# Снайпер

Виктор Улин

В мирную жизнь обитателей некоего дома вторгается поддерживаемый госструктурами трест, который способен в попрание всех норм поставить новый дом окно в окно, лишив прежних жителей элементарных жизненных благ. И обычный индивидуум – еврейский скрипач Айзик Фридман – под давлением обстоятельств превращается в совершенно иного человека…

Роман стоит прочитать каждому россиянину, ощущающему над собой гнет государства. Проблемы не решатся, но на душе станет легче.

> Скорбной памяти отчаянных героев, поднявших восстание в Варшавском гетто 19 апреля 1943 года.

> 1.

> «И предал Господь и ее в руки Израиля, и царя ее, и истребил ее Иисус мечем и все дышущее, что находилось в ней; никого не оставил в ней, кто бы уцелел.»

> (Иисус Навин. 10:30)

> 2.

> «Когда подумаешь о том, к каким бесчисленным жертвам привело преступное легкомыслие ‹…› горсточки бессовестных карьеристов, добивавшихся министерских портфелей, – тогда всех этих субъектов не назовешь иначе, как мошенниками, негодяями и преступниками. ‹…› Ведь по сравнению с этими ‹…› любой сутенер ‹…› является человеком чести.»

> (Адольф Гитлер. «Моя борьба»)

> 2.

> «Равнодушие бога может породить антимессию в любом из нас.»

> (Эдуард Сырчин. Из частной переписки)

## Часть первая. Накануне

### 1

Фридман не спеша прикрепил черный гребешок сурдинки. Положил на левое плечо сложенную вчетверо бархатную тряпицу. Опустил скрипку, слегка поерзал, удобнее прижимая деку подбородком.

И наконец коснулся струн смычком.

Мелодия выскользнула из фигурных отверстий лакированного скрипичного корпуса и, завихряясь, как невидимый дым, поплыла вокруг. Медленно наполняя собой узкое кухонное пространство между шкафчиками и холодильником.

Фридман на мгновение прервался – сделал это так быстро, что в звуке, кажется, даже не образовалось провала – привычно мотнул головой, устраивая скрипку на плече еще удобнее. И заиграл чуть громче.

Игру эту нельзя было назвать «ежедневным упражнением профессионального скрипача»: хоть Айзик Фридман и являлся профессионалом, но и без упражнений его годами наработанное умение уже оказывалось чрезмерным для той степени востребованности, которую он сейчас имел.

Каждый раз, беря скрипку в руки по собственному желанию, он грустно констатировал факт: скрипач перестал нуждаться в ежедневном поддержании формы. В юности такая ситуация показалась бы просто нереальной; жизнь музыканта прежних времен состояла из постоянного совершенствования, из бесконечной изнуряющей игры просто так, без которой пальцы теряли беглость, растяжку и твердость. И гаммы, гаммы, гаммы… Эффективнее которых не существовало ничего.

Да, так строилась перспектива жизни в музыке, к которой он готовился с детства. Таковой и оставалась эта самая жизнь. До недавних времен. Когда все в один миг рухнуло и рассыпалось в прах. Оставив его со скрипкой, совершенство которой сделалось ненужным.

Филармонический оркестр, где он некогда возглавлял партию вторых скрипок, тихо умер в безденежьи. Работа оперном театре, который сжал репертуар до пяти позиций, а количество спектаклей – до восьми в месяц, не требовала тренировки вообще: Фридман знал все партии наизусть и мог играть их практически без нот. Тем более, что при общей расхлябанности оркестра его ошибку никто бы и не заметил. А улучшать качество игры… В оркестре театра, где тенора вели партию поперек оркестра, а балерины прыгали с такой тяжестью, что трещали доски сцены и в яму сыпалась древесная труха, это казалось смешным.

Творческой работой в сравнении с этим выглядели вечера в ресторане «Луизиана Джонстон», куда Айзика время от времени приглашали играть слезливые блатные песенки для богатых бездельников – на что он соглашался, поскольку заработок от одного такого «концерта» между столиков в несколько раз превышал его театральное жалованье за месяц.

И еще его регулярно вызывала еврейская община: большинство соплеменников давно уехало, скрипачей-семитов в городе почти не осталось, а празднеств в иудейском календаре насчитывалось много. Играть для общины Фридман не любил: требовали там много, а платили гроши. И то не всегда. Но и отказать раввину он не мог, не желая противопоставлять себя горстке местных сохранившихся евреев.

В общем, жизнь поставила его – тридцативосьмилетнего Айзика Фридмана, выпускника Московской консерватории, бывшего лауреата молодежного Всесоюзного конкурса, и прочая, и прочая… поставила в условия, при которых отпала необходимость в ежедневной работе.

Ему стало незачем шлифовать искусство, поскольку само искусство сделалось практически никому не нужным.

И во внерабочее время играл Фридман не для поддержания формы, а просто для себя.

Как истинный любитель и ценитель музыки. Играл на кухне, чтобы не мешать соседям своего карточного дома. Именно на кухне – а не в прихожей, ванной или гостиной – потому, что одна ее стена выходила на лифтовую площадку, а вторая отделяла его единственную комнату. И контакт с соседями был возможен лишь сверху и снизу, и то лишь через кухни.

Фридман прекрасно владел своим инструментом; он умел играть сколь угодно тихо. Но все равно он играл под сурдинку, боясь доставить беспокойство соседям.

Ведь еврейский скрипач Айзик Фридман всю жизнь отличался крайней законопослушностью и генетическим стремлением не досаждать людям фактом своего существования.

И сейчас его привычно охранял безопасный черный гребешок.

Поскольку играл Фридман только для души, то и опус выбирал всякий раз случайно, по настроению. Сейчас ему захотелось послушать девятый Славянский танец Дворжака.

Пальцы работали сами, музыка рождалась без его сознательного участия, и играя, Фридман рассматривал свое призрачное отражение в стекле закрытой кухонной двери.

Там работал на скрипке обычный еврей. Высокий, тощий, с бледным, точно выжатым лицом и темными глазами, с шапкой кудрявых черных, почти не поредевших волос. Даже в толстых очках от близорукости чем-то напоминавший Александра Блока, хотя великий русский поэт никогда не был евреем. С длинными белыми сильными пальцами – подходившими бы даже пианисту. Сутулый сам по себе, и согнувшийся особенно сильно от профессиональной необходимости постоянно прижимать скрипку к левому плечу подбородком.

В общем, обычный, невыразительный тип средних лет. Какие встречались прежде сотнями на безграничных просторах Советского Союза – а теперь растворились без следа в знойных обетованных пустынях.

Само некогда обширное семейство Фридманов сократилось сейчас в этом городе до одного Айзика.

После смерти матери его отец, бывший профессор-гинеколог Соломон Айзикович Фридман, уехал в Израиль, где до сих пор, несмотря на ужасающий возраст, процветал двоюродный дед – «дядя Шмуля» – обосновавшийся на исторической родине еще в сороковых годах. Куда лет пятнадцать назад отбыла старшая сестра Нэлли, программистка, работающая сейчас на авиационном заводе, выпускавшем истребители «Кфир».

И куда родня упорно звала его самого; но он отказывался, потому что…

Потому что и сам не знал, почему.

Из непонятного глупого упрямства продолжал жить в городе, бывшем когда-то родным, но ставшим теперь совершенно чуждым.

Ведь тут даже его бывшая русская жена вернула девичью фамилию и снабдила ею их сына, чтобы полностью порвать с «сионизмом» – хотя сама вряд ли понимала, что это такое.

Потому что Айзик Фридман на в самом деле был полуевреем, имея русскую мать – то есть даже теоретически не мог выступать в роли сиониста, поскольку по законам иудаизма считался неполноценным…

### 2

Фридман играл, полностью уйдя в музыку, почти отключившись от внешнего мира. И вдруг малой своей частью, оставшейся снаружи, ощутил, как дрогнул под ногами пол.

Он отметил это невольно, но не придал факту значения. В их убогом доме, сложенном из растрескавшихся бетонных панелей, любой звук разносился по этажам во все стороны, почти не угасая, а словно даже набирая мощь.

Вероятно, кто-то что-то уронил на лестничной площадке. Или с девятого этажа бросили нечто невероятно тяжелое в мусоропровод, пронизавшее с пушечным грохотом весь дом по вонючей трубе. Или…

Толчок повторился.

Теперь он оказался таким сильным, что выбил из темпа, и Фридман опустил смычок. И тут же понял, что кухня вздрогнула сама по себе, без постороннего звука.

Землетрясение?! – он отмел эту мысль. В этом городе их быть не могло в принципе по причине невероятной древности окружавших Уральских гор.

Тем более, что встряхнув дом два раза с большим промежутком, толчки вдруг пошли равномерной, размеренной чередой. Никакое землетрясение не могло носить столь ритмически упорядоченный характер.

Все-таки в доме, – догадался Фридман. – Кто-то въехал на первый этаж и принялся сносить лишние стены… Долбит чем-то, кувалдой лупит или еще как, но слои бетона гасят и гармонику, и обертона, доносится лишь низкочастотная вибрация… Вроде basso ostinato.

Нет покоя нигде, даже в собственной кухне, не сообщающейся с соседями… Да и откуда ему быть в доме малосемейного типа с двумя сотнями квартир в трех подъездах: на каждой площадке лишь по краям имелись двухкомнатные, а между ними было втиснуто по шесть однокомнатных. И несмотря на то, что дому исполнилось двенадцать лет – да и сам он, вроде бы незаметно пропуская сквозь себя время, жил тут уже седьмой год – здесь шел постоянный кругооборот населения. Жильцы непрерывно менялись, кто-то выезжал, кто-то въезжал, каждый стремился переделать убогую конурку под себя после предыдущего хозяина, и всегда где-нибудь шел ремонт. Правда, таких ударов еще не бывало… Но все развивалось, и видимо, сейчас кто-то пользовался каким-то новейшим, чудовищным инструментом.

Фридман вздохнул и снова приложил скрипку к плечу.

И тут же понял, что играть невозможно: равномерные глухие толчки сбивали с ритма. К тому же сотрясали дом так, что невидимые рюмки в кухонном шкафу отзывались жалобным звоном. Дворжак оказался не в состоянии конкурировать с этим насилием внешней среды.

Он положил скрипку на стол, машинально шагнул к окну. Снаружи ничего не изменилось; даже загаженный собаками, замусоренный и вытоптанный двор близорукому Фридману казался с пятого этажа почти красивым. Трава еще зеленела, лишь слегка порыжевшие березки говорили о начавшейся осени. В палисаднике, выгороженном жильцами соседнего дома на солнечной стороне, покачивались буйные – словно «Болеро» Равеля – золотые шары. На асфальтовой площадке у заколоченной черной двери подъезда сидели две кошки. Серая и рыжая – спинами друг к другу, независимо и настороженно общаясь без звука.

Все оставалось прежним. Абсолютно прежним… Хотя что, собственно, могло измениться во дворе, приведя к сотрясению его кухни?!

Но квартира вместе с домом дрожала под мощными глухими ударами.

Словно где-то неподалеку стреляли тяжелые орудия. Впрочем, Фридман – человек совершенно мирный; не только не служивший в армии, но даже не учившийся на военной кафедре по причине отсутствия последней в консерватории – представлял это чисто теоретически. Описанная в книгах и показанная в фильмах орудийная канонада в реальности, вероятно, должна вызывать подобный эффект.

Но что же, что же это такое? – думал Фридман, пройдя в комнату и зачем-то выглянув на балкон, который смотрел туда же, что и кухня и, конечно. ничего не мог прояснить. – Что же это?

Неужели…

Догадка, рожденная подсознательно давним, незафиксированным в мыслях, но поселившимся в существе ожиданием, всплыла на поверхность.

Не может быть…

Конечно, этого не могло быть… не должно было быть – все шло по плану и не предвещало поражения.

Но все-таки. Все-таки…

Фридман вышел в прихожую, уже надел один ботинок, чтобы спуститься на улицу, обойти дом и посмотреть, что происходит с другой стороны – с той, которая выходила к лесу…

И тут же сообразил, что можно попытаться узнать все быстрее.

Он протянул руку к телефону, но не успел взять трубку, как его опередил звонок.

– Привет, Гена, – сказал он, сразу узнав голос.

Геннадий Савельев, единственный настоящий друг Фридмана, жил в двухкомнатной квартире девятого этажа, выходившей на обе стороны дома. Бывший известный журналист самой популярной городской газеты, в свои сорок шесть лет он кормил семью, работая охранником. Не волкодавом в серьезном агентстве, конечно – а тем, кого в прежние времена именовали сторожем или вахтером. Сутки через двое, а в свободные дни что-то писал. Упорно и яростно, надеясь пристроить в Москву и вернуть себе былую славу.

– Я тебе сам хотел позвонить, но ты успел первым.

– А что, Айзик – случилось что-то? Сломалось что-нибудь у тебя?

– Да нет, у меня-то ничего не сломалось. Но случилось-таки, судя по всему. Ген… Дом дрожит. У меня квартира ходуном ходит. Взгляни, пожалуйста, что там происходит…

– Что… Хрен в пальто, – выругался Савельев, всегда отличавшийся несдержанностью на язык. – Сваи бьют, вот что.

– Сва-и… – прошептал Фридман и поднес свободную руку к горлу, словно кто-то перекрыл ему кислород. – Но как…

– Так, – перебил Савельев. – Я сейчас спущусь. Водка у тебя есть, или мне прихватить?…

### 3

Дом, в котором они жили, стоял на городской окраине.

Со двора – из Фридмановой квартиры – открывался обычный городской вид. Замкнутый прямоугольник из серых унылых девятиэтажек. Над крышей, лифтовыми башнями и покосившимися в разные стороны телеантеннами противоположного строения – уходящие в марево ряды таких же домов-коробок, и горизонт, зубчато изломанный силуэтом верхних районов: их город стоял на холмах, и все улицы проходили на разных уровнях.

Тыльная же сторона выходила в лесопарк.

Точнее, на огромный овраг, плавным полукольцом охвативший окраину. За провалом начинался лес. Который тоже перетекал с пригорка на пригорок. С Савельевского балкона было видно, как там проблескивают серые извилины озер. На холмах кое-где торчали из-за деревьев разрушенные дома – то ли покинутые дачи, то ли умершая деревня.

И этот лес за оврагом, живший круглый год своей жизнью по своему расписанию, наполнял существование чем-то особенным, негородским.

Конечно, красоты природы касались лишь тех жителей, которые имели окна на ту сторону. Фридман же круглый год видел одно и то же: унылый двор, изгаженный и заставленный машинами; лишь от сезона к сезону менявший цвет с белого на черный, потом зеленый, желтый, и снова черный и снова белый…

Но всякий год весенний ветер, пролетая над лесом, омывал даже двор ароматами цветущих деревьев.

А когда наставала пора пробуждения, чуткое ухо музыканта ловило долетавшие из-за дома голоса птиц и лягушек. И сентиментальное сердце скрипача наполнялось какой-то нееврейской широтой. И даже невнятным предощущением счастья, которое казалось вновь поступившим к нему.

Хотя ясное дело, счастья в его жизни не предвиделось: отмеренную порцию Фридман исчерпал в детстве и юности, карабкаясь на скрипичную вершину; сейчас осталось просто доживать.

Но он очень любил свой дом и даже саму свою однокомнатную квартирку. Куда попал после унизительных перипетий, развода с женой и раздела его собственного имущества – двухкомнатного кооператива, давным-давно построенного отцом-гинекологом для старшей дочери, потом перешедшего к младшему сыну и наконец ловко оттяпанного злой русской женой.

Район этот, из-за своего низинного расположения в городе, считался мусорным прибежищем неудачников. А сам дом тем более, поскольку состоял в основном из однокомнатных квартир и представлял последнее пристанище для тех, кто опустился по шкале жизненного успеха до нулевой отметки.

Возможно, из-за этих соображений, большинство людей, попавших сюда, старалось всеми силами выбраться обратно в верхний город; и некоторым это удавалось.

Фридман же привязался к этим местам именно из-за леса.

Ведь стоило выйти из подъезда и обойти угол дома, как душа оказывалась в объятиях природы.

Перелезть прямо через овраг не представлялось возможным, но Фридман не ленился обойти вдоль края несколько километров, чтобы добраться до равнины и углубиться в лес по неприметным тропкам. И ощутить себя полностью на дикой воле. И он в свободное время часами бродил по той стороне. Тем более, что этого самого свободного времени сейчас имелось у него в избытке.

