Брет Истон Эллис
Правила секса

Посвящается Филу Холмсу

Факты, даже нанизанные на нить, все равно были беспорядочными. События не проистекали. Факты оставались отдельными и совершенно случайными, эпизодическими, разрозненными, без каких бы то ни было стыков, события происходили без малейшей опоры на предыдущие события…

Тим О'Брайен. По следу Каччиато

Осень 1985

и эта история может наскучить, но слушать ее не обязательно, она рассказала ее, потому что всегда знала, что так оно и будет, и случилось это вроде бы на первом курсе, на самом деле на выходных, а точнее – в пятницу, в сентябре, в Кэмдене, то есть три или четыре года тому назад, она так напилась, что очутилась в постели, потеряла девственность (довольно поздно, ей было восемнадцать) в комнате Лорны Славин, потому что сама была еще первогодкой и у нее была соседка, а Лорна была то ли на последнем, то ли на предпоследнем курсе и часто оставалась не в кампусе, а у своего парня, ей же достался типчик, которого она считала второкурсником с кафедры керамики, но на самом деле он был либо с факультета кинематографии Нью-Йоркского университета и приехал в Нью-Гэмпшир разве что на вечеринку «Приоденься и присунь», либо из городских. Вообще-то, тем вечером она положила глаз на кое-кого другого: Дэниела Миллера, старшекурсника с театрального факультета, умеренно пидороватого блондина с шикарным телом и потрясающими серыми глазами, но он встречался с этой французской красоткой из Огайо, а в конечном итоге остался один и уехал в Европу, так и не закончив последний курс. Так вот, этот типчик (как его звали, ей уже и не припомнить – то ли Рудольф, то ли Бобо) из Нью-Йоркского университета и она разговаривали, это-то она помнит, под большим постером с Рейганом, которому пририсовали усы и солнечные очки, и он говорил обо всех этих фильмах, а она не переставала твердить, что смотрела их все, хотя не видела и половины, и не переставала соглашаться с ним во всем, что ему нравилось и что нет, и все время думала, что хоть он и не Дэниел Миллер (у этого парня были иссиня-черные волосы торчком, галстук в узорах и, к сожалению, зачатки козлиной бородки), но все же большой симпатяга, и она была уверена, что путалась в именах фильммейкеров – вспоминала не тех актеров и называла не тех операторов, но она хотела его и понимала, что он поглядывает на Кейти Котчефф, а та на него, и, убираясь в полный хлам, продолжала кивать ему в ответ, и он подошел к бочке принести еще пивка, а Кейти Котчефф, в черном лифчике и черных панталонах с поясом на резинках, начала с ним болтать, а ее это бесило. Она собиралась подойти и назвать еще кого-нибудь, упомянуть Салле или Лонго, но посчитала, что это будет чересчур, и подошла к нему сзади, просто шепнув, что у нее в комнате есть покурить, хоть не было ничего, но она надеялась на Лорну, и, улыбнувшись, он сказал, что это прекрасный план. Поднимаясь по лестнице, она стрельнула у кого-то сигарету, которую и не думала курить, и они пошли в комнату Лорны. Он закрыл дверь и запер ее. Она включила свет. Он выключил. Вроде бы она сказала, что травы у нее нет. Он сказал, что все нормально, и выудил серебряную фляжку, в которую успел залить крепкого пунша до того, как он кончился внизу, а она уже и без того так им упилась и пивом, что все равно хлебнула еще, и, не успев ничего понять, они принялись обниматься в кровати Лорны, и она слишком убралась, чтобы переживать по этому поводу. Внизу играли Dire Straits, или, может, это были Talking Heads, а она была пьяна в хлам и, хоть и понимала, что это полное безумие, остановить это или что-нибудь с этим поделать была не в состоянии. Она отключилась, а когда пришла в себя, попыталась снять лифчик, но по-прежнему была слишком пьяна, а он к тому же принялся ее трахать, но не знал, что она девственница и ей больно (не так ужасно, лишь немного острой боли, но не настолько болезненной, как ей рассказывали, хотя, с другой стороны, – приятного тоже мало), и как раз в этот момент она услышала в комнате еще чьи-то стоны, и она припоминает, что кровать ходила ходуном и до нее дошло, что на ней не студент с факультета кинематографии Нью-Йоркского университета, а кто-то другой. Темнотища в комнате была хоть глаза выколи, и она чувствовала, что у нее между ног две пары колен, а что творилось на ней, ей даже знать не хотелось. Наверняка она знала только то, что ее тошнило, а голова колотилась о стену. Дверь, которую он якобы запер, распахнулась, в комнату вошли тени, сказав, что надо куда-то поставить кег с пивом, и его закатили, брякнув об кровать, и дверь закрылась. Она думала, что Дэниел Миллер этого бы не допустил, что он бы нежно обнял ее своими большими сильными руками театрала и тихонько раздел бы по-мастерски, проворно снял лифчик и глубоко и нежно поцеловал, и, может, ей и больно бы не было, но она была не с Дэниелом Миллером. Она была с каким-то парнем из Нью-Йорка, которого не знала даже, как зовут, и бог знает еще с кем, а два тела на ней не переставали двигаться, и потом она была сверху, и, хотя не могла сохранять равновесие, потому что была слишком пьяна, один ее поддерживал и выпрямлял, а другой, не переставая трахать, мял ей грудь через лифчик, и ей было слышно, как в соседней комнате громко спорит пара, а потом она снова вырубилась и проснулась, когда один из парней ударился головой о стену и, съезжая с кровати, потянул ее за собой и они стукнулись головами о бочонок. Она услышала, как один из парней блюет – хотелось бы надеяться, в Лорнино мусорное ведро. Она снова отключилась, а когда проснулась, может, через полминуты, возможно, через полчаса, ее все так же трахали, и, не переставая стонать от боли (они, вероятно, думали, что от возбуждения, но случай был явно не тот), она услышала, как в комнату кто-то постучался. Она сказала: «Откройте, откройте», – или ей только кажется, что она так сказала. Они все еще находились на полу, когда она снова вырубилась… Утром она проснулась рано и по какой-то причине на кровати, в комнате был дубак и воняло блевотиной, а полупустой кег пролился на пол. В голове гудело, частично из-за похмелья, частично из-за того, что колотилась о стену невесть сколько. Студент с факультета кинематографии Нью-Йоркского университета лежал рядом на кровати Лорны, которая за ночь переместилась в центр комнаты, и выглядел гораздо ниже и хай-ратей, чем она помнила, только теперь его хайр поник. А в свете из окна она увидела другого парня, который лежал рядом со студентом с кинематографии, – я больше не девственница, подумала она, – чувак, лежащий рядом с парнем из Нью-Йоркского университета, открыл глаза и по-прежнему был пьян, и раньше она его никогда не видела. Из городских, наверное. Она в самом деле переспала с городским. Больше не девственница, снова подумала она. Городской ей подмигнул, не утрудился представиться и затем рассказал анекдот, который слышал вчера, про слона, который брел через джунгли и наступил на шип, боль ужасная, а вытащить не получается, и тогда слон попросил крысу, проходившую мимо, пожалуйста, мол, вытащи шип из ноги, а крыса поставила условие: «Только если дашь мне себя чпокнуть». Слон тут же согласился, и крыса быстренько вытащила шип из слоновьей ноги, а затем вскарабкалась на него сзади и принялась его ебать. Мимо проходил охотник и пульнул в слона, а тот застонал от боли. Крыса, не зная, что слона ранили, говорит: «Страдай, зайка, страдай» – и давай жарить его дальше. Городской принялся смеяться, и забыть бы поскорей этот анекдот, но с тех самых пор он с ней и остался. До нее начинало доходить, что она не знала, кто (технически) лишил ее девственности (хотя шансов на то, что это был студент с факультета кинематографии Нью-Йоркского университета, а не городской, было больше), но по какой-то причине в то утро, уже потеряв девственность, она думала, что это не важно. Она смутно помнила, что у нее шла кровь, но лишь немного. Парень из Нью-Йоркского университета рыгнул во сне. Мусорное ведро Лорны было все заблевано (кем?). Голого городского по-прежнему крючило от смеха. На ней все еще был лифчик. И она сказала в никуда, хотя хотела адресовать это Дэниелу Миллеру: – Я всегда знала, что так оно и будет.

Шон

Вечеринка подходит к концу. Я подгребаю к Уиндем-хаусу, как раз когда в дело пускают последний кег. Стрелка в городе прошла нормально, и у меня есть кое-какая наличность, так что покупаю травы у первокурсника, что живет в комнатушке в Бут-хаусе, и накуриваюсь перед тем, как отправиться на «Сушняк по четвергам». В общей комнате рубятся в квотерс, а Тони наливает в кувшин пиво.

– Что происходит? – спрашиваю его.

– Здорово, Шон. Потерял удостоверение. «Паб» отменяется, – говорит он. – Бриджид кончает от этого парня из Эл-Эй. Присоединишься?

– Отлично, – говорю. – Стаканы где?

– Вон там, – отвечает он и возвращается к столу.

Беру себе пиво и замечаю, что красотка-первокурсница с короткой стрижкой и шикарным телом, которую я чпокнул недели две назад, стоит у камина. И только собираюсь подойти и поболтать с ней, как Митчелл Аллен уже подносит ей зажигалку, и мне не хочется решать этот вопрос. Так что стою у стены, слушаю REM, допиваю пиво, наливаю еще и наблюдаю за первогодкой. Затем ко мне подкатывает какая-то дива, кажется, ее Дейдре зовут, с черными торчащими волосами – не новинка, но моднецки, – черная помада, черные ногти, черные гольфы, черные туфли, хорошие сиськи, фигура ничего, со старшего курса, в черной блузке на бретельках, хотя в комнате чуть ли не минус пять, она пьяна и кашляет, будто у нее чахотка, налегая на вискарь. Я видел, как она сперла Данте из книжного магазина.

– Мы не встречались? – спрашивает она. Если она шутит, это слишком тупо.

– Нет, – говорю я. – Привет.

– Как тебя зовут? – спрашивает она, стараясь сохранить равновесие.

– Питер, – говорю я.

– Серьезно? – спрашивает она с недоумением. – Питер? Питер? Нет, это не твое имя.

– Мое-мое.

Я продолжаю поглядывать за секси-первокурсницей, но она – ноль внимания. Митчелл протягивает ей еще пиво. Поздняк. Перевожу взгляд на Деде, Дедире, или как ее там.

– Так ты не на последнем курсе? – спрашивает она меня.

– Нет, – отвечаю, – первокурсник.

– Правда?

Неожиданно она закашливается, потом прикладывается к вискарю, прямо опрокидывает в себя бутылку и говорит сиплым голосом:

– Я думала, ты старше.

– Первокурсник, – говорю я ей и осушаю стакан. – Питер. Питер – первокурсник.

Митчелл что-то ей нашептывает. Она смеется и отворачивается. Он продолжает шептать. Она не отстраняется. Все. Она хочет уйти с ним.

– Типа, могла бы поклясться, тебя Брайан зовут, – говорит Дидам.

Рассматриваю варианты. Можно оставить ее прямо сейчас, вернуться обратно в комнату, поиграть на гитаре и завалиться спать. Или сыграть в квотерс с Тони, Бриджид и этим тупарем из Эл-Эй. Или можно поехать с ней в город, бахнуть в «Карусели» и там и оставить. Или пойти ко мне в комнату, надеюсь, Лягушатника нет, накуриться и трахнуть ее. Но на самом деле – особо не хочется. Меня она не слишком впирает, но секси-первогодка уже слилась с Митчеллом, учиться завтра не надо, да и поздно уже, и кег, похоже, заканчивается. А она глядит на меня и произносит:

– Какие планы?

А я думаю: «Почему бы и нет?»

Так что в итоге я иду с ней домой – она, конечно, туповата, зато и еблива, сама из Эл-Эй, папаша работает в музыкальной индустрии, но Лу Рид ей незнаком. Мы идем к ней в комнату. Дома соседка, но она спит.

– Забей на нее, – говорит она, включая свет. – Она больная. Все нормально.

Я снимаю одежду, тут просыпается соседка и начинает беситься, завидев, что я голый. Я забираюсь под одеяло к Д., но соседка ударяется в слезы и вылезает из кровати, а Д. начинает на нее орать: «Ты спятила, иди спать, ненормальная!» – потом соседка, рыдая, уходит в слезах, хлопает дверью. Мы начинаем обниматься, но она вспоминает про спиральку и пытается ее вставить, выдавливая пену по всей руке, только не на ладонь, и она слишком набралась, чтобы понять, куда ее вставить. Пробую ее трахнуть по-любэ, но она не перестает ныть: «Питер, Питер», и я прекращаю. Думаю, может, поблевать, но вместо этого делаю несколько затяжек из бонга и сливаюсь. Вопрос решен. Рок-н-ролл.

Пол

На «Сушняк по четвергам» мы добрались реально бухими, а вечерок только занимался, и тут ко мне подкатывает высоченная светловолосая шведка из Коннектикута, похожая на мальчика, и я не стал ее останавливать. Пьяный, но все же прекрасненько понимая, куда это ведет, – я ее не остановил. Пытался все поговорить с Митчеллом, но ему куда больше была интересна эта невероятно уродливая пизденка со второго курса по имени Кэндис. Кэнди, для краткости. Я реально офигел, но чего уж тут поделаешь? Я начал болтать с Катриной; в черном пальто из Армии спасения и матросской фуражке, из-под которой торчала прядь светлых волос, она выглядела шикарно, а ее большие глаза светились голубым даже в темноте общей комнаты Уиндем-хауса.

Короче, мы были пьяные, Митч по-прежнему разговаривал с Кэнди, а еще на вечерине была одна девица, с которой совершенно не хотелось пересекаться, и я уже основательно накачался, чтобы уйти с Катриной. Можно было бы и остаться, выждать, что там с Митчем, или подкатить к этому парню из Эл-Эй, который, хоть и обгорел на солнце, сложен-то неплохо (прекрасно сложен?), но, казалось, слишком ушел в себя, чтобы во что-нибудь вписываться. Он, так и не сняв солнечные очки, рубился в квотерс, да и поговаривали, что он спит с Бриджид Маккоули («той еще шлюшкой», по словам Вандена Смита), так что когда Катрина спросила меня: «Какие планы?» – я закурил и сказал: «Пошли». К тому моменту мы захмелели еще больше, убрав бутылку хорошего красного вина, которую нашли на кухне, и нас обоих несколько торкнуло, когда мы вышли на морозный октябрьский воздух, но от этого мы не протрезвели и не перестали хохотать. А потом она поцеловала меня и сказала:

– Пойдем ко мне, примем душ.

Когда она это сказала, мы еще шли через лужайку перед общим корпусом – она была в варежках и черном пальто, хохотала, кружилась и раскидывала ногами листья, а из Уиндем-хауса все так же раздавалась музыка. Мне захотелось оттянуть момент, и я предложил найти чего-нибудь съесть. Мы замедлили шаг и встали, и хотя, судя по голосу, она была более чем слегка разочарована, все равно согласилась, и мы ходили от корпуса к корпусу, обнося холодильники, хотя и раздобыли всего-то подмороженное шоколадное печенье, полупустой пакет картофельных чипсов и бутылку темного «хайнекена».

Так или иначе, основательно набухавшись, мы оказались у нее и в объятиях друг друга. Она прервалась на минуту и отправилась в туалет в коридоре. Я включил лампу и огляделся, изучая пустующую кровать соседки и постер с единорогом на стене; вокруг гигантского плюшевого медведя в углу были разбросаны журналы «Таун энд кантри» и «Уикли уорлдньюз» («Я была беременна от снежного человека», «Ученые говорят, что НЛО вызывают СПИД»), я думал про себя, что эта девушка еще слишком молода. Она вернулась в комнату, закурила косяк и погасила свет. Уже буквально отключаясь, она спросила меня:

– А что, секса не будет?

У нее играл Пол Янг, а я, наклонившись к ней, с улыбкой сказал:

– Нет, думаю, не будет.

Я думал о той девушке, которую оставил в сентябре.

– Почему нет? – спросила она, и, по правде сказать, лежа в полумраке комнаты, где единственным источником света был кончик косяка, который она держала, она уже не выглядела столь шикарно.

– Не знаю, – говорю я и добавляю с делано серьезным лицом: – У меня есть девушка, – (хотя и не было у меня никого), – а ты напилась. – (Хотя это уж точно ни имело к теме никакого отношения.)

– Ты мне очень нравишься, – сказала она перед тем, как вырубилась.

– И ты мне очень нравишься, – сказал я, хотя мы были едва знакомы.

Я докурил косяк и допил «хайнекен». Затем накрыл ее одеялом и встал, засунув руки в карманы пальто. Подумал, не снять ли одеяло. Стянул одеяло. Затем поднял ее руку и поглядел на ее груди, пощупал их. Может, трахнуть ее по-жесткому, раздумывал я. Но уже было почти четыре, и через шесть часов у меня занятия, хотя маловероятно, что я там окажусь. По дороге я стащил у нее «Сто лет одиночества», выключил музыку и был таков, довольный и, пожалуй, в легкой растерянности. Я учился на последнем курсе. Она была приличной девушкой. Короче, потом она сказала всем, что у меня не встал.

Лорен

Ходили на «Сушняк по четвергам» в Уиндеме. То, что я типа закрутила, мне не нравилось, я думала о Викторе и грустила. В студию зашла уже пьяная Джуди и попыталась меня утешить. Мы накурились, и от мыслей о Викторе стало еще грустней. Затем поздний час, и мы на вечеринке, и все как обычно: в углу кег с пивом, REM, или мне кажется, что это REM, – красиво, тормознутые студенты с танцевального бесстыдно изгаляются. Джуди говорит: «Пошли отсюда», и я соглашаюсь, но мы не уходим. Наливаем уже теплое и выдохшееся пиво, но все равно пьем. Джуди отходит с каким-то парнем из Фэлз, хотя, насколько я знаю, запала на парня из Лос-Анджелеса, играющего в квотерс с Тони, который и мне нравится, я переспала с ним во втором семестре, а тут еще эта Бернетт, которая вроде бы встречается с парнем из Эл-Эй, а может, и с Тони, и ничего интересного не происходит, и я думаю уже пойти, но при мысли о студии, где я одна…

Тут появляется некто, с кем мне не хочется встречаться, и я начинаю разговаривать с первокурсником, таким типа яппи.

– Пивка для рывка? – спрашивает он.

Я гляжу на Тони и думаю, интересуется ли он мной. Он смотрит на меня с противоположного конца общей комнаты, показывает кувшин и поднимает вопросительно брови, и не совсем понятно, то ли это приглашение сыграть в квотерс, то ли потрахаться. Как же отделаться от этого парня? Но здесь присутствует человек, с которым не хочется видеться, а если пойти туда, придется проходить мимо. Так что продолжаю разговаривать с этим дуболомом. Парень, излагая во всех подробностях свою нехитрую биографию, говорит таким, как ему кажется, крутым тоном: «Слышь, Лора», а я в который раз говорю: «Послушай, да никакая я не Лора, ясно тебе?» – а он продолжает называть меня Лорой, так что в итоге я собираюсь его отшить, и вдруг до меня доходит, что я не знаю, как его зовут. Он представляется. Как его там? Стив? Ему, Стиву, не нравится, что я курю. Типичный захмелевший (но не слишком) нервный первокурсник. На кого же Стив смотрит? Не на парня из Эл-Эй, а на Бернетт, которая ни в какую не стала бы спать с этим Стивом Дуболомом Первогодкой, а хотя, может, и стала бы. Мысли о Викторе не покидают меня. Но Виктор в Европе. Пивка для рывка? Господи Иисусе. Тут первогодка говорит мне, что я к пиву даже не притронулась. Я беру стаканчик и провожу пальцами по пластиковому ободку.

– Нет, я вовсе не это имею в виду, – добродушно говорит он и настаивает: – Выпей.

Эдакий типчик с причесоном. Какое ему-то дело? Он что, действительно думает, что я залезу с ним в кровать? Почему же тот человек не уходит? Тони вообще хоть посматривает сюда? Кто-то из играющих в квотерс орет Шону:

– Да, я подонок, Бэйтмен!

Джуди протискивается мимо меня, глаза навыкате. Я спрашиваю у Стива про планы. Он хочет со мной курнуть, но, если трава меня не устраивает, у него есть отличные спиды. Спасите-помогите. Интересно знать, зачем же я отправила Виктору четыре открытки, оставшиеся без ответа. Но я не хочу об этом думать и тотчас же ухожу с первокурсником. Потому что… пиво закончилось. Он спрашивает, можно ли пойти в мою комнату. Соседка, привираю я. Мы уходим. А ведь я дала себе слово, что буду верна Виктору, и Виктор пообещал мне, что тоже будет верен мне. Так как у меня было ощущение – да и сейчас тоже есть, – что мы любим друг друга. Но я уже типа нарушила эту клятву в сентябре, что было полной ошибкой, и что же я теперь делаю?

В коридоре Франклин-хауса. Рваный постер «Заводного апельсина» на двери? Нет, следующая комната. На двери календарь с Ронни Рейганом. Это что еще за шуточки? У первогодки в комнате – как его там? Сэм? Стив? – такая… чистота! На стене теннисная ракетка. Полка забита книжками Роберта Ладлема. Что это за парень? Наверняка ездит на джипе, ходит в дешевых мокасинах, а школьная подружка носила его джемпер с инициалами. Он смотрится в зеркало, проверяя прическу, и говорит, что его сосед сегодня вечером в Вермонте. Почему же я ему не говорю, что мой бойфренд – человек, по которому я скучаю и который скучает по мне, – в Европе и что я не должна ни при каких обстоятельствах этим заниматься? Он достает два ледяных «Бекса» из холодильника. Манерно. Я делаю глоток. Он делает глоток. Он стягивает свой свитер «L. L. Веаn» и футболку. С телом все в норме. Красивые ноги, в теннис, наверное, много играет. Я едва не сшибаю стопку книг по экономике со стола – я и не знала, что здесь это преподают.

– У тебя же нет герпеса или чего-нибудь типа того? – спрашивает он, пока мы раздеваемся.

– Нету, – вздыхаю я.

Лучше б уж напилась. Он говорит, мол, слышал, что у меня, возможно, есть герпес. Мне не хочется знать, от кого он это услышал. Жалость-то какая, что не набухалась. Ощущения приятные, но я не возбуждена. Просто лежу и думаю о Викторе.

Виктор.

Виктор

Сел на чартерный DC-10 до Лондона, приземлился в Гатвике, доехал на автобусе до центра, позвонил школьной подруге, которая продавала гашик, но ее не было дома. Так что я шатался, пока не начался дождь, затем доехал на метро до дома подруги и протусил там еще четыре или пять дней. Видел смену караула в Букингемском дворце. Съел грейпфрут рядом с Темзой, которая сильно напомнила мне обложку с пинк-флой-довского альбома. Написал открытку маме, но так и не отправил. Искал герыч, но ничего не нашел. Купил спидов у итальянца, на которого наткнулся в музыкальном магазине в Ливерпуле. Скурил кучу гашиша, в котором было чересчур много табака. И хотя все вокруг говорят на том же языке, что и я, – все мудачье какое-то. Почти все время дождь, все дорого, вот я и свинтил в Амстердам. Кто-то играл на саксофоне на Центральном вокзале – было приятно послушать. Остановился у каких-то друзей в чьем-то подвале.

В Амстердаме тоже курил немерено гаша, но посеял весь запас в каком-то музее. Музеи, надо думать, были прикольные. Куча Ван Гога и Вермеера – сильно. Слонялся по местности, съел кучу пирожных и кучу красной сельди. Все голландцы говорили по-английски, так что, к счастью, по-голландски мне говорить не пришлось. Хотел взять машину напрокат, но не получилось. Правда, у ребят, у которых я остановился, были велики, и как-то я поехал кататься и увидел кучу коров, гусей и каналы. Я свернул на обочину, накурился и заснул, проснулся, сделал кое-какие записи, слопал марку, сделал несколько рисунков, а потом пошел дождь, и я порулил в Денувер, в молодежный хостел, где жили несколько клевых немцев, которые почти не говорили по-английски, а затем вернулся обратно в Амстердам и провел ночь с невероятно тупой немкой. На следующий день сел на поезд до Арнема, где в музее Креллер-Мюллер была куча классного Ван Гога. Послонялся по саду и все пытался накуриться, но ни у кого не было спичек. Потом меня подбросили до Кёльна, потом я остановился в худшем, не шучу, молодежном хостеле Бонна, переполненном конкретными ебанько, и находился он слишком далеко от центра, так что делать было нечего. Выпил пива и отправился на юг через Мюнхен, Австрию и Италию. Была тема доехать до Швейцарии, и я решил, хуй ли, почему бы и нет? Закончилось все тем, что я провел ночь на автобусной остановке. Болтался по Швейцарии, но погода была плохая, и все слишком дорого, и меня особо не впирало, так что я сел на поезд, а потом продолжил автостопом. Огромные, совершенно невероятные горы и сюрреалистические дамбы. Нашел молодежный хостел, а потом пара из той же гостиницы – им едва за тридцать – подбросила меня до юга. Я провел пару дней в Швейцарии, а затем сел на автобус до Италии, после этого автостопом добирался до городишки, где жила подруга по колледжу, она уже отучилась, и я был типа влюблен в нее, но потерял ее телефон и даже не был уверен, что она в Италии. Так что я бродил по окрестностям и познакомился с отличнейшим парнем по имени Николя, который носил загеленные назад волосы и солнечные очки «Уэйфэрер», любил Спрингстина и непрестанно спрашивал меня, бывал ли я когда-нибудь на его концерте. Вот тогда я и почувствовал себя идиотом потому, что я – американец, но продолжалось это не слишком долго, так как в итоге меня подбросил один француз на белом «фиате», в котором на невероятной громкости играл Майкл Джексон. Затем я побывал в каком-то городе под названием Брэндис, или Блэнди, или Бротто. Детишки ели мороженое, во всех кинотеатрах показывали фильмы с Брюсом Ли, а все девчонки принимали меня за Роба Лоу или что-то типа того. Я по-прежнему был в поисках этой девчонки – Джейме. Натолкнулся на чувака из Кэмдена, тусующего здесь по Итальянской программе, и он сказал мне, что Джейме в Нью-Йорке, а не в Италии. Во Флоренции было прекрасно, но слишком много туристов. Я снюхал кучу спидов и провел без сна трое суток, блуждая по окрестностям. Съездил в этот крошечный городок Сиену. Курнул гаша на ступеньках церкви Дуомо. Познакомился с классным немцем в старом замке. Потом поехал в Милан, где завис с парнями в каком-то доме. Спал в большой двуспальной кровати с одним из них, который постоянно слушал Smiths и хотел, чтобы я ему подрочил, что меня не впирало, но идти было некуда. Рим был огромным, там было жарко и грязно. Видел много произведений искусства. Провел ночь с каким-то парнем, который сводил меня поужинать в ресторан, и я долго стоял под душем в его доме, и, полагаю, это того стоило. Он отвел меня на мост, где вроде бы Гектор отбивался от троянцев или что-то вроде того. Я пробыл в Риме три дня. Затем я поехал в Грецию, и у меня ушел день на то, чтобы добраться до места, откуда отправлялся паром. На пароме я добрался до Корфу. Взял там в прокате мопед. Потерял его. Сел на очередной паром и направился в Патрас, а потом в Афины. Позвонил подруге в Нью-Йорк, которая сказала мне, что Джейме не в Нью-Йорке, а в Берлине, и дала мне телефон с адресом. Затем я отправился на острова, поехал на Наксос, в городе оказался очень рано. Сходил в туалет, и парень хотел за это десять драхм, но у меня, кроме немецкой марки, не было ничего, так что вместо этого я отдал ему свой «Свотч». Купил хлеба, молока и карту и пошел гулять. Видел много ослов. К ночи прошел полгорода. Набрел на археологические раскопки и сбился с тропы, по которой шел. Тогда я просто накурился и смотрел на закат. Было красиво, так что я спустился к воде и наткнулся там на парня, который бросил Кэмден. Спросил его, где искать Джейме. Он ответил, что либо в Скидморе, либо в Афинах, но не в Берлине. Затем я поехал на Крит и чпокнул там какую-то девицу. Отправился в Сан-Торини, место великолепное, но туристов пруд пруди. Сел на автобус до южного побережья, отправился на Мальту, от которой меня затошнило. Продолжил автостопом. Затем вернулся на Крит, провел день на пляже, забитом немцами, купался. Затем еще погулял. Собственно, все, чем я занимался на Крите, – гулял. Толпы туристов были везде. Так что я отправился на нудистский пляж. Потусил там, разделся догола, слопал йогурт и плавал с чуваками из Югославии, которые жаловались на инфляцию и хотели сделать из меня социалиста. Я купил маску и плавал с ней, мы ловили осьминогов, забивали их прямо на пляже и ели. Я познакомился с одним канадцем, который отсидел за угон автомобиля, мы тусили вместе и разговаривали о международной ситуации, пили пиво, снова ловили осьминогов, потом съели кислоты. Это продолжалось три дня. У меня загорела задница и член. Один из югославов научил меня петь песню «Вorn in the USA»[1] по-югославски, и мы часто распевали ее все вместе. Занять себя больше было нечем, так как всех осьминогов мы перебили, и я выучил все песни Спрингстина на югославском, так что распрощался и уехал с нудистского пляжа. Поездил еще какое-то время автостопом, видел до фигища ослов, нашел комикс с Дональдом Даком на греческом, валявшийся у кого-то во дворе. В Греции, пока я ездил автостопом, меня подобрал один грузовик, груженный дынями, и этот старый козел домогался меня, а потом на меня набросились собаки. И я по-прежнему не знал, где Джейме. Доехал до Берлина, но адрес оказался неправильным. Остановился в очередной молодежной гостинице. Мне понравилась баухаузовская архитектура, которую в Америке я ненавижу, но здесь она смотрелась хорошо. Поездил автостопом, сходил в тучу баров, познакомился с кучей панк-рокеров, много играл в шашки, на бильярде и курил гашиш. Не смог сесть на самолет из Берлина, так что отправился обратно в Амстердам, где в районе красных фонарей меня ограбили двое низкорослых черных.

Пол

В последний раз я виделся с Митчеллом в сентябре – еще до того, как началась учеба. Мы лежали у меня на кровати, как обычно, было рано, полдень наверное.

Я перегнулся через него и закурил. За стенкой ругались соседи. На Джейн-стрит было слишком много машин, и то ли поэтому, то ли почему-то там еще Митчелл сильно напрягался, стискивая винный бокал. Сколько было приложено усилий, до каких мельчайших подробностей все изучено, каких трудов все это стоило, и все насмарку. Я не переставал спрашивать себя, что я вообще здесь делаю. Наши отцы работали вместе в Чикаго, и, несмотря на то что их отношения зависели от того, как шли дела на Уолл-стрит и каким застольем тот или иной мог предводительствовать в «Ле-Франсе» или «Риц-Карлтоне», у нас все равно была возможность встречаться. В Нью-Йорке мы виделись в квартире, в которой я жил прошлым летом. К нему мы никогда не ходили из-за «проблем с соседом», – говорил он с серьезным видом. Встречались мы обычно по вечерам, после кино или какого-нибудь спектакля, которому Бродвей и не снился, где на сцене появлялся один из неистощимого запаса друзей Митчелла с актерского факультета Нью-Йоркского университета, а Митчелл напивался или накуривался – казалось, это было его постоянным состоянием в те последние месяцы, когда я вписывался со всеми подряд. Митчелл понимал и не парился. Обычное дело – безотчетные сексуальные вспышки, не снимая одежды, фальстарт в «Бой-баре», даже не спрашивай.

На Девяносто второй мы зашли в кафе и обматерили официантку. Потом уже в такси к центру сцепились языками с таксистом, и он нас выкинул. На Двадцать девятой нас атаковали проститутки, Митчелл вроде проперся от этого, а может, сделал вид. В те месяцы он выглядел потерянным. Мне всегда казалось, что это пройдет, но постепенно я приходил к мысли, что это уже не пройдет никогда. Ладно, прошвырнемся как следует по Уэст-Сайду, и он развеется. Потом уже полная дичь типа яиц бенедикт в три ночи в «Пи-Джей Кларке»… Три ночи. «Пи-Джей Кларке». Он ноет, что яйца чересчур жидкие. Я ковыряю заказанный чизбургер, но есть особо не хочется. Удивительно, но в баре до сих пор сидят три или четыре не местных бизнесмена. Митчелл типа разделывается с яйцами и смотрит на меня. Я смотрю на него, даю ему прикурить. Провожу рукой по его колену, по бедру.

– Да отстань ты! – говорит он.

Я смущенно отворачиваюсь. Потом он говорит мягким голосом:

– Не здесь.

– Поехали домой, – говорю я.

– К кому? – спрашивает он.

– Все равно. Поехали ко мне.

– К тебе? Не знаю. Не хочется тратить деньги на такси.

Все это начинает надоедать, да и поздно уже. Сидим как вкопанные. Я закуриваю еще одну сигарету, затем тушу ее. Митчелл без конца трогает себя за подбородок, как будто с ним что-то не в порядке, и водит пальцем по ямочке.

– Накуриться хочешь? – спрашивает он.

– Митч, – говорю я со вздохом.

– Ммм? – спрашивает он, наклоняясь ко мне.

– Сейчас четыре утра, – говорю я.

– Ага. – Он смущен, но не отодвигается.

– Мы в «Пи-Джей», – напоминаю я.

– Именно так, – отвечает он.

– Ты хочешь… накуриться? – спрашиваю я его.

– Ну, – бормочет он, – да, я полагаю.

– Почему бы нам не… – Я замолкаю, смотрю на бизнесменов, потом в сторону, но не на Митчелла. – Почему бы нам не…

Он все пялится, ждет, что я скажу. Это глупо. Я молчу.

– Почему бы нам не… Почему бы нам не – что? – спрашивает он с усмешкой, наклоняясь еще ближе, его губы закругляются, белые зубы и эта уродливая ямочка.

– Ходит слух, что ты умственно отсталый, – говорю я ему.

Мы сидим в такси по пути ко мне на квартиру, уже поздно, почти пять, и мне даже не вспомнить, что мы делали сегодня вечером. Я расплачиваюсь с водителем и оставляю огромные чаевые. Митчелл в нетерпении придерживает дверь лифта. Мы заходим в квартиру, он снимает с себя одежду и накуривается в ванной, потом мы смотрим Эйч-би-оу по телевизору, но недолго… а затем, как только начало светать, мы пошли спать, и я вспомнил вечеринку в колледже, на которой мы были, когда пьяный и злой Митчелл пытался поджечь Бут-хаус с утра пораньше… Сейчас мы смотрим прямо друг на друга и дышим ровно. Уже утро, и мы еще не спим, все чисто, и ярко, и ясно, и я засыпаю… Когда я проснулся после полудня, Митчелла уже не было, он уехал в Нью-Гэмпшир. Но пепельница на кровати была полная. До этого она была пустой. Неужели все это время он смотрел, как я сплю? Неужели?

Шон

– Это были Кеннеди, чувак… – говорит мне Марк; мы сидим у него в комнате в Нойсе, он вмазывается. – Кеннеди, чувак, проебали… все… На самом деле это был Джей-Эф-Кей… Это сделал Джон Ф. Кеннеди… Он все испоганил… все, понимаешь… – Он облизывается, продолжает: – Было это самое… мы были еще в животах у наших матерей, когда мы… я имею в виду, его… застрелили в шестьдесят четвертом, и весь этот инцидент… все схуиебилось… – Он останавливается, затем продолжает: – И очень неслабо… – Особое ударение на «очень» и «неслабо». – И… в свою очередь… понимаешь, это встряхнуло нас весьма неслабо, когда мы… были… в… – Он снова останавливается, смотрит на свою руку, а затем на меня. – Как это там называеца?.. – Переводит взгляд обратно на руку, потом на меня, затем снова на руку, аккуратно вытягивает иглу, затем снова смотрит на меня, все еще в замешательстве. – Их… гм, доисторические чрева, и вот почему мы… я, ты, этот нарк через коридор, сестра в Буте, все равно мы… Ты понимаешь?.. Это ясно? – Он щурится на меня. – Господи… представь, был бы у тебя брат, который родился в шестьдесят девятом или что-нибудь типа того… Они были бы… гребаными уродами…

Он выговаривает все это очень медленно (многое из этого и слушать невозможно) и кладет пипетку рядом со своим новым гудящим компьютером. Его друг Резин, который приехал из Анн-Арбора, сидит на полу, привалившись к столу, и гудит в такт. Марк с улыбкой откидывается на спинку. Я думал, с Кеннеди разобрались на пару лет раньше, но не уверен и не поправляю его. Меня прет, но все же можно было бы и зарубиться, потому что поздно уже, около четырех, но мне нравится, что все в комнате Марка мне знакомо – мелочи, к которым я привык: рваный постер «Не оглядывайся» с Диланом, кадры из «Беспечного ездока», извечный «Born to Be Wild»[2] на проигрывателе (или Хендрикс, или Эрик Бердон и Animals, или Butterfly, или Цеппелины), пустые коробки из-под пиццы на полу, старая книга Пабло Неруды на коробках из-под пиццы, постоянный запах благовоний, справочники по йоге, группа этажом выше, которая ночь напролет репетирует (сплошные каверы из раннего Спенсера Дэвиса, выходит хреново). Но Марк скоро уезжает, со дня на день, он терпеть не может это место, Анн-Арбор – вот где жизнь, это Резин его научил.

Я трахнул Диди, потом вернулся обратно в свою комнату, где сидела Сьюзен, она рыдала. Лягушатник, полагаю, в Нью-Йорке. Только ее мне сейчас не хватало, я сказал ей проваливать, после чего заехал в городе перекусить в «Бургер-кинг», по дороге к Роксанн, где мне предстояло решать вопросы с ее новым дружком – крупным и злобным городским барыгой по имени Руперт. Все эта сцена просто какая-то дурацкая шутка. Роксанн укурилась в такой хлам, что даже одолжила мне сорок баксов и сообщила, что «Карусель» (где Руперт тоже работает барменом) закрывается потому, что бизнес идет дерьмово, и меня от этого тоска пробрала. Руперт чистил шкаф с оружием и был под таким кайфом, что даже улыбнулся и дал мне снюхать дорожку. Я забрал у него стафф и двинулся обратно в кампус. Ехать было холодно и муторно, да и мотоцикл чуть не сдох прямо перед воротами, и я с трудом доехал последние три километра до колледжа. Я был слишком накурен, и меня тошнило от «бургер-кинговской» еды, и эти три километра после ворот в три ночи были полной жестью. Я курнул еще травы у Марка в комнате, и теперь он ее приканчивает. Ничего нового. Плавали, знаем.

Марк прикуривает ментоловую сигарету и произносит:

– Говорю тебе, Сэм, это все Кеннеди! – Его согнутая в локте рука на плече. Он облизывает губы. – Этот стафф…

– Я слышу тебя, брат, – вздыхаю я, потирая глаза.

– Этот стафф…

– Ну?

– Отличный.

Марк писал диплом по Grateful Dead. Сначала он старался вставляться пореже, чтобы не заторчать, но было уже типа слишком поздно. Я доставал ему наркотики с сентября, и он динамил меня с расплатой. Он только и говорил, что после «интервью с Гарсией» у него будет бабло. Но Гарсия давненько не наведывался в Нью-Гэмпшир, и терпение мое заканчивалось.

– Марк, ты должен мне пятьсот баксов, – говорю я ему, – мне нужны деньги до твоего отъезда.

– Господи, у нас были… у нас здесь были такие безумные времена…

На этой реплике я всегда начинаю подниматься.

– Теперь все… по-другому… – (и пр., и пр.), – и времена те прошли… и места уже не те… – говорит он.

Я пялюсь на кусок разбитого зеркала рядом с пипеткой и компьютером, и теперь Марк говорит о том, чтобы завязать со всем и отправиться в Европу. Я смотрю на него: изо рта воняет, не мылся неизвестно сколько, засаленные волосы забраны в хвостик, грязная, в пятнах рубашка.

– …Когда я был в Европе, чувак… – Он ковыряет в носу.

– У меня завтра пара, – говорю. – Как там с деньгами?

– В Европе… Что? Пара? Кто ведет? – спрашивает он.

– Дэвид Ли Рот. Слушай, ты дашь деньги или как?

– Да, понял я, понял, тише, Резина разбудишь, – шепчет он.

– Мне наплевать. Резин на «порше» разъезжает. Он может заплатить, – говорю я ему.

– Резин без денег сидит, – говорит он. – Я все отдам, все.

– Марк, ты должен мне пятьсот баксов. Пятьсот, – говорю я этому гнусному торчку.

– Резин думает, что Индира Ганди живет в Уэллинг-хаусе. – Марк улыбается. – Говорит, что шел за ней от столовой до Уэллинта. – Он медлит. – Врубаешься… в это?

Он встает, едва добирается до кровати и падает на нее, опуская рукава. Оглядывает комнату, уже куря фильтр.

– Гм, – произносит он, запрокидывая голову.

– Да ладно, у тебя есть бабки, – говорю. – Одолжи хоть пару баксов!

Он оглядывает комнату, со щелчком раскрывает пустую коробку из-под пиццы, затем косится на меня:

– Нет.

– Я студент на дотации, чувак, мне нужны деньги, – умоляю я. – Всего пять баксов.

Он закрывает глаза и смеется.

– Я все отдам, – только и произносит он.

Резин просыпается и начинает разговаривать с пепельницей. Марк предостерегает меня, что я порчу его карму. Я ухожу. Торчки – довольно-таки жалкое зрелище, но богатые торчки еще хуже. Хуже баб.

Пол

Гребаное радио как-то само включилось в семь утра, и заснуть снова не удалось, так что, выбравшись из кровати, я сразу же закурил и прикрыл окна, потому что в комнате был мороз. Я едва смог приоткрыть глаза (потому что, если б я их открыл, череп точно бы раскололся), но все равно увидел, что на мне по-прежнему галстук, трусы и носки. Было непонятно, почему на мне только эти три предмета одежды, и я долго стоял и пялился в зеркало, пытаясь вспомнить прошлую ночь, но не смог. Я доковылял до ванной и принял душ, радуясь, что осталась теплая вода. Потом спешно оделся и вытащил себя на завтрак.

На самом деле на улице было довольно приятно. Был конец октября, когда с деревьев вот-вот опадет осенняя листва, и утро было холодным и бодрящим, в воздухе чувствовалась свежесть, а солнце, спрятавшееся за сереющими облаками, поднялось еще не слишком высоко. Однако чувствовал я себя столь же отвратно, а пять таблеток анадина, которыми я закинулся, даже не собирались подействовать. С затуманенным взором я чуть не сунул двадцатку в разменник. Прошел почту, но у меня в ящике ничего не было, потому что для писем было еще слишком рано. Я купил сигарет и отправился в столовую.

В очереди никого не было. За стойкой стоял этот милый блондин с первого курса, напялив самые огромные солнечные очки, которые мне когда-либо доводилось видеть, и, не произнося ни слова, раскладывал по тарелкам наижидчайший на вид омлет и маленькие коричневые зубочисточки, которые, по-видимому, являлись сосисками. Стоило только подумать о еде, как подступала неминуемая тошнота, и я смотрел на этого мальчика, который просто стоял со шпателем в руках. Пробудившийся во мне поначалу сексуальный интерес уступил место раздражению, и я пробормотал, не выпуская сигареты изо рта:

– Строит тут из себя, – и взял себе чашку кофе. Была открыта только главная столовка, так что я

зашел и сел с Раймондом, Дональдом и Гарри – этим мелким первогодкой, с которым задружились Дональд и Раймонд, он симпатичный мальчик, обеспокоенный типичными для первогодок вопросами, вроде того, есть ли жизнь после Wham! Они не спали всю ночь, нюхая амфетамины, и меня тоже приглашали, но вместо этого я потащился за Митчеллом, который теперь сидел за столиком в другом конце столовки, на эту дурацкую вечеринку. Я старался не смотреть на него и на эту отвратную потасканную шлюху, с которой он сидел, но не мог сдержаться и проклинал себя за то, что не подрочил, проснувшись утром. Эти три пидора сгрудились над листом бумаги, сочиняя черный список студентов, и, несмотря на то что челюсти у них ходили ходуном, они меня заметили, кивнули, и я сел с ними.

– Студенты, которые едут в Лондон и возвращаются с акцентом, – сказал Раймонд, бешено строча.

– Можно у тебя сигаретку дернуть? – попросил меня Дональд с отсутствующим видом.

– Хочешь у меня дернуть? – спросил я в ответ. Кофе был отвратный. Митчелл ублюдок.

– Спустись на землю, Пол, – пробормотал он, когда я протянул ему покурить.

– Почему бы тебе самому не купить? – спросил я его настолько вежливо, насколько можно с бодуна за завтраком.

– Те, кто ездит на мотоцикле, и те, кто ездит «зайцем», – произнес Гарри.

– И те, кто приходит на завтрак, не тусуя всю ночь, – зыркнул на меня Дональд.

Я состроил ему гримасу и сел нога на ногу.

– Две лесбиянки, которые живут в Маккаллоу, – сказал Раймонд, записывая.

– Как насчет всего Маккаллоу? – предложил Дональд.

– Еще лучше. – Раймонд что-то нацарапал.

– А что с той шлюхой, рядом с Митчеллом? – предложил я.

– Спокойствие, Поль. Остынь, – сказал Раймонд саркастически.

Дональд рассмеялся, но все равно написал ее имя.

– А как с этой жирной модной злючкой? – спросил Гарри.

– Она живет в Маккаллоу. Уже охвачена. Выносить эти пидорские шуточки в столь раннее

утро было нелегко, я собирался встать сходить еще за кофе, но сил не было даже на это, так что я сел обратно, стараясь не смотреть на Митчелла, и вскоре все голоса стали неотличимы один от другого, включая мой собственный.

– Те, кто носит бороду или любую растительность на лице.

– Так, отлично.

– Как насчет этого мальчика из Эл-Эй?

– Ну, скорее нет.

– Ты прав, но запиши его все равно.

– Те, кто берет в салат-баре добавку.

– Пол, ты пойдешь на прослушивание на пьесу Шепарда?

– Что? О чем ты говоришь?

– О роли. Пьеса Шепарда. Сегодня прослушивание.

– Те, кто ждет, чтобы поставить себе брекет-систему после школы.

– Нет, не пойду.

– Люди, которые считают, что они перевоплотились.

– Под этот пункт подпадает вся администрация.

– Quelle horreur![3]

– Чуваки с деньгами и дешевыми проигрывателями.

– Парни, которые не умеют пить.

– А как с парнями, которые умеют пить?

– Правда, правда.

– Запиши девчонок, которые не умеют.

– Я просто запишу тех, кто легко напивается.

– Как насчет Дэвида Ван Пельта?

– Почему?

– Почему бы и нет?

– Ну, я все-таки с ним спал.

– Ты не спал с Дэвидом Ван Пельтом.

– Нет, спал.

– Он легко напивается. Я сказал, что мне нравятся его скульптуры.

– Но они ужасны!

– Знаю.

– У него заячья губа!

– Да знаю, знаю. По-моему, это… возбуждает.

– О’кей.

– Те, у кого заячья губа. Запиши это.

– Как насчет Милашки-Придурашки?

Меня подмывало поинтересоваться, что это за Милашка-Придурашка такой, но почему-то я никак не мог заставить себя сосредоточиться и спросить. Чувствовал я себя дерьмово. Я совсем не знаю этих людей, думал я. Ужасно быть на третьем курсе, теперь актерского отделения. Я начал потеть. Отодвинул кофе и достал сигарету. Я столько раз менял специализацию, что мне стало вообще наплевать. Театральный – последнее, что мне выпало. Дэвид Ван Пельт был отвратителен, или, по крайней мере, я так считал. Но сейчас, в это утро, его имя несло в себе нечто эротическое, и я прошептал: «Дэвид Ван Пельт», – но вместо этого вырвалось имя Митчелла.

Затем неожиданно они заржали, все так же сгрудившись над листом, они напоминали мне трех ведьм из «Макбета», только заметно лучше выглядели и носили Армани.

– А как насчет тех, чьи родители до сих пор женаты?

Они засмеялись, поздравили друг друга и записали это с довольным видом.

– Извините, – прервал я, – но мои родители все еще женаты.

Все подняли глаза, улыбки моментально сдулись, на лицах глубокое огорчение.

– Что ты сказал? – спросил один из них.

Я прокашлялся, сделал театральную паузу и сказал:

– Мои родители не в разводе.

Наступила долгая тишина, а затем они возопили нечто среднее между обманутыми ожиданиями и нежеланием поверить и, подвывая, рухнули головами на стол.

– Да ладно! – удивленно и несколько настороженно сказал Раймонд, глядя на меня так, будто я только что раскрыл строжайшую тайну.

Дональд сидел с раскрытым ртом.

– Да ладно, Пол.

Он был поражен и даже отодвинулся, словно я прокаженный.

Гарри был в таком шоке, что не мог и рта раскрыть.

– Я не шучу, Дональд, – сказал я. – Мои родители такие скучные, что даже развестись не могут.

Мне нравилось, что мои родители до сих пор женаты. Был ли этот брак счастливым – оставалось гадать, но тот простой факт, что большинство или даже все родители моих друзей были либо в разводе, либо жили отдельно, а мои нет, давал мне скорее ощущение спокойствия, нежели обделенности. Я буквально вырос в глазах Митчелла и порадовался такой дурной славе. Я выжал из ситуации по максимуму и уставился на этих троих, чувствуя себя немного получше.

Они все так же ошарашенно таращились на меня.

– Возвращайтесь к своему дурацкому списку, – произнес я, хлебнул кофе и отмахнулся от них. – Хватит на меня пялиться.

Они медленно перевели глаза на список и вернулись к нему после короткой оглушительной тишины, но возобновили свою игру уже с меньшим азартом.

– Как насчет тех, у кого гобелены в комнате? – предложил Гарри.

– Это уже есть, – сказал Раймонд, вздыхая.

– Спиды еще остались? – спросил Гарри, вздыхая.

– Нет, – ответил Дональд, тоже вздыхая.

– Как насчет тех, кто пишет стихи о Женственности?

– Большевики из Канады?

– Все, кто курит гвоздичные сигареты?

– К слову о сигаретах, Пол, можно стрельнуть еще одну? – спросил Дональд.

Митчелл потянулся через стол и дотронулся до ее руки. Она засмеялась.

Я скептически посмотрел на Дональда.

– Нет, нельзя, – произнес я на грани истерики, – ни в коем случае. Это меня бесит. Ты вечно «стреляешь» сигареты, и больше я терпеть это не намерен.

– Да будет тебе, – сказал Дональд, как будто я просто шутил, – я куплю потом. У меня нет денег.

– Нет! Меня бесит еще и то, что твой отец владеет чуть ли не половиной «Галфэнд вестерн», а ты все время делаешь вид, будто у тебя никогда не бывает денег, – произнес я, пристально глядя на него.

– Неужели прям так все плохо? – спросил он.

– Да, Пол, кончай с этой эпилепсией, – сказал Раймонд.

– Почему у тебя такое дурное настроение? – спросил Гарри.

– Я знаю почему, – лукаво произнес Раймонд.

– Скоро свадьба? – хихикнул Дональд, посмотрев на стол Митчелла.

– Да, именно так все плохо.

Я был непреклонен и не обращал на них внимания. Убью эту шлюху.

– Ну дай ты сигарету. Не будь сукой.

– Ладно, я дам тебе сигарету, если скажешь, кто в прошлом году взял «Тони» за лучший костюм.

После этого наступила тишина, которая показалась мне унизительной. Я вздохнул и опустил глаза. Эта троица замолчала, пока в конечном итоге Дональд не сказал:

– Это самый бессмысленный вопрос, который я когда-либо слышал.

Я снова посмотрел на Митчелла, затем запустил пачку через стол.

– Бери быстрей. Я пошел за кофе.

Я поднялся и направился к выходу из столовки. Но потом мне пришлось остановиться и нырнуть в салат-бар, потому что шведка, с которой я был вчера, показывала свой пропуск контролеру. Я выждал, пока она не вошла в отдел раздачи. Затем быстро сбежал по лестнице и пошел на пару. Я думал попробоваться на эту пьесу Шепарда, но потом решил, что незачем париться, когда я и так не могу развести мизансцену своей жизни.

Я сел за парту и, пропуская мимо ушей монотонную речь профессора, поглядывал на Митчелла, который выглядел счастливым (еще бы, уложили его прошлой ночью) и делал записи.

Он с отвращением оглядел аудиторию, взглянул на курильщиков (он бросил, когда вернулся, – как это бесит). Возможно, они напоминали ему машины, представил я. Как трубы, выпускающие струи дыма, которые поднимаются из дырки в их головах. Он, изобразив крутой вид, оглядел уродливую девчонку в красном платье. Я взглянул на художества на своей парте: «Ты проиграл», «Земного притяжения нет», «Земля сосет», «Здесь спала семейка Брейди», «Что же стало с хипповской любовью?», «Любовь – говно», «Гуманитарные дипломы есть почти у всех таксистов». И я сидел там, чувствуя себя несчастным любовником. Но потом, конечно же, вспомнил, что теперь я просто несчастный.

Лорен

Просыпайся. Еще голову нужно помыть. Не хочется пропустить ланч. Иду в общий корпус. Выгляжу отвратно. Писем нет. От Виктора сегодня писем нет. Только записка, что в следующую субботу встреча АА будет не в Бингеме, а в Строуксе. Сегодня вечером «Рассвет мертвецов» в Тишмане. У меня просрочены четыре альбома из библиотеки. Натыкаюсь на эту нелепейшую девушку в розовом вечернем платье и очках, похожую на жертву шокотерапии, она ищет чей-то почтовый ящик. Еще одна мелочь, которая бесит. Поднимаюсь по лестнице. Забыла пропуск. Все равно пустили. На раздаче чизбургеров симпатяга в солнечных очках «Уэйфэрер». Прошу у него тарелку френч-фрайз. Начинаю заигрывать. Спрашиваю, как его занятия по флейте. Понимаю, что выгляжу отвратительно, и отворачиваюсь. Покупаю диетическую колу. Сажусь. Роксанн тоже здесь, но сидит почему-то с Джуди. Джуди ковыряет салат с жареной картошкой, рисом, сельдереем, листьями салата и тофу. Я нарушаю молчание: – Меня тошнит от этого места. Все воняют сигаретами, мнят себя невесть кем и только и думают о том, как бы выпендриться. Я уматываю отсюда, пока не появились первогодки.

Забыла кетчуп. Отодвигаю тарелку с френч-фрайз. Закуриваю. Никто из них не улыбается. Оу… Кей… Отколупываю кусочек засохшей голубой краски со штанины.

– Ну… так что за дела?

Смотрю по сторонам и замечаю Дуболома краем глаза в отделе напитков. Поворачиваюсь обратно к Джуди:

– А где Сара?

– Сара беременна, – отвечает Джуди.

– О черт, да ты бредишь, – говорю я, придвигая стул, – расскажи-ка.

– Да чего тут рассказывать? – спрашивает Джуди. – Роксанн об этом все утро только и твердила.

– Я дала ей дарвон. – Роксанн выкатывает глаза, она курит сигарету за сигаретой. – Сказала ей сходить на психотерапию.

– О черт, да нет же, – говорю я. – Что она будет делать? Я имею в виду, когда?

– На следующей неделе, – отвечает Роксан, – в среду.

Я тушу сигарету. Неохотно ем френч-фрайз. Беру кетчуп у Джуди.

– А потом она едет в Испанию, я полагаю, – говорит Роксанн, опять выкатывая глаза.

– В Испанию? Зачем?

– Потому что она ненормальная, – говорит Джуди, поднимаясь. – Кто-нибудь хочет еще чего-нибудь?

Виктора.

– Нет, – говорю я, по-прежнему глядя на Роксанн. Джуди уходит.

– Она была очень расстроена, Лорен. – Роксанн со скуки поигрывает своим шарфом и ест френч-фрайз.

– Могу представить. Мне надо с ней поговорить, – говорю я. – Это ужасно.

– Ужасно? Хуже не бывает, – говорит Роксанн.

– Не бывает, – соглашаюсь я.

– Ненавижу, когда это происходит, – говорит она, – ненавижу.

Мы доедаем фрайз, которые сегодня довольно аппетитные.

– Это ужасно, я знаю, – киваю я.

– Ужасно, – говорит она. Еще больше одобрения.

– Я начинаю думать, что роман – иноземное понятие.

Ральф Ларсон. Мимо в поисках места проходит с подносом препод по философии, за ним семенит мой препод по графике. Он смотрит на Роксанн и говорит:

– Привет, детка, – и подмигивает. Роксанн широко улыбается:

– Привет, Ральф, – и тотчас же таращится на меня круглыми глазами, не переставая широко улыбаться.

Я замечаю, что она потолстела. Она хватает меня за запястье.

– Он такой красавчик, Лорен, – вздыхает она с трепетом.

– Никогда не приглашай препода к себе в комнату, – говорю я ей.

– Он может зайти в любое время, – говорит она, по-прежнему сжимая запястье.

– Отпусти, – говорю я ей. – Роксанн, он женат.

– Мне наплевать, ну и что из этого? – Она выкатывает глаза. – Все знают, что он спал с Бриджид Маккоули.

– Он никогда не бросит свою жену ради тебя. Это бы подпортило его послужной список.

Мне смешно. Ей нет. А я спала с этим парнем Тимом, от которого забеременела Сара, а что, если бы аборт в следующую среду нужно было делать мне? Что, если… Кетчуп, размазанный по тарелке, – делаю неизбежную связку. Нет, я бы до такого не довела. Джуди возвращается обратно. Грустный мальчик за соседним столом делает сэндвич и заворачивает его в салфетку для своей подружки-хиппи, которая не включена в программу питания. Затем по направлению к нашему столу движется Дуболом. Я в панике поворачиваюсь к Джуди и прошу ее рассказать мне что-нибудь смешное, все равно что.

– Чего? А? – говорит она.

– Поговори со мной, притворись, что ты разговариваешь со мной. Расскажи анекдот. Быстрее. Все, что угодно.

– Зачем? Что происходит?

– Ну давай же! Мне не хочется кое с кем разговаривать. – Показываю глазами.

– О да, – начинает она, мы играли в это раньше, разогревается, – вот почему все это произошло, понимаешь ли…

– Вот почему? – Я пожимаю плечами. – Но я думала, ты знаешь, это случилось…

– Да, вот почему… ну, видишь ли, ты… – говорит она.

– О, ха, ха, ха, ха, ха… – смеюсь я. Звучит фальшиво. Чувствую себя уродиной.

– Привет, Лорен, – произносит Голос За Спиной. Прекращаю смеяться, небрежно поднимаю глаза,

а на нем шорты. На дворе октябрь, а он в шортах и с бизнес-разделом «Нью-Йорк тайме» под мышкой.

– Есть место? – И указывает на наш столик, куда собирается поставить поднос.

Роксанн кивает.

– Нет! – Оглядываюсь вокруг. – Я имею в виду… нет. Мы ждем кое-кого. Извини.

– О’кей. – Стоит и улыбается.

Уходи, уходи, уходи. Использую НЛП, язык жестов… все, что угодно.

– Извини, – снова говорю я.

– Мы можем потом поговорить? – спрашивает он меня.

Уходи. У-Х-О-Д-И.

– Я буду в компьютерном зале.

– Хорошо.

Он говорит: «Пока» – и уходит.

Я ищу еще одну сигарету и чувствую себя немного дерьмово, но почему? Чего он ждет? Я думаю о Викторе, потом поднимаю глаза и говорю:

– Не надо…

– Кто он? – спрашивают они вдвоем.

– Никто, – говорю я, – дайте спичку.

– Ты же не… – говорит Джуди, поднимая голову.

– Я же, – передразниваю движение головы, – о нет.

– Он – первогодка. Поздравляю. Твой первый?

– Я же не сказала, что он меня интересует, дорогуша.

– У него такая замечательная задница, – говорит Роксанн.

– Уверена, что Руперт был бы счастлив услышать это от тебя, – говорю я ей.

– Сейчас у меня такое чувство, что Руперт бы со мной согласился, – говорит Роксанн с грустью.

Вот же сморозила, и я думаю о том, что она имеет в виду. Это напоминает о том, о чем не хочется вспоминать. Я говорю Роксанн, чтобы позвонила мне, а Джуди говорю, что буду в мастерской. Возвращаюсь в свою комнату и решаю прогулять занятия по видео, а вместо этого залезть в ванну. Сначала ее чищу. В общаге тишина. Приношу подушку, трубочку, мафон и ставлю Рикки Ли Джонс. Курю косяк и лежу. Вчера вечером вернулась из комнаты Стива, вся в слезах, и не могла остановиться, и все пыталась дозвониться до Виктора в Рим, по телефону, который он мне оставил, но там никто не брал трубку. Вспоминаю свою последнюю ночь с ним. Ласкаю себя. Думаю о Викторе. Рикки Ли Джонс не в тему. Вместо этого включаю радио. Мою голову. Делаю погромче. Дурацкая радиостанция. Лучшие 40 хитов. Помехи. Но потом звучит песня, которую, насколько я помню, я слушала, когда встречалась с Виктором. Это была глупая песня, и тогда она мне совершенно не понравилась, но сейчас она вписывается в момент и от нее пробивает на слезы. Хочется записать свои ощущения или нарисовать, но потом я чувствую, что от этого все стало бы нечистым и искусственным. Я решаю, что это только удешевит чувство, и поэтому лежу в яркой белизне и переживаю воспоминания, которые рождает эта песня. Виктор. Руки Виктора. Его штаны из леопардовой кожи. Порванные армейские ботинки и… его лобковые волосы? Его руки. Смотреть, как он бреется. Каким же он был красивым во фраке, тогда в «Палладиуме». Как мы занимались любовью в его квартире. Карие глаза. Что еще? Он начинает меркнуть. Мне становится страшно. Мне становится страшно, потому что, пока я здесь лежу, мне вдруг кажется, что его больше не существует. Кажется, вот песня, которая играет, есть, а Виктора нет. Как будто бы я придумала его себе прошлым летом.

Шон

Кошмар в столовке. Часть IVXVV. Девчонка, которая вчера трахалась с Митчеллом и с которой я снова хочу переспать, застряла на раздаче напитков. С того места, где я сижу, мне ее очень хорошо видно. Она разговаривает со своей пухлой лесбийской (вероятно) подружкой, с которой они вместе накуриваются. На ней платье, которое не поддается описанию. Думаю, можно было бы назвать его кимоно, только оно короче и на нем майка. Платье огромное, но все же видно, что у нее хорошее тело, и не похоже, чтоб она носила лифчик, и сиськи смотрятся великолепно. Я типа знаком с ней; после той ночи я разговаривал с ней в пятницу на вечерине во Франклине. Вероятно, у нас есть какие-то занятия вместе, но я не уверен, потому что не особо часто там появляюсь, чтобы знать наверняка. Куда б кривая не вывела – она следующая.

Снова ужин, и я сижу с обычной командой: Тони, Тим, Гетч. Чертовы House Pigs, наша местная группа, разбудили меня сегодня в четыре дня – репетировали прямо у меня над головой. Я принял душ и, пока сушил феном волосы, соображал, что пропустил две пары и что до конца месяца мне надо выбрать специализацию. Я расхаживал по комнате, курил, слушал старый Velvet Underground, надеясь, что это заглушит House Pigs, пока не наступило время ужинать. Когда я отправился в столовку, они все еще репетировали.

На раздаче был Джейсон, и я сказал ему, что поговорил с Рупертом и смогу достать ему эти четыре грамма к завтрашнему вечеру, но что он должен снять свои солнечные очки, потому что выглядит в них чересчур подозрительно. Он только улыбнулся и дал мне дополнительный кусок говядины, или индейки, или свинины, или черт знает, что он там раздавал, и это было круто, если подумать. Ну так вот, смотрю я на эту девчонку, думая, не она ли оставляет записки в моем ящике, и потихоньку завожусь – пусть даже это и не она. Но затем ее жирная подружка что-то ей говорит, и они смотрят на наш столик, а я опускаю глаза и притворяюсь, что ем. Думаю, она второкурсница и, скорей всего, живет в Сван-хаусе, но за этим столом я никого спрашивать не буду. Это неспортивно. Тим – дебил, что обрюхатил Сару, но ему на это наплевать. Я трахнул Сару пару раз на втором курсе. На самом деле это сделало большинство парней за столом. Прикол, конечно, что именно Тим оказался крайним. По этому поводу никто особо не расстраивается и не чувствует себя несчастным. Тим даже острит на эту тему.

– Столько девок залетает – можно опыты проводить, – смеется он.

– Я б сделал это за пятьдесят баксов, без шуток, – говорит Тони.

– Отвратно, чувак. Просто отвратно, – говорит Гетч, играющий в «Волшебный экран».

– Это по поводу еды или шуточек насчет аборта? – спрашиваю я.

– Да вся эта прочистка засорившихся труб, – объясняет Тони.

Гетч говорит:

– Отличный пошел юморок.

– Да ладно, – говорю я Гетчу, – расслабься.

– А ты-то чего веселишься, чувак? – спрашивает Гетч у Тима, вытаращившись на него так, как только мог студент-социолог.

– Слушай, – говорит Тим, – я столько раз уже проходил через все это дерьмо, меня это вообще не колышет.

Гетч кивает, но не похоже, что он на самом деле догоняет, тем не менее он заткнулся и уставился опять на «Волшебный экран».

– А откуда ты знаешь, что это вообще от тебя? – спрашивает Тони, который только что вернулся со встречи студенческого совета, обдолбанный в кашу.

– Да знаю, – говорит Тим, как будто он гордится своей уверенностью.

– Но откуда ты знаешь? Эта сука могла тебя наебать, – говорит Тони, тот еще помощничек.

– Да видно, – говорит Тим, – достаточно посмотреть на нее, сразу видно, что не врет.

Все замолкают.

– Ты это чувствуешь, – повторяет он.

– Ну прямо мистика какая-то, – говорит Тони.

– Ну и когда у нее выдерут плод? – спрашивает Норрис.

Весь стол издает стон, а Тим смеется виновато, но беспомощно, и у меня это вызывает тошноту. Та девушка получает в конце концов свою колу и выходит из главной столовой. Выглядит она уверенной в себе красоткой.

– В среду, чувак. – Тим стреляет сигарету и складывает руки чашечкой, прикуривая, хотя вероятности, что спичка потухнет, нет. Такая предосторожность, надо полагать. – Это произошло бы во вторник, но во вторник у нее будет важное занятие по танцам, так что это случится в среду.

– Шоу мает гоу он, – улыбаюсь я со слабой ухмылкой.

– Да, – говорит Тим немного взволнованно, – именно так. А потом она поедет в Европу – и вот тогда-то я вздохну свободно.

Все за столом, включая Тима, уже потеряли интерес к этой не новой (известной со вчерашнего вечера, а для опоздавших – с начала ланча) сплетне, так что продолжаются другие разговоры о других важных предметах. Норрис поднимается, и я прошу его принести мне кофе.

– Тебе со сливками? – спрашивает он.

– Да, слей погуще, – отвечаю я ему. Старая шутка.

– Слышь, Шон, да ты… весельчак.

– Да, я весельчак.

– Никто не знает, где можно вечером экстази достать? – спрашивает Тим.

– А где вечерина будет? – спрашивает Гетч.

Я замечаю своего соседа по комнате, он вернулся из Нью-Йорка.

– Qa va[4], – говорит он, проходя мимо меня.

– Qa va – отвечаю я и добавляю: – Лягушатник.

– В «Конце света» и, наверное, в «Кладбище», – говорит ему Тони. Тони – еще и председатель финансового комитета. – Взносы на алкоголь горячо приветствуются.

– А не холодно на улице тусоваться? – спрашивает Гетч.

– Оденься потеплее, кошечка.

Тони отодвигает тарелку и приступает к салату; хоть Тони мне и нравится, эта европейская салатина меня раздражает.

– Кошечка? Кто сказал «кошечка»? – спрашивает Тим. – Не слыхал этого слова с восьмого класса.

– Да отъебись ты, – отвечает Тони.

Он злобится, оттого что не получил роль в какой-то дурацкой постановке театрального отделения, хотя его основная специализация – скульптура, и, несмотря на то что он хороший парень и все такое, меня раздражает, что он надувает губы из-за какой-то гомозни. Я хочу трахнуть Сару еще раз. Я помню, отсасывает она невероятно. Или это был кто-то еще? Или это у Сары была спираль, о которую я чуть себе член не вспорол? Принимая во внимание сложившуюся ситуацию, ВМС (внутриматочная спираль), наверное, была не у нее, но даже если и у нее, то я мог бы просто снова воспользоваться случаем, если б мне представилась такая возможность.

– Никто не знает, что сегодня вечером будут показывать? – спрашивает Гетч.

– Спроси чего-нибудь полегче, – говорит Тони. Норрис возвращается с кофе и шепчет:

– Слил погуще.

Я делаю глоток и улыбаюсь:

– Великолепно.

– Не знаю. «Ночь мертворожденного»? Не знаю, – говорит Тони.

– Можно уже заткнуться? – спрашивает Тим.

– Я слышал от Роксанн, что «Карусель» закрывается, – предлагаю я тему для разговора.

– Да ладно. Серьезно? – спрашивает Норрис.

– Да, – говорю я. – По крайней мере, так говорит Роксанн.

– Почему? – спрашивает Гетч.

– Первогодки и второгодки не пьют больше, – говорит Тони, – полный отстой.

– Я тоже думаю, что это отстой, – говорит Гетч.

По какой-то причине он всегда кажется мне дешевым ослом. Не могу объяснить. Он встряхивает «Волшебный экран».

– Рок-н-ролл, – говорю.

– Ужас, ужас, – смеется Тим.

– Это просто еще один пример того, что Кэмден катится ко всем чертям, и все, – говорит Тони.

– Что тут поделаешь, – говорю я.

Тони теряет терпение, входя в политический задор.

– Слушай, ты понимаешь, что у нас будет гребаная качалка? Зачем? Ты понимаешь? Ты можешь объяснить? Я не могу. Я только что вернулся с заседания студенческого совета, так первогодки хотят, чтобы в кампусе построили дом братства. Ты понимаешь это? Что ты с этим поделаешь?!

Я вздрагиваю.

– Все это бред собачий.

– Почему? – спрашивает Тим. – Мне кажется, качалка – неплохая идея.

– Потому что, – объясняю я, надеясь утихомирить Тони, – я поступил сюда, чтобы быть подальше от спортивного мудачья и этих уродских братств.

– Слушай, – говорит Тим с гнусной ухмылкой, – девчонки подкачивают мышцы на внутренней стороне бедра, чувак. – Он хватает меня за ногу и хохочет.

– Да ну, – на меня вдруг находит ступор, – качалка все ж таки.

На самом деле мне плевать. Тони смотрит на меня:

– Кто у тебя научный руководитель, Шон? Какая у тебя специализация? Компьютеры?

– Рейгановские восьмидесятые. Их пагубное влияние на студентов младших курсов, – говорит Тим, кивая.

На самом деле меня это бесит, только не так сильно, как ему хотелось бы.

– Компьютеры, – передразниваю его.

– Специализация-то какая у тебя? – наезжает он, гребаный сосунок, здоровый, сука, салат доешь, урод.

– Рок-н-ролл. – Я пожимаю плечами. Он поднимается с отвращением на лице:

– Да ты никак попугай?

– Чего это на него нашло? – спрашивает кто-то.

– Да роль ему не досталась в пьесе Шепарда, – отвечает Гетч.

Откуда ни возьмись появляется Дейдре. Чтобы спасти ситуацию? Не совсем.

– Питер?

Все за столом поднимают глаза и замолкают.

– Я думал, меня зовут Брайан, – говорю я, не глядя на нее.

Она смеется, наверное, курнула. Я смотрю на ее руки, черного маникюра уже нет. Ногти цвета бетона.

– Ну да, конечно. Как поживаешь? – спрашивает она.

– Ем, – киваю я на стол.

Все за столом глядят на нее. Ситуация весьма неловкая.

– На вечеринку пойдешь? – спрашивает она.

– Да. Я пойду на вечеринку. А ты идешь на вечеринку?

Бессмыслица.

– Да.

Она, похоже, нервничает. Стремается парней за столом. На самом деле вчера она была о’кей, просто слишком бухая. Наверное, в кровати с ней хорошо. Я смотрю на Тима, который ее рассматривает.

– Да, иду.

– Тогда, полагаю, там и увидимся.

Я смотрю на Норриса и закатываю глаза.

– О’кей, – говорит она, мешкая, озираясь.

– О’кей, увидимся там, пока. – И шепчу себе под нос: – Боже мой.

– О’кей, ну, – она прокашливается, – увидимся.

– Исчезни, – говорю я сквозь зубы.

Она подходит к другому столику. Ребята за столом ничего не говорят. Я в растерянности, потому что она не слишком круто выглядит и все знают, что я трахнул ее прошлой ночью, и я поднимаюсь подлить на свою неминуемую язву еще немного кофе. Рок-н-ролл.

– Мне нужна двуспальная кровать, – говорит Тим, – у кого-нибудь есть двуспальная кровать?

– Не кури траву, – говорит еще кто-то.

– Шуби-дуба-хали-гали, – говорит Гетч.

////И чувство это ни в жар не бросает, ни кровь не леденит. Впрочем, промежуточного состояния тоже нету. Только этот слабый пульс, который ощущается в моем теле в любое время дня. Я решила ежедневно оставлять в его ящике по записке. Я представляю, как он прикалывает их куда-нибудь, может, к белой стене в своей комнате, в комнате, в которой я так хочу жить. Достаточно ли этих средств? – спрашиваю у себя до тошноты, и чувствую себя идиоткой, и сжимаюсь от страха всякий раз, как оставляю записку в его ящике, его карманной кровати. Моя воля – скорая помощь по неотложному вызову. Но часто я пытаюсь забыть его (я не познакомилась с ним и не познакомлюсь еще долго, не осмелилась и рта раскрыть, чтобы встретиться с ним лицом к лицу, иногда я хочу кричать, иногда я думаю, что умираю), и я пытаюсь забыть биение своего сердца, но не могу и заболеваю. В том пространстве, куда я попадаю, темно и пусто. Моя одержимость (не знаю, можно ли это вообще считать одержимостью, слово не совсем подходящее), пусть тщетная или смешная для тебя, начинает свое таинство из ничего. Это просто. Я наблюдаю за ним. Он изобличает себя в темных контурах. Все, во что я верю, уплывает, когда я становлюсь свидетелем того, как он говорит, ест или пересекает пределы людной комнаты. Я чувствую возмездие. Его имя написано у меня на листе бледно-голубой бумаги толщиной с салфетку, упавшие тополя, которые я нарисовала, лежат вокруг букв. Все напоминает мне о его существовании: напротив меня через коридор живет собака. Ее владелец зарегистрировал ее как кошку (представители семейства псовых в этом месте запрещены) и сделал ее пушистую фотографию, собачка небольшая, бледно-лилового окраса, с ушами как у гнома. Однажды я кормила ее «Педигри». Я воспринимаю его действия как намек и из-за этого ни с кем не разговариваю. Он красивый, хотя сразу и не подумаешь. В нем есть что-то кружащее, словно мотыльки, порхающие в светлой ночи Аризоны. И я знаю, что мы встретимся. Это произойдет легко и скоро. И мое расстройство – мое ужасное, бессмысленное расстройство – уйдет. Я пишу еще одну записку после ужина. Он должен знать, что это я. Я знаю, какую марку сигарет он курит. Однажды в городе я видела, как он покупал кассету Ричарда и Линды Томпсон. Я стояла, роясь в корзине, где не было ничего интересного, и он меня не заметил. Я слушала их в школе. Когда Линда и Ричард были еще вместе. Они расстались, как Джон и Иксина, как Тина и Айк, Сид и Нэнси, Крисси и Рэй. Со мной этого не произойдет. Его имя – это слово в начале страницы, и значит, поэма началась, получила развитие, началась, но не закончилась, потому что пишущая машинка больше не печатает. Я целую свою руку и нюхаю ее, и нюхаю его: о, я притворяюсь, что это его запах. Его. Его. Я не осмеливаюсь пойти в его корпус или пройти мимо его комнаты. Я пройду мимо него и даже не подниму глаз. Я пройду мимо него в столовой с беспечностью, которая шокирует даже меня саму.////

Пол

Вечером попробовал поболтать с Митчеллом на вечеринке в «Конце света». Он стоял рядом с бочкой, наполняя пластиковый стакан. Я уже налил себе пива и стоял один рядом с «Кладбищем». Я вылил свой стакан и подошел к бочке.

– Привет, Митч, – сказал я. Было холодно, пар шел изо рта. – Как дела?

– Привет, Пол. Ничего особенного.

Он наливал пиво в два стакана. Неужели беспомощная сучка не может сама себе налить свое гребаное пиво?

– У тебя чего?

– Ничего. Мы можем поговорить? – Я взялся за кран.

Он стоял с двумя стаканами пива.

– О чем ты хочешь поговорить? – спросил он и посмотрел на меня своим фирменным пустым взглядом.

– Просто о том, как дела, – ответил я, сосредоточившись на пиве и пене, текущей из крана.

Подошла девушка и встала в очередь. Я взглянул на нее, но ее нетерпеливый взгляд был направлен не на меня, а лишь на мои руки.

– Я предупреждал тебя, Пол. Не забывай, – сказал Митчелл.

– Да знаю я, – сказал я и торопливо рассмеялся. У меня еще и полстакана не налилось, но я все равно уступил место девушке.

