обнаружились кандалы. Ох уж этот роковой жест!..

Напечатанная в 1829 году «Черная курица» стала первой русской литературной сказкой для детей. Воистину великой сказкой. Однако особого успеха у современников она не имела. Да и к чему вообще сказка, где ссыльные в кандалах ходят?! Этак и о декабристах опять вспомнится…

Перовский тяжело пережил замалчивание его любимого детища. Он еще попытался начать публикацию романа «Монастырка» в 1830 году, но это сочинение рецензенты не приняли. На нервной почве у писателя открылся туберкулез. Все чаще он и сам стал подносить к губам платок, окрашивающийся кровью, – опять этот роковой белый платок!.. 21 июня 1836 года Алексея Алексеевича Перовского не стало. Ему было всего-то 49 лет.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.