Блуждая в чащобах, он находил то внезапные уютные полянки, то болотистые озера – виденные с балкона его друга – чья поверхность к середине лета сплошь затягивалась зеленым бархатом ряски. В иные годы собирал грибы, которых нарастало видимо-невидимо.

Порой он направлялся в обратную строну и выходил к своему дому с противоположной стороны оврага. И всегда поражался оптическому обману, который давал рельеф местности: из дома лес казался лишь приподнимающимся. А из леса сам дом виделся внизу; и стоя среди деревьев, Фридман оказывался примерно на уровне седьмого этажа.

А сколько радости нес этот лес, когда темной и таинственной громадой простирался за Савельевским балконом в те счастливые летние ночи, когда они вдвоем вдохновенно пили водку!

Гена Савельев стал другом Фридмана совершенно случайно, но вполне закономерно. Фридман, как любой нормальный еврей – возможно, имея в характере эту единственную чисто еврейскую черту – не умел ввернуть лампочки, не заклинив ее намертво в патроне, да к тому же всю жизнь был вынужден беречь пальцы. А Геннадий являл абсолютно противоположный тип: русский кулибин, которому оказывалось подвластным все, от засорившегося унитаза до автомата Калашникова. На почве этого взаимного дополнения они и познакомились, когда новосел Фридман не знал, где искать сантехника, чтобы поменять проржавевший, брызжущий из всех стыков смеситель в ванной. Знакомство переросло в дружбу, а дружба – в чистую и кристальную мужскую любовь. Основанную на подспудном сходстве душ: ведь оба все-таки были людьми искусства: Гена, в прежней жизни не поднявшийся выше журналиста, считал себя писателем.

Впрочем, в семью Савельевых Фридман вошел полностью; жена друга Татьяна любила его за интеллигентную простоту, и даже дочь Лариса, выросшая на руках и по-современному не считавшая скрипача за человека, относилась к дяде Айзику приветливо.

Но все-таки самыми лучшими были именно те ночи, когда они тихо напивались вдвоем с Геной. Не зажигая огней, держа лишь свечку на журнальном столике в гостиной: из необходимости, чтобы не расшибить лоб о черный косяк во время хождения по всяким надобностям. Это случалось редко: только летом и на кратчайший период, когда Татьяна с дочерью уезжали куда-нибудь отдыхать или гостить в другой город, а Гена оставался один прежде, чем поехать вслед или дождаться их возвращения.

Но то были ночи… Друг читал Фридману отрывки из своих прежних художественных произведений. И делился замыслами большой книги, которую писал в последние и которая – по слепой вере Савельева – должна была вернуть ему все. И сразу.

Фридман в чудо не верил; книга была обо всем и ни о чем. Тем более уж он-то он знал, что в искусстве путь вверх случается лишь однажды, но падение необратимо и никакая попытка не сможет вернуть на вершину. Но будучи художником, пусть даже не творцом а простым исполнителем, Фридман знал великую силу иллюзий, которые порой оказывались сильнее реальности. Поэтому изо всех сил поддерживал друга морально и вместе с ним поддакивал его планам на будущее.

Когда короткий промежуток свободы выпадал на самые жаркие летние дни, они выносили столик на балкон, к лесу. Который волновался, словно черное живое море – таинственный, чарующий и неповторимый.

Поэтому для ночных бесед выбиралась именно квартира Савельева: пить на балконе над двором не носило никакой романтики и удовольствия.

А пили они много и увлеченно. Савельев пил всю жизнь, никогда не входя в запои и не будучи алкоголиком. Фридман же до крушения своей семейной и профессиональной жизни практически не пил, но здесь пристрастился в водке и тоже вошел во вкус.

Причем в начале их дружбы Савельев не уставал удивляться, что впервые за сорок лет жизни встречает пьющего еврея. На что Фридман повторял, что он не еврей, а полуеврей, и пьет не он, а его нееврейская половинка.

Еврейская тема была одной из любимых в их репертуаре; они возвращались к ней бесконечно, поскольку она оказывалась неисчерпаемой и таила в себе просто бездну чуть грустного юмора. Который единственным подходил к их возрасту – годам стареющих мужчин, почти проживших жизнь и растерявших практически все надежды.

Эти беседы и печальными шутками – и эта выпивка, разумеется! – сближали их так, как, возможно, иных людей не могла бы сблизить и многолетняя дружба, тянувшаяся с детской поры.

### 4

И поэтому настоящим шоком – точнее, ударом с неба – пришло полтора года назад известие о том, что с лесной стороны городские власти решили построить еще один дом. Восемнадцатиэтажный.

Одного взгляда на узкую полоску земли, за которой начинался овраг, хватало, чтоб понять: башня встанет в их жилищу вплотную. И, будучи в два раза выше, полностью перекроет затенит всю восточную сторону их дома.

Впрочем, Гена по своим старым журналистским каналам, выяснил что причиной такой чудовищно плотной застройки является стремление к дешевизне. Ведь наиболее разумным казалось поставить восемнадцатиэтажку рядом с их домом вдоль края оврага, чтобы никто никому не мешал. Однако такой вариант удлинял коммуникации метров на пятьдесят, а строители стремились свести к минимуму побочные затраты.

Узнали о строительстве неожиданно и случайно: кто-то из жильцов заметил внезапно появившуюся под окнами буровую установку, которая делала пробы грунта.

Строительные организации в их городе всегда оставались на правах мафии, то есть находились над законом. Однако жильцы все-таки решили протестовать. Тем более, нашелся организатор: отставной майор по имени Юра – фамилии Фридман не знал – который сразу созвал общее собрание, объявил себя председателем «комитета общественного противодействия» и начал яростную борьбу.

Практически весь этот комитет состоял из майора – который, надев форму с заработанными в Афганистане орденами, ходил по инстанциям с письмами. Да бывшего журналиста Савельева, виртуозно составлявшего эти самые письма. И нескольких решительно настроенных женщин с первого этажа – чьим квартирам больше всех предстояло страдать от темноты – всякий раз собиравших подписи жильцов по всем подъездам.

Фридман подписывал все письма и ходил на все собрания, хотя ему, имевшему окна во двор, новый дом ничем не угрожал.

«Комитет» писал повсюду: от районной администрации до Госдумы, от местной санэпидстанции до Генеральной прокуратуры России. Ответы приходили в общем одинаковые – расплывчатые и лживые.

Постепенно туманная угроза вырисовывалась все более ясно, обретая четкие формы. Выяснилось, что дом будет строить компания с одиозной аббревиатурой «ИКС» – «Инвестиции-кредиты-строительство», – чей роскошный офис в центре города уступал лишь стеклянному сталагмиту Урало-Поволжского банка. «ИКС» везде строил новые дома, втыкая их в самые малые промежутки. О строительных и санитарных нормах этой фирме. похоже, позволяли забывать. Юра рассказывал, что «ИКС» ворочает огромными деньгами, раздает взятки налево и направо. И, конечно, имеет у себя в кармане наиболее продажную местную структуру – Главное управление архитектуры области, которое, как было известно даже далекому от подобных сует Фридману, за деньги могло утвердить пятно землеотвода под новое строительство даже на крыше уже существующего здания.

Со временем в «комитете» появился еще один серьезный человек – адвокат Саша. Который хотя и занимался уголовной практикой, но от товарищей по коллегии слышал, что бороться с «ИКСом» законными путями бесполезно. Он узнал, что один из недавно возведенных домов был запрещен к строительству решением суда, однако «ИКС», невзирая ни на что, его построил, полностью зажав несколько старых пятиэтажек.

Саша также сказал, что по некоторым сведениям, через «ИКС» отмывает деньги сам губернатор. И потому борьба с застройщиком абсолютна бесполезна.

Однако комитет упорно не сдавался.

Гена пытался привлечь на помощь вечернюю городскую газету, где когда-то работал – но вернулся из редакции злой. И черно матерился по поводу того, что его прежняя газета, некогда острая и смелая, «вконец опидарасилась», то есть лежит под городской администрацией и озабочена лишь рекламными заработками.

Но все-таки с помощью одного из прежних коллег, тоже покинувших позорную газету и сумевшему устроиться на телевидение, Савельев организовал репортаж. К дому приехали телевизионщики, жильцы сгрудились во дворе и сверкающий боевыми орденами Юра мерил шагами полоску земли так, будто готовился развернуть тут рубеж обороны. Гена – худой и суровый, в длинном кожаном плаще – произнес хорошо скроенную речь о необходимости перенести строительство в другое место. Маленький круглый Саша цитировал статьи Градостроительного кодекса, которые несомненно нарушались «ИКСом». А Фридман, по просьбе телевизионщиков – которым, вероятно, Савельев сказал, что среди жильцов есть профессиональный – яростно и бесконечно играл рыцарский танец из Прокофьевских «Ромео и Джульетты». Грозная, тяжелая и тревожная музыка восходящими спиралями кружилась в воздухе над бурным митингом, вселяя твердость в души.

А поодаль, недобро поглядывая красными от хронического пьянства глазами, крадучись прохаживались два серых милиционера – как объяснил телеоператор, они стали сейчас обязательными при любом массовом сборище в рамках программы «антитеррор».

Как будто кучка жильцов, отстаивавших собственное жизненное пространство перед истинными террористами на строительных бульдозерах, могла нести угрозу обществу и правопорядку.

Митинг прошел, сюжет показала вечерняя передача, славящаяся булавочными уколами в адрес городской администрации. На телеэкране все выглядело еще более патетически, нежели в жизни: монтажеры поработали на совесть, а хорошо закадровая игра Фридмана служила великолепным фоном; ее пустили вживую, не добавляя музыкальной фонограммы. В общем, передача удалась.

Но вопреки надеждам «комитета», ни к чему не привела. Юра так и не смог пробиться на прием к главе администрации, не сумел заполучить в Главархитектуре официальных документов.

Которое постепенно началось всерьез.

«ИКС» начал с того, что огородил свою площадку – майор вывел ночью свою армию, забор разломали и даже успели сжечь. Строители, не разбираясь в происшествии, через несколько дней возвели новый. Из бетонных плит на мощных основаниях, сваренных из стальных труб. Этот свалить можно было только танком.

Потом пригнали технику и начали котлован. Экскаватор углубился метра на три, когда на дне заблестела грунтовая вода.

Юре удалось быстро вызвать комиссию Госархстройнадзора. Выяснилось, что «ИКС» в самом деле действует незаконно: разрешение на строительство не подписано, и по закону площадка должна быть закрыта.

Народ торжествовал.

Прошла еще неделя, под окнами появился бульдозер и присыпал котлован настолько, чтобы скрыть воду. Затем несколько дней подряд под окнами ревели грузовики, завозящие материалы.

Начистив ордена, Юра отправился к местному депутату. И вернулся окрыленный: ему пообещали сделать запрос, подчеркнув опасность строительства на таком зыбком грунте и добиться переноса.

Площадка опять затихла. На этот раз на более долгий срок. Люди потихоньку начали верить, что борьба с «ИКСом» выиграна – хотя скептики приняли это за временную передышку и принялись продавать свои квартиры.

Как выяснилось, именно они оказались правы.

Потому что теперь начали забивать сваи.

Это ставило крест на результатах борьбы: котлован еще можно было засыпать, сваи означали поражение.

### 5

– Г-гребаная страна… гребаный город, – с ненавистью бормотал Савельев, хрустя маринованным огурцом.

– И что? – грустно спросил Фридман. – Война проиграна?

– Выходит так… Сваи – это финиш. В суд мы подадим, Саша иск уже набросал. Но строительство теперь не остановить… Сваи – не шутка.

В подтверждении его слов тихо позванивали рюмки на кухонном столе, ритмично содрогавшемся от ударов сваебойной машины.

– И ведь самое главное… У этого троезвидогребаного «ИКСа» до сих пор нет разрешения на строительство. И эту пляцкую площадку прокуратура должна опечатать. А прокурор на это дело… испражнялся. Потому что наверняка тоже конвертик получил…

– Может, даже чемоданчик, – вставил Фридман.

– Может, и чемоданчик… У них хватит. И к тому времени, когда они разрешение получат…

– …А ты все-таки думаешь, что получат?

– Думаю, что да. Мы бессильны… И когда они его получат, то уже полдома будет построено. И даже если потом суд вынесет решение о незаконности и так далее, сносить построенное никто не будет. Помнишь, Саша говорил о прецеденте на улице Чапаева?

Фридман кивнул.

– Гребаная жизнь, одним словом, – подытожил бывший журналист и, вылив остатки спиртного себе в рюмку, отправил пустую бутылку под стол. – Ты сегодня вечером играешь где-нибудь?

– Не знаю. В театре не играю. В «Луизиане»… Вроде заранее не договаривались, но они могут позвонить позже… А что?

– Да видишь – водка кончилась. Если ты не играешь, я еще за бутылкой схожу. Не могу, Айзик, понимаешь – меня нервы колотят, залить надо.

– Не переживай, – ответил Фридман. – В этом поганом ресторане такой уровень, что там я смогу работать, даже если буду в стельку пьян и придется играть лежа. И бегать никуда не надо, у меня запас водки всегда есть… Сейчас откроем еще банку маринованных помидоров и маслины… Хлеба, правда, маловато. Но у меня маца есть. Этого года, мне раввин целый блок выдал, когда я на Пейсахе… то есть на Пасхе играл. Будешь?

– Конечно.

Они посидели молча, выпили еще по несколько рюмок, хрустя тонкой поджаристой мацой. Глухие удары сотрясали дом, не давая сосредоточиться мыслям. Фридману даже показалось, что сегодня он пьянеет сильнее. чем обычно привык от такой дозы. Вероятно, его тоже подкосила безысходность.

– Слушай, Айзик, – заговорил наконец Савельев. – Я одного не пойму. Ну ладно, мы – заложники этой дерьмодраной страны… Но ты-то, ты! Давно ведь мог уехать и плевать на все это безобразия из Израиля! Ведь в отличие от нас, не нужных никому и нигде, у тебя есть нормальная родина…

– Ну, во-первых, я не настоящий еврей. Напоминаю тебе об этом в тысячный раз.


– В тысячу первый! – Геннадий впервые за все время улыбнулся. – Звучит впечатляюще, как всегда. Самый большой парадокс природы, общества и человеческого сознания. Айзик Соломонович Фридман – не еврей!

– Я полуеврей. О таких, кажется, еще Гитлер… или Геббельс, или Гиммлер – ну в общем, кто-то из великих идеологов – говорил примерно так. Типа того, что чистокровный еврей вызывает по крайней мере какие-то эмоции. А полуеврей – явление столь позорное, ничтожное и непотребное, что его можно сравнить лишь с дерьмом, прилипшим к подошве сапога…

– Круто сказано, – вздохнул Савельев. – Правда, честно сказать, Гитлер, Геббельс и Гиммлер, а также Геринг и даже Гесс давно уже сгнили, но сегодня в этой звиздодраной России двадцать первого века я сам себя ощущаю куском дерьма. Который каждый власть имущий пытается стряхнуть.

– Но самое забавное, – грустно улыбнулся Фридман, продолжая тему. – Что примерно то же самое утверждает сам иудаизм. Я ведь еврей по отцовской линии. Для нас… для них… Ну, в общем, в иудаизме это очень важно.

– Что – важно?

Об этом говорили в самом деле тысячу раз, но Савельев то ли все забыл сейчас, расстроенный заботами дома, то ли просто хотел послушать вновь, и Фридман терпеливо продолжал.

– Что у меня именно мама была русской, а не отец. У ортодоксальных евреев учитывается только кровное родство. То есть определяющей является материнская линия, а не отцовская. Даже фамилии об этом говорят.

– Неужели?

– Именно так. Все эти Райкины, Хайкины, Фрадкины… Я, например – Фридман, то есть какой-то мой предок был сыном женщины по имени Фрида. Еврейство передает мать. Если еврейка выходит замуж за нееврея, то ее дети считаются полноценными евреями, таким образом освежается кровь и увеличивается численность нации. А вот еврей обязан жениться только на еврейке. Потому что в противном случае произойдет утрата кровной линии, как в случае моего отца. Он женился на моей русской маме и фактически стал отступником, поскольку его дети – мы с Нэлькой – по законам ортодоксального иудаизма евреями не считаемся.

– Откуда ты все это знаешь? – удивился Савельев. – Вроде раньше я не замечал в тебе такого тонкого знатока иудаизма.

– Да вон… – Фридман махнул рукой в сторону гостиной. – Иди книжки посмотри… Я же в общине играю. Так они денег почти не платят. Стараются натурой расплатиться. Мацой или книжками по иудаизму.

– В самом деле?

