Виктор Улин
Мельничный омут

– У вас лицо есть?!

– В самом деле?!!!

Женщины орали ему сразу в оба уха. Одна была толстой, вторая худой – и обе были одинаковы. Они сцепились еще в Ленинграде и за девять часов дороги втянули в свой спор почти весь автобус. Ужин в туристской гостинице напоминал митинг где-нибудь на Марсовом поле.

– Нет, вы не увиливайте! Отвечайте! Прямо как есть – вы за которого?

– Ни за которого, – отрезал Суровцев. – Оба негодяи.

Стол всколыхнулся неожиданно дружно – теперь уже против него. Молчала лишь одна женщина – его визави, лет двадцати пяти, в легком клетчатом костюме.

– Но чего же вы тогда ждете от жизни?!

– Я жду, – продиктовал он, вставая, – когда самолет, на котором летит один, упадет на поезд, в котором едет другой.

От внезапной злости тряслись руки; ему следовало выпить кофе, чтобы успокоиться. В баре Суровцев сел спиной к дверям. Фарфоровый стаканчик дрожал в непослушных пальцах.

В такие минуты он с особой остротой ненавидел эту страну. От политики ему становилось дурно. И даже хотелось порой сотворить какую-нибудь гадость, чтоб навредить сразу всем: и мерзавцам правителям, и безмозглому народу. К которому самого себя он не причислял…

– …А классно вы придумали про самолет и поезд!

Женщина в клетчатом неожиданно оказалась рядом.

– Классно, но не я, – зачем-то уточнил он. – Один мой друг. В оригинале было про тещу и тестя.

И вышел вон, допив свой кофе на ходу.

Навстречу из темноватого зеркала быстро шагнуло отражение. И ему подумалось, что внешность обманчива. Что неплохие джинсы, импортная рубашка, коричневая кожаная куртка – все почти новое, купленное в прошлом году, когда он еще был человеком, – выглядели неплохо. В общем-то, подходяще для дорожного знакомства. И женщина эта, маленькая и большеглазая, в черно-белом костюме – на жакете клетки шли ровными рядами, на юбке диагонально бежали вверх и вниз – примеченная еще в автобусе, ему нравилась. Точнее, относилась к типу, который возбуждал его прежде. Но что из этого – совершенно ничего. В свои тридцать четыре года он уже чувствовал себя совершенно выжатым. Даже на легкий, приятно будоражащий душу и тело флирт не осталось запаса сил. И вообще – сюда он ехал не за тем.

* * *

От внезапного покоя кружилась голова.

Узенькая тропка вилась по лугу. Лес был раскидан ломтями по холмам. Солнце начинало краснеть.

С одинокого, забытого посреди луга столба, снялась большая птица вроде цапли и полетела прочь, бесшумно всплескивая крыльями. Остановившись, Суровцев долго смотрел ей вслед. И подумал, что и сам вот так же, ни с того ни с сего сорвался с места. Разъезжать по экскурсиям в нынешнем неприкаянном положении было, конечно, дико. Но время теперь не имело для него цены, а в городе он стал бояться самого себя. Вдруг захотелось уехать куда-нибудь подальше. Ближайшая путевка оказалась в Пушкинские Горы. На целых три дня.

Он шагал без цели – куда глаза глядят. Ушел сразу после ужина, не испытывая желания играть в карты с соседями по насмерть прокуренному гостиничному номеру. Он даже в автобусе – в отвратительном львовском автобусе с узкими сиденьями и бензиновой вонью в салоне – спрятался подальше в хвост и занял свернутой курткой соседнее место. Чтобы не дай бог, кто-нибудь не набился в попутные собеседники. Народу набралось немного; он так и ехал один, тупо глядя в окно.

В принципе ему было все равно куда ехать. Но здесь оказалось неожиданно хорошо. Эти места, где бог знает сколько лет тому назад жил Пушкин, навевали спокойную, смиренную грусть по чему-то навек утраченному – удивительно точно совпавшую с его собственным душевным состоянием. Внутри себя он уже давно чувствовал не отчаяние и даже не тоску, а просто пустоту. И здесь оказалось точно так же. Во всяком случае, он испытывал такое ощущение.

Из-за моста, перекинутого через сонную протоку, поманили зеленые ворота. Суровцев вошел в сумрачную рощу, и над ним сомкнулась плотная, столетняя тишина.

