Сергей Михеенков
Взвод, приготовиться к атаке!..
Лейтенанты Великой Отечественной. 1941–1945

Больше роты не дадут, дальше фронта не пошлют…

От автора

Эта книга о лейтенантах Великой Отечественной войны, командирах стрелковых взводов. Их называли Ванька-взводный. О них говорили: «Больше роты не дадут, дальше фронта не пошлют…» Непросто писалась эта книга. Долгие годы «вылеживались» записи воспоминаний бывших взводных командиров. Многие десятилетия их окопная правда была не ко времени и не ко двору. Герои этой книги хлебнули окопного смрада, как говорят, по полной. Но они выжили. И рассказали о пережитом. Исключение составляет только младший лейтенант Олег Овсянников, чей дневник публикуется в главе «1943 год». Именно в 1943 году автор записей погиб под Жиздрой, ныне районным центром Калужской области.

Александр Васильевич Ткаченко прошел боевой путь от Кривого Рога до Вены. Несколько лет потом служил в Австрии. Затем полк отбыл на восток, в Казахстан. Служил во многих гарнизонах пехотным командиром. Сейчас живет в Тарусе.

С Константином Игнатьевичем Драгуном я познакомился в городе Вилейке Минской области Беларуси во время одной из творческих поездок в партизанские края. Константин Игнатьевич после войны так и остался в Белоруссии. Сейчас работает в Совете ветеранов. Часто встречается с молодежью.

Иван Алексеевич Таланов тоже после войны вернулся в те места, которые прополз на пузе в сорок втором в должности командира пехотного взвода. Долгие годы руководил одним из лучших совхозов Кировского района Калужской области. Был избран депутатом Верховного Совета СССР. Награжден орденом Трудового Красного Знамени.

Николай Петрович Назымок, уроженец Черниговской области, после войны переселился в Калугу, на родину своей жены. Работал на одном из оборонных заводов. Организовал в Калуге Клуб кавалеров ордена Александра Невского.

Некоторых из героев книги уже нет в живых. Но правда их жива, и она встает со страниц этой книги. Павел Федорович Боровиков, Иван Степанович Крутицын, которому довелось схватиться с врагом в первое же военное утро 1941 года…

Окопные офицеры. Они и внешне порой не отличались от солдат, своих подчиненных. Во-первых, от передовой линии траншей до вещевого склада, как правило, далековато. Во-вторых, солдатские сапоги и гимнастерка х/б, особенно летом, в окопе действительно удобнее. В-третьих, так было безопаснее. Немецкий снайпер чаще всего охотился именно за взводными командирами.

Они первыми поднимались в атаку во время наступления, последними покидали траншею во время отступления. На них начальство списывало все свои просчеты и результаты бездарно проведенных операций. На них высшие начальники срывали свою дурость. Они, в свою очередь, исправляли, как могли, ошибки генералов и их штабов.

Они, лейтенанты, зачастую оказывались самыми молодыми солдатами в списке взводов и рот. Их не баловали наградами. И если что не могли сделать бойцы, вперед ползли взводные лейтенанты. И эта книга и по теме своей, и по сути – лейтенантская. Она – о них. И им посвящена.

А я старался быть лишь добросовестным писарем при моих героях, взводных командирах.

Глава 1
1941

– Хорошо запомнил то утро. 22 июня. Уже рассвело. Но в низинах и лощинах еще стояла сероватая хмарь, смешанная с туманом. От реки тянуло бодрящей свежестью. Буг совсем рядом. За Бугом – немцы. Между нами – только пограничная застава. Мне довелось прожить долгую жизнь, и много рассветов встречал, но тот врезался в память наиболее отчетливо. Как горячий осколок, который не смог удалить даже такой талантливый и всемогущий лекарь, как время. Мой взвод заступил на дежурство по полку. Я – начальником караула. Ротный, капитан Санников, – дежурным по части. Ночью он зашел ко мне в караульное помещение. Но визит был каким-то странным. Ничего не проверял, не взглянул даже на состояние караулки и пирамиды с оружием. Посидел со мной и спросил, куда я поеду в отпуск. Отпуска нам задержали. Почему, об этом особо не распространялись. Но все мы, командный состав, знали, что на границе неспокойно. Ночами за Бугом ревели моторы.

– Домой, – говорю, – к родителям, на Оку.

– А я, – говорит, – вчера семью отправил. Поехали. Слава богу. – И вздохнул с облегчением.

Смотрю, а он даже вспотел, когда сказал, что семью домой отправил. Жену и дочь. Родители его жили в Горьковской области, в небольшом районном городке. Я стал догадываться, что ротный знает что-то такое, чего не знаю я. Спрашивать его ни о чем не стал. Не принято было старшего по званию за язык тянуть. Думаю, что положено, скажет сам. Ничего не сказал. Только спросил, не звонили ли с погранзаставы.

– Нет, – говорю.

– Когда молоковоз приедет, задержи его и пришли за мной посыльного.

По утрам, примерно между пятью и шестью часами, по дороге от заставы в наш городок проезжал молоковоз, поляк. Возил молоко с фермы в часть. Часовые хорошо видели в бинокль его пароконную повозку с белыми бидонами, прикрытыми сверху брезентом, и всегда докладывали: со стороны, мол, погранзаставы замечена подвода, движется в направлении военного городка. Мы уже знали, что едет пан Кисель. Так звали молоковоза. То ли фамилия такая, то ли прозвище. Но когда его окликали: «Пан Кисель!» – он приветливо откликался, снимал свою поношенную засаленную шляпу с обвислыми, как лопухи, полями и подобострастно кланялся.

Пан Кисель в то утро не появился. Вернее, мы его так и не дождались.

Я повел сам утреннюю смену. Самая трудная и самая муторная для часовых и разводящих смена. На душе было как-то неспокойно. Пускай, думаю, разводящие поспят. Разбудил старшего сержанта Климченко, своего помощника, и пошел. Смена небольшая – всего три поста. Склад ГСМ, склад вещевой и продовольственный и штаб полка. Правда, посты усиленные, по два человека: часовой и подчасок. Так что со мной шли шесть человек. Бойцы все надежные. Кто по году отслужил, кто уже больше. Молодых в этот раз я в караульную ведомость приказал не вписывать. Молодые, недавно принявшие присягу, пошли в наряд по кухне и на заготовку дров. Как почувствовал.

Вообще, должен сказать, что в воздухе уже витало, что схватки с германцами, как тогда говорили, нам не миновать. Все было напряжено до крайности. Даже пан Кисель стал какой-то другой. Более молчаливый и осторожный. Словно боялся лишнее слово проронить. У пана Киселя, мы это знали, была большая семья. Шестеро или семеро детей. Работал на ферме молоковозом. И это, видимо, кормило его большую семью. Должностью своей дорожил. Ему было разрешено движение мимо постов. Но – по четко определенному маршруту и в определенный промежуток времени. И пан Кисель не нарушал графика движения. Бойцы его любили. У него всегда было небольшое ведерко, прикрытое плотной материей, которое он передавал часовому, – молоко для караульных. Помощник начальника караула старший сержант Климченко приносил большую солдатскую кружку свежего молока и мне.

Так что поляка мы любили.

Я успел сменить первый пост. Часовые и подчаски проверили печати на замках и дверях, удостоверились в исправности тревожной кнопки оповещения.

Ефрейтор Сумников, сменившийся с поста, доложил:

– Товарищ лейтенант, севернее погранзаствы наблюдали три зеленые ракеты. Пущены с интервалом в десять секунд в направлении развилки дорог.

Мы знали, что там, в лесу, развилку дорог контролировал дот пограничников. Несколько пулеметов и отделение бойцов. Пограничники иногда приезжали на машине в наш городок. То в баню, то на просмотр кинофильма, то на концерт. Мы с ними дружили. Проводили совместные праздничные мероприятия. Жена начальника погранзаставы имела очень приятный голос, нежное девическое сопрано, и она всегда исполняла несколько песен. Мы ее любили и преклонялись перед ней как перед артисткой. Всегда, когда в военном городке намечалось какое-либо мероприятие, бойцы и командиры спрашивали начальника клуба, будет ли петь Соснина. Я запомнил и ее имя – Лариса Юрьевна. Нас судьба сведет в самые жуткие дни и часы. Но об этом рассказ впереди.

А пока я слушал доклад ефрейтора Сумникова.

– И еще, товарищ лейтенант, – уже не по-уставному дополнил Сумников, – в городке, в польском квартале, стоял какой-то непонятный шум. Словно что-то перетаскивали из дома в дом. Калитки хлопали. Гвалт какой-то стоял.

– В польском или в еврейском? – уточнил я.

Дело в том, что наш городок делился на две части. Собственно военный городок и – Городок. Именно такое название он носил. Но на конвертах из дому нам писали так: «Гродно-12», а дальше шел номер полевой почты. Разделяла эти два городка небольшая речушка. В военном городке находились казармы нашего стрелкового полка и танковой бригады. Стояли также дома семей командиров. Правда, некоторые командиры, как правило рангом пониже, жили и в гражданской части городка. В основном молодые семьи. Лейтенанты привозили из отпусков молодых жен и селились там, снимая свободные комнаты у поляков и белорусов. Евреи жили более замкнуто. Они даже имели свое особое кладбище. На кладбище всегда дежурил сторож. Стоило туда зайти, тут же появлялся старик в черной балахонистой одежде и вежливо, но настойчиво спрашивал, что пан офицер желает осмотреть. Так что в другой раз туда не пойдешь.

Ефрейтор Сумников не уточнил, откуда именно доносился шум.

Через несколько часов именно из еврейского квартала потянулись на восток, в сторону Гродно, хорошо увязанные повозки с домашним скарбом, с привязанными к широким телегам коровами и телятами. Но старики остались сторожить дома. Они не верили в то, что произойдет очень скоро – массовое уничтожение еврейского населения на оккупированных территориях. Правда, немцы, а также полицаи, уничтожали не только евреев, но и белорусов, русских, украинцев. Я побывал и в окружении, и пожил на задержке, и в партизанском отряде, и шел потом со своим взводом на запад, освобождая те же районы, по которым когда-то отступал, и повидал всякого. Видел и виселицы, и ямы, присыпанные землей, которая сочилась человеческой кровью, и длинные колонны военнопленных, и овраги у дорог, доверху забитые расстрелянными из пулеметов, и сожженные дотла вместе с жителями деревни, и расстрелы дезертиров и мародеров. Война не обошла никого. Как определить, кто больше пострадал от нацизма? Все страдали. Все заплатили кровавую цену за то, чтобы в конце концов ту, казалось, непобедимую силу, которая кинулась на нашу страну из-за Буга, Днестра и Немана, мы все вместе, сообща, остановили, а потом погнали назад и уничтожили окончательно там, где она зарождалась, собиралась и откуда начинала свой Drang nach Osten.

Не успели мы договорить – я-то по ходу доклада Сумникова соображал, что доложить ротному, – как со стороны погранзаставы послышался гул. Мы не сразу сообразили, что это гудит. Низкий, вибрирующий гул, который нарастал с каждым мгновением.

– Товарищ лейтенант! Смотрите! – почти вскрикнул один из бойцов и указал вверх.

– Самолеты!

– Сколько же их!

– Куда они летят?

– Немцы? Или наши?

– Летят из-за Буга. Там нет наших аэродромов.

– На Гродно пошли. А может, на Минск.

Так разговаривали мои бойцы.

Мы, вся смена, растерянные, стояли посреди улицы. Я сразу все понял. Мгновенно всплыли в памяти разговоры в штабе и среди командиров, лицо ротного, его рассказ об отправленной на восток жене и дочери, доклад о трех зеленых ракетах в сторону дота пограничников.

Что делать? Разыскивать ротного, чтобы доложить ему обо всем, что наблюдали и слышали часовые и что наблюдали теперь все мы? Или продолжать службу и менять посты? Поднимать дежурное подразделение, то есть свой взвод, пусть и не полного состава, в ружье?

В конце концов я все же принял решение. Мы побежали в сторону нашей караулки. На мое решение повлияли следующие обстоятельства.

Дело в том, что у нас в караульном помещении был станковый пулемет «Максим» с пятью коробками патронов. В караульной ведомости числился пулеметный расчет – первый и второй номера. В штат их ввели весной. Уже тогда стало неспокойно. То пограничники нарушителя задержат, то самолет немецкий пролетит, то часовой исчезнет, то на железной дороге что произойдет. «Железка» проходила в нескольких километрах от нашего городка. Вот почему я и отдал приказ срочно двигаться в сторону караулки, а попросту бежать. «Максим» – это хоть и легкое стрелковое оружие, не пушка, конечно, но все же и не винтовка. Об автоматах мы тогда и понятия не имели. Видел я несколько раз ППД[1]. На стрельбах командиры рот стреляли. А однажды комбат принес новенький ППШ[2], и мы, младшие командиры, изучали его, собирали-разбирали, записывали под диктовку инструктора-оружейника его боевые характеристики. Эти записи у меня в блокноте до конца войны остались. Но выстрелить из новенького автомата тогда, весной, нам так и не довелось. Комбат обещал, что привезут несколько цинков патронов. К нему подходили патроны от пистолета ТТ. Но ТТ у нас в батальоне имели только двое – сам комбат и комиссар батальона. У всех остальных, в том числе и у взводных, были наганы образца 1895 года.

Когда бежали, кто-то из бойцов уронил винтовку, она загремела так, что выскочил затвор. Боец лихорадочно толкал его вперед, пытаясь вставить его, но у него ничего не получалось.

– Ты чего так дрожишь, Паньшин? Разучился винтовку собирать? – Ефрейтор Сумников стоял над своим подчаском и отчитывал его.

Тот сидел на корточках и растерянно смотрел по сторонам, словно, кроме затвора, выронил еще что-то. Руки его сильно дрожали, а края пилотки и воротничок гимнастерки сразу, в один момент, потемнели от пота.

Я выхватил у него из рук винтовку и вставил на место затвор. При этом патрон мягко вошел в патронник. И я подумал: вот и началось.

Как командир взвода, я много внимания уделял состоянию личного оружия, шанцевого инструмента и боевого снаряжения вверенного мне подразделения. Бойцы тщательно, после каждых стрельб, а также после строевых занятий с оружием, чистили свои винтовки, смазывали. Сержанты, командиры отделений проверяли качество ухода за оружием. Особенно строг был в этом отношении мой помкомвзвода старший сержант Климченко.

Климченко, имя которого, к сожалению, не запомнил, призывался из Смоленска или Смоленской области. Срок службы его заканчивался, но он мечтал остаться на сверхсрочную. Я об этом его желании уже переговорил с капитаном Санниковым. Ротный имел разговор с комбатом. Тот тоже был не против. Так что Климченко старался изо всех сил. И не сказать чтобы он был этакий служака или угодничал перед вышестоящими командирами. Нет, этого не было. Просто добросовестно, в рамках устава и правил солдатского общежития, исполнял свои должностные обязанности. Образование имел семь классов. По тем временам – это не меньше техникума. Был начитан. Занимался самообразованием. Интересовался техникой. Умел водить трактор, машину, мотоцикл. Владел всеми видами стрелкового оружия. Помню, когда узнал, что мы, командиры взводов, изучали новые автоматы, несколько раз спрашивал: правда ли, что их скоро перевооружат? По полку действительно носился слух о том, что не позднее августа нас, побатальонно, будут переводить на новые штаты: в каждой роте будет введен автоматный взвод, а в каждом батальоне – автоматная рота. Но ничего этого не произошло. Забегая вперед, замечу, что на новые штаты нас перевели только в конце сорок третьего года. Именно тогда я начал командовать автоматным взводом. Правда, сам я, а также командиры отделений и некоторые солдаты из числа наиболее надежных к тому времени уже имели ППШ.

Так вот, оружие в моем взводе всегда находилось в образцовом состоянии. Но некоторые винтовки были старенькими, выпуска еще 20-х – начала 30-х годов, с разболтанными затворами и магазинами. Не раз они побывали в руках ремонтников. Но как известно, конь леченый… Словом, войну нам предстояло встретить имея не особенно надежное вооружение.

От винтовки бойца Паньшина пахло смазкой, а патроны, наверняка тщательно протертые, сияли латунным напылением, как новенькие карандаши у первоклассника.

Я передал Паньшину винтовку, и тот неожиданно спросил:

– Товарищ лейтенант, что теперь будет? Это что, война?

Нам, командирам, в те дни вдалбливали в голову следующее: не идти на поводу у разного рода слухов, распространяемых невежественными людьми и провокаторами, не поддаваться на провокации, внушать личному составу мысль о том, что никакой войны с Германией не будет, что с ней подписан договор о ненападении, что наш основной враг – Англия. Вот почему мой боец Паньшин задал такой вопрос, хотя было очевидно – над городком пролетает армада немецких бомбардировщиков. Без бинокля было видно – на крыльях кресты. Истребители прикрытия неслись ниже. Легкие, маневренные «Мессершмитты».

Они-то, «Мессершмитты», и обстреляли штаб полка и штаб танковой бригады. Произошло это буквально через мгновение. Мы еще не успели добежать до караульного помещения и поднять караул в ружье, когда в военном городке загрохотало, затрещали пулеметные очереди. Дело в том, что «Мессершмитты» хотя и были истребителями, но могли брать на борт и некоторое количество легких бомб. А бомбили они очень точно.

Во время этого налета было полностью разрушено здание штаба нашего стрелкового полка. Погиб почти весь штаб, а также некоторые офицеры штаба танковой бригады. Я потом позже узнал от капитана Санникова, что там почти всю ночь шло совместное совещание штабов двух подразделений, которые дислоцировались в этом районе, что поступили какие-то срочные документы, согласно которым и наш стрелковый полк, и танковая бригада должны были выдвигаться непосредственно к границе и развертывать свои подразделения для отражения атаки из-за Буга. По существу, это был приказ о начале военных действий против германских частей, которые все эти дни и недели усиленно сосредотачивались на той стороне реки. Цели этих сосредоточений и маневров были совершенно очевидны. Но, как потом выяснилось, личному составу рот не выдали даже ни патронов, ни гранат. Приданный полку артдивизион не имел снарядов. Орудия стояли в парке под навесом тщательно замаскированные. «Мессершмитты» прошлись и по нему. Но это оказалось только началом.

Буквально через полчаса на Городок налетели примерно 30 пикировщиков «Юнкерс-87». На фронте их вскоре прозовут «лаптежниками». Дело в том, что у них не убирались шасси, а колеса были «обуты» в защитные металлические колпаки. Колпаки имели продолговатую форму и чем-то действительно напоминали лапти.

За тот день, 22 июня, «лаптежники» произвели несколько налетов. Может, четыре. Может, пять. Когда попадаешь под бомбежку, с психикой происходит нечто такое, чему потом, по здравом размышлении, невозможно дать название. Не выдерживают даже крепкие люди. Под налеты Ю-87 я попадал уже и в сорок четвертом, и весной сорок пятого – ощущение то же самое, что и тогда, летом сорок первого. Невозможно привыкнуть.

Одновременно они отбомбили погранзаставу. Я видел результаты их налета и в городке, и на погранзаставе, и то, как они сровняли с землей дот.

Меня с тремя бойцами моего взвода, а вернее, караула послали к Бугу, чтобы выяснить, что там происходит. Связь с пограничниками прервалась сразу после первого налета. Связи со штабом дивизии тоже не было. Командир полка убит, начальник штаба убит, начальник оперативного отдела штаба полка тяжело ранен, исчез один из комбатов. Кинулись его искать, посыльные вернулись, доложили: соседи по дому, дескать, говорят: уехал провожать на станцию семью. Уехал на грузовике. Это был командир первого батальона. Именно он в отсутствие комполка и других командиров выше его по званию должен был вступить в исполнение обязанностей командира полка. Комбат-1 так и не появился, и судьбы его я не знаю. Может, погиб, попал под бомбежку. Железнодорожную станцию тоже бомбили. Спустя сутки мы проходили мимо станции и видели разбитые дома, сгоревшие вагоны, скореженные рельсы, которые поднимались в небо выше семафоров, трупы наших бойцов, командиров и гражданских. Может, среди них лежал и командир первого батальона со своей семьей. Кто-то, помню, со зла сказал, что, мол, майор деранул вместе с женой на восток, струсил. Не думаю. И себя, и семью под удар, из-за минутной слабости характера, если он таковому и был подвержен, он бы ставить не стал. Я в те дни, да и потом, за четыре с половиной года войны, повидал всяких людей, в том числе и командиров, и видел и их минутное замешательство, и то, как быстро они это преодолевали. Да и сам не раз испытывал нечто подобное. Нет, комбат-1, скорее всего, был убит. Другое дело, что он все-таки нарушил приказ, согласно которому командирам всех уровней запрещалось отлучаться за пределы гарнизона. Но тут уж человеческое пересилило. Бросить жену и детей на произвол судьбы, когда кругом рвутся бомбы… Не знаю, как в таких обстоятельствах поступил бы я. Не знаю. А потому судить комбата не берусь.

И вот тогда командование полком принял на себя наш комбат, майор Бойченко Иван Трофимович.

Родом наш комбат был с Дона, донской казак. И порядки в батальоне завел казачьи. Может, и не совсем атаман, но что-то в этом роде. С командиром полка он дружил, и тот смотрел на его чудачества сквозь пальцы. И была, кроме всего прочего, у него тачанка. Настоящая рессорная тачанка, запряженная тройкой хороших коней. Кони все как на подбор. Даже масти одной – гнедые, с черными гривами. Кожа лоснится. Подковы блестят. Картинка, а не кони! Куда ж таких под пули и бомбы? А все же послал майор Бойченко свою тройку в самое пекло. Вместе со мной и тремя караульными.