– Да. Вот это – самое истинное еврейство. Еврейство в абсолюте, можно сказать. Настоящий еврей, как бы хорошо ни относился к брату по крови, предложит лишь какую-нибудь полезную дребедень. Если еврей даст тебе денег, то это уже не еврей.

– И это говорит мне еврей! – засмеялся Геннадий.

– Полуеврей, подкованный в иудаизме.

– Слушай, и ты… Ты всю эту муть читаешь?… То есть прости, Айзик, я наверное, спьяну оскорбил твои национальные чувства.

– Нисколько, – усмехнулся Фридман. – Это в самом деле муть. Просто мне делать нечего. По телевизору одни шоу для дебилов, книжек новых не покупаю – читать нечего. Вот от безделья и штудирую наши священные законы. И знаешь, что самое поразительное…

– Что?

– Иудаизм в чистом виде – самый настоящий нацизм. Тоталитарная религия. И в общем мало отличается от истинного фашизма. Ты почитай свою христианскую библию, начало Ветхого завета – оно взято из нашего Пятикнижия… Увидишь моря крови и горы черепов. По сравнению с которыми Верещагинский «Апофеоз войны» – куличик из песка… И все это кровопролитие есть история богоизбранного народа. Поверь – в библейские времена мы… то есть евреи… поступали с другими народами не лучше, чем через тысячи лет поступили с самими евреями гитлеровцы. Бог избрал иудеев и дал им карт-бланш на все. Позволил грабить, притеснять и насиловать иноверцев на одном основании, что избранный народ стоит над общечеловеческими законами. Ведь на их стороне сам бог.

– Как этот гребаный «ИКС», которого поддерживает губернатор… – задумчиво произнес Савельев. – Но ты все-таки не совсем прав, сравнивая с фашизмом именно иудаизм. Другие религии тоже нетерпимы к иноверцам. Ислам возьми или даже христианство.

– Там совсем иначе, – возразил Фридман. – Другой фундамент нетерпимости. Вера, а не раса. Тем же мусульманином может быть и араб и татарин. Христианство еще более обширно – и чуваши крестятся, и даже евреи. А иудаизм основан прежде всего на национальной принадлежности. Которая определяет и веру и отношение к неверным и так далее. Это расизм в чистом и самом древнем виде.

– Н-да…Никогда бы не подумал об этом. И что – до сих пор так?

– Нет, конечно. Ортодоксы есть и сейчас, но в целом все стало мягче.

Потому что если следовать старым законам, то скоро во всем мире не найдется ни одного достойного быть евреем. Даже мой отец, злостный отступник, чувствует себя в Израиле хорошо. И зовет меня туда.

– И ведь тебя туда пустят?

– Пустят – опять-таки потому, что законы смягчились.

– А ты не едешь?

– Не еду. Потому что не хочу жить среди жидовья пархатого!

– Кого-кого?!! – Савельев и даже поставил на стол полную рюмку. – Как ты выразился, блудный сын Израиля?

– Жидовья. Причем не простого, а именно пар-хатого, – четко повторил Фридман.

– Даа… Век живи… Услышать такое из уст еврея…

– Это даже не я сказал, – усмехнулся Фридман. – А мой коллега по театру.

Миша Зайдентрегер, альтист. Кстати, настоящий еврей. Мою маму звали Надежда Васильевна, а его – Циля Абрамовна. Поэтому он на особом счету в общине, в синагоге каждые выходные играет…

– В синагоге? А разве в нашем городе она есть?

– Ну… Так называется молельное помещение в общине. Полуподвал старой вонючей пятиэтажки… Неважно. Главное, он настоящий еврей, его в порядке культурного обмена даже отправляли бесплатно на историческую Родину. Так вот он потом плевался – «жидовье, мол, там пархатое – прохода нет нормальному человеку».

– В смысле?

– В смысле, что здесь он еврей. Но когда едет в Израиль, то где-то по пути пересекает линию, за которой становится «русской свиньей».

– Прямо так?!

– Фактически да. Отношение к выходцам из России со стороны коренных израильских евреев именно такое. Если русская свинья туда приезжает, то вынуждена довольствоваться самой неквалифицированной работой. По крайней мере теперь. Поэтому я никуда и не еду. Тем более, прикинь сам: в России каждый второй еврей был врачом, каждый третий – скрипачом…

– …Ты еще забыл, что каждый четвертый – шахматистом.

– Не забыл, просто шахматист в рифму не лезет… Так или иначе, там я никому не буду нужен.

– Можно подумать, ты кому-то нужен здесь, – вздохнул Савельев.

– Здесь иное. Тут не востребована моя профессия, но в целом я в таком же плачевном состоянии, как и все прочие. А там – достаточно длительное время, пока не натурализуюсь, не найду работу мойщика посуды и так далее… я буду изгоем среди своих. Миша ведь не зря там не остался. Он понял, что его ждет. И решил пока жить тут. Как и я.

– Но может, твоему Мише просто не повезло с контактами?

– Не знаю… Миша ловкий, настоящий еврей. И он говорил – знаешь, Айзик, я никогда в жизни не представлял, что может быть так много тупых евреев.

– Тупых евреев?

– Ну да. Коренные отупели оттого, ведь за них все черное делают российские иммигранты, им остается лишь руководить.

– Тупые евреи… Надо же так сказать. Я всегда считал евреев самой умной нацией.

– Ошибаешься, – Фридман усмехнулся, налил себе еще водки. – Представление о еврейском уме, мягко говоря… преувеличено. Да, евреи – хитрые. Стали хитрыми в тысячелетиях борьбы за выживание. Но. Ум и хитрость – не одно и то же. Действительно умных среди нас в общем нет.

– Но как же… Ты же сам музыкант…

– Музыкант – это исполнитель. Конечно, именно среди евреев масса блестящих исполнителей. Но это как раз и есть свидетельство о всеобщей тупости. Потому что та же виртуозная игра на скрипке – не гениальность и не ум, а просто натасканность с младенческого возраста. Истинных талантов среди евреев раз и обчелся. Вспомни хоть одного выдающегося еврея композитора, писателя, художника… Один Исаак Левитан только подтверждает правило.

– Ну ты прямо антисемит какой-то, – усмехнулся Геннадий.

– Станешь антисемитом, когда почитаешь этих книжонок, что в синагоге дают. Как в старом анекдоте про мальчика-еврея, записавшего себя русским…

– Да… Но я бы на твоем месте все-таки воспользовался шансом и уехал.

Потому что тут жизни нет. И не будет.

– Ну… Если честно… Я ведь сам не знаю, кто. По отцу я еврей, но настоящим евреем себя не ощущаю. По маме я должен ощущать себя русским. Но русским…

– Еще скажи «россиянином» – злобно усмехнулся Геннадий.

– Именно. Россиянином не назову себя ни при каких обстоятельствах.

Потому что к государству под названием «Россия»…

– …К этой трижды гребаной…

– …Не имею никакого отношения. Моя родина – Союз Советских Социалистических Республик.

– Как и моя…

– Этой страны не существует больше – и у нас с тобой нет родины.

– Точно сказал, Айзик. У нас нет родины.

– А эта Россия…

– Россия есть сорняк на провалившейся могиле сифилитика! – стукнув по столу, провозгласил Савельев.

– Это кто сказал? – поразился Фридман.

– Я вообще-то.

– Круто. Правда, я считал, что у сифилитиков проваливаются только носы, но провалившаяся могила – исключительный образ. Можно положить на музыку…

– Слушай, Айзик… – проговорил Геннадий, стиснув голову кулаками. – Вот мы уже давно привыкли ругаться – «при коммунистах то, при коммунистах сё»… А ведь если рассудить здраво, при коммунистах мы жили лучше, чем сейчас.

– Да… – подавленно кивнул Фридман. – Я это уже да-авно понял. Если бы мне при коммунистах сказали, что окончив консерваторию, я буду зарабатывать на жизнь, пиля «Мурку» в прокуренном ресторане, влюбленно глядя на воров и их проституток…

– А я… Вот работал я в газете… Да, цензура была. И еще какая. Я ведь рассказы писал – кастрировали все. Любое упоминание о женской груди вырезали. И это лишь самое безобидное. Но…

Фридман вздохнул, налил еще водки.

– …Но ты понимаешь – защищенность имелась! Я талантливый журналист – я знаю себе цену, равно как и то, что теперь ее за меня не дадут. Ты талантливый музыкант. Мы были скованы правилами, но знали, что если будем их соблюдать, то сможем жить, не оказавшись выброшенными за борт. А сейчас жизнь в так называемой демократии – это же гитлеровский концлагерь, а не жизнь. Игра без правил, и к тому же в одни ворота…

– Точно. Вратари меняются, ворота те же самые.

– Возьми даже этот драный дом… При коммунистах мы в конце концов дошли бы до обкома КПСС, и нашли хоть кусочек правды. По крайней мере, нам соблюли бы видимость заботы о людях. И мы не ощущали бы себя оплеванными, обгаженными и опущенными по уши в дерьмо. А сейчас есть только власть денег. У «ИКСа» их немеряно, и он смог купить все: Главархитектуру, санэпидстанцию, пожарную охрану, администрацию города, прокуратуру и так далее. И уже некому – ты понимаешь: не-ко-му – пожаловаться. Нас никто не слышит. Мы теперь даже не пешки – в этой жизни мы просто плевки. Которых никто и ногой растирать не станет – проедет пару раз туда-обратно на «мерседесе» с синими мигалками… И нет нас больше…

Друзья подавленно замолчали.

Потом Геннадий выпил еще водки и выматерился – длинно и виртуозно; так, что Фридман даже не понял всех слов в его тираде.

А потом в кухне стало тихо.

Только ритмично звенела посуда от невидимых ударов по сваям.

### 6

Друзья сидели долго.

С тоски выпили почти две бутылки водки: первую слегка початую и вторую полную – причем основную дозу принял Савельев. Который вроде не пьянел, а становился все задумчивее и грустнее.

Уже начало по-осеннему темнеть, когда Геннадий наконец собрался домой. Фридман проводил его до двери, защелкнул замок. Вернулся на кухню и принялся мыть посуду по привычке одиноко живущего мужчины.

На душе у него было необычайно пакостно.

Сваебойная машина давно закончила работу – наверное, израсходовали запас свай. Или просто смена пришла к концу.

Но собирая рюмки и тарелки со стола, Фридман ловил себя на том, что весь его чуткий организм напрягся, ожидая мышцами вперед ушей услышать тупые дрожь под ногами.

Из ресторана не позвонили, и вечер выдался свободным.

Можно было выйти прогуляться, но Фридман не стал этого делать: он знал, что стоит оказаться на улице, как ноги сами понесут за дом, к ненавистной стройплощадке, смотреть эти забитые сваи.

Он знал, что сделать уже ничего нельзя, и ему не хотелось дополнительно расстраивать себе нервы.

И он остался дома.

Попытался еще поиграть – но лишь только зазвучала скрипка, как ему померещилось, будто сквозь мелодию, сбивая с ритма, прорываются глухие удары.

Кругом, конечно, давно все затихло, но напряжение не позволило играть.

Он попытался смотреть телевизор. Потом открыл Ремарка, которого в последние годы постоянно перечитывал. Самую любимую, наизусть выученную книгу – «Ночь в Лиссабоне». Но и ее отложил после нескольких глав.

Привычное существование было нарушено поганым строительством и он никак не мог вернуться в обычное, равновесное состояние души.

И он весь вечер маялся в ожидании чего-то несуществующего, однако крайне неприятного.

Спал Фридман плохо; а перед утром ему приснилась стройплощадка. Какой он еще даже не видел.

Огромный плоский котлован – лежащий ниже уровня земли, но почему-то загораживающий солнце.

И бесконечные ряды серых, неровно забитых свай.

На каждой из которых равнодушно поблескивал голый человеческий череп с аккуратной дыркой над переносицей…

## Часть вторая. Враг у ворот

### 1

– Вот, каждый может сам просмотреть, куда мы только не писали! – хрипло кричал отставной майор, размахивая пачкой квитанций на заказные письма. – И коллективно, и я сам… То есть Геннадий сочинял, а я подписывал и отправлял.

Жильцы, экстренно созванные активистками с первого этажа, сгрудились на заплеванной детской площадке. Из-за дома доносились глухие удары.

– Может, в газету еще написать? – подала голос бесцветная женщина средних лет из третьего подъезда.

– Бесполезно, Гена пробовал по старым каналам. «ИКС» берет стопроцентную предоплату с будущих покупателей квартир уже при заключении договора, поэтому обладает огромными оборотными средствами и раскидывает взятки налево и направо. Администрацию города тоже кормит. А все наши газеты лежат под ней и не смеют пукнуть без ее ведома.

– Но телевидение же мы вызывали один раз! – напомнил молодой парень, имени которого Фридман тоже не знал.

– Я сам не знаю, как это получилось.

– Но получилось, а толку – ноль, – вздохнула Тамара из их подъезда, которая активнее прочих занималась подписанием коллективных писем.

– Именно. Передачу сняли и показали. И ничего. Это драное «Времечко» не оппозиция, а разрешенный администрацией клапан для выпуска излишнего пара.

– Вот вы посмотрите, куда писали… – повторил Юра и принялся мусолить бумажки. – Администрация, Главархитектура, Комитет по строительству, Центр санэпиднадзора, Комитет по защите благополучия граждан…

– А в Москву? – перебила одна из женщин.

– В Москву… Вот, пожалуйста. Генпрокуратура, Росстрой, Госдума, Управление президента РФ по работе с обращениями граждан…

– А что президент ответил? – спросил кто-то.

– Отфутболил письмо в администрацию области.

– А они?

– Сделали то же самое, что губернатор. Ответили, что наша жалоба передана на рассмотрение Администрации города, – терпеливо пояснил председатель.

– А, может, нам прямо губернатору написать? – не унимался тот же мужчина, впервые пришедший на собрание.

– Ха, – невесело ответил бывший майор. – Каждое письмо в инстанцию мы сопровождали копией в администрацию губернатора. И на каждое приходил ответ. Стандартный – как в старые времена сказали бы, «под копирку» – что письмо передано в Администрацию города.

– А город – это бездонная дыра, – мрачно подытожил юрист Саша. – Жаловаться городу на «ИКС» все равно, что курам у лисы защиту искать.

– Но может быть, – упорствовал энергичный новичок. – Может быть вам, Юрий… не знаю вашего отчества…

– Алексеевич, но это неважно…

– …Юрий Алексеевич… Может быть вам как председателю комитета вместе с несколькими членами лично сходить на прием к губернатору? Может быть, если он выслушает, то примет какое-то решение? Ведь в принципе он может заставить этот самый «ИКС» перенести фундамент в сторону, чтобы никто никому не мешал?

– Эх… – Юра мрачно вздохнул. – Поход к губернатору – сказка про белого бычка. Чтобы к нему попасть, надо записаться. Я это пытался делать еще с весны. Звонишь в середине месяца – оказывается, что до самого конца все часы приема уже расписаны, а на следующий месяц еще не принимают. Звонишь первого числа – не берут трубку. Второго – весь месяц опять уже расписан. И так постоянно. А в начале осени ответили, что расписано все до конца года, и звонить раньше середины будущего января бесполезно. Уверен, что в январе все снова пойдет по той же схеме. Я думаю, это отлаженная система. Туда со стороны просто никого не пускают…

– Значит, выхода нету? – подытожил седой Володя, безработный мужик из их подъезда, с первого этажа, чьи окна уже наполовину закрыл забор.

– Не знаю, – честно признался майор. – Всегда хочется барахтаться до последнего, как та лягушка в кувшине с молоком… Не все, возможно, знают… Я был у нашего депутата. Неплохая женщина, она приняла письмо, обещала сделать депутатский запрос и дать ответ. Но официально это случится через месяц. А за месяц они могут нулевой цикл построить. И тогда их уже ничто не остановит. Котлован могут засыпать по решению суда. Даже сваи срезать и заровнять. Но построенный фундамент – это все…

– А я слышала, на улице Чехова была похожая ситуация, – вступила еще одна незнакомая Фридману женщина. – Там тоже «ИКС» пытался построить дом. Они забор возвели – жильцы ночью сломали. Как и мы. Они стали котлован рыть – жильцы выходили ночью с лопатами и закапывали обратно. И…

– Там иначе было. Я узнавал. Они обратились к депутату…

– Но ведь и мы обратились!

– Сейчас время спокойное. А тогда пришлось в канун выборов. Поэтому депутат сработал очень быстро. Ему нужно было свою задницу на что-то опереть. Он привлек другого депутата, более высокого уровня – и все решилось. А забор и котлован – это так, поверхностные меры.

– Поэтому они у нас и забор такой поставили, – добавил Володя. – Что хрен свалишь.