Лесная дорога незаметно перешла в прямую еловую аллею. Подъездной круг розовел вечерними цветами. Господский – удивительно, но ему так и подумалось: «господский»! – дом, зеленый с белым, стоял над обрывом.

Нигде не было ни души. Обойдя усадьбу, Суровцев присел на ступеньку черного крыльца. Деревянная лестница, перепрыгивая с террасы на террасу, коленчато сбегала к низкому берегу. Река вытекала из большого плоского озера и поблескивала тускло извиваясь по холмистой долине. На той стороне пестрела убогая деревня, прохладно темнел синеватый лес и еще что-то, далекое и уже неразличимое, проглядывало сквозь слоистую дымку.

Откуда-то послышались быстрые, легкие шаги. Суровцев обернулся с досадой, боясь увидеть одну из политических домохозяек – из-за дома вышла женщина. Опять та же, в клетчатом костюме. Вечернее, ненастояще жаркое солнце оторвало от земли ее фигуру. Досада прошла; осталась только горьковатая грусть от ее хрупкой, внезапной и явно не для него предназначенной красоты.

Женщина поправила прическу; темные волосы медно блеснули под ее пальцами. Она ничего не сказала, но в тишине, висящей между ними, вдруг появилась какая-то удивительная легкость.

Просто замечательно так уметь молчать, – подумал Суровцев и против воли спросил:

– А вы тоже гуляете?

Женщина кивнула: глупый вопрос не требовал иного ответа. Он помедлил, затем поднялся с крыльца.

– Извините, – она улыбнулась. – Вы… будете очень против, если я к вам присоединюсь? Тут пустынно, и одной как-то не по себе…

– Не очень, – ответил Суровцев, удивляясь сам себе.

Они медленно обогнули дом и вошли в темную аллею.

– Вы в гостиницу? – неожиданно спросила она.

– Не знаю. Наверно. А что?

– Вам уже хочется вернуться туда?

– По правде говоря, не очень, – признался он. – Там заставят в карты играть или еще что-нибудь придумают в том же роде.

– Мне тоже. Я попала к тем двум политическим дамам. В нашем номере съезд народных депутатов.

Он сказала про съезд таким тоном, что Суровцев понял: кажется, впервые за последнее время нашелся человек, который видит те же вещи теми же глазами.

– Так, может, еще погуляем? – просто предложил он.

– Давайте. Я уже тут бывала, здесь очень хорошо.

Она повела его куда-то. Он даже не замечал, куда именно. Ощущение пронзительной, сладкой пушкинской тоски рядом с этой женщиной сгустилось еще сильнее. Ему было очень, очень грустно – и в то же время удивительно хорошо и почти легко на сердце. Они спускались по дорожкам, обсаженным пьяными красными розами; поднимались на горбатые мостики, блуждали вокруг крошечных прудов, выходили на дорогу и снова возвращались в чащу. Иногда женщина останавливалась, чтобы вытряхнуть из обуви хвою; ее маленькое гладкое колено мельком выглядывало из-под клетчатой юбки, и Суровцев с непонятной поспешностью отводил глаза.

Стемнело как-то вдруг и сразу насовсем, словно на небо бросили покрывало. Окружающие предметы на глазах потеряли форму, растаяв и сгладившись во мраке. Светились только белые клетки на костюме женщины.

– Пора домой, – заметила она, к чему-то прислушиваясь.

– Наверное, так, – согласился Суровцев. – В какую сторону?

– Пойдемте. Я знаю короткий путь на большую дорогу.

А ведь, по сути, она меня совершенно не знает, – остро подумалось ему. – Но не боится идти со мной по темному лесу!

– Вы тоже из Петербурга? – поинтересовалась женщина, будто угадав его мысли.

– Да. Из Ленинграда, – с привычным нажимом ответил он.

– Вот как? Вам что – так дорого это имя?

– Нет, просто ненавижу тех, кто переименовал. Назло им скажу хоть

«Гитлерополь».

Хотя прежде сам всегда говорил исключительно «Петербург».

– Ненавидите?

– Всех бы передушил. Вот этими…

Не договорив, он уже мысленно обругал себя. Неужели даже с малознакомой – и нравящейся ему! – женщиной он не в состоянии владеть собою?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.