Пулемет мы уже установили в окопе обочь дороги, по которой ждали, но так и не дождались молоковоза-поляка. Пулеметчики удалили смазку, протерли трущие части, заправили ленту и даже дали пробную очередь по болоту справа от дороги. «Максимка» работал как часы. Пули густо зашлепали по грязи и ряске.

– Ну, Федоров, если что, постарайся прикрыть нас, – сказал я на прощание пулеметчику.

Смотрю, а второй номер, Алексаночкин, торопливо набивает новую ленту. Получается у него хорошо, быстро. Патроны протирает тряпочкой. Ленту плавно опускает в металлическую коробку зигзагом. Так она лучше выходит потом наружу. Лицо у него бледное, глаза блестят.

А мне выпал такой приказ: на комбатовой тачанке быстро смотаться к пограничникам, передать пакет начальнику заставы и вернуться срочно назад. Если необходимо, захватить с собой оттуда делегата. Делегатами тогда называли связных, обычно младших офицеров, выделенных для связи.

Дали нам и ездового, пожилого ефрейтора в кубанке. Кубанку свою тот дядька не снимал даже в жару. Казак!

В карауле за себя я оставил старшего сержанта Климченко. С собой взял пулеметчика Степченкова, ефрейтора Сумникова и еще одного бойца по фамилии Гринда.

Когда я получал приказ и пакет от майора Бойченко, ротный сказал мне, чтобы после возвращения я собирал свой взвод в караулке и основательно окапывался. Он выделил нам еще один станковый пулемет. Поэтому, уезжая к пограничникам, я сказал помкомвзвода, чтобы он срочно собрал взвод, выдал всем винтовки и по сотне патронов.

– Есть собрать взвод и окапываться! – откозырял мне Климченко и уже не по-уставному добавил: – Вы, товарищ лейтенант, постарайтесь вернуться. А мы тут, будьте уверены, все исполним честь по чести.

Отправляясь к Бугу, я, конечно, отдавал себе отчет в том, что со мною и моими бойцами там, в лесу, может произойти все, что угодно. Но, удивительное дело, страха я не испытывал. Правда, сильно потел. По спине пот холодной струйкой стекал вниз, под ремень. А ребята мои, в том числе и пулеметчик, сидели бледные, с потерянными взглядами. В глаза мне они старались не смотреть.

И вот мы понеслись по проселочной дороге, к лесу, к Бугу. До леса местность равнинная, а дальше – холмы, почти горы. И все поросшее лесом. Застава с дороги не видна. Но мы-то знали, где она. Оттуда поднимался дым. Минут двадцать, как оттуда улетели «лаптежники». Кружились долго, засыпали бомбами пограничников. Что осталось от погранзаставы после такой бомбежки, мы еще не представляли.

Солнце уже взошло, поднималось позади нас. Туман в низинках рассеивался, исчезал, как сгнившая бесхозная сеть исчезает на шестах.

Ездовой азартно покрикивал на коней. Они отзывались таким же азартом бешеной скачки. Пулеметчика Степченкова, лежавшего позади, швыряло так, что он едва не выпадал из тачанки.

– Держи его за ремень! – приказал я Гринде.

Но тот одной рукой вцепился в цевье своей винтовки, другой в поручень и сам с трудом удерживал равновесие.

Мы неслись подобно тачанкам в кинофильме «Чапаев». «Чапаева» я успел посмотреть раз пятнадцать до войны и раз двадцать за годы войны. И всегда смотрел с интересом. Только там была другая война, красивая, с героизмом. А та, которая началась и которую мне суждено будет отвоевать всю, от звонка до звонка, оказалась совершенно не похожей на нее, другой. Хотя и героизм я видел. Видел лица людей, которые шли на смерть, но в них не было страха. В них светилось иное. Это был чистый свет, которые происходил изнутри, из самой сути человека.

Иногда нашу тачанку подбрасывало так, что зад с хрустом и грохотом заносило, нам казалось, что вот-вот все мы кубарем покатимся под насыпь. Когда домчались до леса, ездовой резко осадил коней и загнал тачанку под развесистый дуб. Мы остановились. Дядька наш соскочил с козел и кинулся к лошадям. Ему было жалко и их, и тачанку. Когда остановились, тут только я понял причину того, почему ездовой так бешено гнал по лугу, едва не запалив своих гнедых любимцев. Над верхушками деревьев, едва не задевая их своими поджарыми корпусами, пронеслись «Мессершмитты». Пара. Они ушли в сторону погранзаставы, и вскоре оттуда послышались пулеметные очереди. С земли никто не отвечал.

– Поехали! – приказал я ездовому.

Тот зло посмотрел на меня, но приказ выполнил. Мы снова выбрались на проселок. Все время посматривали вверх. Дорогу в лесу прикрывали деревья, и в случае, если «Мессершмитты» вернутся, мы могли остановиться под ближайшим деревом. Вскоре запахло горелой резиной, потянуло копотью. Впереди что-то горело.

Я приказал Степченкову перекинуть ручной пулемет вперед.

– Машина, товарищ лейтенант, – спустя минуту доложил пулеметчик. – Грузовик горит.

Так вот какую мишень нашли себе «Мессершмитты».

Полуторка залетела в придорожную канаву, ударилась радиатором в огромный валун и опрокинулась набок. Фанерная кабина ее и борта, выкрашенные темно-зеленой краской, которой красили все, что относилось к военной технике, даже конские телеги, были иссечены пулями. Пожар только занимался. Но бензин из пробитого бака и вода из радиатора уже вытекли в канаву.

Мы вытащили из распахнутой кабины водителя и еще одного пограничника. На нем были петлицы старшего лейтенанта.

– К нам, что ль, ехали? – указал на них кнутовищем возница, держа коней. Те всхрапывали, беспокоились, вскидывали морды, косили глаза.

Да, подумал я тогда, коням страшно, а каково людям?

Мы обшарили одежду убитых, но ничего, никакого пакета не нашли. Если бы ехали к нам, было бы хоть какое-то письменное сообщение. Везу же я пакет для начальника заставы от исполняющего обязанности командира стрелкового полка майора Бойченко. Война научит многому, в том числе и тому, что многое, в целях соблюдения секретности, да и личной безопасности, лучше передавать устно. И тут, слышу, пулеметчик Степченков, заняв позицию за одним из придорожных валунов, позвал меня:

– Товарищ лейтенант! Левее, за деревьями, кто-то есть! Стрелять?

– Не стрелять! – кричу. А сам подумал: были бы тут немцы, давно бы уже нас обстреляли, не ждали бы, когда мы их обнаружим. Выхватил свой наган. – Выходи на дорогу! – кричу.

Выходит женщина. Подошла ближе, и тут я ее узнал: жена начальника погранзаставы. Платье на ней какое-то не ахти какое, все изодранное и прожженное в нескольких местах. Платочек какой-то тоже простенький, бабий. Сверху на плечи офицерская шинель накинута. На шинели зеленые петлицы с двумя шпалами. Значит, мужняя шинель. Начальник заставы имел звание майора. Я растерялся и говорю ей:

– Здравствуйте, Лариса Юрьевна.

Она кивнула и сказала:

– Откуда вы меня знаете? Вы из Городка?

– Да, – говорю, – из Городка. Имею приказ начальника гарнизона майора Бойченко выяснить обстановку в районе погранзаставы и лично повидать начальника заставы майора Соснина.

Она внимательно посмотрела на меня. Я подумал, что она пытается рассмотреть мое лицо, может быть, вспомнить. Поэтому я вскинул ладонь к пилотке:

– Лейтенант Крутицын! – И дальше, как положено по уставу: командир 1-го взвода 5-й роты 2-го батальона такого-то стрелкового полка…

Она рассеянно кивнула и говорит:

– Нет там никого. – Оглянулась в сторону горящей полуторки. – Когда все началось, меня муж отвел в погреб, приказал, чтобы не выходила наружу, пока он не вернется. И ушел. Началась бомбежка. Погибли все. Даже лошадей на конюшне всех перебило. А Саня с Алешей Быстрицким поехали к Бугу машину мыть. Сегодня мы в Городок собирались. Когда они приехали, самолеты уже улетели. Мужа я нашла в окопе. Закопали его там же, даже переносить никуда не стали. Куда переносить? Остальные так лежать остались. – Дальше она стала уговаривать нас вернуться и похоронить всех, кто там остался.

– А дот? Что с дотом? – Я встряхнул ее за плечи.

– Дот тоже разбит. Там живого места не осталось.

Мы посовещались и решили поступить следующим образом: на погранзаставу ехать нет смысла, а вот до ДОТа проехать надо, тем более до него оставалось не больше километра.

Поехали. Ехали уже тише.

Странно, немецкая пехота на нашем участке форсировала Буг только часов в восемь-девять. Хотя заставу, огневые точки и Городок отбомбили еще и четырех не было. Вот почему мы в тот час беспрепятственно колесили по лесной дороге. Только однажды впереди проселок перебежал какой-то человек. Одет он был в короткую камуфляжную куртку, в руках держал короткий автомат. Он мелькнул и исчез, как мираж. Я спросил Степченкова, видел ли он кого впереди, на повороте. Он ответил, что нет. А зрение у пулеметчика было хорошее. Видимо, это были диверсанты. Какое-нибудь специальное подразделение. Но оно, по всей вероятности, имело строго определенное задание, поэтому нашу таратайку они не тронули.

Выехали к развилке дорог. Все вокруг изрыто воронками. Некоторые еще дымятся. По ним гулял то ли туман, то ли дым. Бетонный колпак отброшен, перевернут и расколот надвое. Торчит арматура, на ней какие-то лохмотья. То ли обрывки одежды, то ли еще чего-то. Ларису Юрьевну снова затрясло, через минуту у нее началась истерика. Кто-то сунул ей фляжку с водой. И она сказала уже ровным и спокойным голосом:

– Где-то здесь лейтенант Петров. Он и еще девять человек.

Мы оглядывались, словно искали того лейтенанта, о котором нам только что сказала жена начальника погранзаставы. Несколько тел мы все же увидели – на бруствере траншеи, ведущей от дота в лес. Трое или четверо и еще части тел… Лариса Юрьевна их уже, должно быть, видела, проезжая по дороге, ведущей с погранзаставы в Городок. Вот почему ее так затрясло.

Ехать дальше было бессмысленно. Да и опасно. И мы повернули назад.

Когда мы вернулись в Городок и я начал докладывать майору Бойченко, он вдруг побагровел и закричал:

– Лейтенант! Так ты не выполнил мой приказ?! Ты не доехал до погранзаставы! Мальчишка! Молокосос! Решение он принял… Здесь решения принимаю я! – И уже спокойно подытожил: – Под трибунал пойдешь. Понял?

– Так точно, понял, – ответил я и приложил ладонь к обрезу пилотки. По спокойному тону, которым были произнесены последние слова, я понял, что майор Бойченко на ветер их не бросит.

Несколько суток, а точнее, до боя в лесу южнее Гродно я жил под впечатлением последних слов майора Бойченко. В ночном бою при переходе большака под Гродно мой взвод был поставлен распирать фланг узкого коридора прорыва. Мы выстояли, потеряв только двоих пулеметчиков, и утром, после марша, майор Бойченко разыскал меня среди спящих вповалку бойцов и командиров, кому повезло перескочить ночью через большак, и сказал:

– Лейтенант Крутицын, объявляю тебе и всему личному составу взвода прикрытия благодарность.

– Служу трудовому народу, – ответил я.

Он внимательно посмотрел на меня, окинул всего с ног до головы и заметил:

– Лихо ты козыряешь! Молодец, выправку не теряешь. – И засмеялся.

Улыбка у майора Бойченко была щербатой, смешной. Верхние зубы у него торчали редко, нос морщился, а кончик округлялся в картошку. Человек он был неглупый, справедливый. Но когда выпивал лишнего, в него будто вселялся какой-то неистовый и жестокий демон. Никого не жалел, в том числе и себя. Тогда, в первый день войны, он принял на грудь порядочно и к моему возвращению от Буга уже время от времени добавлял без закуски.

Я вздохнул с облегчением. И точно, майор Бойченко перестал гонять меня и мой взвод на самые гиблые задания.

Позже, уже в 1942 году, где-то, как мне помнится, в начале августа, нам зачитали приказ № 227 «Ни шагу назад!». В войсках вводились штрафные подразделения – роты для рядового и сержантского состава и батальоны для офицеров. Так вот, мой первый взвод пятой роты несколько суток в самом буквальном смысле нес функции штрафного подразделения. И только потому, что я, взводный, попал в немилость исполняющему обязанности командира полка майору Бойченко.

Конечно, если подходить формально, приказ до конца я не выполнил. Я должен был передать пакет начальнику погранзаставы. Пакет я привез назад. Виноват? Виноват. Приказ не выполнил. А то, что прервал бессмысленную поездку и сохранил людям, подчиненным мне, жизнь, – это уже дело второе. Второстепенное.

Первый день войны закончился. Я прилег на дне только что отрытого моими бойцами окопа у западной стены нашей полковой караулки. Тело ныло так, как будто не тройка гнедых, а я со своими бойцами таскал к Бугу тачанку. Устал так, словно жизнь прожил за этот проклятый день. Некоторое время мучили беспокойные мысли, конечно же связанные с угрозой исполняющего обязанности командира полка отдать меня под трибунал. Я даже представлял, как меня будут арестовывать, заламывать руки, вытаскивать из кобуры револьвер… Наконец уснул. Сколько проспал, не знаю. Разбудил меня старший сержант Климченко:

– Товарищ лейтенант, немцы.

Оказывается, спал я минут пятнадцать–двадцать. Вечером, после захода солнца, со стороны Буга на дороге показалась колонна бронетехники. Меня удивило вот что: там, на Буге, на несколько километров вверх и вниз по течению не было ни одного моста. Все были либо взорваны, либо демонтированы. Как быстро они навели переправы и перебросили на восточный берег свои войска!

– Танки. Вроде по таблице на Т-III похожи. Первый – точно.

– Против него наш «Максим» – пукалка.

– Что ж будет?

Так разговаривали мои бойцы, наблюдая за приближением колонны.

Я продрал глаза. Приказал взводу приготовиться к бою. Гранатометчиков передвинул ближе к дороге. А что я мог еще сделать? Какой приказ отдать? Тем более что все еще находился под впечатлением разговора с майором Бойченко.

– Лейтенант, перебьют они нас не за понюх табаку. – Эти слова я услышал от пулеметчика Степченкова. Сказал он просто, даже звание мое укоротил, что потом на передовой стало делом обыденным, и я на это простецкое «лейтенант» особого внимания не обращал. – Надо что-то делать.

Конечно, если бы сейчас открыли огонь артиллеристы, то своим огнем они бы за несколько минут разметали колонну. Немцы двигались не таясь. Впереди, метров за пятьдесят от головного танка, неслись несколько мотоциклов. Они щупали лучами зажженных фар обочины дорог, поднимали клубы пыли.

На что они рассчитывали, выйдя к Городку колонной? Что здесь никого не осталось и в Городок они вступят без единого выстрела, как входили в польские, французские и греческие города? Конечно, их разведка уже доложила, что и стрелковый полк основными своими силами, и танковая бригада теми силами, которыми она все еще располагала после серии бомбовых ударов, покинули Городок и заняли позиции на рубежах восточнее и южнее Городка, прикрывая Гомельское направление. Но в Городке оставался госпиталь. Из него продолжали эвакуировать раненых. Вывозили их на железнодорожную станцию. Грузовики на бешеной скорости гоняли туда-сюда. Но раненых после бомбежки собралось слишком много. Носилки стояли рядами на аллеях госпитального парка, в душных коридорах двухэтажного кирпичного здания, в соседней школе.

Нам был дан приказ держаться до того момента, когда из Городка будет вывезен последний раненый.

Раненых, может, вывезли бы вовремя, но часть транспорта была занята на эвакуации семей комсостава. Какой командир бросит жену и детей? Что ж он, не человек, что ли?

Климченко, выполняя мой приказ собрать в караулке весь взвод, прихватил из полковой столовой консервов и два термоса с горячей кашей. Кашу, правда, начерпали из котла еще недоваренную. Но ничего, как говорится, горячее сырым не бывает. Старшина, начальник столовой, на свой страх и риск раздавал бойцам НЗ. Весь запас, который остался после ухода полка. Так что подзаправились мои ребята основательно. Набили сидора рыбными и мясными консервами, сухарями и хлебом. Ротный, уходя, приказал оставить нам коня и повозку. На повозку загрузили часть продовольствия и ящики с патронами и гранатами. Конек нам достался так себе. Против комбатовых гнедых – деревенская кляча. Но мы были рады и такому транспорту. И он вскоре нам так пригодился. Особенно выручал, когда мы начали свой марш на восток. Отступление. Драп. Наш выход из Белостокского котла.

К концу июня – началу июля немцы силами группы армий «Центр» завершили полную блокаду Белостокского выступа, охватили нас двумя кольцами. Внутреннее кольцо фронтом было направлено в нашу сторону. Внешнее препятствовало деблокаде. Нас заперли. Но это я знаю теперь. А тогда, в лесах под Гродно, мы ничего этого не знали. Выполняли приказы своих командиров, подбадривали своих бойцов и видели, что с каждым днем наше положение ухудшается. А какие там кольца немец вокруг нас опоясал, где они и какой глубины, не знали. Разведки, считай, никакой не было. Так, пошлют вперед на несколько километров, чтобы на заслон не наскочить. Некоторые возвращались, нужные сведения приносили, находили проходы и вели нас. А некоторые не возвращались. Куда они исчезали, кто теперь знает? Может, немцы перехватывали, а может, уходили. Кто домой. В ротах служили солдаты и из-под Витебска, и гомельские. А может, отрывались от нас, чтобы выходить в одиночку. Думаю, что всякое, как говорят, имело место.

Но вернусь к бою возле Городка.

В заслоне был оставлен не только наш взвод. Правее окопалось еще одно подразделение. И тоже с пулеметами. Левее тоже кто-то, до роты примерно. И все со стрелковым оружием. Чем танки остановить? Как их взять? Танков в колонне всего три. Остальные бронетранспортеры, грузовики. В основном грузовики.

Противотанковых ружей у нас в пехоте тогда еще не было. Первое противотанковое ружье, однозарядное, в моем взводе появилось в августе или сентябре, под Смоленском. А тут что? Лежи в окопчике, жди, когда танк подойдет на расстояние броска гранаты, и маму вспоминай. Тем более что одной гранатой, которые у нас тогда были, танк не подорвешь, даже не остановишь. РГД-33 неплохая граната, но ей надо уметь пользоваться. Перед броском встряхнуть. Некоторые бойцы их боялись. Что там некоторые – большинство. У меня во взводе человек пять–семь умели хорошо метать гранаты, правильно и бесстрашно. А тут ведь гранаты еще надо упаковать в связку, да так, чтобы она крепко держалась и не рассыпалась во время броска. А то и себя подорвешь, и товарищей угробишь. И такое бывало. Правда, не в моем взводе, но бывало.

И вот, уже когда немецкая колонна подошла метров на пятьсот, а мотоциклисты подлетели и вовсе на верный выстрел, откуда-то из Городка примчалась конная запряжка с противотанковой пушкой. «Сорокапятка»! Правда, всего одна. И откуда она взялась? Мы считали, что артдивизион целиком выбит во время бомбежки. А тут – новенькая, с еще неободранной краской пушчонка, расчет не то шесть, не то восемь человек с лейтенантом, не считая ездового. Артиллеристы быстро, в один момент, отцепили орудие, закатили его прямо в один из наших пулеметных окопов, расширили немного для того, чтобы развести и укрепить станины, подносчики уже из передка вытащили снаряды, протирают их ветошью. Ладно работали артиллеристы, учебу прошли, видать, хорошую. Лейтенант, лет на пять постарше меня, посмотрел в бинокль, достал блокнот и начал вычислять прицел. У сержанта рядом с ним буссоль. Это такой прибор, оптический, при помощи которого артиллеристы могут высчитывать точные координаты. Правда, высчитывать тут уже особо и не надо было. Немцы вот они, рядом.

А ребята мои уже матерят артиллеристов, что они долго не открывают огонь. Орут со всех сторон:

– Ну что вы там копошитесь!

– Подавят нас сейчас вместе с вашей пушкой!

– Или стрелять нечем?

С лейтенантом я успел переговорить. Оказалось вот что. Прислали их из танковой бригады. Танкисты не успевают эвакуироваться. Должны и танки подойти. Снарядов у них достаточно. Но бронебойных немного, в основном осколочные.

– Осколочным танк не остановишь.

– Ничего, лейтенант, – сказал мне напоследок, перед первым выстрелом, артиллерист, – у меня наводчик хороший. Танки я остановлю. Но ты свое дело сделай – пехота поползет, так ты ее от танков должен отсечь, чтобы она хотя бы залегла.

Какой у него наводчик, мы вскоре сами убедились. Да и сам лейтенант оказался солдатом бывалым. Финскую прошел. По танкам там стрелять научился.

Я побежал к пулеметным расчетам. У меня теперь их оказалось три: два станковых и один Дегтярева, ручной. «Максимы» я поставил по флангам, а ручной в центре. Пулеметы хорошо замаскировали. Для «дегтяря» пулеметчики принесли из караулки переносной бронещит. Не бог весть какая защита, но от пули, особенно если она пущена с приличного расстояния, он спасал. Для пулеметчика это было важно, потому что, как только он давал первую-вторую очередь, по нему, как правило, начинал работать снайпер.