– Кстати насчет забора, – невесело сказал Юра. – В том доме жильцы оказались более активными. Я ведь летом, когда они пригнали экскаватор и начали копать, тоже пытался помешать. Но вспомните – все по садам разъехались, я даже собрание не смог созвать. Разве не так было?

– Так… – за всех грустно ответила Тамара.

– Но что же нам теперь делать? – спросила женщина, знающая про дом на улице Чехова.

– Что делать…

Майор помолчал. Удары сотрясали почву под ногами.

– Вообще у меня есть письмо из Госархстройнадзора. О том, что «ИКС» еще не получил разрешения на строительство, то есть они не имеют права ни на что, кроме котлована. По крайней мере, забивка свай уже незаконна.

– Так почему же они забивают?!

– А где вы видели соблюдение закона в этой стране? – подал голос молчавший до сих пор юрист Саша. – Есть Градостроительный кодекс, есть Жилищный. Там много чего прописано. Но их никто не соблюдает. Тем более, в нашей области. А в том же Стройнадзоре нет силовых инструментов, чтобы приостановить незаконное строительство.

– А кто может остановить?

– Я в стройнадзор каждый день звоню, – ответил Юра. – Они говорят, может районная администрация силами органов внутренних дел.

– Так почему… Надо писать…

– Я писал. И звонил. Не один раз. Администрация района все обещает. Но ничего не делает. Думаю, что «ИКС» и ей отстегнул сколько надо.

– И что мы будем теперь делать? Сдаваться? – повторила вопрос женщина.

– Сдаваться пока не будем. Я думаю, нам надо устроить пикет, – сказал бывший майор. – Завтра с утра, перед началом работ, надо заблокировать площадку и не дать им бить сваи. Как вы считаете?

– Пикет, пикет, пикет!!! – радостно заголосили жильцы.

Это слово показалось всем спасительным и действенным. Хотя вряд ли люди представляли смысл завтрашних действий.

Но все-таки единодушно постановили, что завтра в девять утра на стройплощадке соберутся все, кто хочет помешать строительству.

Потом Юра позвонил на мобильный Савельеву, который эти сутки дежурил в охране. Бывший журналист ответил, что без проблем свяжется со старым коллегой телевизионщиком и попробует вызвать на завтра с утра съемочную группу.

С этим и разошлись.

У Фридмана было тяжело на сердце: несмотря на бодрую речь Юры и его мужественные черные усы, он не верил в действенность придуманных мер. И больше всего ему сейчас хотелось напиться и не думать больше ни о чем. Но друг работал, а ему самому вечером предстояло играть в театре, на внеплановом спектакле, посвященном местному празднику.

Поэтому он мрачно повернулся и, ни с кем не прощаясь, пошел домой.

### 2

Стекла красной «Нивы» отставного майора запотели изнутри: осень уже давала знать утренним холодком.

Жильцы, решившие участвовать в пикете, собрались за домом.

Юра – в парадной форме, сверкая начищенными боевыми орденами и даже в портупее без кобуры, стоял перед маленькой кучкой своих бойцов. И раннее солнце наливало кровью эмаль его «Красной звезды».

Фридман тоже занял место в толпе. Хотя ему, при всех сегодняшних неудобствах, требовалось лишь перетерпеть несколько недель сотрясения от забиваемых свай, после чего все вернулось бы к прежнему покою.

Но он ощутил в себе небывалую злобную ненависть к строителям. К этим людям в синей форме и оранжевых касках – захватчикам, посягнувшим на жизненное пространство их дома. И понял, что не может остаться в стороне.

Майор пригнал свою машину со двора и поставил ее перед сваебойным агрегатом, загораживая ему путь.

Люди молчали. На краю котлована, среди грубых, разбитых свай, около вонючей строительной техники надежды на победу испарились. Но они продолжали стоять, словно этот жалкий пикет мог сыграть какую-то роль.

– Геннадий! – окликнул майор Савельева, который бежал к ним через площадку, не успев даже побриться после суточного дежурства. – Ну как? Удалось с телевизионщиками договориться?

– Уроды они и кондомы мелкодырчатые, – грубо ответил бывший журналист. – Видите ли, у них выезды группы расписаны на неделю вперед. Удалось только выдрать из моего бывшего друга обещание, что про наш пикет упомянут в сегодняшнем выпуске «Часа Пик». И он попросил снять все на видео.

– Мужики, у кого есть видеокамера дома? – зычно крикнул Юра, встопорщив усы и сделавшись похожим на политически покойного, но некогда весьма популярного боевого генерала Ручкина.

– У меня, – без колебаний ответил молодой белобрысый мужчина мужчина из того же подъезда, где жил Фридман.

– Как тебя звать?

– Витя.

– Вот что, Виктор… Неси камеру сюда. Ты на каком этаже живешь?

– На втором. Угловая квартира, сюда выходит.

– Очень хорошо… Дома кто есть?

– Сын. Одиннадцатиклассник. Во вторую смену учится.

– Еще лучше… Ты вот что, Виктор… Веревка длинная есть?

– Найдется, я думаю.

– Так вот, спусти ее с балкона. И сделай петлю на конце, или крюк из проволоки. Сумеешь?

– Конечно, – кивнул мужчина. – А зачем только…

– …Замечательно! Спустишь веревку и сына попросишь следить за нашим сборищем. А сам будешь снимать. Все, что происходит. Как только я тебе команду дам – ты пулей под балкон и камеру на веревку. И сыну скажи, чтобы камеру сразу поднял к себе и продолжал снимать, несмотря ни на что. И на звонки дверь не открывал и вообще…

– А что, Юрий Алексеевич… Может быть?…

– …Может быть все, – перебил его отставной майор. – Мы вступили в войну, Витёк. А на войне победит тот, кто заранее предусмотрит пути отхода. Ну если даже не победит, то по крайней мере пострадает меньше… Ясно?

Мужчина по имени Виктор умчался за камерой. Юра обвел взглядом жалкое войско.

– Арик, и ты тут? – кажется, он обрадовался, увидев близоруко сощурившегося Фридмана.

– А как же, – ответил Фридман, пропустив мимо ушей «Арика»: за годы жизни он привык, что его достаточно редкое имя перевирали на каждом шагу. – Это же мой дом. И я буду его защищать вместе со всеми.

– Очень хорошо, – майор улыбнулся. – Сходи-ка и ты… За скрипкой, если тебе не трудно.

– Не трудно, конечно. Но… Разве моя скрипка нам поможет?

– Поможет. Твоя скрипка – наше единственное наступательное оружие.

Сыграешь что-нибудь, чтобы людей поднять и разогнуть. Сможешь ведь, я тебя знаю…

– Смогу, – кивнул Фридман.

Он ходил достаточно долго, потратив некоторое время на подстройку: на открытой площадке этому вряд ли бы оказались условия. И когда вернулся, за домом успели произойти изменения. Пришли строители, открыли бытовку. Водитель уже залез в кабину сваебойного агрегата.

Толпа еще плотнее сгрудилась вокруг Юры.

Белобрысый Виктор, профессионально выбрав позицию спиной к солнцу, уже снимал происходящее.

Расправив плечи и глядя в объектив, майор говорил речь, написанную ему Геной, скорректированную юристом Сашей и выученную им наизусть:

– Мы, жильцы дома номер тридцать три по улице космонавта Юрия Гагарина, вышли на этот пикет, чтобы помешать строительству, развернутому под нашими окнами с нарушением ряда норм…

Синий дизельный дым окутал площадку. Загремел двигатель. Напрягая командный голос, майор продолжал выкрикивать:

– Муниципальное унитарное предприятие «ИКС» грубо нарушает Градостроительный кодекс… Разрешения на строительства… Наказания предусмотренного статьей 9, пункт 5 ГсК Российской федерации… Данное строительство именуется администрацией города как корректировка плана… Незаконно… реально имеем дело с уплотнением застройки. Согласно статье двадцать восьмой Градостроительного кодекса… План застройки утвержден без публичных слушаний… Нарушение наших прав…

Огромная и страшная сваебойная машина сдвинулась и, покачивая двадцатиметровой вышкой, медленно поползла к толпе. Грохот дизеля нарастал, и последние слова Юры полностью утонули.

Он взмахнул рукой, подчеркивая серьезный характер намерений, и замолчал. Оператор Витя отошел, дал крупный план котлована, кучки жильцов и надвигающегося железного монстра.

Фридман стоял, опустив скрипку: играть сейчас было бесполезно; на открытом пространстве при таком громе звуки не могли оказаться полноценными, вместо мелодии получилось бы жалкое кваканье. А он не мог казаться жалким. Его музыка должна была поднимать.

Проехав несколько метров, тракторист остановился. Сбросил обороты и высунулся из кабины:

– Эй, мужик!!! Убирай свою тачку!

Юра не ответил. Лишь по желвакам, что забегали на его щеках, стало ясно, как напряжен этот мужественный и неглупый человек.

– Ты, мужик, оглох, что ли?!

– Может, ты и мужик, – отчетливо произнес майор, наконец обернувшись.

– А я человек. И жилец этого дома.

– А мне по хрену, человек ты или жилец. Убирай свою гребаную машину, мне сваи надо бить.

– Все сказал? – уточнил майор.

Тракторист не ответил.

– А теперь послушай, что я тебе скажу. Забивка свай незаконна. Твой застройщик «ИКС» не имеет на это разрешения и тем самым нарушает кодексы. Мы выставили пикет. Можешь вызывать свое начальство, мы не сдвинемся с места.

Подтверждая слова, Юра забрался в свою машину.

Тракторист вылез из агрегата и пошел в бытовку. Вероятно, звонить прорабу. Двигатель продолжал тихо постукивать. Из оврага веяло прохладой.

– Гена! – крикнул майор. – Возьми ключи и спрячь. И не отдавай им, обыскивать тебя вряд ли будут.

– Кому – «им»? – не понял Савельев, приняв брелок с ключами от машины.

– Не знаю. Но… чувствую. Тут заварится каша. Мы вступили в войну, – повторил Юра. – И заранее уже ничего нельзя предугадать.

Майор поднял стекло, оставив узкую щель, и защелкнул дверцу изнутри. Он забаррикадировался, как в танке, чтобы никто не смог вытащить его из машины. А саму машину было невозможно отогнать в сторону, поскольку ключи спрятал Геннадий.

Все было готово к схватке.

Осенняя сырость текла через овраг из леса, да и котлован, хоть и вырытый достаточно давно, нес запах влажной земли. Фридман окинул взглядом собравшихся. Мужчин собралось мало; в толпе преобладали женщины. Замученные, истрепанные жизнью – в простой домашней одежде. Кто-то держал за руки детей, которых было не с кем оставить в пустых квартирах.

Женщины. Дети. Несколько растерявшихся безработных мужчин. Мирные люди. Стронутые с насиженных мест под угрозой захвата жизненной территории.

И угрожающе, хоть и тихо, грохочущий дизель агрегата. Который прижал их к краю котлована – словно к свежему рву. И стоял, постукивая, ожидая, когда все будет закончено. И можно будет двинуть…

…Чем двинуть – это же не бульдозер, а огромный сваебойный молот на тракторном ходу?!..

…Двинуть и засыпать ров. Кое-как, оставив торчать из него скрюченные руки. И ноги в старых, заштопанных колготках и не успевших свалиться тапочках…

Фридману стало холодно в области сердца.

Он никогда не ощущал себя евреем – не чувствовал себя вообще ни кем. Но, видимо, генетическая память миллионов уничтоженных собратьев по отцовской крови в нем жила. Потому что всколыхнулась с неожиданной и страшной силой.

И сейчас Фридману вдруг показалось, что на краю этого котлована стоит не просто их дом.

А сами жизни, готовые оборваться под натиском злобной бесчувственной силы…

И вскинув скрипку, он наконец заиграл.

Не тему из «Ромео и Джульетты». Вообще не пьесу из классики – классика, сколь бы совершенной ни была, подходила к оркестровой яме оперного театра, а не к яме в земле, напомнившей свежеподготовленную братскую могилу.

Фридман заиграл еврейскую песню про Иерусалим. Которую запомнил случайно, однажды исполнив по нотам в синагоге для делегации из этого города. Песня была на иврите; он же не понимал даже некогда расхожего в диаспоре идиш – но приезжие евреи знали слова и подпевали стройным, мощным хором. И он сам ощущал сильную патетику непонятных слов, которые он, как ни странно, помнил наизусть, хотя и понимал лишь повторяемое на разные лады название города: «Ерушалаим, Ерушалаим, Ерушалаим…»

…Йерушалаим шель заhав
Вэ-шель нэхошет вэ-шель ор…

Песня шла в мажорном ладу. Однако благодаря богатой модуляции, музыка звучала высоким трагизмом, отчаянием и гибелью. И в то же время в ней было нечто, заставлявшее развернуться, приподняться с земли… И податься вперед… Вперед – хоть под гусеницы трактора, хоть под пули. Но с надеждой в последние секунды все-таки увидеть утраченный Иерусалим…

…hало лехо-оль ши-ираих
ани кинор, ани кинор…

«Ани кинор», – вдруг вспомнил он. – Раввин говорил, что эти слова означают – «я твоя скрипка». Я твоя скрипка, золотой Иерусалим…

Я – твоя скрипка, мой поруганный дом…

Музыка несла его вместе с горсткой соседей, наполнила силой и мужеством, каковых он прежде не в себе не ощущал.

И Фридман даже не испугался, когда на площадке, резко затормозив и подняв тучу песка, остановился «УАЗ», из которого выпрыгнул человек в милицейской форме.

Он только подумал, что «ИКС» купил даже милицию, которую, вероятно, рабочие вызвали вместо начальства.

– Что за толпа?! – сходу заорал милиционер с четырьмя звездочками на погонах. – Немедленно всем разойтись и очистить стройплощадку!!!

– А где ты видишь стройплощадку, к-капитан! – по-командирски грозно проревел из машины отставной майор. – Где?! На стройплощадке должна быть табличка с указанием заказчика, подрядчика, прораба и телефона вышестоящей организации! Здесь ничего нет! Строительство ведется пиратским способом. Это не стройплощадка, а дворовая территория. На которой я могу поставить свою машину и собрать своих соседей. Этого мне никто не запретит, понял?

Милиционер выслушал молча. Он, кажется, не ожидал четкой отповеди. Вероятно, юрист Саша заранее научил Юру, что надо говорить.

Произошла заминка. Капитан в серой форме поднял рацию, потом передумал говорить и полез обратно в машину. Неужели все решалось так просто?

Фридман сыграл «Ерушалаим» еще раз, когда в раскрытые сетчатые ворота влетела еще одна милицейская машина, теперь уже с гербом охраны. Отворив сразу все четыре дверцы, из нее вывалились еще милиционеры.

Эти были молодые. В касках и различимых под формой бронежилетах. С дубинками. И даже с автоматами.

Они быстро рассыпались цепью перед стоящими у котлована людьми.

Вот, – подумал Фридман. – Все идет именно так, как думалось. Яма. Люди. Автоматчики…

Старший милиционер снова показался из «УАЗа». Только теперь держал в одной руке дубинку. В другой – мегафон.

– Внимание всем! – хрипло загремел его усиленный голос, отдаваясь от стены дома. – Внимание всем! Начинается операция «Антитеррор»!

– Какой еще «Антитеррор»?! – раздался испуганный женский крик.

– Согласно оперативным данным, – продолжал реветь капитан. – Во дворе жилого дома находится машина, начиненная взрывчаткой. Террорист, отказывающийся вести переговоры, угрожает взрывом, подвергая опасности всю прилежащую территорию. Количество террористов не выяснено. Предлагаю всем мирным гражданам, не делая резких движений, покинуть площадку и укрыться в безопасном месте. Через несколько секунд здесь начнется войсковая операция с применением огнестрельного оружия. В которой могут пострадать мирные лица. Я приказываю…

– Господи, господи, да что же это делается, – заметалась в толпе одна из женщин, схватив на руки девочку.

Фридману казалось, что автоматчики намеренно прижали толпу к яме, чтобы людям было некуда бежать. Этого, конечно, не могло быть; вряд ли кто-то хотел настоящего кровопролития, и купленная «ИКСом» милиция действовала лишь в порядке устрашения. Но тем не менее он отчетливо представил себе – опять по-настоящему представил, как то происходило семьдесят лет назад в другой стране и с другими людьми… Ему стало страшно, но одновременно в еще выше всколыхнулась злобная, отчаянная решимость. И он заиграл еще громче.