– Погоди-ка, а о чем ты меня предупреждал? – спросил я.

Я видел, как на краю «Конца света» стоит Кэндис, а позади нее и под ней простирается долина Кэмден и городские огни. Я не понял, как Митчелл мог предпочесть это, ведь он, по общему мнению, чересчур для нее красив. Это выходило за рамки моего понимания. Я хлебнул пива.

– Я предупреждал тебя. – И он засеменил прочь.

– Погоди. – Я отправился за ним.

Он встал рядом с одной из колонок. Громко играли Pretenders. Несколько человек танцевали. Он произнес что-то, но я не расслышал. Я знал, что он собирается сказать, но не думал, что у него хватит мужества это произнести. Он меня предупреждал? Возможно, но никоим образом не словесно. Хотя это чувствовалось в том, как он шарахался от меня, когда я прикасался к нему на людях, или после того, как он кончал. Или как он бил кулаком по столу, когда я покупал ему пиво в «Пабе», и говорил, что заплатит сам, и запускал через стойку доллар. Или в его бесконечных разговорах о том, как он хочет взять академку на семестр и поехать в Европу, в том, как он всегда добавлял с ударением: один. Меня же предупреждали, и мне было неприятно признаться в этом самому себе. Но все равно я последовал за ним туда, где стояла Кэндис. Он дал ей пиво. Она выглядела настолько дерьмово, а может, наоборот – хорошо, только мне никогда не удавалось примириться с этим. На Митчелле была футболка (не моя ли, случаем? возможно) и свитер от Эдди Бауэра, и он нервно почесывал шею.

– Вы знакомы? – спросил он.

– Да, привет, – улыбнулась она, и он взял ее пиво, пока она прикуривала.

– Привет, – улыбнулся я добродушно, как всегда; потом окинул ее грозным взглядом, пока она не смотрела, надеясь, что Митчелл заметит, но он не заметил.

Мы стояли втроем в «Конце света», за ним начинался склон, который обрывался в долину и затем в центр Кэмдена. Он не был крутым, но, если бы мне пришлось ее столкнуть, скажем, случайно, незаметно, через ограду высотой в колено, легким ушибом она бы не отделалась. На смену Pretenders пришли Simple Minds, и я был благодарен, потому что, если бы не музыка, я бы там не выстоял. Вечеринка – прекрасное место для выяснения отношений, но не эта. Эту я проиграл. Возможно, уже давно, может, даже той ночью в Нью-Йорке. Кто-то повесил бледно-желтые огни, и они осветили лицо Митчелла, сразу показавшееся опухшим и изможденным. Он ушел. Сцена, в которой участвовали мы трое, была слишком реальна и слишком бессмысленна. Я побрел прочь.

Шон

Девушку зовут Кэндис. Я стою у бочки с Тони, который читает Гетчу длинную лекцию о последствиях злоупотребления пивом, и наблюдаю, стараясь не дать Митчу Аллену занять собой все поле зрения. Для пятничной вечеринки одета она слишком нарядно и здесь, на лужайке перед общим корпусом, выглядит очень круто, действительно классно, может, немного слишком консервативно и сдержанно, в японском, что ли, стиле, но в то же время по-хорошему сексуально, будто смотришь на нее и знаешь, что она задала бы жару в кровати или что-то вроде того. По-любому, для Митча, который, насколько я могу судить, на самом деле вовсе не столь красив, она слишком хороша. Он всегда напоминал мне придурка-старшеклассника, который из кожи вон лезет. Я думаю: неужели ей действительно так нравится с ним трахаться? Потом я думаю: может, они вообще не трахаются? Может, просто пойти туда и заговорить с ней, и, возможно, она попросту примет мое предложение и скажет Митчу, что они увидятся потом как-нибудь. Эти мысли сводят меня в могилу, ну почти что. Опрокидываю очередное пиво, и к бочке подходит еще один япончик, Роксанн, и встает рядом со мной. Затем эта девушка уходит из «Конца света», следуя за ним. Им нельзя уходить, думаю я, слишком рано. Но они не уходят, а просто отходят от кого-то. «Слишком рано для чего?» – спрашиваю сам себя. Кончится все тем, что они отправятся к нему в комнату (у нее, наверное, соседка) и она даст ему себя выебать.

Так хочется трахаться, что от этого не радость, а слабость. Гляжу на Роксанн, которой должен кучу бабок. Интересно, переспит ли она со мной сегодня вечером? Есть ли хоть какой-нибудь шанс? Она курит косяк и протягивает его мне.

– Как поживаешь? – спрашивает она.

– Пиво пью, – объясняю я.

– Хорошее? Ты пьешь хорошее пиво? – спрашивает она.

– Слушай, – говорю я ей, сразу к делу, – хочешь пойти ко мне в комнату?

Она смеется, пьет пиво, теребит свои накрашенные ресницы и спрашивает меня:

– Чего ради?

– Как в старые добрые, – пожимаю я плечами.

– Как в старые добрые? – Она заливается еще пуще.

– Что такого смешного? Господи.

– Нет, не хочу, Шон, – говорит она. – Мне нужно заехать за Рупертом по-любому. – И по-прежнему улыбается.

Сучара. У нее жучок, мотылек в пиве. Она его не видит. Я помалкиваю.

– Одолжи пару баксов, – прошу я ее.

– Сумочку не взяла, – отвечает она.

– Ну да, – говорю.

– Да, Шон. Ты все такой же, – говорит она без язвы, но от этого мне хочется ее ударить (нет, выебать, а потом ударить). – Не знаю, хорошо это или плохо.

Я хочу, чтобы она выпила этого жучка. Куда, черт возьми, Кэндис отправилась? Я смотрю на Роксанн, с лица которой все не сходит эта дурацкая улыбка, счастлива, что я спросил ее, и еще счастливее, что у нее нашлись силы отказать. Я смотрю на нее, и меня в самом деле тошнит.

– Морфий у тебя есть? – спрашиваю.

– Зачем? – спрашивает она, замечает насекомое и выливает пиво на лужайку.

– Для внутреннего употребления. Тебе, похоже, как раз не помешало бы, – говорю я, уже отходя.

– Да-да, ты кое-что забыл у меня, любимый, – последнее, что я слышу отчетливо.

Моя реплика не была ни острой, ни эффектной, и мне не верится, что мы действительно какое-то время встречались. Это было, когда она начала барыжить коксом, чтоб сбросить вес. Затея удалась вроде как. Думаю, задница у нее до сих пор толстая, и сама она может показаться пухлой, у нее высохшие черные волосы, она пишет ужасные стихи, и меня бесит, что я позволил ей оказаться на высоте положения и отказать мне. Я возвращаюсь обратно в комнату и пару раз хлопаю дверью. Сосед уехал, включаю радио. Вышагиваю по комнате. По местному радио начинает играть «Wild Horses»[5]. Щелкаю по настройке. На следующей станции «Ashes to Ashes»[6], затем какой-то траурный Спрингстин, потом Стинг воркует «Every Breath You Таке», а потом, когда я переключаю обратно на местную радиостанцию, этот урод диджей объявляет, что собирается поставить все четыре стороны пинк-флойдовской «Стенки». Не знаю, что на меня находит, но я хватаю приемник и швыряю его о дверь кладовки, но он не ломается, и я рад этому, пусть даже это и дешевка. Я пинаю его, потом хватаю коробку с кассетами, выбираю ту, что мне не нравится, разматываю и разбиваю каблуком ботинка. Потом беру коробку с синглами и, убедившись, что все они переписаны на кассеты, ломаю винилины пополам, а затем, если возможно, на четыре части. Я пинаю ногой стены на половине соседа, ломаю ручку на двери в кладовку. Потом иду обратно на вечерину.

Лорен

Я и Джуди. Натягиваем холст. У меня в студии. Джуди только что сделала себе маникюр, так что она не совсем, как говорится, в теме. Так что мы заканчиваем. Пятница, вечер. Она принесла два «Бекса» и курнуть. Мне нравится Джуди. Мать мне не нравится. Матушка звонила. После ужина. На меня это навело такую невероятную тоску, что я могла только бродить в ступоре и курить сигареты, пока не спустилась в студию. Моей матушке нечего было мне сказать. На этот раз она не рассказала ничего удручающего – просто нечего было. Она смотрела фильмы по видику. Моя мать сумасшедшая. Я спросила ее про журнал (она там главная), про свою сестру, которая учится в род-айлендской школе дизайна, и в конечном итоге (большая ошибка) про своего отца. Она сказала, что не расслышала. Я не стала переспрашивать. Затем она упомянула, что Джоан (новой подружке отца) всего двадцать пять. И потому как я не разрыдалась, меня не скрючило и я не попыталась покончить с собой, она сказала, что, если я одобряю то, что он делает, почему бы мне вообще не отпраздновать Рождество с ним. К этому моменту разговор уже настолько дегенерировал, что я сказала ей, что у меня пара в полночь, повесила трубку и отправилась в студию разглядывать все дерьмо, абсолютнейший говняный кал, который я писала весь семестр. Я должна была делать постеры для пьесы Шепарда, но лесбиянка, которая занимается ее постановкой, меня конкретно бесит, так что, может, дам ей один из этих недоделанных кусков дерьма. Я выкрикиваю:

– Это все дерьмо! Джуди, взгляни на это. Это дерьмо!

– Нет, это не дерьмо. Но она не смотрит.

– Ты не смотришь. О господи.

Я распечатываю свою вторую пачку за день, а еще и одиннадцати нет. Последнее, о чем мне надо беспокоиться, – это рак легких или груди. Слава богу, что противозачаточные я сейчас не принимаю.

– Меняю специализацию, – говорю я.

Смотрю на то, что сделала. Джексон Поллок освободил линию, не забывай об этом, сказал мне кто-то вчера на живописи. Как мне освободить это дерьмо? Интересно. Я отхожу от незаконченного холста. До меня доходит, что я бы скорей истратила свои деньги на наркотики, нежели на художественные принадлежности.

– Я меняю специальность. Ты меня слушаешь?

– Опять? – говорит Джуди, вся ушла в скручивание очередного косяка. Она смеется.

– Опять? Обязательно надо было это говорить?

– Не смеши меня, а то ничего не получится.

– Бред какой-то, – говорю.

– Пошли на вечерину, – проскулила она. Джуди скулит.

– Зачем? Все, что нужно, у нас и здесь есть. Теплое пиво. Музыка. И более того – парней нет.

Я меняю кассету. Мы слушали «Сборник № 2», который составили на первом курсе. Он вызывает и плохие и хорошие воспоминания. Майкл Джексон («Сколько песен с альбома «ТпгШег» ты можешь назвать?» – спросил меня как-то Виктор. Я соврала – мол, только две. После этого он сказал, что любит меня… где это было? В автокинотеатре «Уэллфлит», или мы шли по Коммершиал-стрит в Провинстауне?), Принс (секс в запаркованном университетском микрике под звуки проходившей рядом пятничной вечеринки, с симпатягой из Брауна), Гранд мастер Флэш (мы танцевали под «The Message» столько раз и ни разу не устали). Эта кассета наводит тоску. Выключи. Поставь что-нибудь другое, «Сборник № 6» (рэгги).

– Когда Виктор возвращается? – спрашивает Джуди.

Из общего корпуса и из «Конца света» доносится искусительная музыка. Может, сходить все-таки. На вечеринку то бишь. Книжка по венерическим заболеваниям с отвратными детальными фотографиями (некоторые крупные планы – розовые, голубые, пурпурные, красные волдыри были прекрасны в абстрактном минималистском смысле) всегда срабатывала как сдерживающий фактор от похода на пятничную вечеринку. Виктор тоже был таким фактором. Если бы он был здесь, мы, наверное, отправились бы на эту вечеринку и повеселились. Листаю книгу. Девушка крупным планом, у которой была аллергия на пластик в противозачаточном колпачке. Отвратительно. Может, мы хорошо бы провели время. Я представляю, как бедный красивый Виктор где-то в Риме или Париже, одинокий, голодный, отчаянно пытается связаться со мной, может, даже орет на какого-нибудь урода оператора на ломаном итальянском или на идише, чуть ли не в слезах, стараясь до меня дозвониться. Вздыхаю и прислоняюсь к колоннам в студии, потом откидываю голову. Чересчур мелодраматично.

– Кто знает? – слышу я свой собственный голос.

– Что тебе это напоминает? – спрашиваю, облокачиваясь назад. – Дега? Сера? Ренуара?

Она смотрит на холст и говорит:

– «Скуби-Ду».

Ну ладно, в «Паб» пора. Взять кувшин «Дженни» и, если мы не забыли обналичить чек, можно отполировать винными коктейлями, а потом заглотить пиццу или багель. Это знает Джуди. Знаю и я. Когда жизнь дает трещину, крутые отправляются бухать.

Так что мы отправляемся в «Паб». Кто-то написал черными буквами на двери «Пункт лишения чувств», и мне от этого не смешно. Покупаем кувшин и присаживаемся в конце зала. Слушаем музыкальный автомат. Я думаю о Викторе. Нераскуренный косяк у Джуди в сумке. И наш разговор о том же, что и всегда, когда мы в «Пабе» и не идем на вечеринку. Разговоры, от которых недавно, с тех пор как я старшекурсница, я стала уставать.

Джуди: Что сегодня показывают?

Я: «Апокалипсис сегодня»? Или, может, «Рассвет мертвецов»? Я так думаю.

Джуди: Нет. Сколько ж можно, господи.

Я: Ну, в кого ты влюблена?

Джуди: Во Франклина.

Я: Ты вроде говорила, что он придурок и зануда. Почему?

Джуди: Больше нет никого.

Я: И тем не менее ты сказала, что он придурок.

Джуди: Мне очень нравится его сосед.

Я: Кто это?

Джуди: Майкл.

Я: Что же ты с Майклом не встречаешься?

Джуди: Возможно, он голубой.

Я: Откуда ты знаешь?

Джуди: Я переспала с ним. Он мне заявил, что любит мальчиков. Вряд ли из этого что-либо вышло бы. Он хочет быть балериной.

Я: Если ты не можешь быть с тем, кого любишь, солнышко…

Джуди: Трахни взамен его соседа.

Я: Мы пойдем куда-нибудь или нет?

Джуди: Нет, не думаю. Не сегодня.

Я: Что сегодня показывают?

Пол

Впервые я обратил внимание на Шона, стоя у бочки, наблюдая, как уходят Митчелл и Кэндис. Они прошли мимо меня, и Митчелл улыбнулся и нерешительно помахал. Как, собственно, и Кэндис, что можно было воспринять либо как добрый жест сочувствия, либо как победоносный, ликующий салют. (Победоносный? Почему же? Митчелл никогда бы ей не рассказал про меня.) Я посмотрел, как они уходят, и вновь принялся наполнять стакан. Я огляделся и, помню, увидел, как на меня пялится Деннис Дженкинс – тощий, уродливый пидор с театрального. (Деннис Дженкинс был одной из многих причин, почему я презирал этот факультет.) Я вздохнул и сказал себе, что если бы сегодняшней ночью с ним переспал, наутро покончил бы собой. Я перестал наливать пиво, которое, в сущности, уже было одной пеной, потому что бочка заканчивалась, и когда я поднял глаза, там стоял Шон Бэйтмен и ждал. Я был знаком с Шоном, как все тут знакомы друг с другом, то есть, возможно, мы никогда и словом не обмолвились, но знали о тусовках друг друга, и у нас были общие знакомые. Он был красавцем в смутном для меня гетеросексуальном смысле, вечно проливал пиво и играл в видеоигры или пинбол в «Пабе» и поначалу меня особо не заинтересовал.

– Привет, Шон, – сказал я.

Не будь я таким пьяным, промолчал бы, наверное, кивнул бы и ушел. Я был уверен, что он с мехфака.

– Привет, Пол, – улыбнулся он, уставившись в сторону.

Казалось, он нервничал, и я последовал за его взглядом в темноту кампуса, к общагам. Не помню или, скорее, не знаю, почему он так смотрел. Может, просто нервничал или слишком робел говорить со мной. Люди за его спиной покидали «Конец света» и шли кто домой, кто в «Кладбище».

– Ты знаешь эту девчонку с Митчеллом? – спросил он, что я воспринял как не самое удачное начало разговора.

– Ты Кэндис имеешь в виду? – сказал я сквозь зубы. – Ее Кэндис зовут.

– Да, точно, – ответил он.

– Я был с ней в группе, но зачет не сдал, – сказал я с грустью.

– Я там тоже был. Тоже не сдал, – удивленно произнес он.

Теперь я понимаю, что именно в тот момент было установлено взаимопонимание.

– Я тебя там вообще не видел, – сказал я с подозрением.

– Потому-то и не сдал, – заключил он, робко улыбнувшись.

– Понятно, – сказал я, кивая.

– Не верю, что ты завалил, – сказал он.

Не то чтобы я завалил. На самом деле я получил «не завершено» и за лето доделал работу. На самом деле, это был невероятно легкий, ненапряжный предмет (этническая камерная драма), и я был в шоке, что кто-нибудь был способен его завалить, ходил ты или нет. Но Шона, казалось, это пробрало, и я продолжил.

– Да, я завалил еще два, – сказал я, пытаясь оценить его реакцию.

– Завалил?

Его рот – красные полные губы, манящие, может, чувственные, но не слишком, – раскрылся.

– Угу, – кивнул я.

– Да ладно, никогда бы не подумал, что ты вообще способен что-нибудь завалить, – произнес он так, будто это был комплимент.

– Со мной еще не такое случалось, – сказал я. Первый прямой флирт в разговоре. На пятничных

вечеринках это не составляет труда.

– Моего плана чувак, – засмеялся он как-то самоуничижительно.

Затем вспомнил, что пришел за пивом – или еще за чем? Потянулся к крану, но пиво кончилось.

Я стоял, разглядывал его. На нем были джинсы, ботинки, белая футболка и довольно заношенная кожаная куртка с меховым воротником: стандартный наряд обычного американского парня. И я думал, что затащить этого парня в постель будет невероятной удачей. Затем вздохнул и до меня дошло, какой же я лох. Вечерина заканчивалась, меня пробирала тоска, и бочка лишь шипела, так что я прокашлялся и сказал:

– Ну, до встречи.

И тут он сказал нечто весьма неожиданное. С чего все и началось. Я был не настолько пьян, чтобы неправильно понять, и такая откровенность застала меня врасплох. Я не стал просить его повторить приглашение. Я лишь перефразировал то, что он сам меня спросил:

– Может, съедим по буррито?

– По буррито? – переспросил я. – Хочешь поужинать завтра вечером? Мексиканский рестик? «Каса Мигель»?

И он настолько заробел, что опустил глаза и сказал:

– Да, наверно.

Он засмущался чуть не до икоты. Ему было не по себе. Я был тронут. Supremes играли «When the Love-light Starts Shining Through His Eyes»[7]. И хотя, казалось, что он не прочь пойти прямо сейчас, мы договорились встретиться завтра в семь вечера в «Каса Мигель» в Северном Кэмдене.

Шон

Вечеринка подходит к концу, а я все это время глаз с Кэндис не сводил, черт побери. Но наступает момент, и она сваливает с Митчем, и меня это не расстраивает и даже не удивляет, как ожидалось. Я основательно набрался, в этом спасение. Последние оставшиеся еще тусуют, ох эти последние – все ждут, что подцепят кого-нибудь, как они меня обламывают. Они напоминают мне детей, которых выбирают в школьную команду последними. Лоховство. Самооценка повышается дальше некуда. Но мне уже похуй.

Подхожу к бочке, а около нее Пол Дентон, и пиво каким-то образом закончилось, а Тони продает пиво по паре баксов за бутылку у себя в комнате, мне не хочется тратить свои деньги, и я не в настроении пробираться к нему тайком, а у Дентона, наверное, бабки имеются, поэтому я спрашиваю его, не хочет ли он сходить со мной за пивком забуриться, а чувак так набрался, что спросил, не хочу ли я завтра вечером с ним поужинать, и я, тоже бухой, конечно же, соглашаюсь, хотя и не знаю, какого хера я так жутко стесняюсь. Я ухожу, и все заканчивается тем, что я снова оказываюсь в кровати с Дейдре, и это типа… Не знаю, что это типа вообще такое.

Лорен

Просыпаюсь. Субботнее утро. Консультация перед повторным экзаменом по постмодернизму. Поверишь или нет. В десять. В Дикинсоне. Уже октябрь, а у нас была только одна встреча. Сомневаюсь, что кто-то еще придет на занятия. На первую встречу только я и пришла, а Конрой так напился, что посеял свой тубус. Иду на поздний завтрак. Прохожу лужайку перед общим корпусом. Люди, наверное не спавшие всю ночь, разгребают завалы. Может, у них продолжается вечеринка и они еще веселятся. Бесконечная вечеринка с бочками в «Конце света»? Бочки катят прочь. Разбирают звуковые системы. Снимают освещение. Может, надо было сходить. Может, и нет. Заглядываю в общий корпус. Кофе. От Виктора ни строчки.

Дохожу до Дикинсона. И… догадайтесь-ка. На диване у себя в кабинете спит Конрой. Сильно воняет травой. На столе рядом с бутылкой виски – трубка для ганджи. Недолго думая, усаживаюсь за стол, закуриваю сигарету и наблюдаю, как Конрой спит. Просыпается? Нет, не просыпается. Тушу сигарету. Ухожу. Этот курс мне Виктор посоветовал.

Шон

Для субботы просыпаюсь рано, где-то после завтрака. Принимаю душ и типа помню про этот семинар и вроде еще успеваю. Скуриваю пару сигарет, смотрю, как спит французишка, расхаживаю по комнате. Не могу поверить, что у меня сосед по имени Бертран. Иду к Тишману, потому что больше нечего делать. По субботам полнейший отстой, и я еще ни разу не сходил ни на одну пару, так что со скуки не помру. Иду к Тишману, но прихожу не в тот корпус. Потом припоминаю, что, наверное, это в Дикинсоне, но иду не в ту аудиторию, в итоге отправляюсь куда следует, хотя аудитория и не похожа на ту, которая нужна. Это преподский кабинет, и там никого. Я немного опоздал и думаю, не поменяли ли аудитории. Если поменяли, то забью на этот предмет – не хочу иметь дело с таким дерьмом. Хотя в офисе тянет шмалью, и я остаюсь неподалеку на случай, если кто-нибудь вернется и принесет еще. Устраиваюсь за партой, ищу какие-нибудь приметы, о чем вообще предмет. Но не вижу ничего. Поэтому возвращаюсь к себе обратно в комнату. Жабы нет. Может, сходить на встречу Анонимных алкоголиков в Бингем, но там тоже никого, и, пошатавшись по общей комнате – подождав, покурив, побродив, – возвращаюсь к себе. Может, прокатиться, в Манчестер съездить. По субботам отстой.

Я была вчера на занятии (не так чтобы невыносимом, из-за тебя) и заметила спину Фергюса (хотя, если бы это была твоя спина, я бы заметила ее раньше), и я написала особе рядом со мной (особе, которую я никогда раньше не видела и не замечала, особе, которая меня не знает и которой на меня наплевать, особе, которая бы раздвинула ноги для тебя, а может, это уже произошло, как у всех, как у всех, у меня…), что у Фергюса красивая спина, и она написала что-то, и там было написано: «Да… Но ты на лицо посмотри». Какая примитивная, бессмысленная жестокость! От этого дурацкого ответа захотелось заорать, и я подумала о тебе. Я оставила еще одну записку в твоем ящике, еще одно теплое слово о желаниях моего сердца. Ты, наверное, считаешь меня полоумной балаболкой, но я не такая. Повторяю, я не такая. Я просто хочу Тебя. Должно же быть что-то, что тебе нужно от меня. Если бы только Ты знал. Записки, которые я оставляю, писать непросто. Я едва сдержалась, чтобы не попрыскать на них своими духами – пытаясь завладеть одним из твоих чувств: слухом, речью, обонянием и т. д. После того как я отношу эти записки в твой ящик, я сжимаю зубы, зажмуриваю глаза, мои руки превращаются в острые коготки, я становлюсь пациентом в вечном кресле зубного. Однако для этого нужна смелость – кураж, который не отпускает, вытягивает жилы. Твое прикосновение, или мое воображаемое прикосновение, одновременно и отталкивает, и странным образом наполняет меня чувством. Оно жалит. Эти чувства кусаются. Мои глаза всегда готовы видеть тебя. Они хотят прикоснуться к тебе, и уложить тебя в мягкие белые льняные простыни, и почувствовать себя в безопасности и в твоих руках, сильных руках. Я бы взяла тебя с собой в Аризону и даже познакомила бы тебя со своей матерью. Семена любви проросли, и если мы не сгорим вместе, то я сгорю одна.

Пол

До «Каса Мигель» на свое первое свидание в тот субботний вечер в начале октября я так и не добрался. Я был у себя в комнате, одевался и был настолько недоволен своим прикидом, что за полчаса переоделся четыре раза. Это уже становилось просто смешно, а время приближалось к семи, и, потому как машины у меня не было, я собирался вызвать такси. В очередной раз переодевшись, я выключил кассету Smiths и уже буквально стоял на пороге, когда в комнату вломился Раймонд. На нем лица не было, и, сбиваясь с дыхания, он выдал:

– Гарри пытался покончить с собой.

Я так и знал, что произойдет что-нибудь такое. Прямо-таки чувствовал, что возникнет какая-нибудь помеха, которая не даст этому вечеру осуществиться. Весь день меня не покидало ощущение, что произойдет что-то, отчего весь вечер пойдет коту под хвост.

– Что значит – Гарри пытался покончить с собой? – спросил я, сохраняя спокойствие.

– Тебе надо в Фелс. Он там. О черт. Господи Иисусе, Пол. Мы должны что-то сделать.

Никогда не видел, чтобы Раймонд так загонялся. Выглядел он так, будто сейчас ударится в слезы, и этому событию (мнимому самоубийству первогодки? да ладно!) он уделил чересчур много эмоций.

– В охрану позвони, – предложил я.

– Охрану? – завопил он. – Охрана? Охрана-то какого хрена будет делать? – Он схватил меня за руку.

– Скажи им, что первокурсник пытался покончить с собой, – сказал я ему. – Поверь, они будут в течение часа.

– Что ты такое несешь, черт возьми? – выпалил он писклявым голосом, не выпуская моей руки.

– Прекрати! – сказал я. – С ним все будет в порядке. У меня встреча в семь.

– Поехали давай! – заорал он и потащил меня из комнаты.

Я схватил шарф с вешалки, умудрился захлопнуть дверь до того, как засеменил за Раймондом вниз по лестнице и в Фелс. Мы шли по коридору Гарри, и вдруг мне стало страшно. Я и так порядком струхнул по поводу свидания с Шоном (Шон Бэйтмен – это имя я нашептывал себе весь день, чуть ли не молясь на него: в душе, в кровати под подушкой, другая подушка между ног) и еще больше, что опоздаю и все испорчу. И это вызывало у меня больше паники, нежели мнимое самоубийство: тупой первокурсник Гарри, пытающийся покончить с собой. Как он вообще это сделал, думал я, направляясь к его двери, а Раймонд тяжело дышал, издавая странные звуки. Передознулся аспирином с алкоголем? Что его спровоцировало? CD-плеер сдох? Или «Полицию Майами: отдел нравов» отменили?

В комнате Гарри было темно. Работала только настольная лампа черного металла, на пружинах, под постером с Джорджем Майклом. Гарри лежал на кровати, с закрытыми глазами, в типичном наряде первогодки: шорты (это в октябре-то!), свитер поло, высокие кроссовки, – болтая головой из стороны в сторону. Рядом с ним сидел Дональд, пытаясь заставить его проблеваться в мусорную корзину рядом с кроватью.

– Я привел Пола, – сказал Раймонд, словно спасение жизни Гарри было именно в этом.

Он подошел к кровати и посмотрел вниз.

– Что он принял? – спросил я, стоя на пороге. И посмотрел на часы.

– Мы не знаем, – ответили они одновременно. Я подошел к столу и взял полупустую бутылку виски «Дьюарс».

– Не знаете? – раздраженно спросил я. Принюхался к бутылке, словно в ней и крылась разгадка.

– Слушай, мы везем его в больницу Данхам, – сказал Дональд, пытаясь его приподнять.

– Так это же в гребаном Кине! – заорал Раймонд.

– Ну а где же еще-то, придурок? – крикнул Дональд.

– В городе есть больница, – сказал Раймонд, а потом: – Ты, идиот.

– Мне-то откуда знать?! – заорал Дональд.

– У меня встреча в семь, – сказал я.

– Да на хуй встречу. Подгоняй тачку, Раймонд! – выкрикнул Дональд на одном дыхании, поднимая Гарри.

Раймонд проворно проскочил мимо меня в коридор. Я услышал, как хлопнула задняя дверь Фелс-хауса.

Я подошел к кровати и помог Дональду поднять на удивление легкого Гарри. Дональд приподнял руку Гарри и по какой-то причине снял кашемировую жилетку, в которой он был, и швырнул ее в угол.

– Что ты делаешь? – спросил я.

– Моя жилетка, не хочется испортить, – сказал Дональд.

– Что делать-то будем? – прокашлял Гарри.

– Смотри, он жив, – произнес я с обвинительной ноткой в голосе.

– О господи, – сказал Дональд, окинув меня взглядом. – Все будет хорошо, Гарри, – прошептал он.

– По мне, так он нормально выглядит. Пьяный, может, – сказал я.

– Пол, – произнес Дональд своим исступленным поучительным тоном, закипая от злости, хотя губы едва двигались, – он позвонил мне перед ужином и сказал, что собирается покончить с собой. Я пришел к нему после ужина – и взгляни на него. Он явно что-то принял.

– Что ты принял, Гарри? – спросил я, слегка пошлепывая его своей свободной рукой.

– Давай, Гарри. Скажи Полу, что ты принял, – убеждал Дональд.

Гарри лишь кашлянул в ответ.

Мы потащили его, смердящего вискарем, по коридору. Он был без сознания, голова болталась. Мы вытащили его на улицу как раз тогда, когда Раймонд подъехал к задней двери Фелс-хауса.

– Почему он это сделал? – спросил я, когда мы пробовали засунуть его в машину.

– Дональд, садись за руль, – сказал Раймонд, вылезая из «сааба», чтобы помочь нам уложить его на заднее сиденье.

Работал двигатель. У меня начинала болеть голова.

– Я только автомат вожу, – выговорил Дональд.

– Черт подери! – заорал Раймонд. – Тогда назад садись.

Я же сел вперед на пассажирское сиденье и не успел даже дверь захлопнуть, как Раймонд газанул.

– Зачем он это сделал? – снова спросил я, когда мы уже проехали ворота охраны и половину Колледж-драйв.

Я думал попросить их высадить меня в Северном Кэмдене, но знал, что этого они мне никогда не простят, и не стал.

– Он сегодня узнал, что его родители не родные, а приемные, – проговорил Дональд с заднего сиденья.

Голова Гарри была у него на коленях, и он снова закашлялся.

– О, – произнес я.