И вот артиллеристы открыли огонь. Как они стреляли! Первым летел фугасный снаряд. Ложился прямо перед танком. Потом, уже под Смоленском, когда мы вышли и нас вместе с расчетом лейтенанта Полозова поставили в оборону, я посмотрел на работу артиллеристов. Порванные гусеницы, выбитые передние катки. А потом – несколько точных попаданий бронебойными. В башню или под нее, в люк механика-водителя, в борта. Дело в том, что, когда осколочный рвал гусеницу или нарушал ходовую каким-либо другим образом, танк зачастую резко разворачивало. Наводчик на это рассчитывал и стерег этот момент уже с бронебойным в стволе.

Не прошло и минуты, а два немецких танка уже горят. И хорошо горят! Вот тебе и «сорокапятка»! Говорят иногда, кто пороху не нюхал, о наших «сорокапятках» с пренебрежением. Дескать, броню немецких танков эта пушка не пробивала, что артиллеристы ее не любили и звали «Прощай, родина!». Название такое за «сорокапяткой» закрепилось по другой причине. Как правило, расчеты 45-мм противотанковых орудий ставили на прямую наводку. С закрытых позиций они не стреляли и поэтому часто гибли вместе с пехотой. Мы стояли с ними в одном ряду, находились в одной линии. И наступали потом вместе. Помогали им выкатывать орудия, чтобы, если возникала опасность, к примеру, открывал огонь не подавленный во время артподготовки пулемет или одиночное орудие, тут же подавить его.

Лейтенант Полозов – его тоже, как и меня, звали Иваном – еще перед боем попросил меня вот о чем. Метрах в пятидесяти, левее и немного глубже, в зарослях сирени, отрыть такой же квадратный окоп – запасную позицию. Мои ребята быстро выполнили приказ. Через полчаса, пока артиллеристы колошматили на дороге колонну, запасная позиция была готова. С моими бойцами работал один из артиллеристов, он все показывал, как надо копать. У нас были, кроме своих, саперных, штыковые и даже совковые лопаты. В караулке, в подсобном помещении, всякий инвентарь имелся. Лопаты нам особенно пригодились. Мы их потом долго с собой носили, пока коня своего не потеряли.

Бились мы там, у Городка, до ночи. Так и уснули в окопах. Немцы, пользуясь темнотой, отошли. Не ожидали они, что мы их так сердито встретим. Видать, их разведка сообщила, что и пехота, и танки из Городка ушли. Они действительно ушли. Заняли позиции неподалеку от железнодорожной станции. А нас «рама» просмотрела. Она несколько раз пролетала над нами. Когда слышался ее гул, мы прятались, маскировались. Вот и не заметили наши траншеи летчики. Так что мы и в начале войны кое-что умели.

Читаю то там, то там: не умели мы, Красная армия, дескать, воевать в первый год войны, что только к сорок третьему году научились… И историки такое пишут, и военные. И в мемуарах своих маршалы и генералы то же самое друг за дружкой вторили. Генеральские мемуары – это особая тема. Не стану ее касаться. Но и цитировать их не буду. Но что касается «не умели», то скажу вот что: а кто же дрался от Белостока до Смоленска? От Бреста до Рославля? От Буга до Десны? Кто выбивал немецкие танки? Кто уполовинил их дивизии первого эшелона еще до Московской битвы? Почему группе армий «Центр» понадобилась передышка, перегруппировка и новая операция, я имею в виду «Тайфун», чтобы сделать еще один рывок на Москву? И рывок-то не удался. К Москве-то они подошли, имея в ротах по взводу.

Что там ни написали маршалы, как бы ни посыпали они свои головы пеплом, а мой взвод дрался храбро. И ставлю это в заслугу не себе, а моим подчиненным, бойцам и сержантам. А также тем, кто на тяжких дорогах отступления вливался в наше подразделение, прибивался в одиночку и группами, иногда целыми отделениями. Так, как стреляли по танкам и бронетранспортерам артиллеристы 23 июня под Городком, надо долго учиться. Они стреляли. Значит, умели. И храбрость имели, и выдержку. И приказ исполнили – колонну остановили. Если бы так каждая пушка стреляла, которые мы имели к началу войны, черта с два они прошли бы на Гродно, Минск и Смоленск.

До ночи артиллеристы катали свою «сорокапятку» с позиции на позицию и стреляли по дороге. Мои ребята им помогали.

Позиция у нас оказалась выгодной. Немцы залегли на насыпи. Кругом – болото. Пехота было полезла. Но в болоте не заляжешь, не окопаешься. А техника… Танки в болото не пойдут. Пятиться начали. Давку организовали.

Ночью мы снялись и ушли. Прибыл делегат от майора Бойченко: оставить позиции и прибыть в распоряжение капитана Санникова.

Ротный уже не чаял меня живым увидеть. Пришли мы к станции вместе с артиллеристами и другими взводами. Убитых закопали в траншее. Убитые у нас тоже были. Немцы из танков стреляли точно. Человек пять мы потеряли убитыми и около 10–12 ранеными. Трое тяжелые. Везли их на повозке. Привезли, первым делом в лазарет их сдали. Не знаю, выжил ли кто. Кто-нибудь да выжил. Пусть благодарит коня. Это он их вывез. Если бы не конь, не знаю, как бы мы их несли. Соседи наши своих раненых в Городке оставили. Пока шли к станции, дважды в лесу в перестрелку вступали. Немцы ночью просочились в глубину, обошли Городок и небольшими группами бродили перед обороной полка. То ли разведка, то ли передовые части. Однажды во время перестрелки нам показалось, что стреляем по своим, что там, параллельной дорогой, отходят такие же бедолаги, как и мы. Я приказал прекратить огонь. Затихли, замерли. Слышим, подходят ближе и команды офицеры подают по-немецки. Тогда и я скомандовал:

– Огонь!

Ротный посмотрел на меня. В глазах, вижу, радость. Хотя человек он был сурового характера. Выслушал мой доклад о потерях, покачал головой и тут же отдал приказы: старшине – накормить нас, а мне указал на опушку, где виднелись бугорки окопов:

– Вот ваши позиции, Крутицын.

Я тут же ему:

– Товарищ капитан, распорядитесь «сорокапятку» с нами оставить.

Он:

– К сожалению, артиллерией я не распоряжаюсь. Но майору Бойченко доложу. Как раз иду на его командный пункт.

Я уже рассказал ротному и о действиях лейтенанта Полозова, и о том, что мы с артиллеристами уже сработались.

Не успели мы занять окопы, бежит артиллерист из расчета лейтенанта Полозова:

– Товарищ лейтенант, вас комполка к себе вызывает!

Майор Бойченко встретил меня с улыбкой. Но улыбка так себе, сдержанная. Объявил благодарность. Гляжу, в землянке, кроме офицеров оперативного отдела, несколько незнакомых командиров и среди них артиллерист лейтенант Полозов.

– Твой взвод, – говорит мне, но говорит так, что не только ко мне обращается, а ко всем присутствующим, – дорогу оседлывает. Проселок. Но все возможно. Могут и по нему попереть. Так что назначаю тебе усиление. – И посмотрел на лейтенанта Полозова.

Майор Бойченко никогда не называл взводных на «вы». Да и ротных тоже. Тыкал всем, кто ниже его по званию и по должности. Такой уж был человек. Командир полка полковник Головатов такого себе не позволял. Даже к бойцам и сержантам обращался только на «вы». И от нас этого же требовал. Но полковник Головатов убит, и полком, а точнее, тем, что от него осталось, командует наш комбат майор Бойченко и свою угрозу отдать меня под трибунал пока не отменил.

Вышел я из штабной землянки и успокоил себя такими мыслями: ладно, радоваться особо нечему, но, слава богу, пока не арестован, при портупее и револьвере, да еще и усиление получил. Значит, ротный за меня слово замолвил. И не простое слово, а то, что на меня, как на командира, надеяться можно, что в бою не подведу и что народ у меня во взводе боевой и службу знает.

Немцев мы у станции не дождались. Побоялись они в другой раз на рожон лезть. Обошли. Потом это случалось часто. Вроде закрепимся на новом рубеже, отроем окопы или готовые займем, подправим их под свои обстоятельства и нужды, людей и оружие подготовим, чтобы удержаться, не пустить противника дальше на восток, а смотришь, танки их рыкают уже за спиной.

Но возле станции нас все-таки атаковали. Но не оттуда, откуда мы ждали. Утром налетели «лаптежники». Начали нас утюжить. Окоп, конечно, спасает и от бомбежки. Но если бомба падает рядом, да еще тяжелая, не меньше «сотки», то человека просто выбрасывает из окопа. Или контузит так, что неделю потом слюни текут, как говорили бойцы. С легкой контузией жить можно. После той бомбежки у меня несколько дней во рту горечь стояла. Я и сплевывал, и рот полоскал – нет, не помогает. Потом мне фельдшер подсказал: мол, на печень пошло, печень повредило. Удар был сильный, угол окопа обвалился. Меня швырнуло так, что на стенке вмятина осталась.

Но пережили мы и ту бомбежку.

После, где-то недели две спустя, когда вышли из котла и снова стояли в обороне, бойцы, слышу, разговаривают между собой. Бранят наших истребителей. Где они? Почему не прикрывают нас с воздуха? Почему немецкие бомбардировщики беспрепятственно ходят по нашим головам?

Авиация у немцев была сильная. Особенно в первые два года. И особенно пикировщики. Бомбят и бомбят. Потери огромные. Бойцы говорят: перебьют так, с неба, бомбами, и ни разу в открытом бою с ними не сойдемся. И правда, хоть бы живого немца в прицел увидеть. Там, под Городком, мы стреляли издали. Молотили в дымовую завесу, вдоль дороги, считай, вслепую. Основную работу артиллеристы сделали. Если бы не они со своей «сорокапяткой», мы с одними пулеметами колонну, конечно, не остановили бы. Да и нас бы всех там положили. Или загнали бы за колючую проволоку.

Несколько дней меня от пищи воротило. Только чай пил да какие-то отвары. Фельдшер меня выхаживал. Пока медикаменты были. Потом перешел на отвары. Делал мне их старший сержант Климченко. Был момент во время нашего выхода, когда полк израсходовал весь запас продовольствия, который имелся, и вынужден был перейти на самообеспечение, а проще говоря, на подножный корм. Благо лето стояло. Через полгода я снова выбирался из окружения. Весной. Апрель. Еще снег не сошел. Да местность кругом выбитая войной да разграбленная. В деревнях к тому времени и наши побывали, и немцы, все вытаскали, даже картошку из подпола. Под Юхновом дело было. А выходили из-под Вязьмы. Вот где наголодались. Об этом я еще расскажу.

Климченко нас спасал. Из взвода нас к тому времени человек двенадцать осталось. Кто погиб. Кто ранен. Легкие шли с нами. Я и сам был ранен в плечо. Пулей. Хорошо, кость не задела, по мягкому прошла. Фельдшер спицей поковырял, дырку прочистил, забинтовал. Ничего, обошлось, заражения не произошло. Организм молодой, сильный. Когда перевязку мне через несколько дней Климченко делал, рана уже не подтекала. Климченко мне чистотелом рану обрабатывал. Чистотелом и еще какой-то травой.

В войну многие гибли от полученных ран. Антибиотиков тогда не было. Не разработала их к тому времени медицина. Немцы своим делали противостолбнячные уколы, вводили противогангренную сыворотку или что-то в этом роде. У нас только с сорок третьего появилось нечто подобное. Точно я уже вспомнить не могу. Санитары и медики, конечно, нам помогали как могли. Многих от смерти спасли, многим руки и ноги сохранили для последующей жизни. Самая страшная рана – в живот. Таких и на операцию не брали, если, к примеру, с момента ранения до времени операции прошло больше двух часов. Начинался перитонит, и вскоре раненый умирал. Раненным в живот санитары в носилки засовывали записку, в записке той значилось время ранения. Я видел, как таких, безнадежных, со вздувшимися животами, выносили под деревья и складывали в рядок. Они еще живые, некоторые еще в себе и вполне внятно разговаривают. А смерть уже встала за их плечами…

Тяжелых мы оставляли где могли. В основном у местных жителей. Так мы оставили нашего пулеметчика Степченкова.

– Сошлись мы с ними скоро. Да так, что ближе некуда. Дело было так. Полк наш из котла вышел. Потрепали нас, конечно, основной парк машин потеряли. Побросали и основную часть минометов, станковых пулеметов, «полковушек». «Полковушка» – это та же «сорокапятка», но немного иной конструкции. Попроще. Ствол в два раза короче с рельсой откатника внизу. В сорок третьем их заменили на пушки калибра 76 мм. Но больше всего полк потерял в котле людей. И бойцов, и командиров.

Как выходили, я не запомнил. Несколько суток, трое или четверо, не спали. В голове все спеклось в один сумбурный комок. Охватило какое-то безразличие. Убьют – убьют. А прятаться, ползти, окапываться уже не было сил. Запомнил только, что бежал я не один. Все время перед глазами мотался чей-то оторванный хлястик, державшийся на одной пуговице. Так я за этим хлястиком и бежал. Стрелять не стреляли. Некуда было стрелять. Сплошным потоком пошли. Немцы тоже не стреляли. Потом ребята вспоминали, кто при памяти был, что немцы лежали возле пулеметов шагах в двадцати от лощины, по которой мы ринулись на выход. Три или четыре пулемета. Но ни один не открыл огня. Почему они не стреляли? Не думаю, что пожалели нас. Что-нибудь другое.

А бой, о котором я хочу рассказать, произошел несколькими днями позже. Мы отоспались. Нас хорошенько покормили. Интенданты где-то в ближайших деревнях разжились продовольствием. Пригнали несколько овец, теленка. Привезли на телеге картошку, муку, еще что-то. Тут мы вроде как почувствовали себя дома. Фронт где-то далеко гудит. Но как-то странно: то на западе, за лесом, то уже севернее, и даже на востоке. Никак мы не могли понять.

К нам приезжали комиссар и офицер для связи из штаба дивизии, которая занимала оборону возле железнодорожного разъезда и Варшавского шоссе. Мы тогда уже на Варшавку вышли, вдоль нее потом и отступали. То отступали, то драпали. Временами так, временами этак. Всякое случалось. Комиссар газеты привозил. Офицер – распоряжения для майора Бойченко.

Майор наш, Бойченко, нахрап был еще тот. Но такие и нужны были тогда. И тогда, и потом – всю войну. Ради исполнения приказа да чтобы угодить высшему начальству, ни бойцов не пожалеет, ни командиров рангом ниже себя, ни себя самого. Штабные документы в железных ящиках мы везли в собой. Знамя полка тоже сохранили. Всю канцелярию с печатями и журналом боевых действий. Но вот народу у нас осталось мало. Когда увезли в дивизию, в их лазарет, раненых, совсем горстка бойцов, может, с роту–полторы. У меня во взводе – шестеро. И взвод мой не расформировывали. Я этим дорожил. Майор Бойченко, видя это, только посмеивался. А однажды похвалил:

– Выведешь взвод – я тебя, лейтенант, досрочно к очередному званию представлю и назначу на роту!

– Служу трудовому народу! – ответил я ему, а сам себе подумал: хорош ты яйца делить из-под больной курицы, которая уже больше месяца не несется…

И тут он стал вот что делать. Когда появилось продовольствие, приказал постам задерживать отходящих. В те дни по дорогам и по лесам шло много войск. Кто откуда, какой части и какого полка, не понять. Посты останавливали не всех. Но кто шел с оружием и вида боевого не растерял, тех тут же заворачивали на командный пункт майора Бойченко. За трое-четверо суток он сумел наверстать до батальона бойцов. Попадались среди отступающих и командиры. Он их ставил на роты и взводы. Первым делом мыл в бане. После бани ставил на довольствие. Проверял оружие. Бойцы приводили в порядок одежду и снаряжение.

И вот однажды приезжает в полк из дивизии офицер для связи. Один, без комиссара. Вид у него неважный. И говорит:

– По шоссе движется колонна немцев. Дивизия вот-вот вступит в боестолкновение. Ваша задача – не допустить обхода позиций дивизии по второстепенным дорогам.

Полк развернулся фронтом на юго-запад. Мой взвод пополнили до 20 человек и выслали вперед, в качестве передового боевого охранения. Оружие – винтовки, два трофейных автомата и ручной пулемет с двумя неполными дисками, несколько трофейных гранат. Получили приказ – пошли его исполнять.

Помню, уже вечерело. Мы двигались по проселочной дороге на юго-запад. Наступил уже октябрь. Первое или второе число октября. Немцы только-только ударили из-под Рославля, начали операцию «Тайфун». Перли вдоль Варшавского шоссе целым корпусом – несколько дивизий. И пехота, и танки, и артиллерия, и бронетранспортеры. Но все это происходило где-то правее нас. А тут пока стояла тишина. И вот вечером, когда мы шли в сторону нашего поста, на шоссе послышалась канонада. Мы поняли, что дивизия вступила в бой.

Смотрю, сержант, которого я выслал вперед с тремя бойцами, ведет четверых – те в красноармейских шинелях, без винтовок, один с завязанной рукой.

– Вот, товарищ лейтенант, в лесу задержали. Говорят, что от станции бегут.

Старший из них, дядька уже в годах, вперед выступил и говорит:

– Недолго и вам тут, в лесу, храбриться. Вот подойдут с танками, бежать и вам.

Глаза злые, смотрит дерзко, не боится.

– А почему же винтовки бросили? Где, – говорю ему, – ваши винтовки, вояки херовы?

– У нас винтовок и не было.

– Как не было?

– А так. Не выдали нам винтовок. Вчера сказали: завтра утром подвезут. А утром – немцы. Подвезли… – И тут он вытаскивает гранату и бросает ее под ноги, как бросают то, что не нужно уже ни тому, кому это выдано, ни тому, кто это выдал. – Вот, все наше оружие. Без запалов. По штуке на брата. Только ими воевать все равно что камнями…

– Подними гранату, – приказал я ему.

Тот поднял, подал ее мне. Ф-1. И правда, без взрывателя. Верить этому дядьке или нет? Может, бросили винтовки и драпанули с позиций? Кто их знает. А теперь валяют дурака, чтобы я их к березке не поставил. Дядька на меня посмотрел и говорит:

– А ты что, лейтенант, с этим собираешься против их танков воевать? – И кивнул на трофейный автомат сержанта.

Вести их в тыл? Но с ними надо отряжать человека, а то и двоих. Вернутся ли они, если немцы действительно пошли в наступление? Или только ослаблю свою группу, которая и без того слабая. Я знал, как действуют их передовые части: выскочат несколько мотоциклов с пулеметами и разметают мой взвод, разгонят по березняку, перебьют бегущих. А если бронетранспортер появится… О танке я уже и думать не смею. Успокаивал себя тем, что танки сюда не пойдут, когда рядом, в нескольких километрах, есть шоссе.

– Пойдете с нами. Запалы для гранат получите перед боем. А винтовки… Винтовки еще заслужить надо. Уничтожите врага – возьмете его оружие.

– Ох, хлюст… – Это мне опять тот дядька – и опять зло, сквозь зубы.

– Ты что?! – Я и по кобуре похлопал. – Смотришь на меня, как на врага. А разговариваешь так, словно на два ранга выше меня.

Он опять усмехнулся и говорит:

– Да я, может, на три ранга выше тебя.

– А почему же петлицы не соответствуют званию майора?

Повернули мы их, повели. Только зря я слова и нервы на них тратил. Ночью, когда я приказал спать всем, кроме часовых у моста, они, все четверо, сбежали. Да еще наш котелок прихватили.

Пост мы сменили. Постовые, трое бойцов с сержантом, пошли было по дороге в полк. Но вскоре вернулись назад. Кругом гремело, и они побоялись попасть к немцам. У нас была задача: удерживать мост до вечера следующего дня. Но если подойдет бронетанковая колонна, взорвать мост и скрытно отходить к позициям полка.

Ночью я и спал, и не спал. Не сон, а морок владел мной. Уже на рассвете слышу – боец один зашевелился под елкой. Я еще не знал тогда, что те, четверо, которых мы вернули с опушки леса, ушли. Хоть и плохо спал, а их все же проспал. Открыл глаза, смотрю: берет винтовку, шинель, вещмешок на плечи надевает…

– Куда ты, Симонюк? – спрашиваю бойца.

– Да поссать, командир, – ответил он спокойно, но вздрогнул, когда я окликнул его. Не ожидал, что не сплю. Быстро себя в руки взял.

– Ладно, иди. Только не заблудись.

Симонюк ухмыльнулся и пошел в кусты. Винтовку оставил. Сидор тоже. Я знал, что без своего сидора он не уйдет. Если он задумал удариться в бега, то наверняка готовился и заначил продуктов. Симонюк был из окруженцев. Вывел их политрук роты. Семья Симонюка жила под Брянском. Мы еще не знали, что там уже немцы. Но сам он, видать, уже почувствовал. Потом он все же исчез. Отстал, когда бежали по лесу. Я спросил сержантов, где Симонюк, а те только руками развели. Видели его в последний раз, когда он переобувался. Переобувался… Сапоги у него были хорошие, не промокали. Портянки он подвертывал умело, правильно, ног не натирал. С чего бы ему посреди дороги переобуваться? Многие тогда от нас в дороге отставали. Еще во время первого окружения. Отрывались от колонны группами и поодиночке. На войне так: когда дело плохо и командиры сплоховали, солдаты начинают думать, как спастись – каждый на свой манер.

Взвод я поднял на рассвете. Согрели на костерке чаю. Попили болтушки. Поели сала с хлебом. Тогда у нас еда еще была. Не голодали. Погода тоже горя не добавляла, холода не торопились, стояли погожие теплые, почти августовские дни. Правда, ночами уже замолаживало до нуля. Так что ночевать в лесу стало уже неуютно. Тогда, в октябре сорок первого, я еще и не предполагал, что человек может спать в лесу и в поле не только при нуле градусов, но и при минус 20, в снегу, в насквозь промерзшем окопе, и что этим человеком буду я.

Как я выжил, теперь понять не могу. И не скажу, что всегда думал об этом, о том, как выжить. Бывали моменты, целые дни и недели, когда чувство опасности настолько притуплялось, что минометные обстрелы, когда мины рвались рядом и кого-то убивало и калечило, не вызывали ни чувства страха, ни чувства сострадания к убитым и раненым. Потому что раненым завидовали: их сейчас повезут в госпиталь, в тепло, на госпитальный доппаек… А тут сиди и жди пули. Завидовали даже мертвым, потому что их мытарства закончились.

Как я выжил? Три раза в окружении был. Под Гродно и под Смоленском в сорок первом. Под Вязьмой в сорок втором. Под Вязьмой, уточню – это очень важно, – я попал не в первое, осеннее, когда там сгинули пять армий[3], а во второе окружение, с генералом Ефремовым[4].

Только мы успели продрать глаза и подзаправиться, от часовых, дежуривших у моста, прибежал связной:

– Товарищ лейтенант, в лесу на дороге слышны моторы.

– Танки? – спрашиваю связного.

– Похоже что нет. Мотоциклы. Два или три.

Мы быстро посовещались и приняли такое решение: мост перед мотоциклистами не рвать, но встретить их огнем.

Что такое мотоциклисты, мы уже знали. Скорее всего, передовое боевое охранение. Значит, немецкая колонна по нашей лесной дороге все же пошла. Бой правее, на шоссе, продолжал греметь. Значит, немцы не прорвались, а то бы все затихло. Когда прорываются, на какое-то время наступает тишина. Значит, дали им там, на Варшавке, по сопаткам. Вот к нам и полезли. Обходной маневр.

Я приказал одному из бойцов срочно бежать в расположение полка и передать на словах майору Бойченко или начальнику штаба следующее донесение: в 7.07 на дороге перед мостом часовые услышали мотоциклетные моторы, предположительно боевого охранения колонны, которая, возможно, движется следом. Принял решение: уничтожить немецкое боевое охранение, мост взорвать только в случае явного появления колонны противника или по истечении времени нахождения у моста, то есть в 18.00. И еще: следующий связной будет выслан через час либо сразу после боестолкновения. Все, связной закинул за плечо винтовку, взял с собой три обоймы патронов, остальное отдал старшему сержанту Климченко. Он, Климченко, с кем я прошел уже и огонь, и воду, у меня во взводе был и за помощника, и за старшину.

Залегли мы за мостом. Окопы там были уже отрыты. Их приготовили еще до нас бойцы саперной части, которые минировали в этой местности мосты на всех параллельных дорогах. Мы только немного расширили их и отрыли еще несколько, в том числе и для снайперов. Снайперов, четверых бойцов, которые особенно хорошо владели винтовками, я расположил по флангам и немного в глубину. Им придал напарников-наблюдателей. Правда, винтовки у них были простые. Негде тогда было раздобыть настоящую снайперскую винтовку с оптическим прицелом.

Лежим. Замерли, как мыши под листвой, в своих окопчиках. Замаскировались хорошо. Маскировку перед боем я сам проверял. Все окопы обежал. Стрелять приказал по моему сигналу – спаренному выстрелу.

К тому времени я разжился винтовкой СВТ. Ребята подобрали ее на Десне. Там, в окопах и в лесу, много нашего оружия брошенного валялось. Нестойкие там части стояли в обороне. Москвичи. Ополченцы. Ничего плохого о жителях Москвы сказать не хочу, но что знаю, то знаю, что видел, то видел.

Я ее отчистил от ржавчины, смазал. Пристрелял. Немного поправил прицельную планку. Самозарядка работала как часы. Скажу, что СВТ – винтовка хорошая, только обращения требовала бережного. К примеру, «мосинка» и в грязи побывает, и в воде, и во время обстрела землей ее засыплет, а она все работает, стреляет. Самозарядка такого не переносила. Могла заклинить. Но из укрытия стрелять из нее, как я вскоре понял, очень удобно. И темп огня высокий, и дальность выстрела хорошая, и целиться из нее удобно.

Стрекот мотоциклов все отчетливее и отчетливее. Эхо разносит удары моторов в глубину леса. Сколько ж их там едет? По звуку вроде два. Точно, два. Ближе, ближе. И вот они, показались на горочке. Гуськом, один за другим стали спускаться по пологому спуску к мосту. Два, три, четыре… Четыре! Нет, показался и пятый. И что он сделал? Нет, немцы воевать умели. Пятый ехал с интервалом метров в двадцать, и, когда передовые спустились к мосту, он приостановился, зарулил на обочину и замер. Пулеметчик потянул приклад к плечу. Нет, они нас пока не заметили. Просто соблюдали меры предосторожности.

Что такое немецкий мотоцикл? Это – три солдата: мотоциклист, солдат на заднем сиденье и пулеметчик в коляске. Пулемет закреплен на подвижной турели. Скорострельный МГ-34. Так что на нас выехали пять пулеметов. В стрелковой роте столько не бывает. У нас было одно преимущество – внезапность.

Я решил так: когда головной мотоцикл минует мост, а второй на него заедет, прицельно выстрелю в пулеметчика, который сидит в первой коляске. Климченко дал знак стрелять по второму. Ну а там взвод подключится.

Вот наплыл на мушку мой пулеметчик, подпрыгнул на выбоине перед мостом, замелькал за укосинами перил на мосту… Палец уже твердел на спусковой скобе. Но внезапности у нас не получилось.

Боец, побывавший в окружении, – это уже не тот вояка. Не зря к нам так относились на сборных пунктах, когда мы выходили. Даже бойцы в окопах на нас смотрели с пренебрежением. Кто мы для них были? Трусы, бросившие позиции и оружие. Правда, одних окружение придавливает, как волк овцу, а других только злее делает. Злых у меня во взводе было много, можно сказать, большинство. Но были и овечки. И, когда мотоциклы загремели колесами по настилу моста, овечки побежали в кусты. Вот так это было.

Слышу, зашумело левее, где находился соседний окоп. Двое, окруженцы из недавнего пополнения, не мои, вскочили, без винтовок – научились, сволочи, на Десне винтовки бросать, – и сунулись в кусты. Эх, мать вашу!..

Что их теперь ругать? Побежали-то не от ума и даже не от хитрости, а от безумия. Страх сердце переполнил. Ослабело сердце, вот они и побежали. Может, если бы рядом кто из сержантов оказался, то пристрожили бы их прикладом между лопаток или штыком в задницу. Бывало, кинется такой дуралей из окопа, а сержант или кто-нибудь из старослужащих бойцов, кому его поручили, штыком ему под шинель – сов! И – ползи, малый, дальше со штыком в заднице. Так что дальше бруствера не уползали. А тут никого рядом не оказалось.

Ближе всех, однако, оказалась очередь из того самого пятого пулемета, стоявшего вверху, на взгорке. Немец дал несколько коротких прицельных очередей, и беглецы ткнулись в мох и больше не ворохнулись. Побежали, дураки…

Я приладился и сделал два выстрела. Увидел, как пулеметчик, которого я все это время выцеливал, откинулся в коляске, и мне показалось, что у него отлетела голова. Но это соскочила каска, видать не закрепленная ремешком. Не ожидали они тут нас встретить. Два других выстрела я сделал по автоматчику, который тут же спрыгнул на дорогу и лихорадочно дергал затвор своего автомата. Не знаю, попал в него я или кто-то из моих товарищей, но он пополз к кювету с перебитой рукой. Ни один из пулеметов не успел сделать ни одного выстрела. Но вот тот, пятый, все время поливал нас длинными очередями. И потом, должно быть расстреляв ленту, не рискнул заправлять другую. Мотоциклист лихо, как спортсмен, развернулся и скрылся за бугром. Мы постреляли вслед, но попробуй достань его за березами и соснами. Умотал.

А этих, у моста, добивали гранатами. Двое особенно яростно отстреливались. Что-то кричали нам. Но вперед выполз сапер, Вася Курбатов, и бросил две гранаты. Бросал он один. Потому что мы боялись, что сдетонирует взрывчатка, заложенная под сваи. Вася Курбатов знал, куда надо бросать. Мы прикрыли его огнем. Лупили по мосту так, что они лежали за насыпью пластом, голов не поднимали. А Вася Курбатов тем временем подполз шагов на двадцать и точно за насыпь перебросил обе гранаты.

Подвели итоги боя. Одиннадцать немцев убито. Один оказался живым. Собрали оружие. Мотоциклы перекатили на свой берег и замаскировали ветками. Трупы свалили в кювет и сверху прикрыли мхом. Наши потери – двое убитых. Мы их там же, во мху, и прикопали.

Я отправил в тыл еще одного связного – доложить о бое и его результатах. Посмотрел на часы: бой длился всего двенадцать минут. А показалось, что день прошел…

Раненого затащили в пулеметный окоп, начали допрашивать. Еще связной не ушел. Я надеялся, что немец что-нибудь нам скажет, что важно было бы передать в штаб. Конечно, самое лучшее было бы доставить его самого майору Бойченко. Я воевал уже три с половиной месяца, а ни разу не видел пленного немца. Своих повидал, целые колонны! Километровые! В шесть рядов! А немец этот был первым. Пуля раздробила ему кость чуть ниже колена. Я приказал его перевязать. Перевязывали его же бинтом. Нашли в ранце коробку с индивидуальной медицинской аптечкой.

Немец только раз разжал зубы, дважды произнес какое-то слово. Ругательство. Я понял, что он материт нас. Но все же переспросил переводчика. И пулеметчик Федоров, который, как мы убедились, лучше всех учил в школе немецкий язык, сказал:

– Ругается.

– Ругается? Ну а что?.. Какие ругательные слова он сказал? – Мне все же было интересно поговорить с пленным.

– Какие, какие… На х… нас посылает.

– Вот гад!

Бойцы зашумели. Кто-то хотел его ударить. Но я не разрешил. Все же раненый. Зачем раненого бить? И сказал Федорову:

– Переведи ему, что сейчас мы его расстреляем, потому что впереди у нас бой и в тыл мы его отправить не имеем возможности. Какая у него будет просьба?

Федоров перевел очень коротко. И тот сразу все понял. Побледнел, выпрямил спину, вытащил из нагрудного кармана фотографию своей фрау и письмо в конверте.

– Просит отправить последнее письмо жене, – сказал Федоров и отвернулся.

– Хорошо, – сказал я и взял у него и фотографию, и конверт.

Но немец вдруг пришел в себя и фотографию потребовал обратно. Положил ее назад, в карман. Аккуратно его застегнул и уставился на меня.

Его отвели в окоп, который опустел после гибели тех двоих, которые побежали, и закололи там штыком. А что мы могли сделать? Как я мог поступить иначе? Сохранить ему жизнь ценой жизни своих товарищей? Да и ненависть переполняла всех. Так что и отдавал я приказ, и исполняли его бойцы без содрогания и сомнения. И зря я об этом немце теперь так подробно вспоминаю.

Снова собрались на совещание. Вызвал я сержантов и сапера Васю Курбатова. Васю нам в отряд выделили из саперного батальона дивизии, которая стояла на Варшавке. В своем деле он разбирался досконально. Еще когда подошли к мосту, сразу осмотрел закладку взрывчатки, провод привода и сказал, что все сделано правильно и что мост он готов взорвать в любой момент.

После боя снова осмотрел взрывное устройство, что-то подладил, соединил перебитый провод, заизолировал его и снова доложил о готовности.

Я посмотрел на часы, и все сразу поняли мой жест: до 18.00 от моста уйти нельзя, а до 18.00 еще черт знает сколько времени, и колонна может подойти уже через час…

Вася Курбатов, словно подталкивая мои мысли, сказал:

– Мост взорвать я могу хоть сейчас.

– Служить я хотел в кавалерии. Мимо нашего техникума шли поезда, и я часто видел, как в дверях вагонов стояли кавалеристы Особой Дальневосточной армии. Стройные, в длинных шинелях, подтянутые, со шпорами на сапогах и шашками на боку. Когда пришло время служить, в военкомате меня спросили:

– В военное училище хочешь поступить?

– Хочу, – ответил я с готовностью, вдруг поняв, что сбывается моя мечта. – В кавалерийское!

– Хорошо.

Выписали направление в Тамбовское кавалерийское училище. Но когда начал проходить медкомиссию, выяснилось, что принимают только рост 164–167, а у меня 177 сантиметров! Мне на медкомиссии так и сказали:

– Вы, молодой человек, нам не подходите. Вы переросли на целых десять сантиметров!

Загоревал я. Вот тебе и стал кавалеристом. Там, в дверях вагонов, издали, мне они казались высокими. А оказывается, тут берут только недорослых… Но потом мне подсказали, что тут же, в Тамбове, есть еще одно военное училище – пехотное. Я и пошел туда. В Тамбовское пехотное я и по росту прошел, и по всем остальным параметрам. В строю стоял во второй шеренге, так что были там ребята и повыше меня ростом.

Мы сдали выпускные экзамены и 16 июня 1941 года получили лейтенантские звания – два кубаря в петлицу. Кубари красивые, новенькие, эмалевые.

После выпуска положены были отпуска. Но отпуска нам не дали. Сформировали команду – 21 лейтенант – и направили для дальнейшего прохождения воинской службы в Прибалтийский Особый военный округ.

В Каунасе, в комендатуре, мы предъявили свои предписания, и нам сказали, что наша часть расположена на станции Козлова Руда. Нам выдали денежное довольствие. Помню, как сейчас, я получил 1960 рублей красными новенькими тридцатками с портретом Ленина.

Когда ехали до станции, слышали, литовцы шушукались: вот, мол, русские молодыми офицерами части пополняют, к войне готовятся…

На станции Козлова Руда вдруг выяснилось, что до части еще километров десять–двенадцать и что туда идет только проселочная дорога, но никакого транспорта пока не предвидится. А уже вечерело. Мы порывались идти пешком. Но старший нашей команды лейтенант Малашенко позвонил в часть, и оттуда нам сообщили: куда вы, мол, на ночь глядя, завтра воскресенье, пришлем за вами машину, а пока располагайтесь на ночлег там, на станции.

Легли спать на станции. Примостились где как кто смог. Но спали крепко.

В 6 часов утра из части приезжает младший лейтенант и поднимает нас: «Подъем, ребята! Война с Германией!» Вот так началась наша служба.

Мы – на машину и в часть. А уже самолеты немецкие пролетают, бомбят то тут, то там.

Часть была поднята по тревоге. Нам приказ: занять позиции по границе с Восточной Пруссией.

Я принял взвод 190-го стрелкового полка 11-й армии. Взвод уже находился на позициях, в обороне. Почти вся наша рота была сформирована из курсантов полковой школы младших командиров. Сержантская школа. Ребята подтянутые, натренированные. Службу знали хорошо, оружием владели тоже хорошо.

Лежим в окопах. Тихо. Выслали разведку. Разведка вернулась, доложила, что перед нами на глубину до трех километров никого нет. Стали ждать. Ждали недолго. Вскоре по фронту перед нами появились грузовики, крытые брезентом. Остановились, и из них посыпалась пехота. Немцы. Они сразу развернулись и пошли в атаку. Идут – цепь ровная, как на учениях. В руках карабины со штыками. Штыки короткие, плоские, как ножи. Мы таких еще не видели.

Комбат, видя такое дело, кричит:

– Без команды огня не открывать!

Лежим, ждем команду. Немцы уже близко. Слышим, комбат кричит:

– Примкнуть штыки! В атаку! Вперед!

У меня был пистолет ТТ и автомат ППД. Рядом лежал сержант. Я сразу сержанту:

– На-ка мой автомат, а мне дай винтовку. Когда пойдем, иди немного сзади меня и правее, чтобы мог стрелять.

– Понял. – И подает мне свою винтовку с примкнутым штыком.

В училище мы основательно изучали штыковой бой. На стрельбы ходили редко, патроны, видать, жалели. А вот штыками изорвали все манекены. Штыком я владел.

Поднялись. Идем. И они идут. Тоже поняли, что сейчас будет. Сходимся. Без единого выстрела. Только топот сапог и дыхание. Уже каждый наметил себе противника, с кем схватиться. Гляжу, на меня идут трое. Рукава рассучены, воротники расстегнуты. Сбоку болтаются коробки противогазов. Сзади над плечами торчат ранцы. От этого немцы кажутся выше ростом. Каски надвинуты глубоко и плотно пристегнуты ремешками под подбородками.

На меня пошел один. Он выскочил как-то так вперед и – на меня. Я обманул его движением в сторону и тут же с ходу ударил. Был у нас такой прием. Штык вошел легко, легче, чем в манекен на полигоне. Немец не ожидал моего выпада, он еще только готовился к удару. Думал, что мы остановимся и начнем примериваться друг к другу. А что тут примериваться… Выронил карабин. От моего удара ранец за его спиной подпрыгнул. Я попытался выдернуть штык, но немец не падал и держал ствол моей винтовки обеими руками. Тогда я изо всех сил рванул винтовку на себя.

Сержант тем временем выстрелил во второго. Как я его и учил – короткой очередью, в упор. Но больше стрелять он не смог. Уже сошлись. И третий, пока я возился со штыком, заскочил мне сзади. Сержант:

– Лейтенант! Сзади!

Я успел оглянуться и машинально отскочить в сторону. Его штык пролетел мимо меня. Винтовку уже не развернуть, ударил прикладом. Не знаю, попал, не попал. Тут все перемешалось. Свалка! Лязг саперных лопаток! Ревут, как кабаны. Хруст! Потом я догадался, что это кости хрустят. Того и гляди, как бы своего не пырнуть. Никого к себе стараешься не допустить. Сержант мой где-то потерялся. Винтовка со штыком только до первого удара, а дальше схватились и кромсали друг друга чем могли – саперными лопатками, касками, ножами. Но я винтовку не бросил, двигал ею активно и к себе никого не подпустил.

Вскоре разошлись. И команды вроде никто никакой не подавал, а что-то такое произошло, что расходиться стали. Они – в свою сторону, мы – в свою. Убитых никто не собирал. Ни они, ни мы. Раненых было мало.

Командир батальона в той штыковой шестерых заколол. Фамилию его я не запомнил. Помню только его внешность: высокий, повыше меня, плотный, белокурый. Похож на немца с плаката. Они своих такими рисовали. Потом, когда начали отступать, мы разошлись. Пробивались мелкими группами. Больше я своего комбата не встречал.

– Попала наша дивизия под Вязьмой… Это случилось во время первого вяземского окружения. Вот уж верно сказано: кто в окружении не побывал, тот войны не видал. Держались мы стойко. И танки их жгли, и контратаковали. Хорошо держались. Но с флангов немцы стали обходить, и генерал наш, Лебеденко[5], принял решение отходить.

Дивизия начала отход ночью, скрытно. А до ночи и часть ночи держались на прежних позициях. Держался и мой взвод. В тот день многих потеряли. Уже чувствовалось, что силы наши на исходе. И настроение упало. Какая-то безысходность и апатия овладела всеми, в том числе и командирами. Но не всеми. Да и среди рядового состава находились такие, что подбадривали других, говорили: мол, ничего, ребята, удержимся, не пропадем.

Отходила дивизия так: каждый полк оставлял заставы для прикрытия отхода основных сил. Меня, лейтенанта, назначили командиром группы прикрытия от нашего полка. В группе прикрытия остатки моего стрелкового взвода. Двенадцать бойцов с винтовками. И три расчета станковых пулеметов «Максим».

Доля наша, как мы сразу поняли, незавидная. Я видел, как смотрели на нас отходящие. Как на смертников. А некоторые отворачивались. Но приказ выполнять надо.

Мы заняли траншею. Поправили окопы. Всего нас набралось, с пулеметчиками и ездовыми, человек тридцать пять. Полнокровный взвод! Несколько подвод. На подводах запас патронов, гранат, другого имущества. Как будто все это нам могло пригодиться в скоротечном бою.

А немцы не дураки. Видать, что-то почувствовали, что впереди слишком тихо, и выслали разведку. Разведчики подползли сразу несколькими группами. Одна – прямо на нас. Мы ее встретили, гранатами забросали. А другая до траншеи добралась. Увидели, что окопы пустые, подали сигнал. Они и полезли, уже нагло – знали, что нас мало совсем. Стали окружать.

Что делать? Уже левее обходят, слышно, как команды подают. А решение принимать мне! Полк уже отошел. Потерь в моем новом взводе пока не было. Я и приказал отходить, пока тыл наш они не перехватили.

Ударили из пулеметов по флангам, длинными очередями во всю ленту. Замки из «Максимов» вытащили и пошли. Вначале перебежками, попарно, прикрывая друг друга. А потом побежали стадом. Людей в такую минуту, когда за тобой по пятам гонятся, не удержишь.

В лесу встретили комиссара дивизии Шляпникова. Я доложил ему: задачу выполнил, людей, мол, вывел, никого не потерял.

Комиссар выслушал меня и приказал прочесать участок леса, примыкающий к дороге, и всех, кого найдем, выводить в назначенное место. А уже рассвело. И весь день мы ходили и собирали вышедших из окружения. Народ в лесу попадался часто. То там группа бродит, то там. Собрали около роты. Бойцы и командиры. Прятались в лесу и не знали, что делать, куда идти? Собрал я этих людей, построил. Были среди них и старше меня по званию, капитаны и майоры, а все равно меня, лейтенанта, слушались. Комиссар осмотрел строй и сказал: так, мол, и так, пойдем на прорыв двумя группами. К тому времени немцы уже и второе, внешнее кольцо замкнули. Только вырвались, думали: ну все, отмучились… А тут опять на прорыв идти.

Первую группу комиссар поручил мне. Она состояла на две трети из моего взвода. Первая группа – группа прорыва. Мы должны были пойти первыми, прорвать брешь. Следом за нами – остальные. С ними шел комиссар Шляпников. Во второй группе собрали всех раненых и ослабевших.

Мы выступили. Ночь на исходе. Туман. Тишина. Я приказал всем двигаться тихо. Ни выстрела, ни звука. И вдруг – топот лошадей. Было такое впечатление, что нас лавой атакует кавалерия. Я испугался, хотел уже подать команду открыть огонь. А старший сержант, командир одного из отделений, и говорит мне:

– Не бойтесь, товарищ лейтенант, это не немцы. Лошади наших артиллеристов. Побросали они лошадей. Бегают теперь беспризорные и в табун сбились от страха. Им, бедным, тоже страшно на войне. Страшнее нашего.

И мы пошли дальше. Так же тихо и скрытно. Своих лошадей мы вели в поводу. Повозки побросали. Куда в лес с повозками?

Идем мы в тумане. А кони учуяли, видать, нас и отвернули в сторону, к дальней опушке понеслись. И оттуда, с опушки, по ним резанули немецкие пулеметы. Я их частый бой хорошо узнавал. Видно, они тоже испугались, что их атакует кавалерия. Мы сразу определили их пулеметы и окопы стрелков. Взяли левее и так, стороной, прошли. Трассы шли густым потоком. Так мы вдоль этого жуткого потока и шли в тумане. Он и был нашим ориентиром. Вскоре стрельба осталась позади. Вышли. А сами не знаем, куда попали.

Рассвело. Туман опал. Оказались мы на высотке, в березняке. Впереди, километрах в двух, виднелась деревушка. Я посмотрел в бинокль: в деревне немцы. Что делать? Везде они!

День пролежали в березняке. В сумерках переправились через речку. Речка не особо большая, но вода-то – холодная. А уже октябрь. Захолодало. Моста искать не стали, чтобы не набрести опять на немцев. Полезли так. Перешли по грудь в воде. Вышли на другой берег, отряхнулись, как куры, – одежду выжимать некогда! – и пошли дальше. Шли всю ночь. Утром вышли к какому-то населенному пункту. Оказалось, что это не простой населенный пункт, а районный центр. Немцев в нем еще не было. Так, думаю, значит, все же вышли.

Я зашел в крайний дом, спросил, чем бы покормить бойцов. Вторые сутки не ели. Хозяин мне подсказал, что неподалеку находится пекарня. Я взял с собой троих бойцов. Пошли. Пекарня работала. На стеллажах полно хлеба! Мы зашли и от хлебного духа прямо одурели. Подошел пожилой мужчина, представился заведующим. А по нашему виду он уже понял, кто мы такие. Мы тут были уже не первые. Выслушал он меня и сказал:

– Берите хлеб. Кроме хлеба, ничего нет. Берите столько, сколько сможете унести.

В райцентре, кроме нас, находилось много наших войск. Если бы всех собрать, то полк набрался бы. Но все – в состоянии движения. Все куда-то спешили. Все – из разных частей. Не чувствовалось, что тут есть единое командование, что командиры готовят людей к активной обороне. Бойцы, целыми ротами, шли без командиров. Вели их сержанты или старшины. А командиры шли обособленными группами.

Мы поели. Насмотрелись на эти толпы. Пошли искать своих. Надо ж кому-то доложить, что вышли. И вскоре – представьте себе! – нашли штаб своего полка! Снова нам повезло.

А комиссар Шляпников со своей группой не пробился. Когда с опушки начали бить пулеметы, они, видать, решили, что мы попали под огонь, и повернули назад. Немцы обнаружили их, погнали назад, в лес. Потом я узнал, что Шляпников на оккупированной территории организовал партизанский отряд и отважно сражался. Комиссар есть комиссар.

Пришел я в штаб. Узнаю: командир полка убит, начальник штаба убит. Командир роты связи старший лейтенант Новиков жив. Мы были знакомы. Он последним из офицеров штаба полка уходил от нас, когда мы, группа прикрытия, остались в траншее. Я обрадовался. Он тоже. И говорит:

– А мы думали, что вы все погибли. Бой у вас был. Мы слышали. Мы тоже, – говорит, – напоролись. Батю убило. Наповал. Пулей, прямо в висок, когда пошли на прорыв. Батя впереди шел, из пистолета стрелял.

А у нас ни одного человека не потеряно. И бой приняли, и среди немецких застав скитались, но никого не потеряли.

Вскоре вызывает меня новый комполка: так, мол, и так, младших командиров много выбило, назначаем вас командиром стрелковой роты. Я – что? Отвечаю: слушаюсь. Только, говорю, мой взвод при мне оставьте, бывалые ребята, я с ними в бою был. Ладно, говорит комполка. И взвод мой оставили в моей роте. Все равно весь полк, все батальоны и роты переформировывать пришлось. Многих ведь потеряли. Кто погиб, кто в плен попал, кто в лесу еще скитался, не вышел. Со сборного пункта нам присылали партии вышедших из окружения. Ими и пополняли взводы и роты.

Полк вскоре поставили в оборону. Оборонялись мы тогда километрах в восьмидесяти от Вязьмы, на реке Воре. Там, на Воре, деревушка Дурнево. Или Дурино. За эту деревню мы и дрались. То немцы у нас ее отнимут, то мы опять ворвемся и начинаем их из построек, которые еще не догорели, выбивать.

Однажды ночью в очередной раз пошли в атаку. Атаковали ту самую деревню. Накануне немцы у нас ее отбили. Встали. Идем. И тут на нас обрушился такой шквал огня, что мы, помню, бежали вперед, чтобы миновать поскорее эту полосу, и молились. И вот перебежали линию огня. Добежали до их траншеи, кинулись на них. Взяли мы ту деревню. Дурнево или Дурино. Погнали немцев дальше. За деревней меня ранило.

После госпиталя снова командовал ротой. Потом перевели в связь. Тоже все время на передке. Но уже полегче, чем в пехоте. Пехоте я всегда сочувствовал. Всегда, когда наводил со своей ротой связь, старался хоть чем-то, но облегчить их участь. Особенно командиров взводов, лейтенантов. Их ведь чаще всего выбивало. Вот подойдет свежая рота, в бой пошла. После боя одного-двух лейтенантов уже нет, на плащ-палатках к общей ямке понесли…

И в окружение больше не попадал. Бог миловал. В окружении ведь что хуже всего. Что губит. Неразбериха. Паника. Народу вроде и много, и оружие есть. А все мечутся, у всех глаза навыкат, и толку нет. Немец цепью подойдет и начинает всех полосовать. И бежит батальон или весь полк. А немцев, может, взвод всего подошел. Но с пулеметами, с минометами. С усилением. С предварительной разведкой. С налаженной связью.

Неразбериха царила и в тылу. Такая же паника, а то и похуже. Страх всюду проникал. Немец еще далеко, а его уже боялись.

Вспоминается такой случай. Это когда мы вышли из-под Вязьмы и стояли уже в райцентре, на переформировке. Вместе с нами шли артиллеристы, весь расчет 45-мм орудия. Всегда вместе держались. Командовал ими сержант, уже в годах. Они его слушались беспрекословно, по имени-отчеству звали.

Прибились они к нам возле той деревни, где мы немцев увидели. Вместе потом через реку переходили и дальше шли. Сержант спросил, можно ли его расчету вместе с нами идти? Я сказал, что можно. У них и оружие было, карабины. Чего ж, думаю, не взять, в случае чего и обороняться есть чем.

Когда вышли, сержанта того сразу забрали. И – под трибунал. Где орудие? Почему бросили? Военный трибунал рассмотрел дело и пришел к выводу, что командир расчета сержант такой-то проявил трусость, бросив на поле боя исправное орудие и оставив позицию… По приказу № 270. Вот как его претворяли в жизнь, тот приказ. А трибунал заседал тут же, в какой-то постройке. За десять минут дело рассмотрели и пришли к выводу… Меня тоже вызвали. Спросили, где, когда и при каких обстоятельствах встретились с расчетом сержанта такого-то. Я все чистосердечно доложил. Показания мои совпали с показаниями самого сержанта и артиллеристов. Те тоже стояли все бледные, ждали своей участи.

Я видел, как его расстреливали. Мы, человек десять, стояли на опушке леса. Кто-то из моего взвода сказал: давайте подождем, посмотрим, что будет, долго, мол, судить не будут… И правда, вскоре вывели, поставили к березе. Вышел офицер НКВД, вытащил из кобуры новенький ТТ и выстрелил сержанту в затылок. Тело оттащили, стали закапывать.

Вот и вышел из окружения… Вывел людей… Если бы погиб во время прорыва, домой послали бы извещение: пал смертью храбрых и какую-никакую помощь оказали. А тут…

Да потому что здесь, еще не видя живого немца в глаза, уже все дрожали. Вот теперь говорят, пишут: органы тоже выполняли, мол, свою задачу… Какую? За что расстреляли того сержанта? Я помню, как он радовался, когда вышли. Говорил: мол, весь расчет цел, даже никто не ранен, что теперь новую пушку получат и за все отомстят.

В этом смысле приказ о штрафных ротах и батальонах куда человечнее был. В штрафную роту – это все же не под березу, не пуля в затылок, а возможность хотя бы умереть по-человечески, как солдату.

Глава 2
1942

– В январе я закончил трехмесячные курсы младших лейтенантов при штабе армии и – на передовую. Учебы, как таковой, было мало. Армия наступала. Началось декабрьское московское наступление. Нас, курсы младших лейтенантов, то и дело бросали то туда, то туда. Затыкали дыры. Не все ведь шло гладко. До курсов я повоевать не успел. Дивизия отступала. Бежали днем и ночью. Все побросали. Где командиры? Где штабы? Ничего не понять. Опомнились уже под Рославлем. Командира дивизии, генерала, потеряли. То ли в плен попал, то ли где-то в деревне его оставили, раненого. Командира полка, подполковника, расстреляли – за потерю управления и утрату знамени полка. Тогда спрашивали строго. В положение не входили. Оставил позицию – отвечай. Действовал приказ № 270 от 16 августа 1941 года. Назывался он так: «О случаях трусости и сдаче в плен и мерах по пресечению таких действий». Сейчас больше говорят о другом приказе – № 227 1942 года. А вот более ранний и не менее жестокий как-то подзабыли. А все начиналось с него. Вот наш комполка под него и попал. А человек-то был хороший и командир толковый. Сорок первый год, лето, отступление на всех направлениях. Нас вывел командир роты, капитан Медников. В Финскую воевал. Хоть эта война и другой оказалась, но он все равно понимал больше нас. Собрал в отряд всех, кто рядом оказался и кто по дороге прибился, и сказал:

– Ребята, я вас выведу. Но слушать каждое слово. Дважды повторять не буду. – И похлопал по кобуре нагана.

Тогда, в сорок первом, редко кому из командиров выдавали ТТ. В основном – револьвер Нагана образца 1895 года. Хорошее оружие. Сильный бой.

И правда вывел. Особый отдел нас проверил. Все мы подписали бумаги со своими показаниями: где оторвались от основных сил полка, каким маршрутом выходили, какие населенные пункты миновали, кого из высшего командного состава полка и дивизии видели во время отхода, что видели, что слышали. Особым пунктом значился такой: сохранность личного оружия. Капитан Медников словно предчувствовал это, приказал всем взять винтовки. У кого не было, брал у убитых и брошенные у дорог и давал безоружным. Тогда вдоль дорог много оружия валялось. Даже танки брошенные. Горючее кончалось, и танк останавливался. Стояли даже не взорванные, просто брошенные экипажами.

Я свою винтовку нес от самого Рогачева.

Старший лейтенант НКВД меня, помню, спросил:

– Ты хоть стрелял?

– Нет, – говорю.

– А от кого ж ты бежал?

– От немца.

– А ты его хоть видел?

– Нет.

– Так от кого ж ты бежал?

– От немца.

Плюнул он, закурил и дальше писать принялся. Может, догадался, что я дурачком прикинулся, а может, посчитал, что действительно сильно напуганный. Страха в нас тогда было много. Страх нас и гнал. И немцев боялись, и своих приказов, где что ни пункт, то – расстрел, расстрел, расстрел…

Из особого отдела нас – в отдельную землянку. Потом – на сборный пункт. Собрали отдельную команду. Все с образованием не ниже семи классов школы. И – на курсы младших лейтенантов.

Курсантом дважды ходил в атаку. Но оба раза так и не понял, кого мы атаковали. Немцев мы, даже издали, так и не увидели. Но второй раз попали под минометный огонь и потеряли нескольких человек убитыми и ранеными.

В январе наступление наше приостановилось. Дивизии выдохлись. Начали окапываться. Вот в это время и выпустили нас из армейской школы. По кубарю в петлицы и – вперед, фронту не хватает командиров взводов.

И вот попал я в самое гиблое, самое проклятое место на всем Западном фронте – под Зайцеву гору. Это – на Варшавском шоссе, недалеко от Юхнова и Мосальска. И там я не успел повоевать. Попал в плен. Вот там, в плену, и увидел первого немца. Конвоира.

А в плен попал так.

Нас, маршевую роту, тут же бросили в бой. Какая-то бестолковая организация боя там была. Просто неразбериха. Помню, прибыли мы, комбат перед нами начал говорить: мол, поступаете в мой стрелковый батальон, который держит оборону там-то и там-то… И вдруг подъезжают легкие сани, запряженные парой сытых коней. Бока у них так и лоснились. Нас, наверное, хуже кормили, чем этих коней. Оказалось, командир полка. В папахе, в белых бурках с кантами. Комбату рукой махнул. Тот сразу замолчал, отступил в сторону. И этот подполковник дает нам приказ: выдвинуться туда-то и по сигналу «зеленая ракета» атаковать юго-восточный скат высоты. Назвал ее номер. Тогда он для нас ничего не значил, тот номер. Комбат сразу ссутулился и куда-то ушел. Бойцы мои сразу поняли, что дела наши плохи.

Зайцева гора – это гряда пологих лесистых высот. Тянется с юга на север. Ледниковые последствия. Водораздел рек. Немцы оседлали эту цепь высот, укрепили их и прочно удерживали. Теперь историки их называют артиллерийскими высотами. А мы тогда, в самом начале сорок второго, попавшие туда, называли ту гряду Зайцевой горой. Они, те артиллерийские высоты, в нашем понятии сливались в одну. Оно и понятно. Когда получаешь приказ атаковать, поднимаешься и атакуешь не гряду высот, а одну из них. Более того, бежишь на один из склонов.

Побежали и мы.

После построения нас покормили горячей кашей. Выдвинули вперед. Прошли мы по лесам и болотам несколько километров. Вел какой-то капитан из штаба полка, вроде начальник разведки. Вывел в конце концов к болоту и сказал:

– Вон туда. Дальше сами сообразите. Вас там уже ждут. – И ушел в тыл.

Подвели нас. Распределили участки между взводами. Ротный собрал нас, лейтенантов, и говорит:

– Ребята, задача непростая. Атакуем после артподготовки. Но артиллеристы основательной обработки немецких позиций не обещают. Мало у них снарядов. Так что вся надежда на наших пулеметчиков. Выделите в помощь каждому расчету еще по одному человеку.

Дальше он указал нам ориентиры. Двигаться во время атаки мы должны были строго на эти ориентиры. Наш ориентир – сгоревший танк на склоне, и дальше – угол березняка.

– Не вздумайте залечь возле танка, – предупредил меня ротный.

Фамилии я его не запомнил. Запомнил только звание – старший лейтенант. И то, что он был пензенский. Из кадровых.

Пришел я в свой взвод, пробрался по ходу сообщения к землянке. Бойцы уже ждали меня. Лица хмурые. У меня, когда я в землянку к ним заполз, наверное, выражение лица тоже было похоронное, хотя я и старался не подавать виду. Моей задачей, как взводного командира, было воодушевить личный состав на выполнение поставленной задачи, а уж потом, во вторую очередь, поднять их из траншеи и вести в атаку.

В атаке мой взвод прожил ровно 14 минут. Через 14 минут, с момента, когда взлетела зеленая ракета, и до момента, когда я понял, что рядом со мной только один живой, санинструктор роты лейтенант Кривенков.

И вот мы с ним потом, два лейтенанта, больше месяца и мытарились между жизнью и смертью.

Добежали мы только до сгоревшего танка. Это был наш легкий Т-26. Сожгли его уже давно. Броня его и заклепки покрылись рыжим налетом ржавчины. На башне и корме толстым слоем лежал снег. Снизу, подтаивая, он уже заледенел. Правая гусеница топорщилась рядом с катками каким-то уродливым, искореженным комом. Несколько пробоин в борту и башне. Пробоины небольшие, сантиметра по три в диаметре.

Танк я успел рассмотреть потому, что успел забежать дальше его шагов на десять–пятнадцать. И только тут услышал голос санинструктора:

– Пашка, нам конец!

Упал в снег. Осмотрелся. Кругом никого. Только позади, внизу, за танком кто-то копошится и стонет.

– Ты почему раненых не перевязываешь? – крикнул я Кривенкову.

Тот выглянул из воронки и сказал:

– Сейчас.

Почему он увязался за мной во время атаки? Боялся, что меня ранят? Или испугался и не знал, что ему надо делать во время боя, что его основная обязанность спасать раненых. Чудак-человек. Потом я ему несколько раз высказывал, что он тридцать раз мог избежать плена. Потащил бы в тыл раненого, а назад… Кто бы его послал под сплошную стену огня? Отсиделся бы там, в своей траншее, пока бы все не утихло.

– Однажды под Кировом (это теперь районный центр в Калужской области) чуть не попал в плен. Тогда, в сорок втором, это была Смоленская или даже Орловская область. Намечалась операция по взятию «языка». Готовили разведку боем силами роты. Ворваться в их траншею и прихватить живого немца. Пришел комбат и начал нас распекать, что трое суток не можем взять «языка». К тому времени вышел приказ, чтобы не посылать в разведку тех из бойцов и сержантов, чьи семьи находились на оккупированной территории. Боялись – уйдут домой. А у нас в роте почти все – смоленские да витебские. Несколько раз наши разведгруппы пытались перейти линию фронта, но всякий раз эти попытки заканчивались стрельбой на нейтральной полосе и новыми потерями. Пойдут десять–двенадцать, а вернутся шестеро-пятеро и двоих еще раненых в плащ-палатках тащат. Мы и пошли. За «языком». Четверо лейтенантов: Савченко, Кушнеров, Клепсков и я. Я к тому времени уже старшим лейтенантом был.

Пошли лесом.

Стоял июль 1942 года. Не думали мы тогда, что нам в тех местах еще год стоять придется. Только в августе 1943 года мы вперед пошли, к Рославлю.

Идем. Вдруг, слышим, разговор где-то совсем рядом. Немецкий. Немцы разговаривают. Смотрим, а там у них линия окопов. Передний край. А нам саперы сказали, что у них тут разрыв, окопов нет. Значит, успели выкопать. Еще бы чуть-чуть – и мы попали бы им в руки. Сами пришли. Тут у меня, правду скажу, сердце екнуло, задрожало. Мы залегли, полежали и – ползком, не поднимая голов, назад. Ох, как мы ползли! Быстро, как ящерицы. Метров сто почти без остановки. Откуда только сила бралась.

Встали потом в лощине, когда отползли на безопасное расстояние. Ноги трясутся. Страх у всех в глазах. Страх нас и спас. Потом, когда отдышались, начали друг над другом смеяться, выяснять, кто быстрее полз.

Глава 3
1943

– Окружение – это, брат ты мой, особая война. В сорок третьем я попал последний раз в окружение. Потом уже шли свободней, только вперед. И их в котлы прихватывали. А в сорок третьем еще и они нас трепали. Мы думали, что удержимся на своих позициях, а соседи, как всегда, подойдут, выручат. Но немец всерьез за нас взялся. Соседей от нас отрезал, замкнул кольцо плотно и через несколько дней нас в том кольце все же начал дожимать.

Мы пока держались. Заняли круговую оборону. Но уже понятно было, что долго так, одни, не продержимся.

Они уже поняли, что их сторона берет, что нам некуда деться, что мы голодаем уже несколько суток и боеприпасы на исходе. Начали наглеть. Прорвались, помню, атакуют, бегут прямо на нас. Вот уже на нашу минометную батарею ворвались. Пехоту, охранение наше, смяли. Я пистолет выхватил, одного повалил прямо на бруствере своего окопа.

Как я убежал оттуда, не помню. Миномет мы оставили. Прицел только оказался у меня в руках. Не помню, как снимал его, но вот унес и нигде не бросил. Снимал, видать, машинально. Огонь был такой мощный, что кругом за несколько минут были буквально выкошены кусты и небольшие деревца. Лесок наш немцы постригли, как английский газон. Кто сразу встал, побежал – того сразу наповал.

Я переждал стрельбу. Когда чуть поутихло, побежал. Вижу, впереди артиллерийская позиция. Наша пушка стреляет прямой наводкой. Снаряды летят навстречу мне, стороной. Так и жгут трассы. Куда ж она лупит, думаю? Оглянулся: по танкам. Немцы танки пустили. Серьезная атака. Бегу, а немецкие трассирующие пули обгоняют меня. Бегу и думаю: вот какая-нибудь сейчас и меня смахнет. Но добежал. Спрыгнул в окоп к артиллеристам. Но те меня в свою компанию не приняли.

– Драпай, – говорят, – дальше. Тут ты нам только мешаешь.

Тут откуда ни возьмись – наши танки. Оказывается, наши прорвались. Нам на выручку. Помню, вышла наша «тридцатьчетверка». Остановилась. Стволом повела. Шлеп! – и немецкий танк сразу загорелся. Налетели немецкие самолеты. Шустрые такие, пикирующие бомбардировщики. Они бомбили очень прицельно. Бомба упала возле нашего танка – и башня с него долой. Уцелели ли танкисты, не знаю. Но танк не загорелся.

Тут нас в лесочке том, за артиллерийской позицией, порядочно народу набралось. И минометчики, и из автобата ребята, и из обозов. Мы немного образумились. Стали своих искать. Пришел откуда-то лейтенант с пятью бойцами, стал поднимать нас в контратаку. Сказал:

– Все, кто может держать в руках оружие, в цепь. Идем на прорыв. Раненых не бросать.

Раненых поставили во вторую цепь. Пошли. Так я, минометчик, и попал в пехоту. А ничего, отбились. И к своим вышли вскоре. Раненых вынесли. Прорвались. Я так и шел: в одной руке ТТ, а в другой – прицел от миномета.

Дневник младшего лейтенанта Овсянникова

Эти записи в мои руки попали случайно. После выхода предыдущих моих книг «В донесениях не сообщалось» и «Армия, которую предали» в Вязьме, в центральной районной библиотеке, состоялась встреча с читателями. После этой встречи ко мне подошла пожилая женщина и сказала, что у нее хранится записная книжка. Принадлежала она лейтенанту Овсянникову, боевому товарищу ее отца. Она решила передать ее мне: «Вы сможете правильнее распорядиться этими записями». Передала конверт. В Тарусе я открыл его и нашел небольшого формата общую тетрадь в клеенчатых обложках и на металлических скрепках. 36 листов в клеточку.

На обратной стороне обложки синими чернилами большими печатными буквами: «ДНЕВНИК». Чуть ниже: «1943 год». И внизу, помельче: «Л-т Овсянников О.И.».

Не раз перечитывая страницы дневника лейтенанта Овсянникова, я каждый раз думал о том, что ведь это сюжет для отдельной книги, для романа. Но время романа, видимо, еще не пришло. Дневник решил опубликовать в оригинале, без сокращений.

Лейтенант Овсянников обладал несомненным литературным даром. Быть может, не оборви его жизнь пуля, мы сейчас читали бы его книги. Но в декабре 1943 года под Витебском его жизнь оборвалась, и остался только дневник, личные записи, которые в войсках было запрещено вести, но лейтенант Овсянников вел. И донес до нас тепло и трепет своей души, свои мысли и мечты, а также жестокую правду войны.

17.03.43

г. Горький

Вот я и добился своего. На этот раз на медкомиссии врачи не посмотрели на мое плоскостопие и признали меня годным. Вместе с Петей Степичевым мы в одной команде. Живем в холодной казарме. Вечером подметали плац, на котором проводятся все построения и переклички. Впервые я услышал, как звучит моя фамилия среди фамилий других бойцов. Старший лейтенант выкрикнул перед строем: «Овсянников!» – и сердце мое сжалось. Как будто не меня, а кого-то другого окликнул наш командир роты, и другой, более достойный, должен был отозваться из строя.

Дневники и любые записи, подобные этим, которые я начал, вести запрещено. Но, я надеюсь, записную книжку я сохраню. Хотя бы до отправки на передовую. Там уж точно нельзя.

Строевые занятия на плацу нисколько не утомляют меня. Ноги не устают. Устаю, конечно, но не более, чем другие.

Зубрим Боевой устав пехоты Красной армии.

Войну начинали с другим уставом. У нас – новый.

Ротный сказал: «Устав – лучший строительный материал, из которого строится вся армия, в том числе рота».

18.03.43

г. Горький

Сегодня стало ясно, что из нашей команды формируется маршевая рота. Как говорят уже побывавшие на фронте, это означает, что долго нас в тылу не продержат, а бросят прямо в бой, возможно, на пополнение какой-нибудь выбитой части, полка или батальона.

У нас в роте, теперь уже так называют все нашу команду, подобрались люди разных возрастов. Самый опытный и бывалый – Степан Сергеевич Глухов, бывший слесарь. Его мы, молодые бойцы, называем дядей Степаном. Вначале – в шутку, а потом прижилось. Он не протестует, только усмехается. Дядя Степан воевал под Москвой. Был ранен возле городка Медунь[6] Смоленской области. Находился на излечении в Калуге. Потом его отпустили домой. Он снова вернулся на завод. Какое-то время работал в своем цехе на прежней должности. А теперь его снова призвали. Он нам сказал, что, мол, если Степана Сергеевича Глухова от станка оторвали, значит, на фронте намечается что-то грандиозное. Мы и сами думаем, что фашистам готовится еще один Сталинград и мы будем направлены именно туда.

Дядя Степан дает нам советы, всячески опекает. К примеру, показывает, как правильно наматывать портянки, чтобы не стереть до мозолей ноги. Как удобнее заряжать винтовку и как закладывать в подсумок обоймы с патронами. Как держать гранату перед броском.

Все-таки здорово, что мы с Петей Степичевым вместе. Другие ребята с нашего факультета уже давно на фронте. На некоторых родители получили похоронки. Некоторые пропали без вести во время боев под Харьковом и Сталинградом. Валерка Ивакин, Игорек Булкин, Олег Березовский… Игорек – без вести. Мы как-то спросили дядю Степана, что это может означать – без вести? Он сказал: «Может, в плен попал. Может, на задержке где. В окружение попал, а там пристал к какой-нибудь молодке, на временный постой. Могло и – прямым попаданием. Тогда от человека ничего не остается, одни клочья одежды…» Объяснения дяди Степана в какой-то мере возмутили нас с Петей. Особенно о временном постое и молодке. Хотя виду мы не подали.

Хочется верить, что Игорь Булкин, лучше всех нас ориентировавшийся в эпохе Древней Руси и наизусть знавший «Слово о полку Игореве», жив. Может, ранен. Может, действительно где-то прячется, находясь на оккупированной территории, но жив и верен присяге. Такие, как Игорек, не ломаются.

19.03.43

г. Горький

Оружия не выдают. На всю роту у нас шесть учебных винтовок системы Мосина образца 1891/30 года. У нашей, с которой занимается второй взвод, такой изношенный механизм, что винтовка вся болтается и гремит. Дядя Степан, у которого шутка всегда, как он выражается, на губе, сказал, что такой только в обозе… Мы ее теперь так и называем – «обозница». Во время сборки-разборки мы рассмотрели клеймо: 1898 год. Это – дата изготовления нашей «обозницы». Она даже старше дяди Степана. Но когда она вычищена и смазана, пахнет как настоящее боевое оружие. Этот запах волнует.

К Пете приходили родственники: мама и сестра Надя. У Нади такие же серые, как и у Пети, глаза, с таким же широким разрезом. Правда, все-таки другие. Природа дарит женщине более выразительные глаза, как и вообще все черты. Иная линия, более мягкий и совершенный изгиб…

Вечером Петя делился домашними угощениями.

Маму ко мне конечно же не отпустят. Смены на заводе стали длинными. Устает. Мой уход в армию для нее – удар. Но сейчас вся страна должна бить врага. А я вполне здоровый, взрослый, знающий оружие… После извещения об отце, что он пропал без вести, мама сильно изменилась.

Паек у нас щадный, как говорит дядя Степан. Нам это объясняют тем, что нормы сокращены в связи с тем, что мы находимся в тылу. На передовой кормить будут лучше. Все время думаешь о корочке хлебца… Когда мы сказали об этом дяде Степану, тот усмехнулся и сказал: «Про девок думать меньше будете. А забудете, как у «обозницы» что называется и куда что надо вставлять».

Винтовку мы с Петей освоили еще в институте. Разбираем и собираем с закрытыми глазами. Названия узлов и деталей помним как алфавит.

Занятия.

Тревожные сообщения из-под Харькова. Некоторое время было не совсем понятно, пал Харьков или держится. Теперь сообщили однозначно: после тяжелых кровопролитных боев временно оставлен…

20.03.43

г. Горький

Стрельбы. Выдали по три патрона. Патроны выдали не в обоймах, а россыпью. Так и заряжали, по одному. Думали, что дадут другие винтовки, поновее и пристрелянные, но стрелять нашему взводу пришлось из «обозницы». Только с примкнутым штыком. Когда к стволу «обозницы» приладили штык, винтовка сразу стала значительно длиннее и тяжелее. В мишень мы с Петей все же попали. Дядя Степан не попал. Мы ему потом попеняли, а он только усмехнулся и даже не обиделся. И это в то время, когда другие, тоже отстрелявшиеся мимо, нервничали и задирались, свою неудачу списывая на непристрелянную и действительно никуда не годную «обозницу». Теперь, после стрельб, дядя Степан смотрит на нас с Петей иначе, почти уважительно.

Сводки: упорные бои под Белгородом и на Северском Донце. Это означает, что после падения Харькова враг пытается ударить на Белгород.

21.03.43

г. Горький

Учеба. Занятия. Изучение материальной части пистолета-пулемета Шпагина.

Дядя Степан сказал, что, скорее всего, на фронте нам его не дадут. Автоматов мало. Когда его ранило, в их стрелковой роте было всего четыре автомата ППШ и ППД – у командира роты и командиров взводов, сержантов. «Почему у сержантов? – спросил Петя. – Взводами командуют лейтенанты или младшие лейтенанты». – «Побило наших лейтенантов. После первой же атаки ни одного взводного в роте не осталось», – ответил дядя Степан.

Получил письмо от Нади. Быстро же она написала! Я думал, что она пошутила, но вот написала. И письмо очень хорошее. Надя учится в 10-м классе. Увлекается биологией. Мечтает посвятить этой науке всю свою последующую жизнь. Я тоже когда-то увлекался историей. Расцвет Византии, Киевская Русь, Крестовые походы, Смутное время Московского государства… А теперь кажется, что все это было не со мной, а если и со мной, то так давно, что многое я успел забыть, как забывают о незначительном в своей жизни.

Сержант Апанасенко. Воевал подо Ржевом. Тоже имеет ранение. Строгий, придирчивый. Как будто вся служба для него составляет тщательно вычищенные каблуки сапог. Теперь, когда четверо бойцов из нашего отделения получили внеочередные наряды на мытье полов за плохо вычищенные каблуки, гуталина стало не хватать. Все во время занятий стараются угодить сержанту Апанасенко. К дяде Степану сержант Апанасенко не придирается. Хотя каблуки сапог дяди Степана не отличаются чистотой и даже опрятностью. И сержант Апанасенко, и дядя Степан – фронтовики, и часто сидят вместе в курилке, о чем-то разговаривают. Дядя Степан признался, что какое-то время они воевали в одном полку. Мы посмотрели по карте: действительно, Медынь от Ржева не так уж и далеко.

Сержант Апанасенко действительно вполне мог бы командовать взводом.

На фронте затишье.

Письмо от мамы. Пишет, что у нее все хорошо. Продуктов хватает, и она даже помогает бабушке. От отца никаких вестей нет.

22.03.43

г. Горький

Учеба. Простудился на полигоне. А потом еще добавил: напился холодной воды после занятий на плацу. В санчасть не пошел. Сержант Апанасенко скажет – сачок.

23.03.43

г. Горький

Сержант Апанасенко прямо с плаца отправил меня в санчасть. Кашель. Что я буду делать со своими бронхами на фронте? Там кипяченым молоком поить не будут. Но когда я поделился своими опасениями с дядей Степаном, тот только рукой махнул: «Забудь. У солдата в окопе только одна болезнь: жрать постоянно хочется. Нет! Две! И – курить!»

24.03.43

г. Горький. Вокзал

Не думал, что все произойдет так быстро. Рота сформирована. Личный состав прошел курс обучения. Мы направляемся на фронт. Куда – неизвестно. Командиры молчат. Похоже, что и они ничего не знают.

Мы с Петей в приподнятом настроении. А дядя Степан хмурый. Сказал нам: «Чему, дураки, радуетесь?» Сразу же написал домой и еще многим своим родственникам письма. Мы попытались расспросить его о причине такого настроения, но он только рукой махнул: «Сами скоро узнаете».

Перед отправкой на вокзал выдали фляжки для воды и котелки. Сухой паек на двое суток получили уже в вагонах.

Грузились в тупиках. Заняли четыре вагона. Каждому взводу – по вагону. В отдельном – командир роты, старшина, санинструктор Боярушкин, заместитель командира роты по политической части и связисты. Там же по два человека от каждого взвода для связи. В штабной вагон погрузили ротное имущество и еще какие-то ящики. Ящики тяжелые, плоские, с удобными ручками для переноски. Похожи на багажные. Дядя Степан сказал: «Винтовки. Значит, новые дадут. Это хорошо. А может, плохо».

25.03.43

В дороге

Ночь мы простояли в тупике. Вагоны – простые, телятники. С прорезями в полу для отхожего места. С нарами в два яруса. С чугунной печкой-буржуйкой.

С вечера мы запаслись дровами и углем. За углем ходили на склад. Сразу затопили буржуйку. Жить стало веселее, когда в вагоне потеплело.

Чай в котелках. Один котелок на четверых человек.

Ночью должны были прицепить наши вагоны к одному из проходящих составов. Но часовые рассказали: паровоз пришел с соседней станции с пробитым котлом. Паровозы здесь перестаивают. Машинисты рассказали часовым, что на станцию налетели немецкие самолеты. Они уехали оттуда, когда бомбардировщики делали второй заход. Вот почему туда долго не идут составы. Видимо, там ремонтируют пути.

Утром заскрипели тормоза, лязгнули буфера – нас прицепили к составу. Состав с боевой техникой и снаряжением. Хомуты и седла для лошадей.

Лейтенант Борисов, наш командир взвода, едет вместе с нами. Он занимает нижние нары в углу. Место такое же, как и у рядовых бойцов. Он развесил по стенам таблицы, на которых изображены немецкие танки и самоходные орудия. Красными стрелками на таблицах указаны уязвимые места. Начал объяснять, как уничтожить любой из этих танков. Из его слов выходило, что недостатков и уязвимых мест у немецких танков больше, чем достоинств, что любой из них можно уничтожить противотанковой гранатой или связкой противопехотных. Дядя Степан после лекции тихо, чтобы не слышали посторонние, сказал: «Черта с два ты его гранатой достанешь. У него два пулемета. Как ты на них полезешь? – Он указал на бронетранспортер и снова сказал: – Вон он меня и уделал. У него крупнокалиберный пулемет на специальном крепеже. Из этого пулемета мне бок и прострелило».

Мы спросили лейтенанта Борисова, когда нам выдадут оружие. Он сказал, что скоро.

Сухой паек быстро исчезает. Как его сэкономишь, если все время хочется есть? До окопов еще не доехали, а уже началась окопная (определение дяди Степана) болезнь. Табак поменял на хлеб. Хорошо, что я не курю. Покуривал, даже здесь пробовал, но не понравилось.

Таблицы с танками, самоходками и бронетранспортерами лейтенант Борисов оставил на стенах. Кто курит, подходит, щупает их и разочарованно отходит опять к нарам. Бумага слишком грубая и толстая. Самокрутки свертывают из газет. Газет много.

26.03.43

В пути на фронт

Разговоры. Обо всем, что не касается главного – войны. Это слово вообще не произносится.

Станция Колокша. Едем в сторону Москвы. Значит, на Западный фронт. Судя по сводкам, там сейчас затишье. «На передовой затишья не бывает», – сказал дядя Степан.

Едем вперед медленно. Все время останавливаемся, пережидаем, кого-то пропускаем вперед. Нас уже несколько раз отцепляли и прицепляли к другим составам. Седла и хомуты давно уехали вперед, и они, должно быть, уже на фронте. «Они нужнее», – пояснил дядя Степан.

Вспоминаем с Петей наш истфак. Особенно девчат. И почему мы мало обращали на них внимание? Даже на вечеринках стремились пригласить на танец девушек другого факультета. Дядя Степан все время молчаливо слушал наш разговор, а потом изрек, как всегда с усмешкой: «В чужой деревне девки лучше». Мы засмеялись. «А вы что, не знали?» – И он привел еще одну пословицу, но она скабрезная, и я ее опускаю. Нас услышали. Последнюю цитату дядя Степан произнес громко. И в вагоне начался разговор о женщинах. «Про баб» – любимая тема. Еще с формировки. Особенно когда табак кончается. В этих разговорах я не участвую. Петя с удовольствием слушает и смеется. Меня толкает в бок и повторяет разные гадости. Как такое можно говорить о женщине?

Перед тем как уснуть, я пытался вспомнить Надю. О том, что я думаю о ней (иногда), Пете я ничего не говорю. Но о том, что она написала мне, я ему рассказал. «Хочешь, – спросил я его, – дам почитать?» – «Зачем? Она ж тебе написала. А привет ты мне передал. Спасибо». – «Но она же твоя сестра. Причем младшая». – «Ну и что? Она уже взрослая».

Мы уже спали, когда кто-то из третьего отделения закричал во сне: «Подкалиберный! Подкалиберный давай!» Голос жуткий, как перед концом…

У нас во взводе несколько бойцов, которые попали в пехоту из артиллерии, причем из противотанковой артиллерии. Когда лейтенант Борисов читал лекцию о немецких танках, они молча слушали, а потом, ничего не говоря, пошли к двери курить. Дверь заперта снаружи. Но ее можно немного оттолкнуть, чтобы получилась небольшая щель. Возле нее-то и курят бойцы.

27.03.43

Станция Ундол

Проснулись в тупике. Опять отцеплены. Опять никому не нужны. Зато принесли со станции котел с горячей кашей и термос с чаем.

У дяди Степана хорошее настроение.

Я подошел к одному из артиллеристов, спросил, что такое подкалиберный снаряд. Он даже кашу прекратил есть. Потом посмотрел мне в глаза и сказал: «Это, парень, самый лучший снаряд. Ясно?» И я кивнул ему. Фамилия артиллериста Прошкин. Ему 25 лет. Он ли кричал ночью, или кто-то из его товарищей? Тот голос был другой, жуткий, неузнаваемый. Как будто не сам человек кричал, а кто-то другой, изнутри…

У командира взвода красивая офицерская форма. Эмалевые кубари. Он чувствует себя на две головы выше нас. Но все же старается сдерживаться. Сказывается природная воспитанность. Военное училище окончил в Тамбове. На фронте еще не был. Все время чистит свой новенький ТТ.

Перед отправкой мы пристегнули к шинелям и на гимнастерки погоны. Спороли петлицы старого образца. Лейтенант щеголяет в петлицах. Замполит тоже в старой форме. Он и называет себя «комиссаром». У него на боку кобура с револьвером системы Нагана. Замполит уже пожилой, ему под сорок. Работал инструктором в горкоме.

Вечером выдали винтовки. Винтовки оказались совершенно новыми. В тяжелой смазке.

28.03.43

Станция Ундол

Весь день занимались чисткой оружия. На взвод выдали также пулемет системы Дегтярева. Его получил Прошкин. Он хорошо знаком с пулеметом. Когда начал разбирать его и называть каждую деталь, мы это сразу поняли. Дали и один автомат ППД. Его забрал взводный. На каждую винтовку имеется огневая карточка. Оружие пристреляно. Моя, судя по карточке, задирает немного вверх и вправо. Значит, надо делать соответствующую поправку. У Пети все попадания – ниже «яблочка». Командир взвода тут же переписал номера винтовок, и мы расписались в ведомости. После получения оружия выдали подсумки, но без патронов.

Тренировались примыкать штыки. Со штыком винтовка намного длиннее.

Новые винтовки, как мне показалось, все же чуть меньше и легче нашей «обозницы», которая осталась в Горьком, в казарме.

Ночью винтовки стоят в «козлах». Поотделенно. От них пахнет по-особому. Запах этот возбуждает. Невозможно уснуть. Хочется встать, взять свою винтовку и положить рядом с собой.

Занимались читкой Боевого устава пехоты Красной армии. Устав читал сержант Апанасенко. Читал плохо, запинаясь. Краснел. У него даже хохлацкий акцент усилился. Штудировали раздел «Основы успеха пехоты в бою» и «Специальные обязанности бойца». Многое я уже выучил наизусть: «Наблюдатель должен обращать внимание и докладывать ближайшему командиру о всех признаках, указывающих на присутствие противника». Это из раздела «Наблюдатель». Устав – книжка интересная. В какой-то мере не хуже пособия по истории.

Когда сержант читал этот абзац, лейтенант Борисов вдруг сказал, указав на меня пальцем: «Боец Овсянников, кто ваш ближайший командир?» – «Сержант Апанасенко, товарищ лейтенант! – тут же выпалил я и, через небольшую паузу, добавил: – В бою ближайшим командиром может быть также любой из сержантов взвода, а также командир взвода. О присутствии противника, если рядом нет никого из командиров, следует доложить также пулеметчику и находящимся рядом бойцам, чтобы они передали по цепи дальше, командиру». – «Вот, товарищи бойцы! – поднял палец лейтенант Борисов. – Знать устав надо. Это – основа. Но в бою нужно еще и думать. Молодец, боец Овсянников!»

Командир взвода меня похвалил. И я этим гордился до самого вечера. Потому что вечером получил замечание за плохо подшитый подворотничок.

29.03.43

Дорога

У лейтенанта Борисова плохое настроение. Ему приказали привести в соответствие свою форму одежды.

Погоны он подшил еще два дня назад, когда стояли в тупике, а петлицы спарывать не желает. Оно и понятно, они у него новенькие. Погоны тоже красивые. С красной полосой и двумя звездочками. Но погоны со звездами и петлицы с кубарями одновременно носить нельзя. Лейтенант Борисов в нарушение устава носил их двое суток. Дядя Степан, глядя на него, посмеивался, но ничего говорить по этому поводу не осмеливался.

Снова чтение устава.

На станциях иногда продают вареную картошку и даже семечки. Но у нас нет денег. А обменять на еду что-то из одежды или снаряжения… За это можно попасть под трибунал. Так что приходится довольствоваться тем, что положено по норме.

Поезд идет быстро. Остановки короткие. Прицепили к какому-то транзитному.

В щель видели следы бомбежки: развороченные взрывами станционные постройки, поднятые на дыбы вагоны и торчащие вверх рельсы. Вагоны еще дымились. Одни остовы… «Зениток, как всегда, не видать», – хмуро подытожил дядя Степан.

В оружии он разбирается хорошо. Нам сказал: «В бою берегите прицельную планку. И затвор. Открытым, раззявленным его не оставляйте! – Посмотрел на нас с Петей и добавил: – Но главное беречь головы. Хотя в уставе этого не написано».

30.03.43

В дороге

Разгрузились ночью на станции Войнова Гора. Наши вагоны отцепили и затолкали в тупик. Морозец. Лед на дорогах.

В Москву мы не попали. Все об этом сожалели. Я тоже. Никогда не был в Москве. Хотел поступать в московский институт, но мама сказала: куда, мол, тебе в Москву…

Дальше – пешим маршем. С полной выкладкой.

Прошли километров двадцать. Некоторые стерли ноги. Мы с Петей шли не останавливаясь. Дядя Степан, перед тем как выступить, проверил, как мы намотали портянки. Теперь мы знаем, что значит правильно подмотать портянку.

Прошли несколько деревень. Люди выносят еду, суют в руки. Мне досталось три картофелины в мундире и краюха хлеба. Ели на ходу. Лейтенант Борисов тоже ел вареный картофель. Петлицы он спорол.

Днем пригревает. Но вокруг еще лежат снега. Даже в поле мало проталин. Дядя Степан ворчит: «Эх, ребята, попадем на передовую в самую слякоть. Через неделю все окопы зальет талой водой».

Вечером – привал. Ноги гудят. Хочется полежать, вытянуться. Но, как только касаешься затылком какой-либо опоры, тут же, мгновенно, засыпаешь.

С нами идет полевая кухня. Выдали кашу. Каша «с усилением», как выразился командир роты. Где-то в дороге нам на роту выдали из колхозного склада несколько бараньих туш. «Усиление» в котелках мы почувствовали сразу. Порядочные кусочки мяса, которое раньше мы не видели.

После обеда снова выступили на северо-запад. Шли по шоссе. Иногда нас обгоняли машины. Однажды прошла колонна грузовиков. Высокие горбатые кузова были закрыты брезентом. «Катюши» пошли. К фронту», – заговорили в колонне, глядя на установки.

На ночлег остановились в деревне. Когда мы вошли в деревню, сразу собрались местные жители. Ротный поговорил с председателем местного колхоза. И нас сразу расхватали и повели по дворам. Наше отделение почти в полном составе оказалось в доме Анны Александровны Слепцовой. У Анны Александровны трое детей. Старшему четырнадцать. Муж на фронте. Недавно прислал письмо, что жив и здоров, бьет ненавистного врага. Я сразу подумал об отце.

Мы обмылись с дороги. Анна Александровна нагрела в печи воды. Дядя Степан спросил хозяйку: «Давно без мужика?» – «Год уже», – ответила она. «Вижу», – нахмурился дядя Степан и позвал нас во двор. Там лежал порядочный воз березовых хлыстов. Мы тут же отыскали в сенях пилу, топоры и принялись пилить-колоть-складывать. Хоть какую-то пользу в уплату за борщ и предоставленный нам кров мы принесли этому дому и семье Анны Александровны Слепцовой.

Зашел лейтенант Борисов, посмотрел, чем мы заняты, и, ничего не сказав, ушел. Он с первым отделением расположился в доме напротив. Там живут учителя.

12.04.43

Сухиничи

Вторую неделю нас держат в тылу. Это называют вторым эшелоном. Звучит солидно. Но на самом деле ничего хорошего. Только кормить стали значительно лучше. Но не на кормежку же мы прибыли на фронт.

Написал письма маме и Наде.

Кроме устава, нет никаких книжек. Петя принес «Героя нашего времени» Лермонтова. Сразу записались на очередь человек десять. На титульном листе штамп местной библиотеки. Переплет разбух и покоробился. Книга побывала под дождем или под снегом. В Сухиничах были немцы. Передовая отсюда недалеко. Ночами особенно отчетливо слышны удары тяжелых снарядов.

Концерт школьников. Дети голодные.

13.04.43

В первом эшелоне

То, о чем много думаешь и что в своих представлениях рисуешь всевозможными красками и фантазиями, происходит, как правило, неожиданно и совсем не так, как представлялось.

Ночью нас подняли по тревоге и направили взводными колоннами на юго-запад от Сухиничей. Шли ускоренным маршем. Лейтенант Борисов все время торопил нас. Я несколько раз пытался спросить дядю Степана, куда мы идем. Но он молчал.

На рассвете подошли к передовой. В лесу, у дороги, нас встретил офицер. Мы уже опаздывали. Батальон, который стоял здесь до нас, надо было сменить затемно. По ходу сообщения пошли вперед. Окопы с частично отрытыми траншеями проходят по опушке леса. Лес весь вырублен. Видны завалы. Особенно где падали тяжелые бомбы. Мы сменили стрелковый взвод. Они уходили молча. Только лейтенант Борисов переговорил с командиром взвода. Командиром взвода оказался пожилой сержант. Он смотрел на нас хмуро. Перед уходом они собрались возле землянки. Усталые и оборванные, мало похожие на солдат. Разговаривали мало. Больше матерились. Их было всего 12 человек. Лейтенант Борисов спросил сержанта:

– И это весь взвод?

– Да, – ответил тот. – Во втором взводе еще меньше.

Вскоре они ушли. Уже светало.

Немцы до утра вели огонь из дежурных пулеметов. Один из них расположен напротив нашего взвода. Но огонь ведет куда-то левее, по окопам соседнего взвода.

Лейтенант Борисов приказал не высовываться и вообще вести себя тихо, как будто никакой смены не произошло. Принесли термосы с кашей.

Сидим в окопах не высовываясь. По очереди углубляем траншею. Выкидываем землю за бруствер. Кругом нечистоты. Разбросаны кровавые бинты, по которым ползают мухи. Не такой я себе представлял передовую.

Сержант Апанасенко подсказывает, что делать в первую очередь. Он один, похоже, не унывает. Надо привыкнуть. Об этом мне сказал и сержант Апанасенко.

14.04.43

д. Соболевка

Все произошло быстро и до нелепого просто. Утром пришел офицер из штаба полка, передал приказ о том, что батальон наступает на высоту и деревню, расположенную на той высоте и по ее юго-восточному склону. Нам та деревня была хорошо видна. Часть домов уцелела, но в основном торчали лишь печные трубы. Два ряда печных труб среди обгоревших ракит. Офицер вместе с командиром батальона, капитаном и нашим ротным прошли по траншее. Наша рота оказалась в центре наступления. Начали готовиться. Артподготовка была такой: около двадцати снарядов по фронту наступления нашей роты. Когда она закончилась, дядя Степан сказал:

– Нам, ребята, хана. Держитесь рядом, чтобы могли помочь друг другу, если кого-то ранит.

Артподготовка закончилась. Передали по цепи команду: «В атаку!» Я заранее прикрепил на ствол штык и сразу же выскочил из окопа. Перед атакой мы поправили лопатами специальные углубления в стенке траншеи. Они были уже сделаны до нас, но обвалились. Запомнил только, как ступил на этот приступок и выскочил в поле. Потом бежал вперед. Никакой цепи у нас не получилось. Бежали толпами и кричали. Я пробежал шагов двадцать и почувствовал, что меня сильно ударило по правому бедру, так что я упал и даже выронил винтовку. Боли не чувствовал. Но удар был сильным. Как будто наступил на палку, и меня ударило другим концом.

Рядом со мной лежит на соломе дядя Степан. Он рассказал все, как было. Его ранило легче, в руку, кость не задета. У меня вроде задета кость, но без перелома, по касательной. Повезло. Пулю вытащили. Рана ноет. У дяди Степана хорошее настроение. Говорит, что легко отделались. Ходит по сараю, где мы лежим, балагурит с санитарками и ухаживает за мной.

Самое большое несчастье – убит Петя. Он бежал рядом, немного отставал. Я всегда чувствовал, что он рядом. Так было не страшно. Убит командир взвода лейтенант Борисов. Убиты сержант Апанасенко и пулеметчик Прошкин.

Меня вытащили на плащ-палатке санитары. Дядя Степан дополз до своей траншеи сам.

За тесовой стеной слышится крик петухов и разговор женщин, которые служат при госпитале.

Двое в нашей палате, если сарай для хранения сена можно назвать палатой, умерли. Их погрузили на тележку и куда-то повезли. Дядя Степан сказал, что в саду отрыта яма и туда опускают умерших. Запахи. От запахов, которыми наполнен сарай, можно сойти с ума. Раненые стонут и бредят. Некоторые лежат уже больше недели, и их никуда не отправляют.

18.04.43

г. Калуга

Мне повезло. Отправили в тыловой госпиталь. Сделали операцию. Уже чувствую себя лучше. Чистая светлая палата. Хороший уход.

Написал письма маме и Наде. Петю убитым я не видел. Наде все написал со слов дяди Степана. Дядю Степана оставили в медсанбате. Вряд ли мы теперь с ним встретимся. Жаль. Как воспримет мое письмо Надя?

17.05.43

г. Калуга

Рана зажила. Меня выписали из госпиталя. Уже не хромаю. Только иногда, когда нагрузка на мышцу, чувствую какое-то натяжение. Спасибо врачам и медсестрам.

Вместо фронта меня направляют на армейские курсы младших лейтенантов.

Получил от мамы и от Нади по два письма. Надя просит сообщить подробности, в том числе где Петя похоронен. Обещал узнать. Как это узнаешь? Попытался выяснить через лечащего врача. Он обещал помочь. Но меня уже отправляют в другой город.

18.05.43

пос. Лесхоз

Курсы младших лейтенантов находятся в небольшом поселке. Рядом железная дорога. Мы занимаем помещение какого-то цеха. Возможно, льнозавода.

Кормят неплохо, но все же хуже, чем на передовой.

Из фронтовиков в нашем взводе девять человек. После госпиталя только я и сержант Маклаков. Он старше меня на три года и пользуется во взводе таким же уважением, как и командир взвода лейтенант Горохов. Мы с Маклаковым сразу подружились.

21.05.43

пос. Лесхоз

Поселок и прилегающая к нему местность находилась под оккупацией всего три или четыре месяца. Где-то здесь воевал дядя Степан. Потому что Медынь недалеко, в соседнем районе. Туда раз в неделю ходит машина за продовольствием и пиломатериалами. Поселок называется Лесхоз, а ни одной лесопилки не осталось. Все демонтировали и вывезли, отступая, немцы.

Ходим в наряд. Шесть постов, в том числе железнодорожная станция с двумя пакгаузами и железнодорожный мост в километре от поселка.

Занятия с утра до вечера. В том числе строевая подготовка. Полигон тут же, за поселком. К нему примыкает территория лесопилки. Иногда командир роты загоняет наши цепи туда, и мы скачем по обгорелым сараям, как зайцы.

На фронте затишье.

Володя Маклаков воюет с мая прошлого года. Исполняет обязанности командира взвода. Говорит, что пережил на фронте четверых лейтенантов.

– Взводные долго не воюют, – сказал он как-то между прочим, и мне это больно резануло по сердцу.

Вспомнился лейтенант Борисов. Атака была организована плохо. Теперь, изучая тактику стрелкового боя в составе отделения, взвода, роты, батальона, я прекрасно это понимаю. Средства усиления и поддержки должны быть достаточными для того, чтобы пехота шла не на пулеметы, а на подавленные огневые точки противника. Тогда значительно меньше потерь и лучше результат наступления.

Где похоронен Петя? Побывать бы на его могиле. Я сказал об этом Володе Маклакову. Он внимательно меня выслушал и сказал:

– Забудь.

Почему он это сказал? Душевная черствость? Или что-то имел в виду свое?

Дядя Степан рассказывал, что рота попала под минометный огонь, и самые большие потери понесла от осколков мин. Я этого не помню. Видимо, был ранен до минометного обстрела. Из бедра вытащили пулю. Я ее храню. Хотя зачем она мне? На войне нельзя отягощать себя лишними вещами. Так говорил дядя Степан. Солдат должен иметь самое необходимое. Хотя пуля, извлеченная из твоего тела, со следами деформации, не вещь. Да и места много не занимает. Ношу ее как талисман.

Самое обидное, что я даже не увидел врага, когда бежал через поле к деревне. Видел только вспышки и дымки выстрелов.

22.05.43

пос. Лесхоз

Занятия с утра до ночи. Ноги гудом гудят. Володя Маклаков говорит:

– Наслаждайтесь тем, что спите не в окопах.

Говорит он мало. Во время оккупации погибла вся его семья: родители, две сестры и брат, а над невестой надругались полицейские из местных. Призывался он из Можайского района. Там жила его семья.

Стреляли из пистолета ТТ. Тульский Токарева – отличное оружие для ближнего боя. Я сразу полюбил его. Хотя отстрелялся неважно. Нужна тренировка. Но патронов дают мало. Все отправляется на фронт.

23.05.43

В дороге

Нас переводят. Куда, пока неизвестно. Едем на полуторках в сторону фронта.

Летний лагерь в лесу. Раздали оружие. Кое-кому достались автоматы ППШ. Мы их изучали основательно. Несколько раз успели побывать на стрельбах. Но в основном выдали винтовки системы Мосина.

24.05.43

Лесной лагерь

Обживаемся на новом месте. Прибыла полевая кухня.

Огромные землянки. В землю врыты срубы десять на четыре. Расположены они в ряд. Можно разместить целый полк. Землянки пустые. Говорят, строили их немцы и здесь был склад.

Занятия продолжаются. Но офицеры поговаривают о том, что курсы могут в любой момент бросить на передовую. Фронт от нашего леса проходит в 10–12 километрах по реке Жиздре.

25.05.43

Лесной лагерь

Занятия проходят непосредственно на местности. Используем систему окопов и траншей, оставленную здесь нашими войсками и противником. Много неразорвавшихся снарядов и мин. Разминирование.

Учат нас основательно, хотя и по ускоренной программе. Все надо успеть. Некогда написать письмо. От Нади писем нет.

26.05.43

Лесной лагерь

Сегодня во время полевых занятий по тактике подорвался на мине курсант Степаночкин. Начал малой пехотной лопатой поправлять обвалившийся окоп, который достался ему, и ударил лезвием по стабилизатору неразорвавшейся мины. Она сработала. Ему оторвало руку и выбило правый глаз. Увезли на машине в госпиталь.

Стрельбы. Изучаем разные виды и типы стрелкового оружия, в том числе и трофейное немецкое, чешское, французское.

27.05.43

Лесной лагерь

Стреляли из противотанкового ружья системы Дегтярева образца 1941 года. На передовой я такого ружья не видел. Калибр 15,5 мм. С расстояния 300 метров пробивает броню толщиной 40 миллиметров. Мощное оружие пехоты для уничтожения бронетехники противника. Сильная отдача во время выстрела по причине большого порохового заряда. Вес пули 63 грамма.

Говорят, взводы, которыми нам предстоит командовать, будут укомплектованы и вооружены по новому штату.

Драка между курсантами во втором взводе.

Взводы у нас четырехсоставные, не такие, как на фронте. И в роте тоже четыре взвода.

28.05.43

Передовая

Ночью нас подняли по тревоге, погрузили на полуторки и повезли в неизвестном направлении. Перед отправкой выдали полный боекомплект, в том числе и гранаты РГ-42. Так что утром мы сидели в окопах. Все похоже на мою первую атаку. Но на этот раз артподготовки не было вообще. Зато вместе с нами продвигалась батарея короткоствольных 76-мм гаубиц. Мы помогали артиллеристам тащить их через рытвины и траншеи.

Мы атаковали небольшую деревню на границе поля и леса. Гарнизон деревни был небольшой, около двух взводов пехоты и минометная батарея. Как только немецкие минометчики открыли огонь, артиллеристы засекли их местонахождение и тут же разделали их серией осколочных и фугасных снарядов. Впервые я видел, как действуют расчеты артиллеристов.

Мы окружили немцев в овраге за деревней и добивали их гранатами и стрелковым оружием.

Я стрелял, толком не видя цели, на какие-то копошащиеся внизу, в песчаном карьере, тени. И все так стреляли. Оттуда тоже отвечали. Но вскоре затихли.

У нас трое убиты и 12 человек ранены. Убит Игорь Седаков из Тулы, с которым я вместе ходил на третий пост на охрану железнодорожного моста, когда мы стояли в поселке Лесхоз. Я его видел – осколком снесло лобовую часть и половину лица. Он умер мгновенно.

Немцев мы вытащили из оврага и собрали вокруг деревни. Всего насчитали 26 человек. Остальные ушли в лес. Преследовать их не стали. Раненых и пленных не оказалось. Через час разведчики из стрелкового батальона, который держит здесь оборону, привели из лесу троих пленных. Они производили другое впечатление, чем убитые. Смотрели дерзко, озлобленно.

Я видел, как в овраге Володя Маклаков заколол штыком раненного в ногу немца. Немец лежал на боку и молча смотрел на подошедшего Маклакова. Володя оглянулся по сторонам и, видя, что рядом только я, быстро прищелкнул к винтовке штык и всадил его в грудь немцу. Я бы этого сделать не смог. Маклаков вытащил штык, вытер его о шинель немца, посмотрел на меня и ничего не сказал. Я понял, для чего ему это понадобилось. Он мстил. Потом, после боя, когда мы ехали назад, в лесной лагерь, я спросил его:

– Тебе стало легче?

– Нет, – коротко ответил он.

Больше мы с ним об этом не разговаривали.

У немца, заколотого Маклаковым, были знаки различия обер-ефрейтора или ефрейтора.

После боя у нас появились трофеи. Только мы с Володей Маклаковым не успели ничего взять себе на память. Как-то не сообразили. Быстро все произошло.

Не знаю, поразила ли кого-то хотя бы одна из моих двадцати семи пуль. Я израсходовал почти весь боекомплект. В том числе и гранату. Мне пришлось бросить две гранаты. Одну во время боя сунул мне в руки курсант Шепель. Он, как мне показалось, побоялся сам бросить ее. Хорошо хоть не бросил под ноги. Потому что во втором взводе именно так получили ранения разной степени тяжести трое курсантов. Один из них выдернул чеку и уронил гранату под ноги.

29.05.43

Лесной лагерь

Разбор полетов. Кроме того что весь курс обсуждает события вчерашнего дня, преподаватели подробно разобрали действия нашей роты во время атаки. Были выявлены все ошибки и просчеты. Притом что атака прошла успешно. Из штаба дивизии прибыл офицер и перед строем курсов зачитал благодарность командира дивизии.

Подошел Шепель и попросил, чтобы я никому не говорил, что гранату бросал не он. Оказывается, командир взвода опрашивал некоторых курсантов о том, как и при каких обстоятельствах они использовали свои ручные гранаты. У меня никто ничего не спрашивал. Шепель сказал, что гранату он бросил в овраг, когда немцы еще отстреливались. Так оно и было. Кроме одного. Гранату бросал не он. Я ему ничего не ответил. Наверное, я не должен осуждать его за малодушие. Это был для него первый бой. Для Пети Степичева первый бой стал последним. Для лейтенанта Борисова тоже. А Шепель все время во время боя шел за мной. Я сразу не придал этому значения. Да ну его к черту, этого Шепеля…

7.06.43

Лесной лагерь – город К.

Мы снова переезжаем. На этот раз в небольшой районный городок. Он, к счастью, не особенно пострадал во время оккупации и боев. Немцы его оставили без боя.

8.06.43

Город К.

Обустраиваемся на новом месте. Казарма, классы, полигон. Теперь у нас есть даже столовая.

Прибывает новый курс. В основном с фронта и из госпиталей. Есть пожилые, лет по тридцать, солдаты и сержанты. Некоторые с наградами. Встретил младшего сержанта из нашего батальона. Спросил о Степане Сергеевиче Глухове. Оказывается, он его знает! Сказал:

– Жив, бегает ваш слесарь. В артмастерских служит.

Вот и нашел себе дядя Степан должность по своей основной специальности. Может, оно и правильно. Как починить и пристрелять винтовку, он знает лучше других. Да и орудие отремонтировать и в строй вернуть, должно быть, сможет. Где еще такого специалиста возьмешь на фронте? Тут же не отдел кадров Горьковского автозавода. Глядишь, еще и свидимся.

Из вновь прибывающих формируют вторую роту.

Стрельбы. Занятия на полигоне. Оборона и наступление в составе стрелкового взвода.

9.06.43

Городок К.

Увольнение в город. Как здорово это звучит – увольнение в город!

Правда, город так себе. Скорее заштатный городок. Да еще немного потрепанный войной. Но девушки здесь есть. И очень даже красивые. Но увольнение дают всего на пять-шесть часов, так что познакомиться практически некогда. Обычно сразу бежим на местный базарчик, чтобы купить чего-нибудь поесть. Пока поешь, времени уже почти нет. Так, походишь по улицам от нечего делать…

Зашел в городскую библиотеку. Удивительно, что она работала! Взял первый попавшийся том Тургенева. Выбирать уже не было времени – увольнительная заканчивалась. Уже за КПП открыл – «Ася», «Первая любовь», «Поездка в Полесье», «Вешние воды»… Никогда не думал, что буду перечитывать эти произведения на войне. Тургенев – любимый мой писатель. В нем много души.

В казарме первый, кого я встретил, был Шепель. Увидел книгу и тут же попросил почитать. Я сказал:

– Нет.

Гранату бросить у него ни характера, ни смелости не хватило. А сказать взводному, что он бросил гранату, на это у него хватило и смелости, и отваги.

10.06.43

Город К.

За городом монастырь. Несколько церквей. Кладбище. На могильных плитах фамилии, которые когда-то составляли честь нашей отечественной истории.

Сегодня ездили в монастырь за мебелью. Монастырь разграблен, но в нем все еще что-то есть, что можно использовать даже нам, солдатам.

Я вошел в опустошенный собор. Всюду валялись остатки и обломки утвари. Пахло тленом и чем-то тоскливым, чем пахнет брошенное жилье. И мне вдруг представилось, что здесь побывали орды Батыя, истребили всех, разграбили ценности и унеслись в свои степи…

Теперь я солдат. И то, что историк, вспоминаю все реже. Потому что это не помогает мне осваивать то главное, что я должен теперь осваивать изо дня в день, чтобы стать хорошим офицером.

Часть курса, как мы узнали, возможно, будет направлена в политотделы полков и дивизий нашей армии. Но мне хочется получить взвод и драться с врагом непосредственно на передовой, в окопах. То же самое сказал и Володя Маклаков. Он считает дни, когда нас выпустят и направят на фронт.

Читаю Тургенева. Мир, которого уже нет. Но, с другой стороны, этот мир человек может выстроить в своей душе. Каждый человек. Даже среди войны. Идеально – это так. Но на практике… Быт казармы груб и правилен в своей аскетической простоте. Именно он делает из нас офицеров.

11.06.43

Город К.

Стоит жара. И наши гимнастерки к вечеру на плечах белы от выступившей соли.

Мама в последнем письме написала, что от отца нет никаких вестей.

Стрельбы. Экзамены я должен сдать на отлично. Володя Маклаков, глядя на мое рвение в учебе, сказал, что незачем ж… рвать, все равно больше одной звездочки на погон не кинут. А сам отстрелялся лучше всех во взводе. Я и в институте старался учиться хорошо.

ППШ – отличное оружие.

12.06.43

Город К.

Откуда-то из лесу трактор приволок подбитый, выгоревший изнутри, ржавый танк. Кажется, чешского производства. Очень похож на наш отечественный легкий танк. Забрасываем его гранатами. Противотанковые не выдают. РПГ-40 и новую РПГ-43 только изучаем.

На фронте затишье.

Концерт художественной самодеятельности в местном городском клубе.

Мальчик-инвалид. Нет руки. Ампутирована выше локтя. Каждое утро приходит к нашему КПП и просит поесть. Его в нашу столовую водил дежурный по КПП. Приказал начальник курсов майор Ланьшин. Очень привязался к Володе Маклакову.

13.06.43

Город К.

Каждый день одно и то же. Учеба, полигон. Стрельбы редко. Когда стреляем из винтовки, выдают по одной обойме на курсанта. Большинство стреляют хорошо.

Володя Маклаков взял почитать мою книгу. Прочитал несколько страниц и отдал мне книгу назад. Сказал:

– Не могу. Сразу сестры перед глазами встают. Я вначале должен за них отомстить. А потом буду такие книги читать.

Большинство из нас рассуждают так же.

Думаю об отце. За маму я как-то спокоен.

Надя прислала письмо и фотографию. Она все же очень красивая девушка.

14.06.43

Город К.

Отрабатывали приемы действия танкового десанта.

Снайпер в составе стрелкового взвода.

Наблюдатель в составе стрелкового взвода.

Боевой устав пехоты Красной армии. Часть первая. Кажется, скоро я буду знать наизусть эту книжечку.

Наблюдали воздушный бой над полигоном и лесом. Два наших ЛАГГа атаковали «Хейнкеля». Немецкий бомбардировщик какое-то время отстреливался, пытался держать истребителей на расстоянии, но вскоре пропустил атаку одного из наших истребителей, загорелся и рухнул вниз. Весь город теперь только об этом и говорит. Говорят, одного из членов экипажа немецкого бомбардировщика успели вытащить из самолета живым.

15.06.43

Город К.

Некоторые из курсантов с нетерпением ждут увольнительной для того, чтобы навестить своих подруг в одном из общежитий. Совсем недавно здесь неподалеку находился аэродром. Строили его немцы. Потом, когда эту местность освободили, на аэродроме базировался смешанный полк французских и наших летчиков-истребителей. Девушки работали в летной столовой официантками, посудомойками и уборщицами. Многие имели кавалеров, в том числе и из числа французов. Полк перебазировался на другой аэродром. Кое-кто из девушек, работниц столовой, уехал с ним. Но большинство осталось в городе. Теперь к ним ходят на свидания наши курсанты. Обязательно берут с собой что-нибудь из съестного. Говорят, что среди девушек есть очень доступные. К ним установлена очередь. Очередью ведает Шепель. К нему приходят записываться. В один из дней между ним и Володей Маклаковым произошла драка. Теперь, после драки, Шепель ведет свою «постовую ведомость» тихой сапой. Раньше он это делал демонстративно, с циничными репликами. А теперь, после трепки, которую ему задал сержант Маклаков, притих.

Есть такой тип людей, которым хочется испоганить все, влезть грязными руками всюду, а потом еще публично резонерствовать и поучать.

Володя Маклаков сказал:

– Такие, как Шепель, тоже нужны. Но они не должны руководить нами. Пусть знает свое место.

Да, но через месяц и Шепель получит офицерские погоны. Хорошо, что я не дал ему свою книгу. Такие, как Шепель, очень хорошо приспосабливаются к любой ситуации, в том числе и к обстоятельствам войны.

16.06.43

Город К.

Начальник курсов майор Ланьшин сказал, что скоро нам выдадут новую форму. Офицерскую. Полный комплект, включая шинель и яловые сапоги.

Штаб нашей армии находится недалеко от города в большом селе на перекрестье шоссейной и железной дорог. Там есть военторг. И некоторые из курсантов уже каким-то образом приобрели себе новенькие офицерские погоны с одним просветом. Стоит подождать, успешно сдать экзамены, и погоны выдаст старшина Еременко.

Пока все носят то, в чем прибыли из подразделений и госпиталей. Одежда у многих так себе. Правда, старшина кое-кому заменил истлевшие гимнастерки и разбитые сапоги. Я слышал, как однажды, когда мы занимались на бетонной площадке плаца, старшина окликнул нашего командира взвода и сказал ему с укоризной:

– Эх, товарищ лейтенант, и не жалко ж вам государственного имущества. А оно, между прочим, еще и победе над врагом может очень даже послужить.

Старшина Еременко намекал на наши сапоги, которые мы добивали на плацу больше, чем на полигоне.

Были на месте падения «Хейнкеля». Довольно крупная воронка. Взорвались боеприпасы. Летел на бомбежку. Вовремя его завалили наши ЛАГГи. Торчит из земли один обгоревший и какой-то обглоданный остов. Местные жители сорвали с него все, что можно сорвать.

17.06.43

Город К.

Володя Маклаков получил письмо от своей невесты. За все время – первое письмо. Настроение его вроде бы улучшилось. Когда мы остались одни, он вытащил треугольник из нагрудного кармана и сказал:

– Если хочешь, прочитай.

Я отказался, сказав ему, что письмо – это откровение для одного человека, и только для одного – для него. Тогда он мне сказал, что ему нужен совет, как ему дальше вести себя. Как относиться к ней. Я сказал, что если она человек чистый, то чужая грязь к ней не пристанет.

– Спасибо тебе, – сказал он. – Ты хорошо сказал. Я об этом тоже думал. Но я мог ошибаться.

– Ты любишь ее? – спросил я.

– Кажется, люблю. Да, очень люблю. – Он улыбнулся.

Мы должны воевать хорошо. Ради тех, кто нас ждет.

18.06.43

Город К.

Военная наука – интересный предмет. У нее богатейшая история. Цезарь, Ганнибал, Чингисхан, Александр Македонский, Олег Киевский, Ричард Львиное Сердце, Александр Невский, Суворов, Кутузов, адмирал Нахимов. Наши офицеры и преподаватели чаще всего упоминают имя Суворова. Для будущих младших лейтенантов этого, пожалуй, вполне достаточно.

После этой войны будет другая жизнь. Иначе нет смысла в тех страданиях и лишениях, которые переносит наш народ.

19.06.43

Город К.

Откуда-то принесли немецкие трофейные пластинки. Видимо, кто-то из курсантов поживился в городе. Особенно понравилась «Лили Марлен» в исполнении Лейл Андерсен. Довольно приятный голос. А песня простенькая. Я после нескольких прослушиваний смог ее перевести. Конечно, приблизительно. Кто-то, видимо, доложил куда надо. Пришел замполит курсов и забрал пластинки. Хорошо, что патефон оставил. Вскоре появились другие пластинки. Советские. Очень хороший репертуар. Кто-то из наших товарищей наладил обмен пластинками с гражданским клубом. Видимо, по тому же каналу к нам в казарму попали и трофейные пластинки.

Моя гимнастерка, которую я ношу с марта месяца, совсем истлела. Воротник буквально отваливается. Старшина как-то остановил меня, осмотрел и покачал головой:

– Потерпи, сынок, еще недельку. Там новую выдадим – комсоставскую.

Поскорее бы. Вода, которую мы поглощаем в изрядном количестве на полигоне во время занятий, тут же солью выступает на наших спинах. Приходится часто стирать одежду. В банные дни – само собой.

Некоторые курсанты выносят из бани те кусочки мыла, которые выдает старшина: один кусочек размером со спичечный коробок – на двоих. Потом эти кусочки мыла уплывают в город. Либо на базарчик, либо в женское общежитие.

20.06.43

Город К.

Пришла старший лейтенант медицинской службы. Ей лет тридцать, стройная и красивая женщина. Прочитала лекцию о борьбе с педикулезом. Вшей мы в свою казарму не пускаем. Хотя, когда прибывали с фронта новые абитуриенты, белье на них шевелилось. Вновь прибывающих сразу же направляли в санпропускник. Раздевали. Части тела, имеющие волосяной покров, густо мазали специальным раствором. Нас, прибывших из госпиталей, тоже пропустили через это заведение. Стоит в дверях фельдшер с ведром какой-то вонючей жидкости, окунает самодельную пеньковую кисть в ведро и каждого, кто выходит из бани, этой кистью обмахивает. При этом свирепо рявкает: «Руки вверх! Ноги расставить!» Одежду вскоре возвращают из прожарки. Она уже чистая, без посторонних жителей.

Мы с Володей Маклаковым постриглись наголо. Так гигиеничней и легче переносить жару.

У здешних жителей особый говорок. И слова попадаются непонятные. Особенно смешно разговаривают старики.

21.06.43

Город К.

Стрельбы. Странное ощущение охватывает тебя, когда берешь в руки оружие, занимаешь огневую. У оружия свой запах. Ни с чем невозможно спутать. Заряжаешь обойму, толкаешь затвором в патронник первый патрон, поднимаешь приклад к плечу, и тебя охватывает ощущение, будто ты держишь в руках судьбу. И не только свою…

22.06.43

Город К.

По всему чувствуется, что скоро выпуск. Даже отношение преподавателей и командиров стало иным. Они понимают, что нам скоро на передовую. А они останутся здесь, в тылу. Но об этом никто не говорит.

Старшина привез обмундирование. Все новенькое, со склада. Мои сапоги настолько разбились, что наш ротный сапожник Ганделян сказал:

– Овсянников! Это уже нельзя починить! Давай я тебе на подметки кровельной жести вырежу. Неделю проходишь!

Вспоминаю солдат на передовой, которых мы меняли. Их до крайности изношенные сапоги с отлетевшими подметками, подвязанными телефонным проводом. Немецкие шинели, надетые прямо поверх своих. Даже нашивки не спороты. Лишь бы не мерзнуть ночами.

23.06.43

Город К.

Письмо от Нади. Неужели война когда-нибудь закончится и мы встретимся? Я вдруг почувствовал, что и она мечтает об этом. Хотя о встрече после войны в ее письме ни слова.

В монастыре в первую военную зиму был концлагерь для наших военнопленных. В овраге братская могила. Вот откуда шел запах. Говорят, там лежат тысячи умерших от ран, морозов и расстрелянных. Охрану лагеря в основном осуществляли полицейские. Все они ушли с немцами.

24.06.43

Город К.

Все мы будем направлены не сразу в воинские части, а вначале поступим в офицерский резерв армии. Значит, вопрос о направлении в свой батальон нужно будет решать там.

– Какая разница, в каком батальоне воевать, – сказал Володя Маклаков. – Никакой разницы. Тебе – тем более. Ты всего несколько часов воевал в своем батальоне. Вряд ли кто из твоих товарищей в живых остался. Так что давай проситься в одну роту. В любой полк. Дальше фронта не пошлют, больше роты не дадут.

Тогда я впервые услышал эту армейскую поговорку. И вначале не понял ее смысла. Возразил Маклакову:

– Роту? Нам? Младшим лейтенантам?

– В бою и сержанты ротами командуют, – сказал Маклаков. – По поводу «дальше фронта не пошлют…» – это такая поговорка, лейтенантская. Знаешь, как называют старшие офицеры пехотных лейтенантов? Ванька-взводный.

Ванька-взводный… Обидное прозвище.

25.06.43

Город К.

Сегодня перед строем начальник курсов майор Ланьшин зачитал приказ об отчислении троих курсантов. За пьянку и самовольную отлучку. Ребятам повезло, могли бы их самовольные походы в город признать за дезертирство, и тогда им грозил бы трибунал и – штрафная рота. Шепель сразу притих. В курилке я слышал, как он даже осуждает их. А ведь попались ребята в общежитии… Всех троих отправили на фронт сержантами.

26.06.43

Город К.

Обкатка на «танкобоязнь». Из штаба армии прибыл легкий Т-70. Когда он грохочет гусеницами прямо над головой, на расстоянии вытянутой руки, вверх лучше не смотреть. Глаза невольно закрываешь и, сжимаясь в комок, хочешь только одного – превратиться в мышонка и юркнуть в какую-нибудь первую попавшуюся нору…

Когда танк переваливается через траншею, надо заставить себя встать на дрожащие ноги и бросить на корму деревянную гранату. Гранаты выпилил из обрезков поленьев старшина Еременко.

27.06.43

Город К.

Основательно изучаем станковый пулемет. «Максимка» – мощное оружие стрелкового подразделения. По новому штату во взводе обязательно будет один «Максим». Засим знать его надобно хорошо и, по возможности, хорошо им владеть. А возможность такая нам предоставлена.

Станковый пулемет Максима образца 1910/41 годов, в сущности, прост, надежен и эффективен. Масса в боевом положении 63 килограмма. Скорострельность – 300 выстрелов в минуту. Лента на 25 патронов. Поразить живую силу противника можно на два с половиной километра.

Работа с пулеметом.

28.06.43

Город К.

Стрельбы. Пулемет «Максим». Открыть крышку приемника и затвора, вставить ленту с патронами, закрыть крышку приемника, протянуть ленту с патронами с одновременным отводом рукоятки перезаряжания. Замок отпущенной рукоятки перезаряжания рывком захватывает из ленты патрон и досылает его в патронник. Все. Пулемет приведен в боевое положение. Остается навести на цель и нажать пальцами на гашетку. Тяга освобождает спуск ударника, и автоматика пулемета начинает работать.

Взвод отстрелял целую ленту.

29.06.43

Город К.

30.06.43

Город К.

1.07.43

Город К.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

ППД – 7,62-мм пистолет-пулемет системы Дегтярева образца 1940 г. (ППД-40). Являлся усовершенствованным вариантом пистолетов-пулеметов В.А. Дегтярева образца 1934 и 1934/38 гг. Специальный переводчик огня, смонтированный в спусковом механизме, обеспечивал стрельбу в двух режимах – очередями и одиночными выстрелами. Масса в боевом положении – 5,4 килограмма, боевая скорострельность: одиночным огнем – 30–40 выстрелов в минуту, очередями – 100 выстрелов в минуту, емкость магазина – 71 патрон, прицельная дальность стрельбы – 500 метров.

Вернуться

2

ППШ – 7,62-мм пистолет-пулемет системы Шпагина образца 1941 г. (ППШ-41). Самый массовый образец автоматического оружия пехоты периода Великой Отечественной войны. Он имел простую конструкцию и высокую надежность. Масса ППШ в боевом положении: с дисковым магазином – 5,3 килограмма, с секторным магазином (рожком) – 4,1 килограмма; боевая скорострельность: одиночным огнем – 30–40 выстрелов в минуту, очередями – 100 выстрелов в минуту; емкость магазина: дискового – 71 патрон, секторного – 35 патронов; прицельная дальность стрельбы – 500 метров (с 1942 г. – 200 метров).

Вернуться

3

Первое вяземское окружение советских войск Западного и Резервного фронтов произошло в октябре 1941 г. В ходе проводимой операции «Тайфун» группа армий «Центр», которой командовал фельдмаршал Федор фон Бок, широким охватом танковых групп, моторизованных и пехотных дивизий 9-й полевой армии окружила войска, прикрывавшие Московское направление в районе юго-западнее Вязьмы. В котле оказались дивизии и полевые управления 19-й и 20-й армий Западного фронта, 24-й и 32-й армий Резервного фронта, а также группы генерала Болдина. 11 октября окруженные войска под общим командованием генерал-лейтенанта М.Ф. Лукина (командующий 19-й армией, в тот момент наиболее боеспособной) предприняли штурм на прорыв. Удалось вырваться лишь незначительной части войск. В последующие дни немцы ликвидировали котел. Цифры потерь убитыми, ранеными и оказавшимися в плену огромны. Погибли и были пленены несколько советских генералов.

Вернуться

4

Второе вяземское окружение относится к периоду зимы–весны 1942 года, когда в результате Ржевско-Вяземской наступательной операции, проводимой войсками Западного и Калининского фронтов, в окружение угодила Западная группировка 33-й армии генерала М.Г. Ефремова, 1-й гвардейский кавалерийский корпус генерала П.А. Белова и части 4-го воздушно-десантного корпуса полковника Казанкина. Потери в результате второй вяземской катастрофы были значительно меньшими. Окруженные дрались до конца. Во время прорыва, попав в безвыходное положение, застрелился командующий 33-й армией генерал-лейтенант М.Г. Ефремов. Генерал-лейтенант П.А. Белов переместился со своим корпусом в партизанские районы Духовщины, Угры и Спас-Деменска и вышел к Кирову, в полосу обороны 10-й армии в начале лета 1942 г., вывел большое количество мобилизованных, так называемых «зятьков» – военнослужащих, оставшихся в деревнях после первого вяземского окружения. По некоторым сведениям, их было мобилизовано около 6000 человек. С конниками Белова вышли некоторые подразделения десантников и ефремовцев. Подробно о втором вяземском окружении см. мою книгу серии «На линии фронта. Правда о войне» «Армия, которую предали» (М.: Центрполиграф, 2009).

Вернуться

5

Лебеденко Н.Ф. – генерал-майор. В период событий, о которых рассказывает мой герой, генерал Лебеденко командовал 91-й стрелковой дивизией 19-й армии. Позже, в 1942 г., он командовал 50-й стрелковой дивизией 33-й армии. Под Вязьмой в октябре 1941 г. генерал Лебеденко был ранен. Дивизию выводил полковник И.А. Волков. Именно 91-я стрелковая дивизия 11 октября 1941 г. по приказу окруженными под Вязьмой армиями и войсковыми соединениями генерал-лейтенанта М.Ф. Лукина пробила коридор на выход. Трехкилометровый коридор удалось продержать до утра. Утром немцы вновь сомкнули кольцо окружения. Таким образом, во время общей операции на прорыв выйти из окружения удалось немногим частям, в том числе 2-й дивизии народного ополчения генерала В.Р. Вашкевича и 91-й стрелковой дивизии под командованием полковника И.А. Волкова.

Вернуться

6

Должно быть, имеется в виду город Медынь, ныне районный центр Калужской области. Город стоит на автомагистрали Москва– Рославль (Варшавское шоссе). В период битвы за Москву находился в полосе действий частей 33-й армии и отрядов курсантов подольских военных училищ. Затем, во время зимнего наступления 1941/42 г. – на стыке 43-й (командующий генерал-майор К.Д. Голубев) и 33-й армии (командующий генерал-лейтенант М.Г. Ефремов) Западного фронта (командующий генерал армии Г.К. Жуков). Освобожден 14 января 1942 г. Западная часть Медынского района находилась в оккупации до конца января 1942 г.

Вернуться