– Если террорист, забаррикадировавшийся в машине, не сдастся добровольно, нами будет вызван спецназовский снайпер для его устранения…

– Юра! – быстро и громко сказал Саша, подбежав к «Ниве». – Товарищ майор, сдавайся и выходи.

– Да они же блефуют, мерзавцы! – сквозь щель окна выкрикнул Юра.

– Они блефуют. Пока. Но сейчас они привезут снайпера. И тебя все равно вытащат из этой машины. Только с дыркой в переносице, понял? Мы проиграли, сдавайся немедленно!

– Они не имеют права в меня стрелять! В моей машине нет никакой взрывчатки! И они прекрасно это знают!

– За них не волнуйся! У них все схвачено. Когда твой труп выволокут наружу, в твоей машине найдут атомную бомбу. Плюс мешок героина. Причем при понятых, которые появятся из-под земли…

– Но…

– Юра, послушай меня, – жестко перебил адвокат. – Ты честный военный человек. А эти – не военные. Это наемники. Понимаешь разницу? Это же не милиционеры, а полицаи! «ИКСовские» прихвостни в серых формах, им только голубых повязок на рукава не хватает. И понятия порядочности и здравого смысла тут неприменимы.

– Мерзавцы! Какие мерзавцы! – рыдающим голосом застонала Тамара. – Это же… Мы же советские люди…

– Мы уже давно не советские, мать их так и распроэтак, – грубо заорал незнакомый парень из третьего подъезда. – И вообще ни чьи. А эти – «ИКСовские». У кого деньги, у того и власть!

– Ну ты! гнида! побазарь еще тут мне! – рявкнул милиционер, играя дубинкой.

– Юра! Юра!!! Сдавайся, пока не поздно!

Сдавленно выматерившись, отставной майор поднял стекло, затем открыл дверцу. Автоматчики подбежали, налетели, словно воронье, выдергивая его из машины.

– Юра! – яростно кричал Саша. – Юрааа!!!! Ни в коем случае не оказывай им сопротивления! Подними руки и не сопротивляйся!

– Еще один умник нашелся? – капитан кинулся к нему.

– Я адвокат! – спокойно ответил Саша, держа перед собой, как щит, раскрытую красно-коричневую книжечку коллегии. – Все сделанное вами здесь будет использовано против вас в суде.

– Ну, до суда мы с тобой еще и так разберемся… – пробормотал милиционер, однако юриста все-таки не тронул, махнув дубинкой в воздухе.

Пыль у машины рассеялась. Фридман услышал, как хлопнула дверца, потом Юра крикнул:

– Генка! Закрывай сигнализацию!!!

Молчавший до сих пор Савельев, видимо, что-то нажал в кармане.

Коротко взвыла сирена, и машина, мигнув два раза фарами, со стуком заперлась на все замки.

– С-суки! Брелок сюда! – заорал капитан, глядя поверх голов – очевидно, не поняв, кто сработал. – Быстро!

– А нет никакого брелка, – крикнул Юра. – Она у меня автоматически становится. Везите меня куда угодно! Машину никто с места не стронет!

Фридману казалось, что все это он видит по телевизору. Или во сне…

И слышит отрывистые, жутковатые звуки.

Тихий стук тракторного дизеля, возню и топот и сдавленную ругань милиционеров…

…hало лехо-оль ши-и-ираих ани кинор…

Все происходящее неслось сквозь его сознание рваным, пунктирным ритмом. Мимо его музыки, рядом с нею, неотделимо от нее и от него самого… Хотя вроде бы все летело и рвалось не в его собственном существовании, а параллельно, независимо и бесконтактно… Словно на экране телевизора.

Наконец Юра высвободился и повернулся к жильцам. По лицу его текла кровь. Вряд ли его били автоматчики – скорее всего, он ударился лицом об угол дверцы, когда его выволакивали наружу. На запястьях его сверкали наручники.

– Юра, подними руки! – скомандовал Саша. – Виктор, ты снимаешь, что он в браслетах?

– Я все снимаю, – ответил тот.

– Так вы еще и снимаете? – озверел милиционер. – Быстро камеру сюда!

– Виктор!!!..

– Костя, держи! – закричал оператор, стремглав бросившись под свой балкон.

Милиционеры на миг растерялись – думали, что он бежит просто прятаться за дом и никуда не денется – и этой заминки хватило, чтобы привязать камеру к веревке и отправить ее наверх. Теперь происходящее снимал с балкона сын.

– Ракурс нормальный? – закричал Виктор, снова смешиваясь с толпой.

– Нормально, папа! Все видно, – с азартом орал парнишка.

– Снимай, сынок… Все снимай! – Юра с натугой выбрасывал из себя слова, потрясая наручниками. – Они тебя не достанут! Только дверь не открывай!

Схватив Юру, милиционеры потащили его к своей машине.

– Что вы с ним сделаете? – почти спокойно спросил Саша у капитана.

– Для начала пятнадцать суток за нарушение общественного порядка. Дальше видно будет.

– С-суки, суки драные! – заревел отставной майор и ордена на его груди, кажется, звенели от голоса. – Какого хрена я в Афгане кровь проливал? Лучше бы душманам в плен сдался – сейчас бы уже двадцать лет жил в Америке и клал на вас вместе с вашим президентом!

– Поговори у меня, чмо в погонах! – капитан всерьез замахнулся дубинкой.

– Сам ты чмо, хоть и погоны купил, – неожиданно сказал безработный Володя. – Юрка три раза простреленный. А ты, мразь ментовская…

– Что ты сказал? – милиционер метнулся к нему.

– Погода, говорю, хорошая, – мужик ощерился наполовину выбитыми зубами. – Но кирпичи с неба падают иногда.

– На пятнадцать суток, говорите?! – закричал Саша. – Как бы вы сами на пятнадцать суток не сели и без погон не остались. Вы избивали безоружного человека, который не оказывал сопротивления.

– Избивали?! – капитан выкрикнул это так возмущенно, что Фридман понял: Юра действительно ударился сам, его еще никто пальцем не тронул.

– Да, избивали, – ответил Саша. – У нас свидетели найдутся.

– Свидетели?! – капитан повернулся на каблуках и уставился на жалкую толпу. – Кто там в свидетели рвется?

Все молчали. И каждый пытался спрятаться за спину стоящего впереди.

– Я свидетель, – неожиданно для себя ответил Фридман и сделал шаг вперед.

– Ты???!!!

Капитан подошел вплотную, продолжая играть дубинкой.

…ани ки-ино-о-о-ор…

Твоя скрипка… Если бы он мог сражаться чем-то более серьезным, нежели скрипка… Но и скрипка… Скрипка тоже могла быть на что-то годна.

Фридман стоял, ожидая удара в лицо. Опустив уже бесполезную скрипку.

И сжимая свое единственное оружие – смычок.

Сквозь него быстро пронеслось видение. Серая форма – зеленоватого оттенка. Большие черные петлицы. И серебряные знаки различия. И дух несправедливой власти, исходящий от вооруженного человека.

Он знал: сейчас милиционер смахнет с него очки, потом повалит на землю и станет бить дубинкой, сапогами, прикладом автомата, еще чем-нибудь.

Но страх ушел давно. Фридман поднял смычок. И с незнакомой рассудочной яростью подумал, что натянутый конский волос тоже на что-то сгодится. Что если полоснуть капитана по лицу наискось, то прежде, чем дерево сломается, волос прорежет кожу до самой кости. Возможно, даже удастся повредить ему глаза…

Фридмана никогда в жизни не били; он даже не знал, что такое драться: в престижной школе для хилых одаренных детей, в музыкальном училище, и тем более в консерватории физическая расправа была понятием, несовместимым с образом жизни. Но сейчас с удивлением понял, что у него не дрожит ни один мускул. Словно он превратился в холодную глыбу. В кусок напряженного металла. И ждет лишь первого движения врага, чтобы ударить в ответ и раскроить его лицо смычком…

– А ты, М-мойша, что здесь делаешь? – обдав луковым запахом, мрачно сказал милиционер. – Тебе давно уже пора ПМЖ менять, а не среди этих болванов ошиваться…

Потеряв интерес к Фридману – вряд ли он испугался занесенного для удара смычка; вероятно, даже этот капитан все-таки не решался пока применять физическую силу – он обернулся к толпе.

– У кого ключи от машины?

– Генка! – прокричал Юра, уже стиснутый на заднем сиденье автоматчиками. – Не отдавай им ключей! Они не тронут машину, не посмеют!

– Конечно не посмеем, – усмехнулся милиционер и подойдя к «Ниве», молниеносным движением дубинки выбил стекло фары.

Толпа сдавленно охнула.

– Даже п-пальцем не тронем, – продолжал он, с такой же ловкостью разбив вторую.

– Вы напрасно так делаете, – сохраняя спокойствие сказал Саша. – Ваши действия фиксируются на видеокамеру. Пленка не является доказательством в суде, но послужит косвенно для возбуждения против вас дела об умышленном повреждении частной собственности.

– Увозите этого клоуна в погонах! – крикнул милиционер. – А я сейчас эвакуатор вызову. И он нам за него заплатит. А потом еще за штрафстоянку.

Охранная машина с арестованным Юрой развернулась, прыгая на кочках, и с тучей пыли уехала прочь.

Сваебойный агрегат продолжала тихо стучать на холостых оборотах.

Через несколько минут подъехал эвакуатор – грузовик с платформой и краном. Зацепив Юрину «Ниву» крюком, ее втащили наверх. На песке остался глубокий след от застопоренных колес. Который сразу исчез под гусеницами агрегата, с рыком двинувшегося на позицию.

Все было кончено.

Теперь уже в самом деле кончено.

Жильцы понуро разбрелись.

Фридман уходил последним.

Ноги казались ватными от испытанного нервного напряжения, какого ему еще не выпадало ни разу в жизни.

Прежде, чем завернуть за угол дома, он обернулся. Поле проигранной схватки притягивало, не отпуская от себя.

Н-ненавижу! – с внезапной, душащей яростью подумал он, снова прогнав сквозь себя только что пережитые секунды, перед несостоявшимся ударом дубинкой по лицу. – Не-на-ви-жу… Если бы музыка могла убивать…

Оператор сваебойного молота, спокойно орудовал рычагами, поднимая первую сваю.

Угловато узкую, словно гроб бессмысленно погибшего Дон-Кихота.

### 3

Вечером, без радости выпивая, Фридман и Савельев сидели в ожидании обещанного сюжета.

Геннадий успел отвезти на телецентр кассету, бывший товарищ обещал все сделать в лучшем виде и именно сегодня. До начала «Часа Пик» еще оставалось время, и друзья просто коротали его у телевизора.

Спускался вечер. Рабочий день закончился. Сваи больше не забивали, и в доме царила тишина.

Но в этой тишине царило гнетущее ожидание новых бед.

Неудавшийся пикет подавил их души.

– Ч-черт, – выругался Фридман, без закуски опрокинув рюмку. – У меня перед глазами все еще стоит… Юра, с разбитым ртом и в наручниках… И как этот милиционер бил фары дубинкой.

– Вот-вот – этих гребаных пидоров на настоящую хулиганку не дозовешься. А тут безнаказанно что угодно могут. Только благодаря Сашке Юру до полусмерти не избили и машину ему не изуродовали.

– Но как они ее крюком на платформу волокли… Страшно смотреть, покрышки по гравию, пыль и скрежет…

– И все было напрасным. Как ни старались…

– Ну не совсем напрасным, наверное… Все-таки сюжет покажут, и если эти милицейские безобразия не вырежут, то внимание привлечет. И будет резонанс.

– Тот-то и оно, – мрачно ответил Савельев, наливая водки. – Что «если».

Именно если.

– А что? Может быть?

– Может быть все… Мне глаза этого дерьмака, моего бывшего друга, что-то не понравились, когда он у меня кассету забирал.

– Думаешь?…

– Да нет, ничего особо не думаю. Просто все так складывается, что уже не верится вообще ни во что. Пашка мужик всегда был неплохой. Но ты ведь знаешь, что такое современные СМИ – двадцать четыре часа в сутки стоять раком в ожидании и без всякого вазелина…

– Но ведь ту передачу сделали.

– Да, та прошла каким-то образом. Может быть потому, что «ИКС» мы еще не затронули, в выступлениях фигурировала «неизвестная строительная фирма»…

Фридман вздохнул.

– Ладно, еще не вечер… Ты мне вот что лучше скажи – ты какую-то музыку играл там на пикете? Потрясающая музыка.

– «Ерушалаим». Песня про Иерусалим. Как мне раввин когда-то пояснил, своего рода гимн еврейской стойкости.

– Странно. Я не еврей, но эта музыка…

Савельев крепко сжал в кулаке рюмку.

– Вот я писатель, литератор… Но у меня слов не находится объяснить.

Она меня развернула и понесла… Хоть я и не еврей.

– Знаешь, – невесело улыбнулся Фридман. – Сегодня на площадке я впервые в жизни ощутил себя евреем.

– Неужели?

– Ну, неточно сказал. Не евреем… А… Представителем гонимого народа. Членом сообщества, которого притесняет власть, помноженная на деньги. Понимаешь? Для этого не обязательно быть именно евреем. Я ощутил страшную силу, которая готова была раздавить нас на краю этого котлована и закопать в нем же…

– Но музыка твоя нам помогла, поверь, – Савельев впервые улыбнулся.

– Знаешь… В какой-то момент мне хотелось с голыми руками кинуться на этих драных автоматчиков.

– Мне тоже, – признался Фридман.

– Да уж… Я видел, как ты стоял перед этим дерьмаком в ментовской форме. Мне казалось – еще одно движение, и ты ему голову смычком отхватишь.

– Так оно и было. Слава богу, он оказался умнее. А то мы бы вместе с Юрой сейчас в милиции сидели…

– Страсти роковые… И знаешь что…Вот ты умный еврей…

– …Полуеврей. И вовсе не умный…

– …Не спорь с пьяным русским дураком… Ты умный еврей и посмотри на все с разумной точки зрения. Только попробуй взглянуть…

– Давай. Попробую, – согласился Фридман.

– Скажи мне – от этого нового дома крыша у нас рухнет?

– Не рухнет.

– Или, может, воды не будет, газа, тепла?

– Тоже вряд ли.

– Или нас отсюда всех выселят, депортируют и загонят в барак?

– Тоже нет, – терпеливо отвечал Фридман, чувствуя что друг подходит к какому-то важному для себя выводу и не подгоняя его.

– Ну полупят сваи, надо потерпеть месяц или другой… А потом все затихнет. Потом построят и вообще перестанут нас тревожить. Ну свет закроют частично в окнах с восточной стороны… Но ведь это не смертельно.

– Не смертельно, так.

– Если работать по-настоящему, с утра до вечера, то домой приходишь уже в темноте, когда все равно, есть дом или нет. Так ведь?

– Именно так.

– Но жизнь… Жизнь, Азька, враздрай пошла… Все плохо со всех сторон, и еще этот дом. Понимаешь?

– Понимаю. Мне новый дом вообще мешать не будет, но… Сам факт вторжения в мое жизненное пространство заставляет бороться вместе с теми, кто смотрит на восток. Я понимаю, что нервы сам себе трачу, но не могу по-иному.

– Да. Все это субъективно, – продолжал развивать свою мысль Савельев.

– С точки зрения нормального человека: построили тебе дом под окнами, затенили свет – так ты наплюй и поменяй квартиру.

– Это легко сказать.

– Именно. Ты меня понимаешь. Эту я не знаю каким чудом заимел. Когда еще человеком был, а не нынешним отбросом…

– Ты… – попытался возразить Фридман.

– Отбросом, – повторил Савельев. – Мне сорок шесть лет, я фактически без работы, профессия моя невостребована, и я не вижу надежд ни на что, и к этой квартире привязан до гроба. А тут Ларка подрастает, замуж скоро выдавать…

– Не скоро еще.

– Да нет, у нее уже есть какой-то прыщеватый гребун со старшего курса.

– Дурное дело нехитрое. Но преходящее.

– Этого не станет, другой найдется… В общем – жизнь за горло берет со всех сторон, в тиски, и некуда бежать…

Савельев в отчаянии замолчал.

– Ген, – заговорил Фридман, стараясь изо всех сил подбодрить друга. – Ты же талантливый писатель. У тебя был период молчания, ты зрел. Вот теперь ты можешь написать действительно серьезную книгу. Ну хотя бы про этот же дом.

– Сколько я уже писал… На роман хватит…

– Я не о том. Отъединись от реальности. И напиши художественную вещь, как ты собирался. Пробей ее в Москве. И дальше, может быть, все изменится…

Геннадий вздохнул.