Мы выехали за ворота. На улице темень и холод. Мы ехали в противоположном от Северного Кэмдена направлении. Я снова взглянул на часы. Четверть восьмого. Я представил себе разочарованного Шона, сидящего в пустом баре «Каса Мигель» в одиночку с ледяной «Маргаритой» (нет, это он бы никогда не стал пить; вместо этого мне представилось какое-нибудь мексиканское пиво), и как он едет обратно (подожди-ка, а может, у него и машины не было и он пришел туда пешком, господи Иисусе) один. Машин на дороге почти не было. Перед Синема I и II выстроилась очередь из городских на новую картину с Чаком Норрисом.

Из универмага «Прайс-чоппер» выходили домохозяйки и жены профессоров, толкая перед собой тележки. Покупатели из универмага «Вулворт» на главной улице, огромные столбы слепящего света, заливающие автомобильную парковку. В проигрывателе играла кассета Jam, и, слушая музыку, я вдруг осознал, насколько невелик вообще этот городишко и как мало я о нем знаю. На некотором расстоянии виднелась больница, в которой я никогда раньше не был. Мы уже практически были на месте – кирпичное строеньице, стоявшее рядом с огромной пустой парковкой на окраине городка. А за ним – лесные просторы, простиравшиеся на многие километры. Все молчали. Мы проехали винно-водочный магазин.

– Ты не мог бы притормозить? Сигарет куплю, – сказал я, похлопав себя по карманам.

– Не возражаешь, если напомню тебе, что у нас на заднем сиденье лежит кое-кто с передозом? – произнес Дональд.

Раймонд вцепился в руль с обеспокоенным лицом, будто и сам бы был не прочь покурить и серьезно об этом задумался.

Я проигнорировал Дональда и произнес:

– На это уйдет минута.

– Нет, – ответил Дональд, хотя выглядел неуверенно.

– Да нет у него никакого передоза, – сказал я уже чуть ли не в ярости, думая о пустом баре в Северном Кэмдене. – Он просто первогодка. У них не бывает передоза.

– Да пошел ты! – сказал Дональд. – О черт, его тошнит. Его сейчас стошнит.

Мы слышали, как в темноте «сааба» раздаются булькающие звуки, и я обернулся посмотреть, что там происходит. Гарри по-прежнему кашлял, на его лбу выступил пот.

– Окно открой! – заорал Раймонд. – Открой гребаное окно!

– Вам обоим не помешает успокоиться. Его не тошнит, – выговорил я раздраженно, но с грустью.

– Сейчас блеванет. Знаю на точняк! – орал Дональд.

– А что это за звуки, по-твоему? – завопил на меня Раймонд, имея в виду бульканье.

– Сухие позывы! – заорал я в ответ.

Гарри начал бормотать себе под нос, затем снова заурчал.

– Только не это, – сказал Дональд, пытаясь приподнять голову Гарри к окну. – Сейчас его снова стошнит.

– Отлично! – заорал в ответ Раймонд. – Хорошо, если он проблюется. Пусть проблюется.

– Не верю я вам обоим, – сказал я. – Кассету можно переставить?

Раймонд подрулил ко входу в неотложку и резко ударил по тормозам. Мы все выскочили из машины, вытянули Гарри с заднего сиденья и, волоча по земле ноги, потащили его к главной стойке. Народу никого не было. Из невидимых колонок на потолке раздавался приглушенный музон. Молодая толстая медсестра взглянула на нас и ехидно улыбнулась, наверняка думая себе: только не это, еще один шалун из Кэмден-колледжа.

– Да? – поинтересовалась она, не глядя на Гарри.

– Он передознулся, – произнес Раймонд, подойдя к стойке и оставив Гарри в тисках Дональда.

– Передознулся? – поднимаясь, переспросила она. Затем вышел дежурный врач. Он был похож на Джека Элама – жирный старикан в очках с толстой оправой, бубнивший себе под нос. Дональд положил Гарри на пол.

– Слава тебе господи, – пробормотал Раймонд с такой интонацией, будто сбросил с плеч тяжелый груз.

Врач наклонился проверить Гарри на признаки жизни; он ни о чем нас не спросил, и тогда мне стало понятно, что старикан – мошенник. Никто из нас не произнес ни слова. Меня бесило, что из-за Раймонда и Дональда я не только пропустил крайне важную встречу, но еще и то, что они оба, как, собственно, и я сам, были в одинаковых длинных шерстяных пальто. Свое, из лоденской шерсти, я купил в магазине Армии спасения в городе за тридцать долларов. Потом на следующий день они сгоняли туда и купили два оставшихся; вероятно, кто-то с факультета пожертвовал их, отправляясь на Западное побережье преподавать в Калифорнии или еще где.

Врач крякнул и приподнял веки Гарри. Гарри слегка усмехнулся, затем дернулся и затих.

– Отвезите его в реанимацию. – Лицо Раймонда раскраснелось. – Быстрее. Что, больше никого нет здесь?

И он с привычной нервозностью огляделся по сторонам. Как человек, который переживает, но не особо, хватит ли ему билетов в «Палладиум».

Врач пропустил это мимо ушей. Жесткая копна его седых белых волос была безуспешно загелена назад, и он без конца ворчал. Он проверил пульс Гарри, ничего не нащупал, потом расстегнул пуговицы на рубашке Гарри и приставил стетоскоп к его загорелой костлявой груди. Кроме нас, в больнице никого не было. Врач снова проверил пульс и что-то буркнул. Гарри немного подергивался с пьяной улыбкой на молодом лице первокурсника. Врач послушал сердцебиение.

Снова пустил в дело стетоскоп. В конце концов взглянул на нас троих и сказал:

– Пульса совсем не слышно.

Дональд в ужасе прикрыл рот рукой и отпрянул к стене.

– Он что, умер? – недоверчиво спросил Раймонд. – Это шутка?

– О черт, я же вижу, что он шевелится, – сказал я, указывая на то, как опускается и поднимается его грудная клетка. – Он не умер. Я же вижу, что он дышит.

– Он мертв, Пол. Заткнись! Я так и знал. Я знал! – выдал Дональд.

– Я сожалею, ребята, – произнес врач, тряся головой. – Как это произошло?

– О господи! – взвыл Дональд.

– Заткнись, не то двину, – сказал я ему. – Слушай. Он не умер.

– Ребята, сердце не бьется и пульса нет. Зрачки расширены. – Поднимаясь, врач тяжело крякнул и показал на Гарри: – Этот парень умер.

Никто не произнес ни слова. Я посмотрел на Раймонда, который уже не выглядел чересчур обеспокоенным, а в его взгляде читался ответ: «этот-шарлатан-с-катушек-съехал-уматываем-отсюда». Дональд по-прежнему пребывал в расстройстве, повернувшись к нам спиной. Медсестра, сидя за столом, без особого интереса наблюдала за нами.

– Не знаю, что сказать вам, – выговорил врач, – но приятель ваш умер. Проще говоря, больше не жить ему на этом свете.

Гарри приоткрыл глаза и спросил:

– Я же не умер?

Дональд завопил.

– Нет, умер, – произнес Раймонд. – Заткнись.

Состояние Гарри не особо шокировало врача, тот что-то пробормотал, присев на колени рядом с Гарри, и снова проверил его пульс.

– Уверяю, пульса нет. Этот парень мертв.

Он говорил это, хотя глаза Гарри были открыты и он моргал. Врач снова воспользовался своим стетоскопом.

– Ничего не слышу.

– Минуточку, – сказал я. – Э-э, послушайте-ка, доктор. Думаю, мы отвезем нашего друга домой, хорошо? – Я осторожно подошел к нему. Мне показалось, что мы находимся в больничной преисподней или где-то в том районе. – Вы, это самое, не возражаете?

– Я умер? – спросил Гарри, он стал заметно свежее и захохотал.

– Скажи ему, пусть заткнется! – завопил Дональд.

– Никаких сомнений, что приятель ваш умер, – пробормотал врач, немного смутившись. – Может, хотите, чтобы я провел кое-какие анализы?

– Нет! – сказали одновременно Дональд и я. Мы стояли и наблюдали за тем, как смеется якобы

мертвый первогодка Гарри. Мы ничего не сказали. И хотя доктор Фибес не переставал настаивать на том, чтобы провести кое-какие анализы на «трупе нашего друга», в конце концов мы отвезли первогодку домой, но на заднее сиденье Дональд рядом с ним не сел. Когда мы вернулись обратно в кампус, была почти половина девятого. Я все просрал.

Шон

Сегодня никаких дел, отправляюсь на мотоцикле в город, болтаюсь, покупаю пару кассет, потом возвращаюсь в Бут и смотрю «Планету обезьян» по видаку Гетча. Я люблю эту сцену, когда Чарлтон Хестон немеет от обезьяньей пули. Он сбегает и неистово носится вокруг Города Обезьян, и в тот момент, когда сеть смыкается у него над головой, гориллы ликующе отрывают его от земли, а он обретает голос и вопит:

– Уберите от меня свои вонючие лапы, чертовы грязные обезьяны!

Я всегда любил эту сцену. Она напоминает мне ночные кошмары, которые у меня были в младших классах, или вроде того. А затем, когда я собираюсь отправиться в душ, вижу, что Сифилитик (мерзопакостный выпускник 78-го или 79-го) стирает свое гребаное белье в моей душевой. Он даже не преподает здесь, просто навещает старого преподавателя. И мне приходится все дезинфицировать за этим уродом при помощи спрея «лизоль». Вечером после ужина у меня в ящике еще одна записка. В них ничего такого особенного-то и не бывает, так: «я тебя люблю» или «ты красивый» – такого плана. Я подумывал, что эти записочки подбрасывали мне в ящик Тони и Гетч, но слишком уж много их было, чтобы считать это шуткой. Кто-то серьезно мной заинтересовался, и мне определенно было весьма любопытно.

Потом, уже в Буте, после ужина смотрю телик в комнате Гетча, и там некий высокий хипан с замасленными волосами по имени Дэн, ставший типа образцовым студентом колледжа, который трахал Кэндис в прошлом семестре, разговаривает с Тони. Времени полдевятого, в комнате холод, меня знобит. Тони с этим чуваком заводят горячий спор о политике или вроде того. Это пугает. Тони совсем уже напился и теряет контроль над собой, потому что с его мнением не соглашаются, а Дэн, от которого несет, как от половика, не стиранного лет двадцать, не перестает ссылаться на левых писателей и называть полицию Нью-Йорка «нацистами». Я говорю, что меня однажды избили полицейские. Он улыбается и отвечает:

– А вот и пример как раз.

Я пошутил. Я странно себя чувствую, тело болит. Наблюдаю, как люди спорят о нацистах. Мне нравится. По субботам отстой.

Теперь я уже на вечеринке, и мне не найти Кэндис, так что тусуюсь рядом с бочкой, разговариваю с ди-джеем. Иду в уборную, но какой-то урод заблевал весь пол, и только я собираюсь уйти, как натыкаюсь на Пола Дентона, который шел по коридору, и я смутно припоминаю, что разговаривал с ним вчера вечером, я киваю ему, выходя из заблеванного туалета, но он подходит ко мне и говорит:

– Извини, что я не пришел.

– Да, – говорю, – жаль.

– Ты ждал? – спрашивает он меня.

– Ждал? Да, – говорю. Не все ли равно. – Я ждал.

– Господи, я очень сожалею, – говорит он.

– Слушай, все в порядке. На самом деле, – говорю я ему.

– За мной не заржавеет, – говорит он мне.

– О’кей. Ладно, – отвечаю я. – Мне надо отлить, о’кей?

– Да, естественно. Я подожду, – улыбается он.

После того как я смыл мочой блевотину со стульчака, возвращаюсь обратно по коридору, а Дентон все еще там, с налитым для меня пивом. Я благодарю его, что еще-то мне остается, и мы идем обратно в общую комнату на вечеринку, куда подгребли уроды из Дартмута. Я понятия не имею, каким образом они оказались в кампусе. Должно быть, охрана пропустила их шутки ради. Так что эта тупая богатенькая братва, все в «Брукс бразерс», подходит ко мне, пока я жду, что Дентон принесет очередное пиво, и один из них спрашивает:

– Как дела?

– Не особо, – отвечаю я, и это правда.

– Где тут вечеринка «Приоденься и присунь»? – спрашивает один из них.

– Будет позже, – говорю я ему.

– Сегодня вечером? – спрашивает меня тот же.

– В следующем семестре, – привираю я.

– Ой, бля. А мы-то думали, что это она и есть, – говорят они, совсем огорчившись.

– По мне, так это на Хеллоуин смахивает, – говорит один из них.

– Пидарасы, – говорит другой, глядя по сторонам и кивая. – Пидарасы.

– Извините, парни, – говорю я.

Возвращается Дентон, протягивает мне пиво, и мы разговариваем все вместе. У них начинается раж, когда диджей заводит Сэма Кука из старого, и один из них хватает неплохую первокурсницу и пускается с ней в танец, как только начинается «Twisting the Night Away»[8]. Меня тошнит от этого. Оставшиеся дартмутские уроды лишь жмут друг другу руки по-братански. Они почему-то все в зеленом. Дентон пристально смотрит на них и спрашивает:

– Не слишком ли далеко добираться?

– На машине не так далеко, – говорит один из них.

Затем Дентон спрашивает:

– Ну и что же там в свете происходит? Дентон вообще слабак, потому что обращает внимание на этих придурков, но я не говорю ни слова.

– Все круто, – отвечает один из них, оглядывая проходящую уродину – председателя нашего студенческого комитета.

– Вы и в самом деле у черта на рогах, – говорит один из самых гениальных.

Дентон смеется и говорит:

– Типа того.

– Ганновер на самом деле огромный метрополис, – громко вставляю я.

– Клянусь, это напоминает гребаный Хеллоуин, – повторяет один из них, и они меня просто бесят, и пусть даже это так и выглядит, но у этих уродов нет никакого права, так что мне приходится им сказать:

– Нет, это не Хеллоуин, это вечеринка в стиле «заебись».

– В самом деле? – Они все поднимают глаза и пихают локтями друг друга. – Мы готовы заебаться.

– Да, нагибайся, и тебя заебут по самые гланды. – Я слышу, как выпаливаю эти слова.

Они смотрят на меня как на сумасшедшего и уходят, напоследок обзывая меня извращенцем. Мне вообще непонятно, зачем я запарился им это говорить. Я смотрю на Дентона, а он ржет, но видит, что я не смеюсь, и прекращает. Уже поздно, Кэндис нигде не видно, а бочка пустеет. Дентон говорит, что можно пойти к нему, потому что у него есть пиво. И я слегка убрался, так что отвечаю, почему бы и нет. Убедившись, что я не забыл траву, которую прихватил у Роксанн, когда забирал дурь для первокурсниц из Маккаллоу, мы уходим с вечеринки и направляемся в Уэллинг.

Пол

Вернувшись с небольшой экскурсии в больницу, я пошел обратно в свою комнату и подумал, как поступить. Сначала я позвонил в «Каса Мигель» и оставил Шону сообщение. Его там не было. Он уже ушел. Я присел на кровать и скурил пару сигарет. После этого отправился в «Паб» и вначале осторожно высиживал. Я не оглядывался по сторонам, пока не подошел к бару. Гарри уже был на месте. Он вполне оправился и надирался еще круче на пару с Дэвидом Ван Пельтом, сидя возле джукбокса. Я купил себе пива, но пить не стал и пошел следом за какими-то людьми в Бут (для вечеринок в «Конце света» становилось слишком холодно) встретиться с Шоном. Вечеринка же, в конце концов.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

«Рожденный в США» (англ.).

Back

2

«Рожден быть диким» (англ.).

Back

3

Какой ужас! (фр.).

Back

4

Как дела (фр.).

Back

5

«Дикие лошади» (англ.).

Back

6

«Прах к праху» (англ.).

Back

7

«Когда свет любви начинает блестеть в его глазах» (англ.).

Back

8

«Твист ночь напролет» (англ.).

Back