– Впрочем, мне легко утешать, – в свою очередь вздохнул Фридман. – Я одинокий, на мне никто не висит. И профессия моя востребована, играю на своей скрипке.

– Востребована?! – вдруг взъярился бывший журналист. – Играешь?!

Это ты называешь «играть»??!!

– Я да…

– Скажи мне, Айзик – на скрипке играть трудно?

– Трудно?… – Фридман пожал плечами, не ожидав вопроса. – Ну… не задумывался как-то. Вроде не трудно, потому что умею…

– Вот! – Савельев поднял палец. – Не трудно, потому что умеешь. А учиться было трудно?

– Учиться… Ну как тебе сказать… Объяснить нелегко. Сказать, что трудно – ничего не сказать. Как бы тебе сказать…

Он прищелкнул длинными пальцами.

– Много тонкостей… Начинается от горшка. Азбука. Изучение позиций, привязки к этим позициям аппликатуры… Ты играл на чем-нибудь когда-нибудь?

– Я… – Геннадий неожиданно улыбнулся. – Студентом пробовал на гитаре, как все. Мне обещали, что если три аккорда выучу, то смогу любую песню сыграть. Но у меня дальше одного не пошло. Никак не мог запомнить, куда пальцы ставить.

– Тебе на хватило чуточку терпения запомнить положение аккордов в ладах. А у скрипки гриф гладкий – понимаешь?

– Гладкий? – не понял Савельев.

– Ну да. Гладкий. На нем нет ладов. В школе начинаешь с изучения позиций, аппликатуры, привязанной к каждой конкретной позиции, а потом… Потом ты уже не думаешь, каким пальцем играть. Но не это трудно. Беглость… Беглость пальцев, которая достигается изнурительной тренировкой каждый день по несколько часов. Гаммы, гаммы… Этюды и еще раз – гаммы. Пока твои пальцы не приобретут нужную гибкость, цепкость и… Силу. Да, силу.

– Айзик взял Савельева за руку и крепко сжал.

– Черт! – изумленно выдохнул Савельев. – Ну ты брат, и пальцы у тебя! Мать твою в иже херувимы…Клещи!

– Ага, – радостно закивал Айзик. – Клещи! – А правая рука? Думаешь, – а, что такого? Взял смычок и пиликай… Но если у тебя вздернуто плечо, то создается напряжение в мышцах. Заработаешь миозит, у нас говорят – "переиграл руку". И считай, с музыкой можно распрощаться. Знаешь… – Айзик хихикнул, – а ведь по физическому напряжению, игра скрипача приравнивается к работе маляра. Так что… Маляр я!

Он невесело рассмеялся.

– Надо же… А я думал – у скрипача главное чувства…

– Знаешь, спроси у сороконожки, с какой ноги она начинает двигаться… И она сдохнет. – Айзик усмехнулся. – Нет чувств у музыканта, когда он играет. Ты смотришь со стороны, и видишь, как он вскидывает голову, как полузакрыты его глаза, будто он парит, оторвавшись от инструмента… Ложь. Внутри музыкант холоден как глыба льда. Понимаю, тебе трудно понять. Я и сам не до конца не понимаю, как это происходит. Я одновременно погружаюсь в музыку, и в то же время, мой мозг четко фиксирует: здесь надо прибавить вибрации, здесь усилить звук, а здесь, – туше… А когда идет технически трудное место? Думаешь, музыкант отдался поэтике пассажа? Нет, он напряжен, он трудится. Когда я играю сложный пассаж, эти все сотийе, стаккато, спиккато в быстром темпе…У меня пот стекает по спине. А ты говоришь, – чувства.

– Гребаный в мот! – выругался Геннадий. – И это жизнь… Столько учиться! И играть перед кабанами в вонючей «Луизиане Джонстон». И это ты называешь востребованной профессией?

Фридман пожал плечами.

– Гребаный город, гребаная страна, гребаная жизнь… Где человек с консерваторским образованием вынужден пиликать перед дерьмом. И обороняться смычком от падлы в милицейской форме… Будь оно все проклято… Все, все, до последней капли…

Савельев налил и выпил молча.

– Знаешь, Айзик, иногда я ощущаю такую ненависть к этой стране, что мечтаю… Быть бы летчиком, пробраться в бомбардировщик и направить его с атомными бомбами прямо на Москву… На самый Кремль. Или, если не долечу – на этот наш гребаный город. Уничтожить все, пусть даже с собой… У тебя, надеюсь, такого не бывает…

Фридман не успел ответить: раздались звуки музыкальной заставки к передаче «Час Пик».

Друзья замолчали, синхронно повернувшись к телевизору. Сюжет шел за сюжетом, но их черед не наступал.

Наконец ведущий сказал:

– Некоторое время назад одна из городских программ уже показывала репортаж из двора дома номер тридцать три по улице космонавта Юрия Гагарина, где жильцы борются с новым строительством. Сегодня мы предлагаем вам еще один видеосюжет. Он непрофессиональный, но это не уменьшает его значимости.

Геннадий протянул руку и включил запись на заготовленном Фридманом видеомагнитофоне.

Но внезапно пошел блок рекламы.

После которого в «Час Пик» обратился к теме некачественных китайских игрушек.

Все-таки они смотрели передачу до конца. Геннадий несколько раз звонил своему бывшему другу на сотовый, но аппарат оставался отключенным от линии.

Наконец время «Часа Пик» истекло, и по экрану равнодушно побежали заключительные титры.

Стало ясным, что эту схватку они проиграли полностью.

### 4

На следующий день они опять сидели вдвоем.

Только оба оставались оба трезвыми: Савельеву предстояло дежурство, а Фридман по случаю субботнего дня вечером играл в «Кармен-сюите».

Геннадий злобно прихлебывал чай, очевидно мучаясь невозможностью крепко напиться, и на чем свет стоит материл своего бывшего сослуживца.

– Скурвился Пашка, опаскудился и опал, как кондом ажурный… Каким человеком был – я ему доверял как себе в свое время… И каким стал – лишний раз пискнуть боится.

– Но ведь они вчера начали было показ!

– Именно что «было». Пашка не разобравшись дал добро. Но в последний момент затрясся сам и позвонил кому надо… Какому-то вонючему пидору из администрации города – и получил такую гранату в задний проход, что прервал эфир.

– Черт, как неудачно получилось, что он вовремя узнал. Ведь случись минут на пять позже – часть сюжета успели бы показать…

– Успели бы или не успели – один черт. Что хреном по столу, что столом по хрену. Разницы нет. Все равно это бы ничего не дало…

– Ты уверен?

– Теперь уверен. В этом троегребаном городе, в этой области все куплено – от плевка в общественном туалете до задранного голубями орла на здании областного управления. И здесь нам никто не поможет.

– Да… – Фридман вздохнул, налил другу чаю покрепче. – Здесь не поможет… В Москву надо как-то путем выходить. Если бы этот сюжет в «Секунду истины» протолкнуть… У тебя наверняка по прежним делам связи в Москве остались?

– Остались, конечно… – Савельев пожал плечами. – И в Москве в общем все легче бы вышло… Во-первых, там масштабы взяток другие и поэтому куплено еще не все. А во вторых, клали они три кучи густым и сверху еще кучу жидким на наш город, и для них лишний раз оботрать провинцию – хлебом не корми. Потому что уводит от своих проблем. Но этих шансов у нас не осталось…

– Почему? Такой сюжет! Юра в крови и с наручниками, разгром машины, автоматчики против мирных людей…

– Да, сюжет был впечатляющим. Был – понимаешь. Этот звиздюк мне наш фильм не вернул.

– Как?! – поразился Фридман, которого события последних дней вроде бы не должны были ничему удивлять. – Потерял?

– Не потерял. Отдал пустую кассету.

Фридман непонимающе покачал головой.

– «Извини, Геныч, братан», – противным голоском заговорил Савельев. – «Мы твой материал впопыхах затерли случайно, кассету приняли за свою»!

– А что, не могли в самом деле так? – осторожно спросил Фридман, ничего не понимающий в технике.

– Кому он бабушку лохматит! – зло крикнул Геннадий. – Кому другому бы дуру гнал, а не мне. Забыл, сучий потрох, что я тоже журналист и всю кухню знаю.

– А в чем дело-то?

– Да в том… Технические подробности долго объяснять, да и не нужно.

Суть: в профессиональной видеосъемке используются шестнадцатимиллиметровые форматы. А наша кассета была «Видео-8», как у всех современных бытовых камер. Если такой носитель берут со стороны, то первым делом копируют на профессиональный формат и только потом начинают монтаж. Ссылаться на затир нашей кассеты в текущем процессе – все равно что утверждать, будто пытались вызвать оргазм слонихи резиновым членом для женщины, и это у них получилось.

Фридман был далек от вопросов оргазма слонихи и никогда не видел резинового члена для женщины, однако промолчал.

– Просто этому паскуде приказали все следы вообще уничтожить.

Савельев помолчал, отхлебнул чая с матерным выражением лица.

– И я тоже – нудак распоследний. Прекрасно знал ситуацию – и не догадался копию для нас оставить. Все в горячке, скорей, скорей… Поезд уходит… С-сволочь.

– Согласен… – Фридман вздохнул. – Но что поделать? Ему приходится за место держаться. Сейчас такое время – не прогнешься перед начальством и вмиг на улице будешь, сам е знаешь.

– Вот именно, что знаю, – зло ответил Геннадий. – И буду лучше распоследним охранником работать, чем самым главным на всем телевидении, но при условии, что задницу каждый день подставлять…

– Я понял тебя, – тихо сказал Фридман. – Знаешь, Гена, я понял тебя наконец.

– В смысле?

– Я понял тебя как человека. И понял, почему ты бросил свою работу и торчишь охранником. Если в самом деле такая жизнь настала.

– Да уж, – невесело усмехнулся Савельев. – Дай бог, чтобы в твоей так называемой работе, Айзик, не настала пора жесткого выбора.

– В моей работе… Мне…

– Ты в самом деле прав – мою работу нужно назвать только именно «так называемой».

– Но все-таки я в очередной раз, после этого паскудства, задам надоевший вопрос: почему ты не уедешь? Где хотя бы нет этих мерзких рож из российского правительства?

– Там свое правительство, – усмехнулся Фридман. – И наверняка такое же паскудное. Любое правительство по определению антинародно, так как его интересы противоположны интересам народа. Конечно, бывают исключения – очень редкие, которые подтверждают правило – когда государство берет на себя заботу о людях в объеме, непосильном отдельному человеку. Например, спасение челюскинцев…

– Именно, что исключение подтверждает, – зло кивнул Геннадий. – Вот то, что сделана наша гребаная демократическая Россия с погибавшими моряками на подводной лодке «Белгород» – истинный оскал государства…

– Правильно. Поэтому нормальный человек не может любить свое государство. Любой собственный чиновник – больший враг простому гражданину, нежели любой иностранный завоеватель.

– Хор-рошо сказал, – крякнул журналист. – Будь я до сих пор пишущим человеком, я бы с твоего позволения эту цитату куда-нибудь вставил.

– Вставишь еще… Но не в этом даже дело…

– А в чем?

Фридман вздохнул, налил обоим еще чаю.

– Ты понимаешь, Гена… Я перестал ощущать себя полноценным человеком.

– Как так?

– Ну так. Раньше, когда играл много и работа была, чувствовал, что живу. А потом все как-то сошло на нет. Когда с женой развелся и остался совсем один – то понял, что практически перестал существовать. В смысле, что мне самому уже мало разницы: живу я или не живу?

– Ну, так нельзя… Ты же водку пьешь, удовольствие от этого получаешь?

– Получаю, конечно.

– И баб наверняка все-таки трахаешь иногда?

– Ну… – Фридман слегка покраснел, непривычный к интимным темам даже в разговоре с другом. – Случается изредка.

– Но разве это не жизнь?

– Жизнь, наверное… Я не это имел в виду. Я сам себя перестал ощущать.

Я не знаю, кто я и зачем…

– Поясни.

– Издалека. Ты как литератор знаешь историю и признаешь, что мало кто из народов так долго жил в таком тесном соседстве, как русские и евреи.

– Это верно.

– И мало кто испытывал столько постоянно взаимной неприязни.

– Ну…

– Ты не стесняйся, я ведь наполовину русский, не забывай. Поэтому не боюсь сказать: русские всегда не любили евреев за излишнюю хитрость, а евреи презирали русских за отсутствие этой самой хитрости, разве не так?

– В общем так.

– Так вот, я на себе обе эти стадии испытал. Ты помнишь советские времена? Теперь иудеи поразъехались, и сам вопрос сошел на нет. Но в дни нашей юности на всем был налет антисемитизма, согласись?

– Да, ты прав.

– Ну и вот. В начале жизни я страдал оттого, что меня третировали как еврея. Никого не интересовала моя русская половина, хватало семитской внешности.

Савельев вздохнул.

– А теперь, когда все ушло и вроде бы можно даже гордиться тем, что я – еврей среди не уехавших, я испытываю притеснение от евреев за то, что наполовину русский. Я тебе это уже говорил. Но сейчас особо остро осознал.

– Да уж…

– Я одновременно и еврей, и русский. И следовательно – не еврей и не русский. Вообще никто. Меня нигде не воспримут своим, разве что уеду к папуасам, вставлю в нос кость и возьму иное имя…

– Веселая перспектива…

– Но ты знаешь, Гена… Вчера на пикете… Когда я играл, я не просто ощутил себя евреем. Мне показалось, моя музыка может вести за собой. Я поверил в свои силы. Пожалуй, впервые мне пришлось испытать силу искусства в серьезном деле. И мне показалось. что одной лишь музыкой я могу распрямить.

– Показалось? – прищурился Савельев.

– Да, показалось, – жестко отрезал Фридман. – На поверку власть музыки оказалась таким же мифом, как и все остальное. Власть – это форма. дубинка и автомат. Ну, и наручники, разумеется.

Савельев ничего не ответил.

– Если мы хотим продолжать борьбу, нам нужны другие средства.

– Какие? – уточнил Геннадий, внимательно глядя на друга.

– Ну…Юра что-нибудь придумает.

– Юра, похоже, сломался. Каким он еще из ментовки вернется… А ты что-то придумал?

– Я не знаю. Пока не знаю…

### 5

Всю свою взрослую, сознательную профессиональную жизнь Фридман провел как «сова».

Тому способствовала производственная необходимость: концерты и спектакли, начинаясь в семь вечера, редко заканчивались раньше десяти. После окончания требовалось время, чтобы добраться до дома. А потом еще какой-то период прийти в себя – дать утихнуть отголоскам музыки в душе, угаснуть нервно-эмоциональному возбуждению, которое не давало уснуть. Поэтому по возвращении Фридман всегда еще какое-то время читал книжку. В итоге ложился часа в два ночи.

И соответственно, вставал тоже поздно.

Нынешняя жизнь с практическим отсутствием исполнительской работы могла бы вернуть к нормальному ритму. Но привычка, сложившаяся десятилетиями, сделалась потребностью организма.

Поэтому в свободные вечера Фридман подолгу читал в тишине своей квартиры: телевизор он практически не смотрел по причине дебильности современных каналов – и ложился спать, когда обычные рабочие люди уже видели вторые или третьи сны.

Ну а уж в дни, когда приходилось пиликать в «Луизиане Джонстон», он вообще возвращался под утро.

Так или иначе, раньше двенадцати он с постели никогда не поднимался.

На ночь всегда отключал телефон; немногочисленные друзья знали эту особенность Фридмана и выходили с ним на контакт с учетом поправки.

Однако сейчас, когда с около дома ни свет ни заря – по Фридмановым понятиям, а на самом деле между девятью и десятью часами утра – начинали заколачивать сваи, он ощутил, что грубая чужая сила вторглась в жизнь и мешает устоявшемуся существованию.

Фридман не был нервным от природы – вопреки расхожему понятию о музыкантах, рвущих на себе волосы по любой причине. Напротив, среди сверстников по музыкальной школе он отличался сдержанностью и спокойствием, граничащими с хладнокровием. При чуткой душе музыканта он обладал нервами обычного человека.

Но слух всегда был самой тонкой его чертой. И если он мог спать до полудня, не пропуская в сумеречное подсознание нормальные шумы вроде хлопанья дверей, воя лифта, погрузки мусора и автомобильных сигнализаций в трех окрестных дворах, то чужеродный низкочастотный звук сразу заставлял его просыпаться. А потом удары, повторяющиеся равномерно, не давали больше уснуть.

Такого не должно было происходить, нервы Фридмана остались крепкими, и организму следовало отфильтровать и этот новый звук и не впускать его внутрь.

Следовало – но со сваями этого не получалось.

И через некоторое время стала твориться совсем неприятная вещь: Фридман просыпался до начала работы строителей. Лежал в постели, боясь шевельнуться – точно собственное движение окончательно вырвало бы его из сонного состояния – и со страхом ждал удара. Строители начинали то раньше, то позже, и ежеутреннее ожидание первого толчка, за которым последует целый день землетрясения, превратилось в пытку, отравившую жизнь.

### 6

Благодаря стараниям адвоката Саши, который хоть и казался добродушным. но дело знал, арестованного майора отпустили не через пятнадцать суток, а гораздо раньше.

Причем даже без показаний Фридмана.

На собрании, которое председатель срочно созвал по возвращении, пришло всего человек пять. После милиции председатель выглядел плачевно. Один глаз его заплыл черным синяком. Угол рта был зашит. А правая рука висела на перевязи.

Как объяснил Саша, прежде чем выпустить, майора еще некоторое время держали в тюремном лазарете.

– Это тебя так суки ментовские отделали? – мрачно спросил Гена.

– Не совсем, – незнакомым голосом ответил Юра; разорванный рот мешал ему говорить.

Тамара, ходившая на все собрания и сегодня яростно расклеивавшая объявления на дверях и в лифтах, поднесла ладони к щекам.

– Отделали… Только не своими руками. Они меня в обезьянник к наркоманам сунули.

– Куда сунули? – не поняла слова прилично одетая женщина из третьего подъезда.

– В обезьянник, – злобно пояснил Володя. – Так еще в гуманной советской милиции называлось помещение с зарешеченной стеной, где запирают задержанных на семьдесят два часа.

– А зачем… к наркоманам?

– Чтоб самим руки не марать, – усмехнулся майор. – А они сразу в к моим орденам потянулись.

– С-суки, – смачно плюнул под ноги Гена.

– Причем не из идеологических мотивов. Эти трясущиеся уродцы знают, что боевые ордена сейчас можно продать примерно по двести баксов за штуку. Ну и решили поживиться за мой счет. Я в долгу не остался.

– Так вершится новый российский правопорядок, – подытожил юрист.

– И вышло так, что вроде я сам с ними начал драться. Но их было больше – вот и отделали меня.

– А с рукой что? Сломали?

– Нет. Просто трещина. Но на перевязи придется поносить.

– С-суки ментовские, – злобно повторил Савельев. – Нет на них настоящих бандитов.

Все замолчали. За домом ритмично бухала машина.

– В общем я это собрание созвал, – сказал майор. – Чтобы расписаться в бессилии. Практика показала, что мы ничего не можем. У них деньги, у нас ничего.

– А если… – снизу вверх посмотрела Тамара. – Если ночью этот трактор бензином облить и поджечь?

– Через день новый пригонят. Техники у них много.

– А следующий – тоже?

– Ох… – Юра вдохнул. – Как председатель самораспустившегося комитета я это дело поощрить не могу. А как военный скажу: эта операция не так проста. Требует опыта. Во-первых, надо знать, в каком месте облить, чтобы сгорел дотла. Точнее, до полного выхода из строя. Во-вторых – как поджечь, чтобы самому не загореться. И в-третьих, останутся следы, они вычислят.

– И взыщут с вас стоимость сваебойного хопра, который дороже, чем ваша квартира, – подытожил Саша. – Вы на улице останетесь. А им нипочем.

– Если бы у нас были бутылки с зажигательной смесью, которые можно с балкона бросать… – невесело пошутил Юра.

– Оружия нам не достать… – тихо проговорил белобрысый Виктор, сегодня уже без видеокамеры.

– Мы не в Америке, где справедливость восстанавливается оружием. У нас не поможет. Тем более, мы слишком далеко от очагов боевых действий. От Чечни той же… – майор вдруг заговорил всерьез. – Здесь даже элементарную мину не достать без того, чтобы след сразу не размотался… В нашем городе нет оружейного рынка, поэтому разговоры бессмысленны… И вообще все бессмысленно.

Все опять промолчали.

– А ты молодец, Азик! – вдруг сказал Юра, посмотрев на Фридмана. – Как на этого поганого ментяру замахнулся и сказал, что дашь против него показания…

– Так я дам, – подтвердил Фридман. – Могу даже сказать, что вас в отделении милиции сами милиционеры истязали.

– Да, кстати, Юр, – напомнил Саша. – Нам надо с тобой посидеть, написать исковое заявление и подать на МВД за нанесение телесных повреждений.

– А ну их, эти суды… – майор отмахнулся здоровой рукой. – Там тоже все куплено. Обмажут дерьмом с головы до ног… Меня другое сейчас волнует…

Все притихли, слушая председателя.

– Да нет, я уже сказал, мы бессильны, собрание распускаю и комитет тоже… У меня к тебе дело, Генка…

– Всегда пожалуйста.

– Мне, понимаешь, машину надо срочно со штрафстоянки забрать. Там уже почти три штуки настучало за те дни, что я в ментовке сидел. А я с такой рукой даже скорость переключить не смогу. Ты не смог бы со мной съездить и машину пригнать? Дорогу туда я на такси оплачу.

– Обижаешь, товарищ майор, – ответил Геннадий. – Насчет такси.

Поехали прямо сейчас.

Люди разошлись. Юра с Савельевым быстро пошли со двора к дороге, ловить такси. Невольно подстраиваясь под ритм ударов сваебойного молота, Фридман шел следом: собрание происходило у дальнего третьего подъезда.

Юра, как всякий бывший военный, относился к евреям с легким пренебрежением. Но Фридмана ценил за участие в деле и проявленное мужество на пикете. И поэтому, беседуя с Савельевым, не стеснялся скрипача.

– Эх, Генка, хреновы наши дела…

– И что – ничего нельзя сделать?

– А что сделаешь? Тамарка предложила, я ей не дал идею довести. Но в самом деле… Нас могло бы спасти лишь вооруженное сопротивление. Тайное, но непреклонное. Но откуда взять оружие в нашем городе?

Савельев что-то ответил, но Фридман не расслышал: машина принялась за следующую сваю и первый удар по ней – как уже показывал опыт, почему-то всегда самый раскатистый и оглушительный – заметался эхом по двору, согнав в небо птиц.

– Блин горелый, – сокрушался майор. – Когда из Афгана на переформирование уходили – не то что Калашникова или гранату – можно было целый танк домой прихватить. Да чего танк – вагон с боеприпасами. Установку «Град»! Что стоило дураку заныкать несколько ящиков с душманскими «стингерами». Сейчас бы мы им устроили концерт на крыше, и хрен бы кто догадался, потому что у мирного российского обывателя ракет в принципе не бывает.

– Знать бы где упадешь… – вздохнул Савельев.

– А знать где враг пройдет – заранее бы мины прикопал, – невесело пошутил Юра.

Дальнейшего Фридман не слышал, потому что свернул и в свой прохладный, воняющий кошачьей мочой и человеческими экскрементами подъезд.

### 7

Вечером, пригнав изрядно помятую уже на штрафстоянке «Ниву», Геннадий опять зашел к Фридману.

Он и прежде заглядывал часто; сейчас же, когда строительство довело состояние бывшего журналиста до предела, кухня Фридмана стала его последней гаванью.

Его жена Татьяна каждый день до поздней ночи пропадала в аптеке, которой заведовала, а грудастая и ногастая Лариса, уйдя утром в институт, не появлялась до вечера – и они с тем же успехом могли сидеть и у Савельева.

Но Геннадия лишал душевного равновесия вид стройплощадки – точнее, само ее присутствие под окном. И у Фридмана ему чувствовалось спокойнее.

Он прихватывал с собой водку и закуску. Но в последнее время друзья даже пили мало. В основном сидели и молчали. Они так хорошо понимали друг друга, что им не требовалось слов.

Сегодня Савельев без тостов выпил две рюмки и опять замолчал. Фридман понял, что тот подавлен увиденным: избитым майором и его покореженной машиной.

– Блин… – глухо проговорил журналист. – Как в гестапо побывал…

Честное слово. Эта штрафстоянка… Менты позорные: хари наеты, щеки сзади видны. И только орут да матерят, будто мы в чем-то перед ними виноваты.

– Каково государство, таковы представители его силовых структур.

– Но что делать… Делать-то что? – сокрушенно пробормотал Савельев, и ответил сам себе: – Нечего. Однозначно.

– Это да. Мы вступили в войну. А война, в которой одна из сторон не имеет оружия – это уже не война, а бойня…

– «Оружие»… Ты что – серьезно слушал весь этот Юркин бред насчет «стингеров», которые следовало украсть, и так далее?… Я его понимаю, он оскорблен и обижен, к тому же бывший боевой офицер и к оружию в свое время привык. Хотя сейчас вряд ли от него была бы польза. У нас в самом деле не Америка.

– Да, не Америка. О минах и ракетах нам не мечтать.

– Куда там… Даже о простой винтовке…

– Да. Хотя винтовка – замечательная вещь, – неожиданно сказал Фридман. – И с помощью ее одной можно решить очень много проблем,

– Ты так говоришь о винтовке, как будто видел ее хоть раз в жизни… – вздохнул Савельев.

Фридман улыбнулся, но промолчал.

– Ну ладно – я. У нас на филфаке была военная кафедра. Конечно, готовили нас как политработников, но все-таки я из «макарова» стрелял и из «калашникова» на сборах, и звание лейтенанта имею, и по причине всеобщего бардака меня даже не списали в запас по полной. Но ты-то, ты?! В художественных вузах даже при советской власти не было военной подготовки. И я знаю, что ты в жизни кроме скрипки ничего в руки не брал, разве не так?

Геннадий с доброй усмешкой посмотрел на своего друга.

– Так-то оно так, – снова улыбнулся Фридман. – Но ты ошибаешься на мой счет. Я винтовку не только видел, но даже, как ты изволил выразиться, в руки брал. И не просто брал, а некоторое время занимался стрельбой и, как на странно, достиг некоторых результатов.

– Этого не может быть. Не вяжется. «Не верю», как сказал бы Станиславский, мать его в гробовую плиту. Еврей и винтовка. Два несопоставимых понятия.

– Это миф, рожденный неверным восприятием. И позднейшим давлением еврейской общины, заставлявшей своих членов жить в непротивлении злу якобы для предотвращения еще большего зла ответного, – возразил Фридман. – А у нас была история. Например, наш… ну то есть иудейский полководец Иисус Навин…

– Что-то ты путаешь, – перебил Савельев. – Иисус как раз предлагал подставить правую щеку после левой. Или наоборот, левую после правой. Во всяком случае, полководцем его не назвать.

– Ты библии не знаешь. Как любой продукт советской эпохи. Мы говорим о разных Иисусах. Ты вспомнил о патлатого придурка из Назарета. А я имел в виду ветхозаветного Иисуса Навина. Который поддерживал в такой боевой дух, что от одного лишь крика его воинов – евреев, прошу отметить! – рухнули стены осаждавшегося Иерихона…

– Так то было давно, – возразил бывший журналист так, словно Иисус Навин мог чем-то помочь в борьбе с «ИКСом».

– Были и потом. Например один из отцов современного Израиля, генерал Бен Гурион.

– Бен Гурион… Который зверствовал над арабами?

– Арабы сами кого хочешь живым на куски порежут. Все это гнусная советская пропаганда. В те времена СССР заигрывал с мировым мусульманством, со всякой рванью вроде Ясира Арафата, поэтому не было врага страшнее сиониста, без объяснения понятия. А я тебе не как еврей, а как человек говорю: израильтяне пытались отвоевать исконно принадлежавшие им земли. Ну… Как мы часть Курильских островов у японцев…

– Генерал… Генералов единицы.

– Ну если ты совсем не веришь в то, что еврей может взять оружие – я потом тебе расскажу еще одну историю…

– Ладно, убедил, – махнул рукой Геннадий. – Что евреи тоже народ… Но это неважно. Ты расскажи лучше, какое ты сам имел отношение к винтовке?

– Я понимаю, что это не вяжется, – усмехнулся Фридман. – Поверь, я иногда смотрюсь в зеркало и вижу, что моя фигура и оружие в самом деле два несовместимых понятия. Но это было.

Савельев слушал, недоверчиво улыбаясь.

– Это очень давняя история. Лет двадцать пять назад, если не больше. Я ведь рассказывал, что в скрипке самое главное – техника. Работа пальцев… и всей руки. Точнее, каждой руки.

– Да уж… – усмехнулся Савельев. – Схватил меня так – мало не покажется…

– А я в детстве я часто болел, был хил и слаб, не отличался крепким сложением да и сейчас на Геркулеса мало похож. В общем, мне силы рук не хватало. От напряжения мышцы вибрировали. И игра моя скорее была похожа на онанизм импотента…

Фридман улыбнулся, смеясь над самим собой.

– И вот мой учитель посоветовал маме некоторое время дать мне позаниматься стрельбой из винтовки.

– Стрельбой?! Из винтовки?!!

– Ну да. Это была его собственная теория. Не знаю, насколько она верна… Возможно, одному из его учеников винтовка случайным образом помогла с руками, и он решил, что это глобальный закон… Свой метод в преподавание хотел внести… Ну неважно. В общем, он сказал маме – пусть мальчик немного постреляет. И я стал стрелять. И я занимался стрельбой.

– В тир тебя мама водила, – догадался Савельев.

– В тир. Но не тот, о котором ты подумал. Учитель сказал что пневматическая винтовка не годится. Он объяснял, я в технике ничего не понимаю… В общем смысл тот, что в пневматическом оружии слишком сильные пружины, и у него всегда этот… спуск долгий… или длинный… Ну в общем, не помню, как правильно сказать – но работают не те мышцы и не так. Требовалось настоящее огнестрельное оружие.

– И где ты его нашел в этом городе?

– В этом городе нет. Но все сложилось удачно… Я в те годы постоянно болел воспалениями легких, и врачи сказали маме отвезти меня в Крым, в Евпаторию. И однажды, когда я учился в третьем или четвертом классе, мы с ней целое лето провели в Евпатории. Вот там, как ни странно, нашелся открытый для всех тир, где можно было стрелять из мелкокалиберной винтовки.

– И ты стрелял?

– Все лето. Сколько мама на меня денег тогда истратила – теперь подумать страшно. Тем более, что для скрипки все это, как потом выяснилось, бесполезно.

– А сама стрельба?

– Сама стрельба меня увлекла… Как любого мальчишку. Будь он хоть русским, хоть евреем, хоть негром…Утром и вечером я упражнялся на своей маленькой скрипочке, которую брали с собой. А днем ходил в тир. Знаешь, до сих пор помню – все было как настоящее. Винтовка, запах пороха, и даже отдача в плечо. У нее прицел был не обычный, с планкой, а в виде маленького окуляра. Типа оптического, но без линзы…

– Диоптрический, наверное?

– Да, кажется, не помню уже… Так вот, как ни странно, я стрелял очень хорошо.

– А что в том странного?

– Вопреки расхожим понятиям о близоруком человеке. И в общем стрельба на самом деле помогла мне в музыке. Но не с того конца.

– В каком смысле?

– В смысле, что рукам вряд ли что дала. Но зато укрепила мои нервы.

Уже потом, в консерватории один профессор обмолвился, что настоящий музыкант играет всегда в полной отключке. Тот, кто смотрит на слушателей, думает о своем внешнем виде. даже о том, как бы партию не забыть – это не музыкант, а лабух доморощенный. Но что выработать в себе такой автоматизм, когда во время игры существует только музыкант и сама музыка… Это дано не каждому. Он говорил – одному на сотню. Или даже на тысячу. Вот тогда я попытался понять, как именно играю я сам – и осознал, что я и есть этот один из тысячи. Потому что как-то сам по себе научился во время игры полностью отключаться от окружающего мира. Забывать о его существовании и сосредоточиваться только на себе. И я понял, что этому научила меня именно винтовка. А вовсе не скрипка.

– Винтовка?!

– Ну да. Стоило мне взять в руки оружие – и внутри все покрывалось льдом. И я становился холодным и терпеливым, как ящерица.

– Почему как ящерица?

– Не знаю. Где-то читал, что пресмыкающиеся – самые терпеливые охотники и могут ждать не шевелясь ни одним мускулом.

– И ты стрелял метко?

– Удивительно метко. Тировщик – он сам был евреем, как ни странно, и придерживался того же мнения о боевых способностях соплеменников, что и ты – поражался и сокрушался. И говорил маме, что из меня может не выйти гениального скрипача, но вышел бы великолепный стрелок. Однако скрипке было отдано много лет, к тому же уже тогда я носил очки – которые, как ни странно, не мешали целиться, потому что я нашел подсознательное ощущение мушки – и близорукость прогрессировала, и так далее. Но винтовка в то лето стала мне близка. Причем я попробовал разные системы. Тировщик всем предлагал обычную мелкашку, а мне иногда, когда не было народа, давал несколько раз стрельнуть из настоящей спортивной винтовки с двумя спусковыми крючками.

– Как это – с двумя? Двуствольная, что ли? – не понял Савельев.

– Да нет, специальная система для спуска. Первый крючок обычный, ты его нажимаешь, винтовка как бы взводится… точнее почти спускается, но не стреляет. А за ним рифленый стерженек, называется как-то от немецкого слова «шнелль»… Ускоритель спуска. Когда первый крючок выбран, для выстрела остается коснуться этого стержня. Никакого рывка. Так вот, из такой винтовки я мог положить несколько десяток кучно, они образовывали вырванную дырку…

– А из винтовки с обычным спуском?

– Не так, конечно. Потому что за месяц невозможно добиться плавности спуска, а это главное в стрельбе. Но меньше восьмерки я никогда не выбивал.

– Н-да… – задумчиво протянул Савельев и налил еще водки, хотя уже отставил было бутылку. – Какие скрытые таланты можно открыть в человеке, с которым живешь бок о бок десять лет…

– И не говори, – кивнул Фридман. – Тировщик меня не просто хвалил. Он утверждал, что во мне сидит даже не спортсмен, а снайпер.

– А чем он отличается от спортсмена?

– Как он объяснял, принципиально. Спортсмен не ограничен во времени.

Есть, конечно, регламент, но плюс-минус пара минут роли не играют. А снайпер времени не имеет. Потому что в реальной фронтовой обстановке…

– Какие слова у нас звучат…

– …Фронтовой обстановке счет идет на секунды. Когда разворачивается снайперская дуэль, то выживает тот, кто успевает быстрее сделать единственный точный выстрел. А я никогда не зацеливался.

– Не за «что»? – не понял Савельев.

– Не зацеливался. Есть такой термин – когда стрелок слишком долго уточняет прицел перед выстрелом. У меня это исключалось. Причем не из-за таланта, как утверждал тировщик – а на самом деле просто из-за плохого зрения. Я мог сфокусироваться на секунду, а стоило задержать взгляд, как все расплывалось и глаза начинали слезиться. Поэтому я научился стрелять быстро: подвел мушку – и сразу на спуск.

– Н-да…

– Но с тех пор прошел миллион лет. И все это не имеет отношения ко мне нынешнему, – грустно подытожил Фридман. – Тот стрелок давно умер. Остался лишь ни к чему не годный и почти безработный скрипач.

– Но навыки остались?

– Навыки?… Трудно сказать. Я с тех пор винтовку в руки не брал. Но…

Наверное, что-то осталось. Потому никакое умение никогда не исчезает бесследно… А зачем ты это спрашиваешь? – вдруг поинтересовался он.

– Слушай, – не отвечая, продолжал Савельев. – А вот представь теоретически… Если бы тебе сейчас дали оружие и позволили все прежнее восстановить… Ты бы…

– …Я бы взял винтовку и стал стрелять, – жестко перебил Фридман. – В этом не сомневаюсь.

– Стрелять?… – почти растерянно переспросил Геннадий, видимо, слегка обескураженный решимостью друга, хотя сам начал задавать вопросы. – Но в кого? В директора «ИКСа»? Или в начальника Главархитектуры? До них все равно не добраться.

– Я и не собираюсь до них добираться, – ответил Фридман так, словно разговор шел не от бессильной досады, а имел серьезную основу. – Я расстрелял бы непосредственно тех, кто забивает сваи под твоими окнами.

– Но… Но это же простые рабочие и они ни в чем не виноваты перед нами. Им просто велели забивать.

– Им велели – они забивают. Значит они и есть наши открытые враги.

– Но…

– На войне приказывают генералы, – жестко перебил Фридман. – Но убивают солдат, которые эти приказы исполняют. Так было во все века. Если бы появилась возможность убивать генералов, война продлилась бы не дольше двух дней.

– Ты говоришь о войне. Мы живем в мирное время.

– Мирное время?! Мы на войне. Вспомни искалеченного Юру. И не его ли машину ты забирал сегодня со стоянки? Идет война.

– Но…

– Вспомни наш пикет. Поверь, нам бы ничего не помогло. Я тебе говорил – тогда ощутил себя евреем. И понял, что они не остановятся, даже если мы выведем всех женщин и детей, возьмемся за руки и цепью перегородим путь этому трактору…

– Ты что… – тихо проговорил Геннадий. – Думаешь, нас пойдут давить?

– Насчет давить не уверен. У них сейчас другие методы. Вызовут грузовики с милиционерами. Которые отделают всех дубинками, а мужчин заберут в участок, откуда выпустят инвалидами.

Журналист молчал.

– Захватчики хотят отнять наше жизненное пространство! И здесь нужно действовать настоящими военными средствами. Хорошо бы заминировать котлован… всю стройплощадку – чтобы как только они вышли на работу, тут же их всех разорвало в клочья и кишки на крышу улетели…

– Блин… И тебя зовут Айзик Соломонович?

– Да. Айзик Соломонович Фридман. Но мое иудейское имя, моя иудейская внешность и моя чисто еврейская профессия не помешают мне сказать, что бороться с врагом надо всерьез и любыми средствами, – отрезал Фридман и даже встал, возвысившись до потолка низкой кухни. – Я не еврей. Но рассуждаю именно как еврей. Потому что знаю, как происходило уничтожение евреев. Стереотип – это стена гетто, черная ночь, машина, полная пьяных молодчиков, которые ходили по квартирам и ради развлечения сбрасывали с балконов целые семейства. Разумеется, такие случаи были. Но они нехарактерны в целом, понимаешь? Потому что все базировалось не на пьяном надрыве. Все шло тихо и мирно. Сначала даже без бульдозеров, а через перепись населения и мягкую депортацию в особые районы. Потом в этих районах евреев мягко переселили в определенную группу домов. Потом дома обнесли оградой. Затем на месте ограды выросла четырехметровая стена. Наконец каждого, высунувшегося за стену, стали расстреливать. Истинных садистов было не так уж много. Единицы в общей массе. Остальные просто исполняли приказ. Ни одно действие против евреев не начиналось без официальной бумаги, подписанной чиновником и носящей характер инструкции. Последним приказом оставшихся посадили на поезда, которые шли в один конец – к печам концлагерей! Вот что такое война за захват жизненного пространства!

Побледневший сильнее обычного Фридман стукнул большим кулаком так, что подпрыгнула бутылка.

– Да, я не еврей. И не русский. Но я человек, а не бессловесная скотина.

И если кто-то вторгается на мою территорию, я совершенно естественно хочу дать ему отпор. Будь у меня в самом деле винтовка – я засел бы на крыше и отстреливал по одному всех. Каждого, кто посмел бы появиться на площадке…

Он перевел дух и снова сел. Налил водки, выпил и сделался тем кем был всегда: не очень молодым, сутулым и печальным евреем.

– Но все это сотрясение воздуха, Гена. Теоретические разговоры в духе классической русской кухни. Потому что никакой винтовки у нас нет и не будет.

– Ты ошибаешься, Айзик, – очень тихо сказал Геннадий, коснувшись руки друга.

– В чем – ошибаюсь?

– В последнем…

Савельев встал, зачем-то подошел к окну и выглянул на лоджию, потом вышел из кухни в переднюю, прислушался к происходящему на лестнице. Затем вернулся, плотно закрыл за собой стеклянную кухонную дверь и снова присел к столу.

– Ошибаешься. Дело в том, Айзик… Что…

Он снова оглянулся и проговорил вполголоса, но раздельно, четко вбивая слова:

– Винтовка. У нас. Есть.

## Часть третья. Искусство снайпера

### 1

На следующее утро Геннадий зашел за другом и сказал, что им надо кое-куда съездить.

Фридман ни о чем не расспрашивал. Вчерашний разговор уже казался совершенно несерьезным.

Он сидел, глядя в окно и не имея понятия о цели путешествия. Он так редко ездил на машине, что сам родной город из автомобиля казался совершенно незнакомым и он не в состоянии был даже примерно определить направление поездки.

Не выезжая из города, Геннадий куда-то свернул, поднялся до половины горы, отделяющей их район от верхнего города, а потом спустился обратно, петляя немощенными, каменистыми проулками между убогих старых дачных домиков и крашеных серебрянкой, как могильные памятники, гаражей.

Фридман понял, что Савельев везет его именно в свой гараж.

– Надо же, – наконец нарушил молчание он. – Никогда бы не подумал, что у тебя гараж так далеко. Сюда за машиной надо на машине ездить.

– Да нет, – Геннадий усмехнулся, видимо расслабившись. – Это старые гаражи, тут еще мой тесть когда-то машину держал. Действительно с тех времен, когда за личным транспортом приходилось ездить на общественном. Сейчас я машину во дворе держу, как и все. А в гараже просто свалка всякого хлама, который девать некуда, а выкинуть жалко. И еще – погреб.

Последнее слово он произнес с нажимом. И пояснил:

– Куда нам и надо.

Пока Геннадий возился в гараже, Фридман прошел между серебристыми рядами и остановился у обрыва.

С горы просматривалось шоссе, бегущее вниз. Автомобили тускло отблескивали стеклами в неярком осеннем солнце. Их спальный район раскинулся под ногами, и окаймляющий его лес уже почти полностью пожелтел, но хранил листву, словно подсвечивая город с краю.

С непонятной тоской Фридман думал – что за красота лежит внизу… Как красиво этот самый лес подступает к противоположной стороне их дома, отсюда невидимого. В этот момент не казалось важным, что лес не смотрит в его собственные окна. Подсознательное ощущение близости, мысль о красоте природы – вот что все эти года наполняло радостью чувствительную душу музыканта.

Отсюда было хорошо видно, что в конце центральной улицы, рассекавшей их район пополам до самого леса, торчат два уродливых серо-черных скелета. Такой же восемнадцатиэтажный монолит собирались возвести около их дома. Эти, еще недостроенные, тоже стояли вплотную, отсекая старый квартал от леса. Бетонные каркасы успели обложить кирпичом пока только снизу. И сейчас монстры казались некогда живыми мертвецами. Остатками динозавров, которых заживо оклевали до костей летучие динозавры поменьше.

Оглянувшись, Фридман заметил, что на каждом гараже краснела кое-как намалеванная надпись:

«Убрать до 15 ноября».

Он догадался, что и этот никому не мешавший мирок, десятилетиями нависавший над шоссе, тоже приготовлен к разрушению. Что и здесь, на сыпучих оползающих грунтах «ИКС» поставит какое-нибудь страшилище.

Геннадий возился очень долго.

Фридман не заглядывал внутрь – но слышал, как он, матерясь, передвигал какой-то железный хлам, потом наконец раздался скрип, грохот отбрасываемых досок, и он понял, что друг наконец пробрался к погребу.

– Я сейчас! – крикнул невидимый Геннадий. – Уже спускаюсь.

Это «сейчас» длилось не меньше часа. Из глубины земли долго доносились глухие удары, треск ломающихся кирпичей, и все это сопровождалось неизменной, хоть и сдавленной, отборной руганью Геннадия.

Когда он показался в дверях гаража, вся его старая куртка была перемазана плесенью, залеплена паутиной, обсыпана кирпичной крошкой и землей.

А в руках Савельев держал тяжелый на вид, длинный и довольно бесформенный из-за многих слоев материи сверток, поверху замотанный еще в посеревшую, побуревшую, покрытую ржавыми пятнами полиэтиленовую пленку, к тому же во многих местах туго обвязанный шпагатом.

У Фридмана мелькнула догадка, но он ничего не спросил.

Но вдруг с внезапной, ужаснувшей его ясностью представил, как бы сейчас было здорово… Выти из-за края гаражей с винтовкой и стрелять. Стрелять, стрелять… Стрелять без всякой причины и вообще все равно по кому – лишь бы гремели выстрелы и пахло порохом, и внизу летели и сталкивались и взрывались беззаботно бегущие машины.

Жуть какая-то…

Фридман потряс головой. Дикость, лезущая в голову… совершенно не вяжущаяся с его характером и его профессией музыканта…

…И все-таки, все-таки– как бы это было здорово – выстрел, еще выстрел… и столб огня и дыма…

Повесив грязную куртку обратно на крючок и снова облачившись в обычную одежду, Геннадий с невероятной бережностью уложил сверток в машину.

Затем аккуратно прикрыл сверху вытащенными из гаража досками.

Потом со скрипом задвинул железную дверь, не спеша навесил замки; после этого отряхнул руки и даже тщательно помыл их, поливая сам себе из пластиковой бутылки.

Наконец забрался в машину, и мастерски маневрируя в узком проезде между рядами обреченных гаражей, поставил ее носом на выезд.

– Садись, Айзик, – позвал он друга, все еще томившегося жутковатыми иллюзиями над лежащим внизу районом. – Едем дальше.

### 2

Когда впереди показался милицейский пост на выезде из города, Геннадий тихо – точно кто-то мог их слышать – попросил:

– Пристегнись, пожалуйста…

– Не хочешь, чтобы нас остановили и заглянули в машину? – догадался Фридман.

– Ага. Конечно. Мою «четверку» вряд ли, конечно, станут досматривать, но береженого бог бережет.

Фридман послушно накинул ремень. На скорости пятьдесят километров в час они прокатили через один из проездов, разгороженных полосатыми барьерами на шоссе.

Одетый в ядовито-зеленый жилет милиционер даже не повернулся в сторону серо-белой, побитой и подкрашенной убогой Савельевской машины: он был занят двумя фурами, въезжающими в город.

Миновав ворота, Геннадий резко переключил скорость и поехал так, что ускорение вжало в спинку сиденья.

– На свободе с чистой совестью, – сказал он.

– Мы… к тебе в сад едем? – спросил наконец Фридман.

– Не совсем. В том направлении, но подальше от дороги. В одно совершенно глухое место…

– Ген… – Фридман посмотрел на профиль друга. – Ген, у нас в самом деле в машине…

– Да, винтовка, – наконец произнес запретное слово Савельев. – Именно она.

Они ехали довольно долго. Фридман не умел водить машину, и очень редко выезжал за пределы города; поэтому не только не знал мест, но просто не воспринимал саму дорогу и не мог оценить даже пройденного расстояния.

Геннадий же, судя по всему, прекрасно знал намеченную цель.

Они свернули трассы на проселок, миновали несколько грязных деревень, обогнули золотистое поле пшеницы, и наконец врезались прямо в гущу леса. Дорога – двойная колея, выбитая между деревьев – то взбегала на пригорки то ныряла в овражки. Временами под колесами угрожающе чавкали русла крошечных ручейков. Наконец машина снова вылетела на простор и запрыгала по неровному полю.

Они выехали на громадный луг среди охватившего со всех сторон леса. Трава была давно скошена, там и сям торчали подсыхающие скирды, кочки поросли стерней. Геннадий углубился в середину, скрываясь за сеном.

– Приехали, – сказал он и заглушил двигатель.

Из машины луг виделся жарким, почти летним и живым. Но снаружи оказалось иначе. Не холодно, но все-таки по-осеннему спокойно. Давно скошенная трава уже не пахла. И вообще не было привычных ароматов леса и луга. Все кругом отцвело и спряталось до весны. Не парили над открытым пространством шуршащие стрекозы, и кузнечики не трещали в остатках травы. Даже пчелы и всякие прочие насекомые куда-то исчезли.

Фридман вдруг остро ощутил, что в самом деле, лето ушло и наступила осень. Еще не глубокая, но уже безнадежная в отсутствии живых существ.

А Геннадий возился со свертком. Размотал шпагат, снял полиэтилен, потом аккуратно развернул мешковину. И наконец Фридман увидел то, что в общем ожидал: винтовку.

Она лежала на расстеленной тряпице, поблескивая лакированными частями и чернея стволом. И какой-то прибор вроде трубы торчал сверху, придавая оружию непривычные очертания.

– Это…

– «СВТ-40», – коротко ответил Савельев. – Самозарядная винтовка Токарева сорокового года, последнего самого совершенного образца.

– А…

– В снайперском исполнении. С оптическим прицелом. А также стволом особо точной расточки и специальной подгонкой всех механизмов.

– Надо же… – пробормотал Фридман.

Помня разговор об оружии и даже пережив часы быстрой езды, он все-таки не верил до конца, что дело кончится реальной винтовкой. Да еще к тому же снайперской.

– А это… что? – спросил он, заметив на нижней части приклада давние, уже побуревшие зарубки.

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru