Сергей Егорович Михеенков
В донесениях не сообщалось… Жизнь и смерть солдата Великой Отечественной. 1941–1945

Солдатские истории

Тридцать с лишним лет вел записи воспоминаний фронтовиков, участников Великой Отечественной войны. Записывал на диктофон и в блокнот, когда случалась очередная встреча с бывшим минометчиком, рядовым пехотинцем или лейтенантом, командиром стрелкового взвода, когда человек открывал душу и рассказывал о том, как все было. И вот настал срок собрать записанное воедино. Получилась огромная рукопись. И тогда я взял из солдатских рассказов самые яркие, на мой взгляд, эпизоды и выстроил их в хронологии. Получилась цепь монологов, коротких историй, которые рассказывает Солдат.

Однако, публикуя эти истории, я все-таки обязан сказать, что рассказаны они мне конкретными людьми. На войне у них были разные звания и должности. Вот их имена: радиотелеграфист, автоматчик пулеметно-автоматного взвода Николай Иванович Алексеев из города Волжский Волгоградской области, командир взвода связи лейтенант Василий Иванович Антипов из поселка Износки Калужской области, тоже калужане – командир отделения автоматчиков Григорий Фролович Борисов из села Закрутое, командир стрелкового взвода лейтенант Александр Васильевич Ткаченко,, артиллерист лейтенант Александр Евменович Горбатин из Калуги, красноармеец Петр Васильевич Демичев из поселка Бетлица, командир танковой роты лейтенант Иван Евтухович Деркач из Калуги, командир отделения автоматчиков сержант Николай Сергеевич Жаворонков из села Мокрое, водитель полуторки красноармеец Екатерина Ефимовна Калиничева (Рогачева) из деревни Муравьевки, командир стрелкового отделения сержант Николай Степанович Мордасов из деревни Подберезье, минометчик Иван Иванович Олимпиев из Калуги, старшина Ефим Трифонович Половой из деревни Зимницы, связист Георгий Васильевич Прокопов из Краснодарского края, командир стрелкового взвода, кавалер ордена Александра Невского Николай Петрович Назымок из деревни Кербутовки, что на Черниговщине, шофер противотанковой батареи Михаил Семенович Кареев из Санкт-Петербурга, москвичи: старшина, стрелок экипажа штурмовика Ил-2 Георгий Афанасьевич Литвин, командир экипажа скоростного бомбардировщика Геннадий Георгиевич Соколов из города Мещовска, а также минометчик Александр Павлович Прокофьев, летчик-штурмовик лейтенант Алексей Филиппович Романов, военфельдшер Василий Иванович Саменков, морской пехотинец старший матрос Виктор Леонидович Сумников, лейтенант Иван Алексеевич Таланов из города Кирова, командир минометного расчета Дмитрий Федорович Тройнин, стрелок-радист танка Т-26 Алексей Иосифович Чухилев из города Волчанска Харьковской области, партизан, а потом красноармеец Николай Николаевич Шабалин, сапер Иван Матвеевич Шведов из села Черная Грязь Жуковского района Калужской области, земляк маршала Победы Г. К. Жукова, кавалерист 1-го гвардейского кавкорпуса Василий Давыдович Ушаков из Тарусы, связист 338-й стрелковой дивизии 33-й армии Владимир Петрович Гуд из Минска, военфельдшер Лилия Григорьевна Кротова, кавалерист Константин Игнатьевич Драгун – оба из города Вилейки Минской области Беларуси.

Многих из них уже нет на свете. Отправился в свой последний, теперь уже бессрочный полет кавалер двух орденов Красного Знамени пилот Ил-2 Алексей Филиппович Романов, к своему погибшему взводу, о котором вспоминал всю жизнь, ушел лейтенант Василий Иванович Антипов, отболели раны старшины Ефима Трифоновича Полового…

С нами остались память о них и их рассказы.

Сергей Михеенков

г. Таруса

2007 год

Глава 1
22 июня и то, что было потом

По-разному мои герои встретили это злое утро 22 июня 1941 года. Но в памяти их оно оставило одинаково гнетущее впечатление. Случилось то, что, в сущности, ожидали, к чему готовились. Но то, как все это произошло и какие мгновенные губительные последствия оно принесло, потрясло даже тех, кто служил в рядах РККА уже не первый год и кто даже имел военный опыт.

Вот что записал в своем дневнике начальник Генерального штаба сухопутных войск Германии генерал-полковник Франц Гальдер в этот день:

«22 июня 1941 года (воскресенье), 1-й день войны.

Утренние сводки сообщают, что все армии, кроме 11-й (на правом фланге группы армий «Юг» в Румынии), перешли в наступление согласно плану. Наступление наших войск, по-видимому, явилось для противника на всем фронте полной тактической внезапностью.

Пограничные мосты через Буг и другие реки всюду захвачены нашими войсками без боя и в полной сохранности. О полной неожиданности нашего наступления для противника свидетельствует тот факт, что части были захвачены врасплох в казарменном расположении, самолеты стояли на аэродромах покрытые брезентом, а передовые части, внезапно атакованные нашими войсками, запрашивали командование о том, что им делать…

После первоначального «столбняка», вызванного внезапностью нападения, противник перешел к активным действиям. Без сомнения, на стороне противника имели место случаи тактического отхода, хотя и беспорядочного. Признаков же оперативного отхода нет и следа. Вполне вероятно, что возможность организации такого отхода была просто исключена. Ряд командных инстанций противника, как, например, в Белостоке (штаб 10-й армии), полностью не знал обстановки, и поэтому на ряде участков фронта почти отсутствовало руководство действиями войск со стороны высших штабов».

Особенно глубокие вклинения германских войск в оборону Красной армии произошли на центральном направлении, в районе действий Западного особого военного округа. Здесь немцы наносили концентрированный удар, введя в бой моторизованные части, поддерживаемые с воздуха штурмовой авиацией.

Каким же был наш ответ мощному прорыву врага?

22 июля, ровно через месяц после начала боев, за «трусость, бездействие и паникерство» по приговору Военной коллегии Верховного суда СССР были расстреляны командующий Западным фронтом генерал армии Д. Г. Павлов, начальник штаба фронта генерал-майор В. Е. Климовских, начальник связи фронта генерал-майор А. Т. Григорьев, командующий 4-й армией генерал-майор А. А. Коробков. Из допросов генералов, а также документов, которые стали известны позднее, видно, что удар немцами был нанесен настолько мощный, что противостоять ему наши войска просто не могли. Но предмет нашей книги – не ошибки высшего командования, хотя и о них мы говорить еще будем, а то, как действовали, чему стали свидетелями рядовые бойцы, то есть те, кто должен был выполнять приказы генералов, в том числе и расстрелянных через месяц после начала войны.

– В июне мы стояли в летних лагерях. Несли службу, занимались боевой учебой. Я был водителем полуторки.

16-го числа бригада выдвинулась к границе с Восточной Пруссией. На дневки останавливались в лесах. Маскировались. Отдыхали. Ночью двигались.

Однажды к нам прибежал солдат из соседнего гарнизона, рассказал, что весь караул перебит литовцами, один он живой остался, потому что отдыхал в караульном помещении и оттуда незаметно смог уйти. Нам было приказано взять оружие и разобраться, что там происходит. Мы привели тех литовцев. Литовцы были злые, нахальные, говорили, что завтра, мол, вам немцы покажут, кто тут хозяин…

По дорогам все эти дни ходили люди в советской милицейской форме. Ходят и ходят. Мы им не придавали особого значения. Думали: приграничная полоса, милиция тоже несет свою службу.

Вечером 21 июня перед отбоем мы натянули на дубах простыню и смотрели кинофильм «Чапаев».

Проснулись на рассвете от гула самолетов. Выскочили из палаток, смотрим: на востоке уже занялась заря, небо она охватывала далеко, а от летящих самолетов снова стало темно. Бомбардировщики и штурмовики летели сплошняком. С крестами, не наши. И все же не верилось, что началась война.

Пролетели они над нами. Потом, смотрим, часть самолетов отделилась и перестроилась в отдельный косяк. Косяк этот тут же развернулся – и на нас. Один самолет сразу клюнул вниз, и из него будто горох посыпался…

«Ложись!» – закричали. Вокруг начали рваться бомбы.

Самолеты заходили на бомбардировку снова и снова. Я лежал рядом с младшим лейтенантом Сидоренко. Что-то тяжело упало позади нас. Мы оглянулись, а там человек без головы лежит.

Во время третьего захода меня засыпало землей. Ребята подбежали, откопали.

В ночь на 22-е командир нашей 28-й танковой дивизии полковник Черняховский командирам нескольких танковых полков приказал срочно передислоцироваться. Немцы бомбили пустой лес, где еще несколько часов назад стояли наши танки. Вот тебе и милиционеры на дорогах…

– Стали мы отступать. Горючего ни к танкам, ни к машинам не было. К утру только подвезли и сделали заправку. Все это время нас бомбили и бомбили. А на земле атаковали танки и пехота.

Наши танковые полки время от времени контратаковали. Танки у нас были легкие, слабые против их ПТО. Многие тут же, при попадании, загорались. Но контратаки все же удавались. Мы их отбили, и дивизия начала собранно отступать.

Мы, водители, подвозили к танкам снаряды. Иногда в дороге нас перехватывали немецкие самолеты. Жутко, когда ты мчишься по дороге, в кузове снаряды, а над тобой висит «Мессершмитт» и долбит из пулемета. Он стреляет, а ты от него – как заяц…

Вскочили мы в Ригу. Следом за нашими машинами – немецкие танки. Мы спрятали свои машины за домами возле рынка. С чердаков по нашим машинам и по нас латыши открыли из пулеметов огонь. Откуда-то взялся наш танк БТ, около роты солдат пошли в атаку и начали очищать дом за домом от пулеметчиков.

Из Риги мы выехали на дисках. Колеса у всех машин были пробиты. Начали ремонтироваться.

Вскоре догнали колонну наших танков. Вел колонну сам Черняховский.

Немцы в то время были и позади, и впереди, и справа, и слева. И сверху. Потому что самолеты не прекращали налеты. Черняховский дал такую команду: «Вперед! До полного соприкосновения с противником!» Так мы прорывались к своим. Чтобы не попасть в плен.

Подошли мы к Новгороду.

Танкисты, потерявшие свои танки, были сформированы в пехотные роты.

Оборону держали на валу. Окна первых этажей домов заложили кирпичом. Между домами по окраине Новгорода соорудили валы из кирпича и камней. Мы засели за домами. У меня был карабин. Я стрелял из него.

Многие жители Новгорода тоже взялись за оружие. Не хотели сдавать немцам свой город. Помню, из слухового окна своего дома стреляла одна девушка. Стреляла из винтовки. И так метко! Выстрелит – и немец в цепи падает. Может, спортсменка была.

Атаковали немцы непрерывно и вскоре потеснили нас к центру города. К древнему детинцу, к кремлю. Но и там мы долго не продержались.

Началась переправа через Волхов. А кремль еще не сдавался. Его еще сутки после нашего ухода защищал батальон разведки. После остатки батальона через Волхов перебрались к нам.

Мы к тому времени уже заняли оборону по берегу Волхова.

По воде плыли трупы. Наши, немецкие. И вода в реке была красной от крови. Немцы несколько раз пытались форсировать Волхов прямо перед нами. Но мы их сбивали назад. Они обошли нас где-то южнее и там перешли через Волхов.

Начались бои в Ярославовом дворище.

Мы отошли к Ильменю. Прижали они нас к озеру. Непрерывные артиллерийские обстрелы и бомбежки. Взрывы, дым, копоть, огонь, стоны раненых. В тыл отправляли только тяжелораненых. Все остальные были в строю. Там, у озера, меня тяжело ранило. Мгновенный удар, как будто бревном. Все сразу потонуло, и я уже ничего не помню.

Очнулся я в медсанбате. Как оказалось, где-то под Валдаем. Гляжу – ветки надо мной. Лежу в шалаше. Подушка, простыня, серое солдатское одеяло. Ага, думаю, живой и где-то в глубоком тылу…

Две девушки стоят неподалеку и разговаривают. Я весь в бинтах. Оказывается, меня еще и сильно обожгло. Контузило. Как оказалось, рядом разорвалась бомба и меня взрывной волной отбросило на 18 метров.

– Служить я хотел в кавалерии. Мимо нашего техникума шли поезда, и часто я видел, как в дверях вагонов стояли кавалеристы Особой Дальневосточной армии. Стройные, в длинных шинелях, подтянутые, со шпорами, с шашками на боку.

Когда пришло время служить, в военкомате меня спросили: «В военное училище хочешь поступить?» – «Хочу. Только в кавалерийское». – «Хорошо». Выписали направление в Тамбовское кавалерийское училище. Но когда начал проходить комиссию, выяснилось, что принимают только рост 164–167, а у меня 177 сантиметров! Мне говорят: «Вы на 10 сантиметров переросли».

Загоревал я. Но потом мне подсказали, что в том же Тамбове есть пехотное училище. Я и пошел туда.

16 июня 1941 года мы сдали выпускные экзамены и получили лейтенантские звания – два кубаря в петлицы.

Отпуска нам не дали. Сформировали команду из 21 лейтенанта и направили для дальнейшего прохождения воинской службы в Прибалтику.

В Каунасе нам сказали, что наша часть расположена на станции Козлова Руда. Нам выдали денежное довольствие. Помню, я получил 1960 рублей красными новенькими тридцатками с портретом Ленина.

Когда ехали до станции, слышали, литовцы шушукались: вот, мол, русские молодыми офицерами части пополняют, к войне готовятся…

На станции мы выяснили, что до части еще идти проселком километров десять – двенадцать. А тут ночь наступает. Что делать? Старший нашей команды, Малашенко, позвонил в часть, и оттуда сообщили: куда вы, мол, на ночь глядя, завтра воскресенье, пришлем за вами машину, а пока располагайтесь на ночлег там, на станции.

В 6 часов утра из части приезжает младший лейтенант и поднимает нас: «Подъем, ребята! Война с Германией!»

Мы – на машину и в часть. А уже самолеты немецкие пролетают, бомбят то тут, то там.

Часть была поднята по тревоге. Нам приказ: занять позиции по границе с Восточной Пруссией.

Я принял взвод 190-го стрелкового полка 11-й армии. Взвод находился на позициях и в обороне. Весь батальон наш был сформирован из курсантов полковой школы, младших командиров. Сержантская школа.

Выслали мы разведку. Разведка вернулась, доложила, что перед нами никого нет. Стали ждать. Ждали недолго. Вскоре по фронту перед нами появились грузовики. Из них выскочила пехота. Немцы сразу развернулись и пошли в атаку. Идут – цепь ровная. В руках карабины с примкнутыми штыками. Штыки короткие, плоские.

Комбат подает команду: «Без команды огня не открывать!» Лежим ждем команду. Немцы уже близко. Слышим, комбат кричит: «Примкнуть штыки! В атаку! Вперед!»

У меня был пистолет ТТ и автомат ППД. Рядом лежал сержант. Я сразу сержанту: «Сержант, на мой автомат, а мне дай-ка твою винтовку». В училище мы основательно изучали штыковой бой. Штыком я владел.

Поднялись. Идем. И они идут. Тоже, видать, поняли, что сейчас будет. Сходимся. Без единого выстрела. Только топот сапог и дыхание. Уже каждый наметил себе противника, с кем схватиться. Гляжу, на меня идут трое. Рукава засучены, воротники расстегнуты. Сбоку болтаются коробки противогазов. Сзади над плечами торчат ранцы из телячьей кожи. Каски плотно пристегнуты ремешками под подбородком.

Я ударил одного. Штык вошел легко, легче, чем в манекен на полигоне. Немец не ожидал моего выпада, он еще только готовился к удару. Выронил карабин. От моего удара ранец за его спиной подпрыгнул. Я попытался выдернуть штык, но немец не падал и держал ствол моей винтовки руками. Тогда я изо всех сил рванул винтовку на себя.

Сержант тем временем свалил второго. А третий заскочил мне сзади, пока я вытаскивал штык. «Лейтенант! Сзади!» Я успел оглянуться, винтовку уже не развернуть, ударил прикладом. Не знаю, попал не попал. Тут все перемешалось. Свалка! Лязг саперных лопаток! Ревут как кабаны! Хруст! Потом я догадался, что это кости хрустят. Того и гляди, как бы своего не пырнуть.

Вскоре разошлись. Они – в свою сторону, мы – в свою. Убитых никто не собирал. Ни они, ни мы.

Командир батальона в этой штыковой атаке шестерых заколол. Фамилию его я не запомнил. Помню только: высокий был, повыше меня, плотный, белокурые волосы.

– Наш кавалерийский полк стоял в Бессарабии, на границе с Румынией. Где-то в начале июня наши наблюдатели заметили, что на том берегу реки Прут румынские пограничники и часовые заменены немецкими солдатами.

Я был начальником радиостанции. Имел звание сержанта. Перед этим закончил полковую школу радистов. Радиостанция наша размещалась на тачанке. Тачанка запряжена четверкой лошадей.

Где-то 5 июня мы привели свое хозяйство в походное положение. Поправили упряжь, отремонтировали тачанку. Нам раздали патроны.

В три часа ночи 22 июня меня разбудил дежурный по эскадрону и сказал: «Васька, срочно в штаб. Тревога». Встали. Запрягли коней. Поехали. Ездовой у меня был лихой. Четверкой правил, как шофер автомобилем. Любую кочку, бывало, объедет. Подъезжаем к Яр-Горе, где стоял наш полк. А уже утро, седьмой час. В это время обычно проводится уборка лошадей, раздаются команды. А тут – тишина. Навстречу – командир моторизованного взвода младший лейтенант Туцкий. «Что случилось?» – говорю. «Как что? А ты не знаешь разве? Война!» Иду в штаб. В штабе у писаря: «В чем дело?» – «Война». – «С кем?» – «С Германией. С Румынией».

И началось.

Моя работа – наладить связь. Погнали мы свою тачанку к румынской границе. Нас предупредили: «Маскируйтесь. А то попадете под обстрел». А гляжу, над нашими позициями летает румынский самолет-корректировщик. У него не убирались шасси, и мы называли его «свесив ножки». Пока мы разворачивали тачанку, слышим: ш-шу-шу-шу – бах! Снаряд прилетел. Ага, теперь и я поверил, что война началась.

Приказ на отход. Бойцы недоумевали: почему без боя? Мы что, с румынами, что ли, справиться не можем?

А отход дело такое… Сперва пошел, а вскоре, глядишь, и побежал уже… Тачанку нашу разбило снарядом. Радиостанция пропала. За это нас потом таскали в особый отдел.

Поймал я коня в поле. Конь без седла, без уздечки. И карабин у меня был без ремня. На складе ремней не оказалось. Готовились, готовились, а началось – и карабин без ремня, конь без седла… Кавалерист, едрёна мать!..

Вскочил я на этого коня. Поехал. Спасибо коню, вынес меня из-под обстрела.

Полк наш дошел до Днестра. Так и бежали, без боя. Драпали не сопротивляясь. Управления никакого не было. Батальоны между собой с трудом поддерживали связь. Неразбериха. Паника.

Днестр переходили у Бендер по понтонному мосту. На Днепре встали возле острова Хортица. Вот тут-то меня и вызвали в особый отдел. Спросили: «Чем можете доказать, что радиостанцию вы попросту не бросили?» Я и говорю майору, который меня допрашивал: «Радиостанция действительно разбита вместе с тачанкой. Там же побило и лошадей. И доказать я это могу». – «Как?» – «Надо сходить туда. И вы сами увидите и воронку, и нашу разбитую тачанку, и побитых лошадей». – «Куда сходить?» – спросил майор. «Туда, – говорю, – товарищ майор, на Прут». Он посмотрел на меня внимательно и больше вопросов не задавал, отпустил.

– Недолго мы лежали в окопах. Поступила команда на отход.

Вышли из Каунаса. Впереди река Неман. Мост взорван. Взрывали его наши. Взрывом осадили фермы, и пройти по мосту было еще можно. Но на том берегу уже засели немцы. Десант.

Комбат отдает приказ: застелить досками провал – и вперед! Выбежали мы на мост. Немцы открыли огонь из пулеметов. Сразу же убило комбата. Комиссар нам и говорит, что так нас на мосту всех перебьют. И мы пошли вдоль Немана в сторону Белостока. Думали, что там наши держатся.

Постепенно мы разбились по ротам, по взводам. По отделениям. А до этого бежали стадом. Мелкими группами выходить было легче.

Неман мы переплыли на лодке. Я вел свой взвод – 38 человек. Двоих потеряли в штыковой. Глядим, на том берегу домик и лодка. Я сержанту-москвичу и говорю: «Ты плаваешь хорошо. Видишь лодку?» Тот вскоре лодку пригнал. Так мы переправились. В домике жил старик. Я ему и говорю: «Люди голодные. Дайте что-нибудь поесть. Мы заплатим». Вынес нам большой кусок сала и хлеба бо-ольшущую ковригу. Я ему даю деньги. А он: «Вам еще далеко идти. Спрячь, лейтенант, деньги, пригодятся».

И точно, деньги мне пригодились. Только уже в концлагере.

Мой помкомвзвода, старшина-грузин, порезал хлеб, сало. Поделил всем поровну. Хозяин нам принес еще и молока. Поели мы хорошо и пошли дальше.

Так мы шли до 20 июля. Никак своих не догоним. Везде немцы. Разделились на группы.

Около Молодечно мы втроем пошли в деревню. Утром вышли из леса. И вдруг: «Хенде хох!»

Нас обыскали. Все отобрали. Но деньги у меня в кармане остались.

Попал я в концлагерь в Молодечно. И пробыл в нем больше трех месяцев. Отощал, дошел. Ну, думаю, скоро и мне в ров ложиться. А я в то время состоял в похоронной команде. Мертвых товарищей в ров возил, присыпал землей. Стал думать, как бы сбежать.

В день мы складывали в могилы по 200–300 человек. Бывало, подойдет немец из охраны, спрашивает: «Вифель русски зольдатен капут?» Мы отвечаем: «Цвай хундерт фюнфцигь…» Он в ответ: ха-ха-ха!

В начале ноября я бежал. Отпросился у охранников в деревню: мол, к сестре, за хлебом. И немцы мне поверили, отпустили. Был у меня в лагере друг, Коля Пшеничко, украинец. И вот нас с ним пулеметчик отпустил. Я немного знал немецкий язык. И уговорил охранника.

Эх, как мы бежали из той деревни! Переоделись в гражданское – и ходу! В другой деревне нас снова накормили, смазали больные ноги гусиным жиром. Ноги-то стертые были все, сбитые.

А война уже под Москвой шла.

В деревне Лоси одна женщина нам и говорит: «Куда же вы, сыночки, пойдете? Вон Москва где! А у вас ни хорошей одежды, ни сил. Исхудали вон…» И узнали мы от нее, что у них в Лосях есть бывшие депутаты, которые организуют борьбу с немцами здесь, в лесах Белоруссии.

Так я попал в партизанскую бригаду Андрея Ивановича Волынца «За Советскую Белоруссию!». Бригада действовала в районе города Вилейки. Меня назначили командиром роты.

– И был у меня в отряде один случай.

Помните, нас троих один немец в плен взял? Это когда мы от Каунаса бежали, голодные, без патронов. А я их – шестьдесят восемь сразу!

Когда началась операция «Багратион» и наши войска пошли в наступление, нам, партизанам, была поставлена задача: перехватывать и не выпускать отступающие разрозненные немецкие части и подразделения. Как они нас когда-то перехватывали в Каунасе.

Я со своей ротой затаился под Клинцевичами. Разведка моя ходила туда-сюда, сообщала обо всех передвижениях. И вдруг: «Со стороны Куренца идет колонна немцев числом до роты».

Мы быстро переместились, перехватили дорогу. Ждем. Вскоре, смотрю, идут. С оружием, собранно. Ну, думаю, если завяжется бой, то мы их положим. Но кого-то, думаю себе дальше, и из наших ребят после того боя хоронить придется. Спрашиваю я своих командиров взводов: «Кто знает немецкий язык?» Пожимают плечами. Сержанта-москвича спрашиваю. А он: «Да знаю несколько слов. А все же ты, товарищ лейтенант, лучше знаешь». Э, думаю, была не была!

Выхожу навстречу колонне. Одет я был во все немецкое. Они меня сперва приняли за своего. Поднял руку, кричу, чтобы сдавались, что они окружены большим отрядом партизан, что, если не примут условия о сдаче, будут все до единого истреблены.

Немцы смешались и быстро стали готовиться к бою. К партизанам в плен они не хотели. Тогда я подал условный сигнал, и из пшеницы поднялась густая цепь нашей роты. Немцы увидели, что нас и вправду много, опустили оружие.

Я приказал обер-лейтенанту построиться. Тот их построил в две шеренги. Мы обошли строй. Смотрим, у них три пулемета. Один мой партизан – за пулемет. Немец оттолкнул его, пулемет держит крепко, не отдает. Я – к обер-лейтенанту. У него, смотрю, скулы задвигались, побледнел весь. Но автомат с плеча снял, положил его перед собой на землю. Вытаскивает из-за пояса ручную гранату, тоже кладет рядом. Тишина. Тогда он, не поворачиваясь к остальным, сказал что-то. И начали складывать оружие остальные.

Наши оружие разобрали – и опять ко мне: «Товарищ лейтенант, а можно товарообмен произвести?» А я вспомнил, как они нас, пленных, обдирали. Давайте, говорю, только до подштанников не раздевать.

Повели мы их. И в лесу наткнулись на соседний отряд. Те, не разобравшись: «Немцы!» – и открыли огонь. Двоих пленных – наповал. И ранили одного нашего. «Стой! Свои!» Насилу разобрались. Мы ведь – во всем немецком! И оружие немецкое! Я докладываю: «Пленных веду!» – «Каких пленных?» – «Немцев пленных! Что, не видите разве?» Те смотрят с недоумением.

А правда, в плен немцев мы никогда не брали.

– 22 июня 1941 года мы, деревенская ребятня, драли лыко в лесу. Лес был государственный, за Образцовкой, и мы обычно вели себя в нем тихо. Лесников боялись. А тут что-то раздурились. Кричали, баловались. А лыко драли на лапти. Надрали. Кто по три пука, кто поменьше. Пошли домой. И вдруг навстречу – Фрол Леонтьевич, батька мой. Лесник. И говорит: «Ух вы! Раскричались… Что шумите! Война началась!» – «Как война?! С кем?» – «С германцем».

Мы сперва притихли. А потом даже обрадовались: повоюем!

В октябре 1941 года нашу местность оккупировали. Сперва пережили бомбежку. Бомбежка – это… Когда уже и воевал, к бомбежке привыкнуть не мог.

После оккупации – а немец у нас простоял почти два года – меня и моих друзей почти всех мобилизовали. И батьку моего тоже. Стариков – сразу на фронт. А нас – в запасной полк.

Глава 2
Лето 1941-го

Это было самое трудное лето войны. Красная армия отступала на всех фронтах. Иногда это был более или менее организованный отход, которого, надо заметить, боялись немецкие генералы, потому что понимали: отведенные на запасные позиции и сохраненные от разгрома войска можно умело перегруппировать и бросить в бой. Но зачастую умения энергично перегруппировать армии, корпуса и дивизии, правильно выбрать рубеж для контрудара как раз и не хватало советским генералам. Солдат же действовал, подчиняясь приказам командиров, а когда таковых рядом не оказывалось – обстоятельствам, зачастую их стихии. И бежали люди, охваченные ужасом паники. И бросали оружие. И шли в плен, потеряв всякую надежду на выход. Но и закапывались в землю, и дрались до последнего патрона. А потом, окруженные, зачастую штыками и прикладами прокладывали себе и своим раненым товарищам путь на выход. И били врага, изматывали его полки и дивизии, отвлекали их от главного направления, ломали таким образом планы, разработанные в немецких штабах. Есть мудрая пословица: без головы – не ратник, а побежал, так и воротиться можно. Пословицу эту подтвердили бои и битвы последующих лет, завершившиеся взятием Берлина.

В этой главе, как и во многих последующих, собраны воспоминания не только тех, кто сражался на центральном направлении.

Здесь и эпизоды жизни в оккупации тех, кто будет призван в ряды РККА в 1942, 1943 и последующих годах. Именно они пополнят наступающую Красную армию.

– Не доезжая Белгорода километров тридцать, в колхозе «Добрая воля» остановились на ночевку. И тут я опять попал в НКВД, на этот раз в качестве понятого.

По дороге двигался еврейский обоз. Беженцы. И вдруг подъехали на машине офицеры из НКВД. Остановили несколько подвод. Стали снимать на землю какие-то мешки. Мешки тяжелые. Оказалось – деньги! Считать их было некогда. В протокол об изъятии сумму вписывали по весу. У одной семьи изъяли сто четыре килограмма денег. Купюры все крупные.

Рано утром хозяйка вдруг разбудила меня и говорит: «Старшой, вставай. Стреляют близко уже». Я вышел послушал. Действительно, стреляют восточнее деревни. Решил, что бьет наша зенитка. Там была переправа, мост. Немецкие самолеты налетали часто.

Хозяйка тем временем сварила нам макарон с поросятиной. Выпили мы по стопке спирта. Поели хорошо. И уже собрались. Осталось попить чаю. А кружка у нас была одна на пятерых. Пили по очереди. Я начал пить первый. И тут под окошком – взрыв! Мы бросились к окнам: что такое? А к дому уже подъезжает немецкий танк. На броне человек пять автоматчиков.

Выскочили мы и огородами побежали прочь из деревни. Женщины увидели нас: «Детки, куда же вы под пули? Хоронитесь в погреб». Погреба в той деревне были хорошие, глубокие.

Добежали мы до леса. Упали на землю, отдышаться не можем. Одного нет, потеряли. Может, убило, когда бежали, а может, действительно остался в погребе.

День мы просидели в копне.

Все имущество, повозку и лошадей впопыхах бросили там, в деревне. Все бросили. У меня остался пистолет и кавалерийский карабин с тремя патронами. Ремнем подпоясаться я не успел, а подсумок был на ремне.

Дождались ночи. Пошли. Часа через полтора вышли к деревне. Перед деревней колхозный двор. На дворе, на наше счастье, какая-то женщина. Спрашиваем: «Немцы в деревне есть?» – «Есть». – «Где можно обойти деревню?» Она и говорит: «Как тут обойдешь? Поля кругом. Если пойдете полями, то завязнете в черноземе, не пройдете. А в конце деревни есть натоптанная дорога».

И пошли мы к той дороге. Смекнули так: если есть дорога, то должен быть и часовой.

С нами в группе шел красноармеец Соколюк. Здоровенный такой малый. Говорю ему: «Соколюк, приготовь две гранаты. Пойдем так: я – вперед, ты – следом. Откуда последует окрик, туда сразу и бросай обе гранаты. Часовой, кто он ни будь, а без окрика не выстрелит».

Идем. Ночь темная. Кругом черноземы черные. Зги не видать.

Первый проулок прошли тихо.

Подходим к околице. И тут – окрик. Кричит немец. Соколюк сразу швырнул обе гранаты на звук. Гранаты одна за другой разорвались. Мы – ходу. Уже в поле увидели, как в деревне заработал пулемет. Трассирующие пули веером летели в поле. В разные стороны. Немцы нас не видели, стреляли вслепую.

Утром вышли к железнодорожной станции Комаровка. Это километрах в тридцати – сорока от Белгорода. На станции наш бронепоезд. Я подошел к начальнику бронепоезда, рассказал ему, кто мы, откуда идем и куда. «Слушай, возьми нас с собой, – говорю ему. – Посмотри, ребята какие боевые. Уже и пороху понюхали. Пригодимся». Он сперва согласился. Но к вечеру нас таких, понюхавших пороху, на станции собралось больше двух сотен человек. И тогда начальник бронепоезда сказал, что никого брать не будет.

Днем показались немецкие танки. С бронепоезда сразу ударили орудия. Танки повернули, ушли.

Делать нечего, пошли мы на Белгород пешком. Дороги все забиты беженцами и такими же, как и мы, бедолагами, потерявшими свои части. Бежали мы с гражданскими в общем потоке. Вроде войск много, каждый второй на дороге – солдат или офицер. А какой с нас толк?

Самолеты немецкие буквально по головам ходят. Одни, отбомбившись, улетают, другие, чуть погодя, прилетают. На путях везде валяется разное тряпье, рассыпана крупа, мука, сахар.

И из Белгорода мы ушли без боя. Ни одной боеспособной части в городе не было. Все сброд, такие же, как и мы.

Шли мы вот по какому маршруту: Маслова Пристань – Шебекино – Волчанск – Ореховатка.

Никто нигде нас не спрашивал, куда мы идем, из каких краев и какой части. Только в Волчанске, на мосту, нас задержал часовой и привел к коменданту. Комендант, старший лейтенант, выдал пропуск на Ореховатку.

В Ореховатке у коменданта я спрашиваю: не проходила ли наша кавалерийская часть? А он: не знаю, мол, ничего я не знаю. «Не знаю, где я есть. В тылу, или уже немец нас перехватил. Связи нет. Приказа, что дальше делать, нет. Вот так-то, хлопцы. А вы дуйте на Валуйки».

Вскоре вышли к Дону. И там, на переправе, совершенно случайно встретили мы лейтенанта из нашего полка. Он и говорит мне: «Ты откуда, Ушаков?» – «С того света!» – говорю. «Это точно. Мы тебя, – говорит, – давно уже списали». – «Где наши?» – спрашиваю. И он сказал нам, что наши уже под Москвой. С нами он не пошел, сказал, что оставлен на Дону для выполнения специального задания.

Прибыли мы в Москву после 7 ноября, числа, может, 12-го или 15-го. На улицах везде были развешаны газеты с выступлением Сталина на параде. Парад проходил 7 ноября на Красной площади. С парада войска уходили прямо на фронт.

В Москве на перекрестках противотанковые ежи. Зенитки. На крышах счетверенные пулеметы.

В Москве мы узнали, что дивизия наша уже ушла куда-то под Серпухов.

Прибыли мы в Серпухов. Нет нигде нашей дивизии. Но в Серпухове увидели мы старшего лейтенанта. Длинная шинель, на сапогах шпоры. Кавалерист! Подхожу спрашиваю. Он на меня посмотрел – а на мне тоже кавалерийская шинель и шпоры – и говорит: «Где дивизия, не знаю. А штаб дивизии под Каширой».

Вот так мы и дошли до своих.

Пришли голодные, грязные, вшивые. Сейчас скажу – не поверишь: я после июня 1941-го в баню попал только в марте 1942 года!

Под Каширой в полку старшина мне выдал новое обмундирование. Старое все – в огонь! Вместе с живностью. От вшей грязное белье шевелилось! Тут нас переодевали уже во все зимнее. Выдали теплое, добротное обмундирование. Но помыться я все же не успел. Началось наступление. Наша 9-я Крымская кавалерийская дивизия была переименована во 2-ю кавалерийскую и получила звание гвардейской. Я воевал в 4-м гвардейском полку. Дивизия входила в состав 1-го гвардейского кавалерийского корпуса. Командовал корпусом генерал Белов.

Когда началось наступление, тут и спать стало некогда. По пять, по шесть суток не спали. На марше, на коне едучи, глаза прикроешь и тут только поспишь.

В декабре мы освободили Венев, Одоев, Сталиногорск, вышли к Козельску.

– Что меня поразило во время войны… Что запало сильнее всего в душу?..

А вот что. Выступление Сталина 3 июля 1941 года. Он сказал: «Граждане и гражданки! Братья и сестры! К вам обращаюсь я, друзья мои…» И народ встал на защиту Родины. Я всю войну прошел с этими словами в сердце.

Что бы потом и теперь о Сталине ни говорили, а мы победили со Сталиным, с его словами: «Братья и сестры…»

– Наша маршевая рота двигалась к передовой. Шли по ржи. Август. Рожь неубранная, жалко топтать. А что поделаешь? На войне очень часто приходилось делать то, что в обычной жизни никогда бы не сделал.

Подошли: впереди уже траншеи виднеются. Немцы иногда постреливали. Народ мы были еще необстрелянный, пороху не нюхали. Один снаряд упал совсем рядом. И мы по неопытности испугались. Первая мысль: спрятаться! Куда? Неподалеку воронка. Мы всем скопом туда. И так понабились – куча-мала! Стали выбираться. Чуем, что-то завоняло… Мы сперва подумали, что кто-то из наших ребят с перепугу в штаны наклал. А дело-то оказалось вот какое: в эту воронку бойцы с передовой ходили оправляться. Боже ты мой! Кто смеется, кто ругается. Кто внизу лежал – ругаются. Кто сверху – смеются. Делать нечего, стали отчищаться. А то скажут: автоматчики-то, маршевая рота, обосранные пришли…

– До войны-то я жил на Украине. Там родина моя. Деревня Кербутовка Батуринского района Черниговской области.

Началась война. Наши отступали.

Однажды к нам заехал мой старший брат Василий, лейтенант-артиллерист. Это было где-то в июле – августе. Вместе со своим ординарцем. Оба на лошадях. Побыли где-то не больше часа и поехали. Сказал мне на прощание: «Ну, братко, родителей оставляю на тебя. Береги их. А мы скоро вернемся».

Вернуться-то они вернулись. Но нескоро. Под Харьковом Василий попал в окружение. Оголодали, обовшивели, оборвались. Как он потом рассказывал, выходили только ночами. И вышли. Вышли они втроем. Спаслись.

Воевал и другой мой брат, Григорий.

А мы спасались от немцев тут, в Кербутовке.

Брат уехал, а через несколько дней в деревню вошли немецкие части. Сперва появились мотоциклисты. Собрали людей. Назначили старосту.

Начался набор в полицию. Горько теперь вспоминать, но в полицию записались и многие мои друзья, одноклассники.

Вызвали в полицейскую управу и меня. «Сдай оружие». – «Какое оружие?» – «А какое брат оставил». – «Нет у меня никакого оружия. Брат ничего не оставлял». – «Сдай по-хорошему».

Меня посадили под арест. Сунули в какую-то каморку, заперли. Выставили часового. Утром вызвали отца. Отец подтвердил, что никакого оружия Василий не оставлял. Ладно. Тогда мне: «Записывайся к нам в полицию». Я стал отговариваться: мол, старые родители, мне надо за ними доглядать… Меня и отпустили.

Было нас трое друзей. Я, Миша Корниенко и Миша Белоус. Вместе учились в школе. И отцы наши дружили.

Мы ходили в лес. Лес у нас был небольшой. И однажды нашли мы там саблю, пистолет и винтовку. Все это оружие перепрятали.

И вдруг прошел слух: собирают молодежь и отправляют в Германию. Вызвали в управу и нас. Побольше десяти человек нас было. Из района приехал немец с переводчиком. Рассказывает нам, как хорошо будет в Германии и как сытно там кормят. Все, мол, получите специальности, жилье.

Повесили мы голову.

На завтра назначили сбор.

Отец мой воевал в Первую мировую и в Гражданскую. И сказал: «Ничего, сынок. Мы с матерью тебе сумочку соберем. Сумка пускай дома лежит. А ты с ребятами уходи в лес».

Когда после трехдневных скитаний по лесу мы пришли домой, отец мне рассказал такую историю. Приехал полицай, сумку мою забрал на повозку. Спросил, где сын. «А где-то тут, – сказал отец. – Может, к друзьям ушел. А может, уже и к управе пошел». Возле управы собралось человек восемь. Нас не дождались, поехали. Ребята, видя, что мы не явились, дорогой тоже почти все разбежались.

Мы потом долго еще жили в лесу. Ночью домой придем, украдкой продуктов наберем – и в лес обратно. Жили в лесу месяца три. Вырыли яму с полметра глубиной и над ней построили шалаш.

Вскоре прошел слух, что под Москвой наши немцам крепко дали по зубам. Полицаи сразу попритихли. Мы уже и днем стали приходить в деревню. Надо было помогать родителям по хозяйству. Отцу уже шестидесятый год пошел. Мать тоже была слабенькая.

Однажды вечером к нам во двор зашел разведчик. Я сперва спрятался. А он говорит мне: «Я к вам ненадолго. Дай мне поесть, и я уйду». Зашел в дом. С отцом и матерью поздоровался, сел за стол. Кто он и что он, не сказал. Но осведомленный – стал рассказывать, что происходит на фронте. Я сел рядом с ним, слушаю. Он рассказал о боях под Сталинградом.

Пришелец остался ночевать. Утром рано, еще потемну, ушел. Спросил, как лучше перейти Сейм. Отец ему указал дорогу. Он и ушел. А на прощание сказал: «Ждите. Не бойтесь, скоро вас освободят».

В 1943 году, в конце августа, нас освободили.

Я в этот день пас деревенское стало коров. Налетели самолеты. Самолеты итальянские. Начали бомбить. Бомбили деревню. Видимо, думали, что в Кербутовку уже вступили передовые части Красной армии. Загорелись дома. Крыши соломенные – горели как снопы. Много народу побило.

Спустя некоторое время из района приехали наши – полевой военкомат. Объявили мобилизацию.

Полицаи сперва ушли с немцами. Куда им деваться? Но с одним я потом встретился. Он от немцев ушел и где-то перешел к нашим. Воевал. Был ранен. Потерял ногу. Награжден. Инвалид войны. Машину ему дали. В сорок первом он меня в полицейскую управу под винтовкой водил.

На сборном пункте народу много. Пришел офицер, назвал наши фамилии и говорит вдруг: «Домой! Вас, двадцать пятый год, мобилизует территориальный военкомат».

20 октября 1943 года нас, 12 человек 1925 года рождения, призвали. Попали мы в 161-й запасной полк при 47-й армии.

Присвоили мне звание сержанта. Долго не выдавали форму.

И зачислили меня в 7-ю роту 3-го батальона 487-го полка 143-й стрелковой дивизии 47-й армии.

Глава 3
Окружение

Как сказал один из моих героев, окружение – это особая война.

Здесь собраны эпизоды разных периодов войны, с разных фронтов. История Великой Отечественной войны знает несколько окружений, несколько котлов, в которых гибли фронты, армии, дивизии. Но судьба солдата могла закончиться трагедией плена или гибелью и в незначительном в масштабах даже полка или батальона окружении, когда отрезанным противником оказывался взвод, отделение или группа бойцов.

В вяземском окружении в октябре 1941 года оказались части 10 советских армий, 7 полевых управлений армий. Пленено 657 948 человек. В их числе оказались три командарма: командующий 19-й армией М. Ф. Лукин, 20-й – Ф. А. Ершаков и 32-й – С. В. Вишневский. Операция «Тайфун», начатая группой армий «Центр» под Рославлем в конце сентября 1941 года, набирала силу. Целью ее была Москва.

Любопытны приведенные здесь рассказы очевидцев так называемого второго вяземского окружения, когда в котле оказались западная группировка 33-й армии, 1-й гвардейский кавалерийский корпус и части 4-го воздушно-десантного корпусов. Как известно, только кавалеристы генерала П. А. Белова смогли сосредоточенно и организованно пробиться к своим, совершив глубокий рейд по тылам противника в направлении на город Киров нынешней Калужской области. Десантники и ефремовцы почти целиком были истреблены или пленены.

Среди воспоминаний окруженцев есть эпизод о том, как беловцы предотвратили нападение на своего командира, который постоянно находился с ними и не воспользовался возможностью вылететь на самолете в район Кирова, где держала оборону 10-я армия. Недавно открытые архивные документы свидетельствуют о том, что немцы действительно охотились за командиром 1-го гвардейского кавкорпуса. Для этого был сформирован отряд из 300 человек. Командовал им бывший командир 462-го отдельного саперного батальона 160-й стрелковой дивизии 33-й армии майор А. М. Бочаров. Личный состав отряда, сформированный из военнопленных, захваченных в последних боях, был одет в форму бойцов и командиров РККА, вооружен советским стрелковым оружием. Имел задачу: под видом маршевого батальона от станции Баскаковка войти в Преображенские леса, отыскать штаб кавкорпуса, разгромить его и захватить в плен генерала Белова. Затем принять руководство частями корпуса от имени плененного командира. Однако информация просочилась в органы советской контрразведки. В мае 1942 года отряд Бочарова был разбит, 19 человек захвачены в плен. Любопытно, что сами немцы оценивали операцию «батальона майора Бочарова» положительно. Вот фрагмент из трофейных документов 4-й полевой армии вермахта: «Первую попытку использовать в боевых действиях на нашей стороне русскую часть специального назначения можно оценить как положительную, хотя поставленная перед ней задача (ликвидация штаба 1-го гвардейского корпуса) и не была выполнена. Несмотря на трудные условия местности, часть эта вызвала значительные беспорядки и сковала крупные силы противника. Следует отметить особую заслугу командира части и всего личного состава». Очевидно, главным положительным результатом для немцев стала преданность им майора Бочарова и его подчиненных.

Из окружения бойцы выходили более закаленными. Опыт затем помогал в новых боях.

Но не всем суждено было выйти к своим. Для многих окружение заканчивалось пленом.

– Родился я на Калужской земле, в семье хуторян. Предки мои приехали сюда с Украины. В 1912 году мой дед Кирилл Анисимович купил 16 десятин земли под Калугой. Материнская линия – род Шевченко. Между прочим – двоюродного брата Тараса Шевченко, украинского поэта.

Работали мы на своем хуторе от темна до темна. Много работали. И зажили было хорошо. Хутор наш так и назывался – Сумников.

Все прахом пошло…

Отец ушел работать на железную дорогу.

Когда началась война, мы жили под Калугой, на станции Желябужская.

16 октября 1941 года, как раз на Покров, к нам в Бабаево, тогда Детчинского района, пришли немцы. Лежал снежок. Но было еще тепло. Они бегали в мундирах, налегке, без шинелей. Один, помню, подошел к нашему дому, расстегнул штаны и начал мочиться прямо на окно. Тут мы сразу и поняли, кто на нашу землю пришел.

Вскоре они ушли по Старокалужскому большаку к Москве.

Однажды мать послала меня посмотреть, что с нашим хозяйством в деревне. Отец за год до войны все же купил в одной деревне домишко, и мы там сажали огород. К земле тянуло.

И дом, и весь урожай наш разграбили. Уволокли все подчистую. Свои. Немцам этого не надо было. Даже крышу сорвали и картошку из погреба вынесли.

И вот возвращался я домой. Шел лесом. Места знакомые. Иду, не боюсь. Вроде все тихо. И вдруг мне кто-то набрасывает на голову плащ-палатку. Схватили под руки, поволокли. Я и понять ничего не успел, а уже стоял перед командирами. Смотрю, форма на них наша, красноармейская. Тут я немного успокоился. Политрук мне: «Почему ходишь один? Где твоя деревня?» Я им все рассказал. Спросили: встречал ли где немцев? «Нет», – говорю. И мы пошли. Прошли между деревнями Осиново и Руднево, вышли к Сидоровке. Немцев нигде нет. Приходим в наше Бабаево.

Их человек сто. Рота. Все с оружием. Зашли в овраг. Политрук мне: «Пойдешь с нами?» – «Я бы пошел. Но отец неизвестно где. Мать дома с двумя сестрами. Не знают, где я и что со мной». Политрук: «Я все улажу. Где ваш дом?» И пошел к моей матери. Вернулся через полчаса. Мать с ним – вся в слезах. Принесла сапоги, кое-что поесть, что у них было. И благословила меня: «Иди».

Шли мы все лесами. Мимо деревень Верховье, Азарово. У них была карта. Шли, постоянно сверяя маршрут по карте. Шли в сторону фронта. К Высокиничам и Угодскому Заводу. Шли ночами. Возле Башмаковки пересекли Старокалужский большак. Повернули к Угодке.

Остановились. Какая-то слобода. Меня послали на разведку. Посмотрели по карте, сказали, что впереди будет такая-то деревня, потом такая-то. И говорят мне: «Туда не заходи». А задание мне было вот какое: выйти к реке Протве и узнать, цел ли там мост.

Дорогой я встретил поляков. Солдаты в немецкой форме ехали на подводе и разговаривали по-польски. А я по-польски тоже разумел. На хуторах-то мы на четырех языках разговаривали: на русском, украинском, белорусском и польском. Я с ними заговорил. Они обрадовались, усадили меня на подводу и подвезли до деревни. Что ж за деревня, думаю? Ни разу в ней не был. И зашел в деревню. Любопытство верх взяло. Смотрю, кирпичное здание, уже без окон. На стене вывеска: Овчининская сельская больница. Пока я разиня рот читал трафаретку, кто-то тихо подошел сзади, схватил меня за воротник и приподнял. Я обернулся, смотрю: здоровенный немец, схватил меня и не отпускает. Что-то мне по-немецки кричит. Вот по-немецки я был еще слабоват. Потом, на фронте, немного подучил, начал разговаривать с пленными. Тряхнул меня тот немец, и из-за пазухи моей вывалились две книжки. На краю деревни я поднял их и сунул за пазуху, вроде как из школы иду… Обе книжки – Чехова. Книги упали, и немец ногой начал их листать. Листал, листал, увидел портрет Антона Павловича с бородкой и мне: «Лэнинс? Лэнинс?» Я говорю: «Найн, Чехов». А он как закричит: «Лэнинс!» – схватил меня, подвел к краю оврага. Овраг глубокий. Как дал мне по уху, и сразу я очутился на дне того оврага.

Вылез я из оврага и больше в деревни не заходил. Трубино и Ивашковичи обошел стороной. Вышел к Протве. Настил моста разобран и сожжен. Лаги остались. Я перешел на ту сторону по лагам. На той стороне – деревня. Зашел в крайний дом. Открыла мне старуха. Ну, может, и не старуха… Мне было всего четырнадцать лет, и все женщины старше тридцати казались мне тогда старухами. «Ты что?» – говорит. «Из Овчинина иду, – говорю. – Лошадь пропала. Ищу». Она посмотрела на меня внимательно и, видимо, поняла, какую я лошадь ищу. Но виду не подала. И говорит: «Проходи. Поешь». Налила мне молока, дала хлеба, картошки в мундирах. Народ тогда добрый был.

В любом доме накормят. Я ем и спрашиваю: «А немцы тут где поблизости есть?» – «У нас, – говорит, – нет. В Угодском Заводе стоят. Но приезжают почти каждый день. За продуктами. Грабят».

Деревня та приречная называлась Огубь.

Вернулся я к своему отряду. Доложил: «Моста нет». Рассказал, что узнал, что видел и что слышал от людей. Про немца рассказывать не стал.

Один сержант и говорит командирам: «Пойдемте на Остров! Там пройдем. Я там все знаю. И идти там можно все время лесом».

Я шел и думал: что за остров такой? Видимо, на Протве есть такой остров… Оказалось, село с таким названием. Сержант был родом оттуда. Он нас и вел.

Однажды вышли на хутор Борцово. Колодец там был, родник. Сильный такой родник! Баню затопили. Помылись. Солдаты были довольны. Отряд простоял там целый день. Воды из родника с собой набрали. Ночь настала, пошли дальше. Шли долго. Вышли к монастырю. Вперед пошли разведчики, трое солдат с пулеметом. В монастыре никого не оказалось. Зашли. Два кирпичных двухэтажных домика и полуразрушенная или недостроенная церквушка. В отдалении вдоль леса домишки – деревня. Утром пошли дальше. Через село Чаусово шли открыто. Народ вышел на улицу. Люди кричали: «Не ходите в Караулово! Там немцы! Тьма-тьмущая!» Запомнилась и еще одна деревня, которую проходили. Название больно забавное – Шопино. К утру вышли к Острову. Начали переправу через Протву. Распрягли лошадей, начали пилить сосны и вязать плот. В стороне Кременок и Троицкого все грохотало и вспыхивало. Там шел бой.

Дальше я с ними не пошел. То, о чем они меня попросили, я все выполнил. Политрук и командиры были довольны, что вышли к фронту, что в дороге нигде не попали под обстрел, что никого не потеряли. Они оставили мне вещевой мешок с продуктами и комплектом солдатского белья. И дали мне лошадь. Назад я ехал другой дорогой – через Барятино и Сугоново. До своего Бабаева пробирался три дня. В деревни не заходил, боялся: попадусь немцам, отнимут лошадь.

А на фронт я попал после того, как нас освободили и годы мои подошли.

– Сидели в окопе под Ржевом. Немец нас к тому времени отрезал от фронта. Несколько дивизий 39-й армии. Он нас уже добивал. Ни связи, ни взаимодействия. Отбивались как могли. Ни сухарей у нас, ни патронов.

Мне и восемнадцати еще не было. Боец один, минометчик, спрашивает меня: «А ты, сынок, откуда родом?» – «Из Юхнова», – говорю. «Ох, парень, так это же совсем недалеко отсюда!» А после нагнулся ко мне, чтобы другие не слышали, и говорит: «Я б на твоем месте… когда стемнеет… Кто тут теперь тебя хватится? Пропал и пропал…» И толкает меня в бок. «Беги, – говорит, – дурачок. Мы, старики, свое пожили. А ты – беги. Может, дойдешь. Вот мамка рада будет!»

Мамка-то, может, и обрадовалась бы, когда бы увидела, что я вернулся живой и здоровый. Но я вспомнил, как отец меня на фронт провожал, как в огороде учил меня штыком и прикладом действовать. Взял из подпечья ухват и повел меня на зады. Отец-то в Первую мировую с германцем воевал. Боялся, что нас, необученных, на фронт погонят. Так оно и вышло. Вспомнил я, какие он мне слова при этом говорил и какие потом, напоследок, когда нас из Юхнова повезли в запасной полк… Нет, думаю, приду, что ж я ему скажу? Вот, мол, я, тятя, винтовку бросил, товарищей, позицию врагу оставил…

А ведь и жить охота.

Замутилась моя голова.

Ушел тот минометчик. Другой боец мне и говорит: «Не слухай его, сынок. Там, в тылу, заградзаставы везде. Далеко не уйдешь, а им в руки только попади… Не ходи. Дорога там тебе не до дома, а до первой березки».

Сижу я в окопе, головой к стенке прислонился, плачу. А немец уже начал мины кидать. Хрясь да хрясь! Осколки кругом так и стригут. Народ весь сразу попрятался. Тот-то моих слез никто и не увидел.

А после – вышли. Вывел нас из окружения пожилой комиссар. У него карта была, компас. Он знал направление на выход. Сказал: «Ребята, только слушайтесь меня. Я вас выведу». И правда, вывел.

– В апреле нам выдали сапоги. До этого, уже по воде, ходили в валенках.

И вот нам дают задание взять языка. А дело было под Баскаковкой Всходского района Смоленской области.

Пошли. В группе шестеро. Шли по компасу. Чтобы не потерять ориентира и не вернуться к своим. Всю ночь проходили, нигде нам удачи не было. Промокли насквозь.

Вышли на вырубку, присели отдохнуть. Рядом деревня. В деревне немцы. А уже светало, надо было возвращаться. Возвращаться с пустыми руками, с невыполненным заданием. Один из наших, Галкин, говорит: «Да, братцы, видать, мне сегодня детонатор кусать не придется». Ему: «Да пошел ты к черту! Командир за такую разведку шею намылит». – «Намылит не намылит, а завтра в ночь опять идти». – «Это уж точно». Сидим так, тихо рассуждаем о своей горькой участи и вдруг видим: по дороге идет немец. Винтовка закинута за плечо. Идет посвистывает. Не боится. Как у себя на родине. А чего ему бояться? В деревне сильный немецкий гарнизон. Мы даже танки видели.

Мы сразу присели. Поползли к дороге, рассредоточились. Не первый раз в разведке. Зимой через нейтралку ползали, через минные поля, под пулеметами, а тут как на прогулку вышли. Лежим. Немец все ближе. Посвистывает, снег поддает. Настроение у него хорошее, видать, письмо от фрейлейн получил. Сбили мы его с ног. Винтовку он успел снять с плеча. Вырвали мы у него винтовку. В рот – кляп. Скрутили. Только с ним управились, глядим, оттуда же, из деревни, еще около взвода идет. Увидели нас, закричали, стали стрелять. У них же, у каждого унтера и сержанта и даже у более нижних чинов, бинокли.

Мы – ходу. Они погнались. Видать, хотели отбить своего. Четверо из нашей группы прикрывали отход. Мы, двое, немца волокли. Снег, помню, глубокий был, бежать тяжело. Немец тоже тяжелый, да еще упирался. Я ему тогда стволом его винтовки – в бок. Ага, понял, побежал живее. Лес голый, не вот и спрячешься от пуль. Мы бежим, слушаем, как группа прикрытия из автоматов стреляет. Два автомата, три, четыре… Все живы. Стреляют экономно, прицельно, короткими очередями. Чем глубже мы уходили в лес, тем сильнее немцы стали отставать. Вскоре совсем прекратили преследование. Последний раз ударили три раза залпом из винтовок и ушли.

Весь день бродили по лесу. Свечерело. Наконец вышли к железнодорожной станции Баскаковка. Вышли неосторожно – нас обнаружили. С вышки часовой осветил прожектором и обстрелял из пулемета. Немцу мы сразу голову нагнули. Жалко такого немца терять. Мертвого не потащишь. Мы уже мертвых таскали. Знали, что командир эскадрона тут же назад наладит. Немец и сам стал голову прятать.

Когда мы уходили от преследования, потеряли ориентир. И возвращались уже другой дорогой. Заблудились. Вот это было страшно. Ну, думаем, если тут гарнизон большой, сейчас вышлют взвод и окружат. Решили так: если станут окружать, немца придется пристрелить. Ползем, снег месим. Пули трассирующие поверху идут. Выползли. Свалились в лощинку. Станцию обошли и вышли на свою тропу, которой накануне входили. Стрельба позади прекратилась. Погони не было. Слава тебе господи!

Немца вел я. Винтовка его у меня в руках была. Когда вышли из-под обстрела и сели на снег отдохнуть, он мне по-русски и говорит: «Сержант, давай закурим». – «Давай! – говорю. – Чего ж не закурить? Только курить будем твои». – «Гут», – говорит. А когда я его обыскивал, пачку сигарет забирать не стал.

Развязали мы ему руки. Закурили.

Утром мы немца привели в полк. И получили награду! Да какую! По шесть пачек папирос и по шесть пачек махорки! О! Тогда, в окружении, это была большая награда.

– Однажды мы шли рядом с командиром нашего корпуса генералом Павлом Алексеевичем Беловым. Это было километрах в сорока от Ельни. Шли в сторону Спас-Деменска.

Уже несколько дней не ели. Самолеты нам иногда сбрасывали продукты и боеприпасы. Но очень часто все это попадало к немцам.

В этот раз в лесу мы нашли две пачки концентратов и гороха. Вскоре остановились на привал. Сразу развели костерок, поставили котел. Только наша каша закипела, варевом запахло, наше боевое охранение подняло стрельбу. Слышим, немцы кричат: «Иван! Давай генерала!»

Немцы за Беловым постоянно следили. Их самолет-корректировщик, двухфюзеляжный «Фокке-Вульф», так и висел над лесом. То поднимется, то опустится. Все они о нас знали: куда какая группа направляется и в каком числе. И с какой группой идет командующий, тоже знали. А по нашим следам шли специальные группы. Они были немногочисленные. Охотились за Беловым.

Побежали мы от котла на выстрелы. Смотрим, стоит наш офицер, командир химвзвода. Рядом солдаты из боевого охранения. Возле них несколько убитых немцев и раненый офицер. Командир химвзвода приказал нам перевязать немца. Мы его перевязали кое-как, переложили на плащ-палатку. У немцев были треугольные камуфлированные плащ-палатки. Принесли его к генералу. Рядом с Беловым стояли несколько офицеров штаба. Те стали допрашивать немца, но что-то разговор у них не получился. И застрелили они того офицера.

После этого случая Белов исчез. Говорили, что вылетел через линию фронта на самолете. Но в то время самолеты мы уже не принимали. Аэродромы распустило. Другие говорили, что, мол, генерала вывели партизаны. Третьи – что увела наша разведка.

Потом в мемуарах Белова я прочитал, что он вышел в зону действия партизанского отряда имени Лазо. А штаб его остался и впоследствии был эвакуирован на самолетах.

– О том, как вылетал штаб Белова, я отчасти знаю.

Нас, тех, кто был еще способен стоять в строю, свели в отдельный батальон. Сводный батальон насчитывал человек двести – триста. Командовал нами майор Бойченко. Я его знал еще по службе в Бессарабии. Когда мы входили в прорыв и зимой, в окружении, он был в нашем полку помощником начальника штаба по разведке. А комиссаром в батальон назначили Глушко.

Глушко тогда вышел, прошел всю войну. Я с ним потом встретился. Мы долгое время переписывались. Жил он во Владикавказе. Может, и теперь жив. Но писем от него я что-то давно не получал.

Нас построили. Зачитали приказ: идем в опасное место, в пути не разговаривать, командирам подразделений команды отдавать вполголоса, идти след в след, на привалах костров не разводить, сучья не заламывать, соблюдать все меры предосторожности. За невыполнение приказа – расстрел на месте.

Меня, сержанта, назначили командиром взвода. Лейтенантов уже не хватало.

Шли ночью. Днем остановились. Отдыхали.

Вечером поднимают нас, опять строят. Выходит майор Бойченко. Снова зачитывает вчерашний приказ. Зачитал и говорит: «Ведите сюда первого!» Выводят здорового такого парня. Майор говорит: «Вот этот человек назвался лейтенантом Красной армии. Документов у него нет. Мы ему поверили. А сегодня, вопреки моему приказу, на привале он разжег костер. За нарушение приказа приговариваю его к высшей мере. Приговор в исполнение привожу сам».

А ходил всегда майор Бойченко с тремя пистолетами: на правом боку маузер, на левом, на ремне, в кобуре – ТТ, а под ремнем на животе – револьвер. Револьвер торчал так, без кобуры.

Вытаскивает он из-за ремня свой наган, приставил к затылку лейтенанту, или кто он там был. Выстрелил. Тот упал.

Когда стреляют в затылок, тело падает не вперед и не назад, а вниз, мешком.

«Давайте другого!» Тут же выводят другого. Глянул я: а это же парень из нашего полка! Я его еще до войны знал. В Бессарабии вместе служили. «А этот уснул на посту». Тот успел крикнуть: «Товарищ майор, я не спал! Я только сел на дерево!» – «А если сел, то это все равно что спал! А что значит уснуть на посту? Когда спит батальон, а часовой уснул на посту, достаточно двух немцев с шомполами, и через полчаса батальона нет! В одно ухо сунул шомпол, в другое он сам вылезет. Человек во сне и не охнет…»

Командир батальона говорил правду: были случаи, когда целые взводы диверсанты уничтожали шомполами. Спящего – в ухо, как поросенка. Сразу готов! Шомпола они брали от наших, мосинских винтовок, потому что их шомпола были на цепочке.

И вот повернули того парня. Майор Бойченко поднял руку с наганом. Я думал, не выстрелит. Бах! Выстрелил! И однополчанин мой повалился с пробитым затылком…

Жизнь на войне страшная. И до этого видел я расстрелы. Но такого страшного – никогда.

Вскоре мы вышли на поляну. Это был аэродром. Нам было приказано его охранять.

Самолеты прилетали и улетали. Земля уже подсохла. Самолеты садились удачно. Небольшие фанерные «кукурузники». Забирали офицеров штаба. Самолет мог забрать только троих человек. Одного пилот сажал в кабине впереди себя, а еще двоих – в гондолы под крыльями.

– Еще зимой, когда мы вошли в прорыв, ночами к нам в помощь начали высаживать десант. Мы потом вместе с ними шли на Вязьму. Там уже вовсю бились дивизии генерала Ефремова. Прыгали они с парашютами прямо в лес. Как попало. Приземлялись – кому как повезет.

Однажды я еду на своем коне. Ночь морозная. Звезды. И вдруг мой конь захрапел, стал вскидывать морду. Я сразу понял, что рядом где-то или зверь, или человек. Взял автомат на изготовку. И тут прямо из-под ног коня выходит человек в белом маскировочном обмундировании. Говорит мне: «Ты не видел таких, как я?» – «Нет, – говорю, – не видел». И рассказал, что, пока пристегивал лыжи, товарищи его ушли и теперь, видимо, уже далеко. «А ты куда едешь?» Я ему говорю: «К себе, в полк». – «Возьми меня с собой». – «Садись, – говорю, – сзади седла».

Сел. Лыжи и винтовку в руки взял. Едем. Я ему и говорю: «Давно из Москвы?» – «В восемь часов вечера вылетели». – «У тебя, – говорю, – наверное, и закурить есть?» – «Закурить, – говорит, – есть». – «Вот хорошо! Давай закурим! А конь нас до места довезет».

Закурили. Папиросы московские. Мы в окружении давно таких не курили. Я его довез до штаба полка. Простились. И больше я его не встречал.

С десантниками мы в ту зиму воевали бок о бок. Одну судьбу делили. И голодали вместе. И вместе пытались выходить потом. Кто вышел, а кто…

– А вот другой случай.

Однажды рано утром поступил приказ: взять деревню.

А ночью была очередная высадка нашего десанта. И вот один лейтенант приземлился не совсем удачно – запутался в стропах в деревьях. Пока возился с парашютом и лыжами, товарищи его ушли. Плутал он, плутал, вышел к деревне. Обошел ее – никого. Зашел в крайнюю избу. Натоплено. Но никого нет. Решил подождать. Сел на лавку да и уснул в тепле.

Ранним утром мы ворвались в ту деревню без единого выстрела. И что оказалось: немцы ночью ушли. Выходит из своей избы лейтенант-десантник. Смотрит на нас. Мы – на него. «Где немцы?» – «А где немцы?»

Тогда мы кинулись в соседнее село. Немцы нашего нападения не ждали. Выбили мы их. И захватили там шестиствольный миномет. В нем был один снаряд. Потом на самолете эту установку вместе со снарядом отправили через фронт в Москву. Шестиствольный миномет, прозванный нашими бойцами «скрипачом», тогда на фронте был еще диковинкой. Стрелял он огромными снарядами, похожими на ракеты наших «катюш». Мы его боялись. Правда, наша «катюша» была все же лучше. Но по нас-то стреляли «скрипачи». Не дай бог попасть под его огонь.

Кстати, в том последнем батальоне, сформированном майором Бойченко для охраны аэродрома, тоже были десантники. Внешне они к тому времени ничем от нас, кавалеристов, не отличались. Все были оборванные, голодные, истощенные.

– Вскоре неподалеку от нашего аэродрома в деревне появились какие-то люди. Мы прислушались: вроде немцы. Мы – к командиру: «Нас окружили?»

Майор Бойченко послал меня и еще одного сержанта, Хомякова, в разведку, узнать, кто в деревне.

Пошли мы с Хомяковым к той деревне. У Хомякова был трофейный бинокль. Я и без бинокля увидел: на огородах стоят какие-то люди, по виду и осанке – немцы. Хомяков посмотрел в бинокль и говорит: «Наши». Посмотрел в бинокль и я: «Какие наши? Немцы». А он мне опять: «Наши».

Стали мы подходить ближе.

Шли, шли, остановились. Как будто что-то почувствовали. Бывает на фронте такое – почувствуешь вдруг опасность. Объяснить невозможно. Стоим. И вдруг пулемет как даст очередью! Мы залегли. Пуля попала мне в ногу – в правую стопу навылет. Сразу полсапога крови. Я в горячке вскочил, побежал. Снова очередь. Я пополз. А ползти пришлось в горочку. Пулеметчик меня видит на моем пригорочке как на ладони. Но видимо, убивать меня он не хотел. Прижимал к земле. А другие немцы уже бегут, обходят меня. Понял я: хотят взять живым. Страшно стало. Эх, как я пополз!

Немец из пулемета бьет поверх головы. Я плотнее прижимаюсь к земле – и вперед! Вот где я научился как следует ползать по-пластунски. Это точно. Никакой сержант так не научит. Перевалил я через пригорок, вскочил и побежал. Впереди за речкой, вижу, залегли наши пулеметчики. Машут мне: мол, отклонись в сторону! Дело в том, что я бежал прямо на них и оказался на одной линии со своими преследователями. Пулеметчики не могли стрелять. Я сразу метнулся к речке, в сторону. Наши, слышу, ударили сразу из двух пулеметов. Немцы сразу повернули.

Пришел я в лазарет, говорю врачу: «Помоги мне чем-нибудь». – «А чем я тебе помогу? Видишь, ничего нет. Ни бинтов, ни медикаментов», – отвечает. «Да хоть отрежь мне пальцы. Болтаются…» – «У меня, – говорит, – нечем тебе пальцы резать. Даже топора нет». Нагнулся, посмотрел: «Ничего тебе отрезать не надо. Заживет». Тогда я стал перевязывать себя сам. И остался в лазарете.

А в то время мы уже голодали. Питались в основном травой. Офицеров штаба уже отправили. Самолеты больше не прилетали. Чего мы там ждали, не знаю.

Через несколько дней немцы, видимо, усилились и начали окружать наш аэродром. Но мы их не подпускали. Держали на расстоянии.

2 июня меня ранило. А дней через десять – пятнадцать пришел в лазарет батальонный комиссар Глушко. Все эти дни – одна трава. А до этого давали по ложке ржи в день. Комиссар посмотрел на нас и приказал выдавать по ложке ржи. Получал свою «ржаную» пайку и я. Но вскоре ее лишился. Пришла помощница начальника лазарета, женщина. А у меня в ране уже черви завелись. И когда только успели? Я вроде мух отгонял, не подпускал к ране. Видать, когда-то задремал…

Она подошла ко мне. Стала делать перевязку. Черви-то уже из-под бинтов ползут. Размотала бинт, покуда можно было. Конец бинта присох. Она взяла и дернула его с силой, чтобы отодрать. У меня в глазах потемнело. Я и выругался матерщиной. Она пошла и пожаловалась командиру батальона. Майор Бойченко наложил на меня дисциплинарное взыскание: на трое суток лишил пайки ржи. Хорошо, думаю, хоть со своим наганом ко мне разбираться не прибежал. Когда медсестра узнала, как меня наказали, пришла, стала сожалеть, что пожаловалась майору. «Ладно, – говорю, – поздно теперь извиняться».

И вот 26 июня, как сейчас помню, приходит к нам в лазарет комиссар Глушко и говорит: «Товарищи, обстановка такова, что надо уходить». Его спросили: «А как же быть с ранеными? Что будет с ними?» Он пожал плечами. Видимо, нас, раненых, они решили не брать с собой. Подошел ко мне. Дал мне карту и компас. Указал по карте, какое надо держать направление, чтобы попасть в партизанский район. И ушел. Ничего он больше для нас сделать не мог.

Отряд ушел. А мы, раненые, остались. Я уже ходил, опираясь на палку. Когда комиссар дал мне карту и компас, многие бросились ко мне. Составилась группа из ходячих. И мы пошли. А немцы уже бродили вокруг.

Лежачие раненые остались.

Нас было несколько человек: старший лейтенант, старший политрук, трое десантников и еще несколько человек. У десантников были винтовки. Но истощены от недоедания они были сильнее нас.

Два дня шли лесами. Вышли к полю. На чистое выходить опасно. В лесу, на опушке, легли на отдых. Но не учли мы вот что: когда ночью идешь, сбиваешь росу и оставляешь след, а утром ночная тропа очень хорошо видна. Потом, когда я был в партизанском отряде в Беларуси, такие ночные тропы помогали нам искать полицаев. Те тоже прятались в лесах. Вначале – они нас. Потом – мы их. Так всю войну друг за другом и гонялись.

Утром нашу полянку окружили немцы и полицаи. Закричали: «Сдавайтесь!» Начали стрелять. Я пополз прочь. За мной еще один из нашей группы. В это время пуля попала мне в левую ногу, прошла под коленом, кость не задела. Но мы все же ушли. Полицаи потом вернулись на поляну. Искали нас. Видимо, допросили пленных, а те и признались, сколько человек нас было.

– Попала наша дивизия под Вязьмой… Это было во время первого вяземского окружения. Держались мы хорошо, но с флангов немцы стали обходить, и генерал наш, Лебеденко[1], принял решение отходить.

Дивизия отступала ночью, скрытно. Каждый полк оставлял заставы для прикрытия отхода. Меня, лейтенанта, назначили командиром группы прикрытия нашего полка.

Мы заняли траншею. Поправили окопы. Было нас человек тридцать пять.

А немцы не дураки. Видать, что-то почувствовали, выслали разведку. Разведчики подползли сразу несколькими группами. Одну группу мы встретили, гранатами забросали, а другая до траншеи добралась. Увидели, что окопы пустые, подали сигнал. Они и полезли, уже нагло – знали, что нас мало совсем. Стали окружать.

Что делать? А решение принимать мне! Полк уже отошел. Потерь в моем взводе пока не было. Я и приказал отходить.

В лесу мы встретили комиссара дивизии Шляпникова. Я доложил ему: людей, мол, вывел всех, никого не потерял.

Комиссар приказал прочесать лес и всех, кого найдем, выводить в назначенное место. А уже рассвело. И весь день мы ходили и собирали вышедших из окружения. То там группа бродит, то там. Собрали около роты. Бойцы и командиры прятались в лесу и не знали, что делать.

Собрал я этих людей, построил. Были среди них и старше меня по званию, капитаны и майоры, а все равно меня, лейтенанта, слушались. Комиссар осмотрел их и сказал: так, мол, и так, пойдем на прорыв двумя группами. К тому времени немцы снова перехватили нас. Только вырвались, а тут опять на прорыв. Первую группу комиссар поручил мне. Она состояла из моего взвода. Взвод должен был пойти первым, прорвать брешь. Следом за нами – остальные. И с ними – комиссар Шляпников.

Мы пошли. Ночь на исходе. Туман. Тишина. Я приказал всем двигаться тихо. Ни выстрела, ни звука. И вдруг – топот лошадей. Было такое впечатление, что нас лавой атакует кавалерия. Я испугался, хотел уже дать команду взводу открыть огонь. А старший сержант, командир одного из отделений, и говорит мне: «Не бойтесь, товарищ лейтенант, это не немцы. Лошади наших артиллеристов. Побросали они лошадей. Бегают теперь беспризорные и в табун сбились. Им, бедным, тоже страшно на войне. Страшнее нашего». И мы пошли дальше. Так же тихо и скрытно.

А немцы открыли огонь по этим лошадям. Видимо, они тоже испугались, что их атакует кавалерия. Мы сразу определили их пулеметы и окопы. Стреляли они и из автоматов, и из винтовок. Мы взяли левее и так прошли. Трассы шли густым потоком. Так мы вдоль этого жуткого потока и шли в тумане. Вскоре стрельба осталась позади. Вышли, а сами и не знаем, куда попали.

Рассвело. Осмотрелись. Оказались мы на высотке, в березняке. Впереди, километрах в двух, виднелась деревушка. Я посмотрел в бинокль: в деревне немцы. Что делать? Везде они!

День пролежали в березняке. В сумерках переправились через речку. Шли всю ночь. Утром вышли к какому-то населенному пункту. Оказалось, что это районный центр. Немцев в нем еще не было.

Я зашел в крайний дом, спросил, чем бы покормить бойцов. Вторые сутки ничего не ели. Хозяин мне подсказал, что неподалеку есть пекарня. Я взял с собой троих бойцов. Пошли. Пекарня работала. На стеллажах полно хлеба! Мы зашли и от хлебного духа прямо одурели. Нам дали хлеба столько, сколько мы могли унести.

В райцентре, кроме нас, находилось много наших войск. Но все – в состоянии движения. Не чувствовалось, что тут есть единое командование, что командиры готовят людей к активной обороне.

Мы поели. Пошли искать своих. И вскоре – представьте себе! – нашли штаб своего полка!

А комиссар Шляпников со своей группой не пробился. Немцы обнаружили их, погнали назад, в лес. Потом я узнал, что Шляпников на оккупированной территории организовал партизанский отряд и отважно сражался. Комиссар есть комиссар.

Пришел я в штаб. Узнаю: командир полка убит, начальник штаба убит. Командир роты связи старший лейтенант Новиков жив. Я обрадовался. Он тоже. Они думали, что мы все погибли. А у нас ни одного человека не потеряно. Вскоре вызывает меня новый комполка: так, мол, и так, младших командиров много выбило, назначаем вас командиром стрелковой роты. Я что? Отвечаю: слушаюсь. Только, говорю, мой взвод при мне оставьте, бывалые ребята, я с ними в бою был. Ладно, говорит комполка.

Оборонялись мы тогда километрах в восьмидесяти от Вязьмы, на реке Воре. Там, на Воре, деревушка Дурнево. Или Дурино. За эту деревню мы и дрались.

Однажды ночью пошли в атаку. Стоял уже август. Атаковали ту самую деревню. Накануне немцы у нас ее отбили. Встали. Идем. И тут на нас обрушился такой шквал огня, что мы, помню, бежали вперед и молились. И вот миновали линию огня. Добежали до их траншеи, кинулись на них. Взяли мы ту деревню. Погнали немцев дальше. И за деревней меня ранило.

– В окруженных дивизиях 33-й армии было много раненых. Из каждого десятка, может, только двое-трое и оставались в строю. Остальные лежали в бинтах под елками.

А знаете, какие госпиталя были в 33-й армии? Расскажу.

Значит, так. Отыскивают елку погуще и помощнее. Залезает солдат метра на три вверх и обрубает все сучья. Медсестры их внизу подбирают и укладывают черенками к стволу. Обкладывают сплошняком по кругу. Стелют плащ-палатки. И уже на плащ-палатки, также головой к стволу, кладут раненых. Вот и госпиталь.

В 1947-м, когда я демобилизовался из армии и работал инспектором по заготовкам, ходил в те леса. И нашел несколько таких госпиталей. Я помнил их. Как лежали, так и лежат. Только иголками еловыми кости присыпало. Да кое-где травою поросли. А в черепах у всех маленькие дырочки. У всех одинаковые. Это я своими глазами видел.

– А знаете, что произошло в Угрюмове в ночь со 2 на 3 февраля? Я имею в виду, как отрезали 33-ю армию? Нет? Ну, тогда послушайте.

А придумали они хитрую штуку. Знали наш характер. Что русские на выпивку падкие. Вот и воспользовались.

На станцию Угрюмово тихо, на лошадиной тяге, они притащили три вагона. Два вагона с продовольствием: хлебом, колбасой и даже печеньем. И полный вагон – не пожалели ж! – шнапса. Шнапс-то не мерзнет. И ушли. Ушли в деревни Ивановское и Собакино. Затаились. Одного своего железнодорожника оставили. Тот – в наши деревни, ну, где наши стояли. Так, мол, ребята, и так: немцы ушли, а на станции в тупиках – вагоны со жратвой и выпивкой… Надо ж знать нашего брата. Пришли на станцию, смотрят, действительно, немцев нет, а добра оставлено много. Растащили быстренько по деревням. Напились так, что и рога в снег.

Тот самый железнодорожник, видя, что дело удалось, вышел в поле к Собакину и пустил красную ракету.

Тут же в деревни, гарнизоны которых должны были удерживать коридор, пришли немцы. Окружили те дома, в которых пьянствовали наши бойцы. Мне потом рассказывали все это женщины, которые видели, что там происходило.

Мороз в ту ночь был сильный, градусов под тридцать. Так немцы и стрелять наших не стали – вытаскивали из хат и бросали в снег. Так они и померзли.

– Из окружения я вышел. В неразберихе прибился к одному из полков 329-й дивизии. Дивизию немцы разрезали пополам. Полк, с которым выходил я, оказался в окружении. Рядом с нами был еще один полк. Таких, как я, приставших к чужому полку, оказалось человек пять.

Полк стал пробиваться на Захарово. Лезли напролом. И так дней восемнадцать. В тех атаках потеряли почти весь личный состав. Вскоре поднялась сильная метель. Не метель, а прямо пурга. Эта-то непогодь, наверное, и спасла жизнь и мне, и всем отставшим от полка.

Оказывается, немцы хорошо знали не только то, куда мы шли, а и то, куда собирались пробиваться. Командиры полков пренебрегали шифровками и вели переговоры открытым текстом.

В Замыцком к тому времени от двух полков, не считая нас, приставших к ним, оставалось около семидесяти человек. Собрались, стали решать. Кто-то сказал: «Еще одна попытка пройти – и побьют последних». И вдруг командир полка говорит: «Ждем до вечера. Проверьте, у всех ли есть лыжи. И чтобы ни у кого не было ничего демаскирующего. Все должны быть в белом. Ищите, где хотите. Снимайте с убитых. Маршрут такой: вдоль речки Жижалы до впадения ее в Угру. Там переправимся через Угру и дальше пойдем правым берегом. Разведка пойдет впереди».

Пурга, к счастью, не утихла, а разыгрывалась еще сильнее. Вечером пошли.

У комполка была карта.

Идем. Темень. Снег лепит – вытянутых рук не видать. Вскоре по цепи, шепотом, приказ: поворачиваем на восток. Немцев нигде не встретили. И вообще, было такое ощущение среди этой пурги, что никакой войны кругом нет. Немцы, видимо, сидели тем временем в своих теплых блиндажах и дзотах, грелись, пережидали ненастье.

Подошли к Угре. Снова приказ по цепи: соблюдать особую осторожность. Угру немцы простреливали вслепую. Тут они и мышь не пропускали. Но перешли мы и Угру. Ни окрика. Ни выстрела. Только ветер рвет, завывает.

А на другой стороне уже и наши.

Не упомню теперь, кто нас встретил, то ли бойцы 33-й армии, из тех дивизий, которые остались держать фронт по Угре и Воре, то ли части 43-й. Там у них был стык.

Нас потом долго проверяли. Проверка шла месяца два. Тогда еще с группой Ефремова существовала связь. О нас запрашивали туда, под Вязьму, в окруженную группировку. Видимо, информация пришла положительная.

– На фронте все, бывало, выменивали друг у друга. Кто трофейный «парабеллум» на портсигар, кто сапоги на валенки, а кто шило на мыло. Лишь бы поменяться. А вот когда мы из-под Вязьмы на прорыв пошли, тут патроны в цене поднялись. Боеприпасов-то у нас совсем мало осталось. Наша 33-я к тому времени уже больше двух месяцев в окружении была. Самолеты уже не прилетали – аэродромы распустило. Апрель! А прорываться предстояло с боем. И тут всем стало понятно, что каждый патрон – это шанс на жизнь. За один патрон можно было выменять хорошую шапку, за обойму – шинель! А за гранату – сапоги. Сапоги особенно в цене были. Пообносились мы, оборвались. Да и весна опять же наступила, вода пошла, а мы все еще по-зимнему обмундированы, в валенках ходим. Помню, хлюпаем по воде… Ночами, правда, подтягивало. Но в мороз в мокрых валенках было еще хуже! На прорыв когда пошли – хрип, кашель, «ура!»… Шли с каким-то не то ревом, не то стоном.

Лежали потом наши ребята на пригорочке… Кто в сапогах, кто в валенках… Почти все полегли во время прорыва. Прорывались несколько дней и ночей. И почти все время шел непрерывный бой.

– Вышли мы из окружения из-под Вязьмы. Вместе с нами шли артиллеристы, весь расчет. Всегда вместе держались. Командовал ими сержант, уже в годах. Они его слушались беспрекословно, по имени-отчеству звали.

Когда вышли, сержанта того сразу забрали. И – под трибунал. Где орудие? Почему бросили? Военный трибунал рассмотрел дело и пришел к выводу, что командир расчета проявил трусость, бросив на поле боя исправное орудие…

Я видел, как его расстреливали. Мы, человек десять, стояли на опушке леса. Артиллериста поставили к березе. Вышел офицер НКВД, вытащил из кобуры новенький ТТ и выстрелил сержанту в затылок. Тело оттащили, стали закапывать.

Вот и вышел из окружения… Вывел людей… Если бы погиб во время прорыва, домой послали бы извещение: пал смертью храбрых…

– В окружении я был дважды. На войне хуже доли нет у солдата, чем оказаться в окружении.

Когда немец нас обошел с флангов, мы заняли круговую оборону и какое-то время отбивались. Проход для отступления еще был. Но не было приказа на отход.

Бой шел кругом. И со стороны фронта, и в тылу. Это страшно. Когда тыла нет, когда неразбериха, когда связь нарушается и приказы не доходят…

Начали выходить. Артиллерия и мы, две минометные роты. Артиллеристы успели выйти, а мы, минометчики, оказались отрезанными. Всё, немцы замкнули кольцо. Начали нас добивать в котле.

Помню, пошли они на нас в атаку. Прорвались через линию заградительного огня. Из минометов вести огонь уже бессмысленно. Вижу, бегут двое. Но бегут не прямо на нас. Я лежал с винтовкой. Прицелился, выстрелил. Немец, в которого я стрелял, тут же сунулся за камни. Попал я в него или нет, не знаю.

Мы не удержались, начали отходить. Дело-то, видим, совсем плохое. Умирать страшно. Отошли метров на сто. Остановились. Командир роты, младший лейтенант, мне говорит: «Прокофьев, давай становись здесь». А сами, гляжу, собираются уходить дальше. Куда ж мне, думаю, с винтовкой против такой лавы немцев? Нет, думаю, я пойду вместе со всеми. На войне хуже всего оставаться одному.

Когда отошли дальше – а голодные! жрать охота! – вызвал меня комиссар: «Прокофьев, давай возьми кого-нибудь из бойцов и сходи на наши позиции. Забери у убитых комсомольские билеты. Заодно возьми хлеб в нашей землянке. Буханка там осталась». Хлеб, правду сказать, меня и соблазнил. Комиссар знал, чем взять голодного солдата. На то он и комиссар…

Наших там погибло много. Два сержанта, много бойцов. Приказал нам комиссар забрать у убитых и оружие. Вооружены мы были хорошо. У меня, наводчика минометного расчета, был пистолет ТТ, две гранаты РГ, две Ф-1.

Пошли. Пробрались тихо. Со мной шел Зыбин, тульский. Бывалый солдат, в финскую еще воевал. Мне с ним было не так страшно.

Пришли. Немцев нет. Отыскали землянку НП командира роты. «Зыбин, – говорю, – лезь в землянку. Посмотри получше, там где-то должна быть буханка хлеба». Полез мой Зыбин. Кто за буханкой не полезет? И вскоре оттуда говорит: «Нет тут никакого хлеба».

Поняли мы с Зыбиным, что нас попросту обманули. Никакого хлеба в землянке и не было. И откуда ему там быть, если ничего из продовольствия нам уже которые сутки не доставляли?

Рядом с землянкой был сделан шалаш. Я заглянул и туда. Гляжу: в шалаше сидит человек, весь в крови, и лопочет что-то непонятное. Я даже испугался, когда увидел его. Это был старшина соседней роты. Эх, думаю, вторая рота, мать вашу!.. Довоевались, старшину своего раненого бросили!.. «Зыбин, – говорю, – смотри, тут человек живой есть». Собрали мы оружие, у убитых забрали комсомольские билеты и документы. Подняли старшину и пошли.

Так мы и вернулись назад: с документами, с оружием, со старшиной – и без хлеба. Кто-то из наших дурачков Зыбину: «Зыбин, а хлеб что же, сожрали, что ли? Хлеб где? Комиссар же сказал, целая буханка была». Меня не спрашивали, меня побаивались. А Зыбин поменьше меня ростом был и характером поспокойней. Мы в окопе лежали, уже свечерело, темно, не видно, кто это у Зыбина допытывался про комиссарову буханку. Я поднялся, говорю: «Ну, иди сюда, отломлю тебе от комиссарской пайки!» Никто не встал. А мне так хотелось кому-нибудь в морду дать! Хлеба ему захотелось…

– Сидим мы за камнем с сержантом Кошелем. Большой такой валун. Хорошо закрывал нас от немцев. Там везде сплошные валуны были. Сидим. А наша артиллерия вела огонь по немцам, по тем, которые замкнули перед нами выход. Прорубают нам коридор. Хорошо кладут, плотно. Но когда с перелетом, то – на наши позиции. Над камнем, впереди, огромная сосна. Под сосной пулеметный расчет. Пулемет у них без станка, без щитка – один кожух. На пень его положили и отстреливались. И вдруг снаряд ударил в сосну, метрах в трех от земли, и разорвался со страшным треском. Снаряд тяжелый, из 150-миллиметровой пушки. Мне мою голову взрывной волной загнало промеж ног. Скрючило всего. А роста-то я большого. Во какой крендель получился! Сержант первым вскочил, кричит: «Прокофьев! Сашка! Вставай! Что с тобой?» Я ему: «Голова моя, посмотри, цела?» Он говорит: «Вроде цела. Только немного задело осколком».

Пришел санинструктор и перевязал мне голову. Перевязал и говорит: «Сиди и жди. Когда раненых наберется еще человек десять, тогда и отправим вас на выход». Один тяжелораненый лежал под деревом. Он уже и не поднимался. Я глянул на него – безнадежный.

Пришел командир полка, капитан, бывший командир пулеметного батальона. С ним трое разведчиков: сержант и двое бойцов. Капитан подошел, спросил: «Как ты ранен? Идти можешь?» – «Могу, – говорю. – Контузия тоже немного отошла». Капитан повернулся к разведчикам и сказал: «Возьмите раненого с собой». Те, смотрю, вроде как недовольные. Но ничего не ответили.

А уже вечерело. Капитан отдает нам такой приказ: «Держитесь все время телефонного провода. Пройдете километра три, там вас встретит лейтенант Беленький. Он – проводник. Он вас и выведет».

Пошли. Разведчики идут, разговаривают между собой. Они-то свои. А я среди них чужой. Слушаю и молчу. А в голове все еще гудит после контузии. Вышли мы к концу провода. И правда, встречает нас лейтенант.

Но проводником лейтенант Беленький с нами не пошел. Показал, как правильно идти, и остался. Мы пошли.

А уже темнело. Идем по просеке вдоль шоссе. Километра полтора уже прошли. Сержант-разведчик повернулся ко мне – я шел замыкающим – и говорит вдруг: «Ты, разъебай, головой-то своей не свети, накинь плащ-палатку. А то твой фонарь за версту виден». И правда, голова моя вся в бинтах. Бинты свежие, издали светятся. Немцы ночей побаивались, стреляли наугад. Могли и по моему «фонарю» очередь запустить. Но тон сержанта меня все-таки задел. Вот так, думаю, бывалый солдат, с летних боев на передовой, а попал в разъебаи…

Прошли еще с полкилометра. Остановились. Разведчики стали совещаться: остановиться на привал или идти дальше. И я понял – заблудились. Решили остановиться на ночлег, чтобы в темноте не забрести к немцам. Я разгреб муравейник и тоже ткнулся. И сразу уснул. Трудно засыпать голодному. Три дня ничего, кроме ягод, не ели. В тот год в Карелии было особенно много черники. Но уснул мгновенно. Не знаю, сколько мы проспали. Вдруг я проснулся. Привстал, осмотрелся. И будто что-то почувствовал, что-то неладное. Когда долго на фронте, вырабатывается почти звериное чутье – врага на расстоянии чуешь. А разведчики храпят себе. Даже в охранение никого не выставили. Как в землянке у себя.

И вдруг над нами сплошняком полетели трассирующие пули. Я тогда пинком одного, другого. Все вскочили на ноги. Что делать? Бежать надо куда-то. А куда бежать? Кругом болото. Сунулись было, а там торфяная жижа.

Я запомнил, что лейтенант-проводник наказывал держаться правого берега озера.

Идем. Впереди какое-то строение. Иду впереди. Разведчики мои уже губы порастрепали… Скисли. А еще, думаю, лаялись на меня… Уже слышу, разговоры у них такие пошли, что, мол, если что, лучше сдаться. Я тогда им и говорю: «Застрелю. Первого же, кто поднимет руки, застрелю». И вытащил свой ТТ.

Подходим к зданию. Слышим, кто-то навстречу лезет по кустам. Я сержанту и говорю: «Давай обстреляем». – «Нет, – говорит, – нам в бой ввязываться нельзя. Мне документы надо вынести. В штабе дивизии их ждут». И показывает немецкую офицерскую полевую сумку.

Стали мы отходить. Нас заметили. Послышались выстрелы. Пули так и защелкали, запели среди деревьев. Кое-как уползли. Никого, слава богу, не задело.

Сидим. Смотрю, трава рядом примята. Так это же стежка! До нас из окружения уже выходили. Пошли. Вскоре нашли брошенный солдатский вещмешок. Сидор. Обычно у ездовых был такой мешок. Я распорол его ножом, вытащил оттуда несколько пачек горохового пюре. Так-то, всухомятку, горох есть нельзя, горох очень соленый, надо заваривать в кипятке. Но костер тут не разведешь – опасно.

Идем дальше. А настроение уже получше стало. Горох покоя не дает. Договорились: выйдем в безопасное место, костерок разведем. Видим, летят наши самолеты. Вот тут мы по-настоящему возрадовались. Наши истребители! Звено! Полетели в сторону немцев. Сейчас они им там дадут жару!

Мы присели отдохнуть. И все прислушивались к гулу истребителей, не завяжут ли бой. Нет, пролетели без стрельбы. Сержант расстегнул немецкую сумку, протянул мне пачку фотокарточек: немцы сидят пьяные, улыбаются… Немцы любили фотографироваться. Всегда фотокарточки с собой носили.

Отдохнули мы и пошли дальше. Перешли овраг. Смотрим, человек навстречу выходит. Я – за пистолет. Подходит. У него полмешка сухарей. Рассказал: шли втроем, несли по мешку сухарей нашим в окружение; напоролись на немцев, видимо на разведку, двоих немцы схватили, а он в кустах спрятался, отсиделся, цел вот остался…

Подошли к озеру. Про него и говорил лейтенант Беленький: держитесь, мол, правой стороны, когда выйдете к озеру, и дальше все время – вдоль озера.

Тут мы снова остановились отдохнуть. Ноги тряслись от усталости. Нашли каску, размочили брикеты с горохом, развели костер, сварили этот горох. Наелись от души!

Идет полувзвод наших с той стороны озера. С лейтенантом. Лейтенант подошел к нам: «Кто такие?» Сержант доложил. И вдруг лейтенант говорит: «Кто из вас может пойти обратно? Нужно показать нам дорогу». Они несли продукты. Туда, нашим, оставшимся в окружении. Лейтенант говорит сержанту, а сам смотрит на меня. Потому что, наверное, разведчики выглядели совсем неважно. «Я, – говорю, – назад не пойду». Он – к сержанту. Сержант говорит: «Я выполняю задание комполка, документы несу». – «Ладно, – говорит лейтенант, – тогда покажите нам направление движения».

Рассказали мы им, как идти. И они нам подсказали, чтобы шли вдоль озера, у самой воды. «Выше не поднимайтесь, там все простреливается», – предупредил лейтенант.

Вышли-таки.

Наши тыловики уже наготовили продуктов. И время от времени отправляли их окруженным. Гляжу, среди них толчется помощник нашего старшины. Он увидел меня, обрадовался, говорит: «Саш, пошли обратно». – «Нет, – говорю, – Серега. Я там уже побывал. Давай теперь и ты сходи». И пошел я искать своего старшину. Нашел. Старшина Фролов налил мне стакан водки, дал поесть. Я выпил, поел. Лег под повозку и сутки целые проспал.

Проснулся, потрогал голову. Да, думаю, надо на перевязку. Пошел искать санчасть. А немцы постреливают. Снаряды так и пролетают. Бухают то в глубоком тылу, то поближе. Иду наблюдаю. Тыл есть тыл: и люди здесь другие, и повадки у них иные. Вот летит снаряд, а они все падают на землю. Кто в кювет, кто куда. «Чего вы падаете? – говорю. – Вот когда снаряд фурчит, тогда да, этого опасаться надо. Но все равно своего не услышишь…» А они при каждом перелете падают. Побыли б, думаю, на передовой хотя бы денек, пообвыклись бы скоро.

Не нашел я санчасти. Вернулся назад. Мне старшина Фролов еще стакан водки налил. Я выпил – и опять под повозку…

А ночью вышли все наши.

Утром я опять пошел искать санчасть. И меня отправили дальше в тыл. Боли никакой я не чувствовал. Помогал снимать с машины раненых. Когда последнего сняли, мне и говорят: «Ты кто, сопровождающий?» – «Нет, – говорю, – я тоже раненый». – «Ну, тогда сдавай оружие и иди к операционной».

Положили меня на стол, сняли бинты. Я потрогал голову: вот они, осколки, под кожей, как горох, ходят…

Попал я в госпиталь в Кандалакшу. Это километров восемьдесят в тыл. Ни один снаряд не долетит. Привезли сперва в один госпиталь – мест нет. В другой, в третий. Бои идут, раненых поступает много. И вот привезли в школу. Госпиталь № 10/14. Запомнил. Я несколько суток не спал. После тех ночей, под телегой старшины. Усталый, голодный. Как в тыл попал, так сразу и расслабился. Меня с дороги – в ванну. Молоденькие девчата меня повели, раздели, стали мыть. А у меня хоть бы что пошевелилось… Вот что такое в окружении побывать. Да, брат ты мой…

– Окружение – это, брат ты мой, особая война.

В 1943-м я попал последний раз в окружение.

Немец нас обошел. Мы думали, что удержимся на своих позициях, а соседи подойдут, выручат. А он всерьез за нас взялся. И через несколько дней нас в том котле все же дожал.

Прорвались, помню, немцы, атакуют, бегут прямо на нас. Вот уже на нашу батарею ворвались. Пехоту смяли. Я пистолет выхватил, одного повалил.

Как я убежал оттуда, не помню. Миномет мы оставили. Прицел только остался у меня. Я не помню, как и снимал его. Машинально.

Огонь был такой мощный, что кругом за несколько минут были буквально срезаны кусты и небольшие деревца. Лесок наш постригли, как английский газон. Кто встал, побежал – того сразу наповал.

Я переждал стрельбу. Когда чуть поутихло, побежал. Впереди наша пушка стреляет прямой наводкой. По танкам. Они танки пустили. Бегу, а немецкие трассирующие пули обгоняют меня. Бегу и думаю: вот какая-нибудь сейчас и меня смахнет. Но добежал.

Тут подошли наши танки. Ударили. Помню, как вышла наша «тридцатьчетверка». Остановилась. Стволом повела. Шлеп! – и немецкий танк сразу загорелся. Налетели немецкие самолеты. Бомба упала возле нашего танка – и башню с него так и сорвало.

Полежали мы в лесочке, образумились. Пришел откуда-то лейтенант, стал поднимать нас в контратаку. Так и я в пехоту попал. А ничего, отбились.

Глава 4
Плен

Удары немецких моторизованных группировок были настолько мощными, настолько тщательно спланированными, что противостоять им наши постоянно отступающие части попросту не могли. Храбро сражающиеся полки и батальоны, одиночки-герои не могли существенно повлиять на ход событий, складывающихся на том или ином фронте. Как раз-то зарывшиеся в землю отдельные подразделения в результате своей стойкости и оказывались в окружении, а затем, как правило, в плену. Впрочем, дорога в плен была разной. Так же как и последующая судьба.

Согласно немецким источникам, за четыре года войны вермахт пленил 5754 тысячи военнослужащих. По данным Генерального штаба Вооруженных Сил РФ – 4059 тысяч человек.

Погрешность, как видим, огромная, более полутора миллионов человек. Цифра примерно равная всей группировке нашей армии, сражавшейся в битве за Москву осенью – зимой 1941/42 года. И что в бездне этих миллионов и сотен тысяч судьба моих героев?.. Они, может, и не учтены этой статистикой, оставшись за полями погрешностей.

И что за манера у историков-политиков преуменьшать собственные потери и преувеличивать потери бывшего врага. Ведь, умышленно уменьшая, к примеру, количество наших военнопленных, мы тем самым умаляем страдания своего народа в годы Великой Отечественной войны. Другие народы, к примеру народы Прибалтики, пошли по другому пути. Правда, там тоже в статистику грозит вмешаться меркантильная политика. России хотят предъявить счета за ущерб, нанесенный нашей оккупацией. Но кто заплатит за жизни красноармейцев, убитых в спину в прибалтийских городах и на хуторах во время летнего отступления? А каждый убитый – это русская семья, оставленная без кормильца.

Сколько советских солдат и офицеров умерло в плену и сколько казнено, точной статистики тоже нет. В 1941 году в германском плену оказалось более 3500 тысяч человек. Первую зиму пережила только половина из них.

В плену были расстреляны и умерли несколько советских генералов. К примеру, генерал-майор И. А. Пресняков, командир 113-й стрелковой дивизии, генерал-лейтенант Ф. А. Ершаков, командующий 20-й армией, генерал-майор В. Н. Сотенский, командующий артиллерией 5-й армии.

В этой главе представлены воспоминания тех, кому посчастливилось выжить. Некоторым удалось даже бежать и затем сражаться в партизанских отрядах.

Итак, пусть обо всем пережитом расскажут они.

– В сорок первом, под Вязьмой…

Разгрузили наш полк на станции Новодугинская. Построились повзводно, повели дорогой влево от станции. Шли день. Никого не встретили, никто нас не встречал. Переночевали в каком-то овраге. Доели свои сухари.

Утром нас опять построили. Прибыл какой-то генерал и несколько человек с ним, тоже, видать, из начальства. Комполка наш докладывает: так, мол, и так, такой-то запасной полк в составе стольких-то человек прибыл в ваше распоряжение… Генерал уже пожилой. Прошелся вдоль строя, внимательно осмотрел нас. Потом отвел комполка в сторону и говорит: мол, нам тут пушечное мясо не надобно, своих безоружных хватает, веди, говорит, дальше и действуйте там самостоятельно. Передал нашему комполка карты, указал, где занимать рубеж обороны. Разговаривали они тихо, не для посторонних ушей. Но я стоял крайним в первом взводе первой роты первого батальона и все слышал.

Ну, думаю, хреновые наши дела. Ну что мы, правда, за воинство? Не обмундированы даже. Кто в чем. Орава деревенская. Как будто на драку в соседнюю деревню пришли… Из оружия – одни винтовки. Из них половина учебных. Патронники рассверлены, стрелять нельзя. И зачем мы их к фронту волокли? Пугать, что ли, немца решили наши командиры этими рассверленными винтовками? Показать ему издали, что, мол, и мы вооружены? Но всем, даже тем, кто и без винтовки был, выдали по тридцать патронов и по три запала для гранат образца 1914 года. Когда запалы те раздавали, я спросил: а где же, мол, гранаты? Там, сказали, на передовой, там и гранаты, и винтовки, и пулеметы. На передовой, сказали, все получите.

Получили…

Правда, накормили нас. Выдали на каждую роту по кулю воблы и по два куля сухарей. Все это мы быстренько разделили. А я свое думаю: лучше бы гранаты раздали да винтовки, да к ним патронов побольше.

Повели. Долго шли. Несколько дней. Деревни попадались. В которой деревне остановимся, переночуем, подкрепимся. А из которой нас из минометов да из пулеметов обстреляют. Комполка все карту генеральскую теребил, видно, никак не мог понять: как же это, в тылу – и немцы. Специальные команды. Они глубоко проникали. То мост захватят, то дорогу перережут. Потери пока были невеликие. Мы почти не стреляли, боя не принимали.

Раз так вышли. Деревня впереди. Внизу речушка. Вдоль речушки сараи. На крыше одного сарая стоят три человека. Один в бинокль смотрит. Мы идем. И вдруг они кинулись куда-то вниз, и тут же оттуда длинными очередями стал бить пулемет. Это были немцы. Подпустили близко. Тут наших много полегло. Рядом со мной парень бежал, так я видел, как его убило.

Обошли мы эту деревню. Никто нас не преследовал. Такая вот война была.

Пришли в назначенное место. Окопы там уже вырыты были. Оружие тоже кое-какое. В основном старые, непристрелянные винтовки. Пулеметов ни одного. Минометов тоже. Ладно, думаю, хоть окопы надежные. Лопаток-то у нас не было.

Я перед этой войной в финскую воевал. Там оружие и снаряжение у нас куда лучше было!

Позиция для обороны была выбрана неплохая. Крутой берег. Внизу, под берегом, лощинка, болото, ручей. А за ручьем лесок. По опушке – немцы. В болоте навалено трупов. Раненые стонут. Это тех, кто до нас тут стоял, в атаку посылали.

Больше суток мы лежали в окопах. Ждали приказа. Ждали, что вот-вот и нас, вот так же, через болотце пошлют, под немецкие пулеметы. Раненые постепенно затихли. Видать, перемерли все. Начальство что-то молчало. На другой день с того берега немец начал кидать мины. И так ловко стрелял, что – по три разрыва рядом.

Это было 7 октября 1941 года. Мы еще и знать не знали, что Вязьма уже отрезана, что мы в окружении.

У меня во взводе был связной, Петр Прудников, свой, дубровский. В армии еще не был. Страшно под обстрелом. Когда мины стали ложиться близко к нашим окопам, он выскочил, закричал, что надо уходить, а то, мол, всех побьет. Я ему: «Назад! В окоп!» Куда там… Бегал он так, бегал, и заметил немец нас. Начал кидать мины прицельно. И стали наши окопы осыпаться: песок, стенки не укреплены. Одна мина совсем рядом разорвалась. Меня сразу ранило и контузило. Прудников закричал: «Братцы, Полового убило!» Уходить, мол, надо, пока всех не перебило! Рядом со мной в окопах лежали ребята из соседних деревень, Синявки и Ивашковичи. Кричат: «Половой, мы тебя сейчас вытащим!» – «Лежите, – говорю, – а то и вас!..»

Перетянул полотенцем ногу под коленкой. Лежу терплю. Боли вроде и нет. Только трясет и голова немеет. Сильно контузило. Мина рядом разорвалась. Так что временами я даже забывал, кто я, где я и что со мной случилось.

Когда стемнело, позвал: идите, говорю, берите, теперь можно, не заметят.

Стащили они меня в задний овраг и тем оврагом вынесли на дорогу. По той дороге мы подходили к передовой.

Темно совсем стало. Левее нас вроде как деревня виднеется. Дорога проселочная. Место сухое. Там уже лежал один. Такой же бедолага, как и я. Его тоже в ногу. В ступню, навылет. Пулей.

На дорогу нас выносили с тем расчетом, что рано или поздно будут проезжать наши и заберут, увезут в тыл. Никто ж еще не знал, что никакого тыла уже нет. Отрезаны тылы. Везде немцы.

Ночь пролежали на обочине. Октябрь, холодно, хмарно. Осколок у меня из ноги снаружи торчит. Я смотрел на него, смотрел, подцепил да и рванул. Ох, сколько ж кровищи было, боже ты мой! Я опять перехватил полотенцем под коленкой. Бинтов-то не было. Ни у меня, ни у ребят, которые меня выносили. Кровь скоро унялась. Осколок большой, длинный, с указательный палец. Положил я его в карман. Долго носил. Потом, в лагере уже, выкинул.

Утром, смотрим, колонна движется по дороге. Напарник мой и говорит: дождались, мол, слава богу. А я присмотрелся: нет, говорю, парень, не наши это. Колонна с уклона спускаться стала. Впереди мотоциклисты. Нет, говорю, мотоциклисты не наши, не так сидят. И точно.

Мотоциклисты проехали мимо нас молча. Даже никто головы не повернул.

Идет пешая колонна. Впереди офицер. Сразу к нам. У напарника моего ни винтовки, ничего. А у меня винтовка за спиной, ремень по-кавалерийски через голову перекинут. Так офицер винтовку мою снял с меня, перехватил за ствол – и прикладом ее об дорогу! Так и разлетелся приклад. Сумку противогазную хотел снять, дернул. А у меня руки заколенели, не слушаются, поднять их не могу. Тогда он расстегнул сумку, вытащил противогаз и тоже швырнул на дорогу. Расстегивает крючки на шинели – и в гимнастерку. Вытаскивает красноармейскую книжку. Спрашивает: «Коммунист?» Я мотаю головой – нет. А у меня там запись была: ОГПУ. Когда служил кадровую, то год, с 1933 по 1935-й, состоял в оперативном полку ОГПУ в Новосибирске. Вот там-то мне эту запись и сделали. Ну, думаю, пропал…

Первая рота немцев уже прошла. Другая приближается. И тоже офицер подходит к нам. Тот, первый, показал ему мою книжку: коммунист? Тот покачал головой: нет. Тогда офицер спрятал пистолет обратно в кобуру, разорвал мою красноармейскую книжку и побежал догонять своих.

Прошли роты, обозы потянулись. На каждой телеге по два-три солдата. Едут мимо нас, хохочут, прицеливаются из винтовок, кричат: «Пух! Рус! Пух! Иван! Пух!» Но и они проехали, а нас не тронули.

А погодя подошла крытая машина, и нас зашвырнули в кузов. В темноте я не разглядел, кто нас грузил. Кажется, наши, пленные. Говорили по-русски.

– Так начался мой плен, мои мытарства между жизнью и смертью.

Повезли. Не доезжая Смоленска – лагерь для военнопленных. Уже и столбики с колючей проволокой поставлены. На воротах часовой. Поляк. Хорошо говорил по-русски. Он поглядел на нас, какие мы, и говорит: «Далеко от ворот не уползайте, ждите тут, утром будет машина в Смоленск, и я вас в первую очередь отправлю, там вас хоть перевяжут…»

В лагере – как в тырле для скота. Тысячи людей. И все наш брат в солдатской гимнастерочке. Многие без шинелей. Кухни полевые. Наши. Возле кухонь толкотня, крики. Баланду раздают. «Как бы нам, – говорю часовому, – поесть?» – «Терпите, – говорит. – Поползете туда, пропадете – задавят вас. Видите, что там творится?» А правда: к котлу по головам лезут, дерутся. Голодом людей довели до такого состояния, что они уже, как звери, стали кидаться друг на друга из-за куска…

Утром пришла машина. Мы кое-как встали. Но тут к машине кинулись другие, нас сбили с ног, начали топтать. Поляк снял с плеча винтовку, закричал: «Раненых вперед!»

Так нас увезли в Смоленск. Выгрузили на железнодорожной станции возле пакгаузов. Раненых оставили возле заборчика. Мы сидели привалившись спиной к штакетнику. Ждали погрузки в вагон. Помню, там, возле пакгаузов, произошел такой случай.

Конвоир повесил на штакетник ранец и отошел куда-то. А один из наших пленных, молоденький такой, вытащил из ранца полбулки белого хлеба. Хлеб мягкий, рыхлый. Отошел поодаль и стал торопливо поедать его. Вскоре вернулся немец. Видит: ранец его открыт, закричал: «Ва-ас?!» Увидел пленного и остатки своего хлеба в его руках, схватил его, начал тормошить. Тот даже не смотрит на немца, жадно поедает добытый хлеб. Тогда немец подвел его к насыпи и снял с плеча винтовку. Парень стал есть еще торопливее. Немец прицелился ему прямо в лоб, в упор, но не стреляет, кричит, бранится, ногами топочет. А тот все ест и ест хлеб, только белые крошки падают. Будто знал, что не успеет доесть до конца. Пуля попала ему в лоб, в самую середину. Так и повалился под насыпь с недоеденным белым хлебом…

– Раз уж заговорил о хлебе, расскажу еще одну историю.

Когда меня, уже недвижимого, сняли с эшелона в Дорогобуже, немец, начальник конвоя, вывел из строя четверых военнопленных и кивнул им на меня – приказал нести. А так бы бросили. Лагерь от станции был неподалеку. Несут меня, разговаривают между собой: тяжелый, давай, мол, бросим его на обочине, а сами заскочим в колонну, спрячемся, пускай другие несут… А один из них: нет, дескать, надо нести, раз приказали, а то немец обозлится, что ослушались, постреляет нас.

Я все слышу, что говорят.

Несут так-то меня по слободе. Колонна идет по дороге, а меня несут тропинкой, вдоль дворов, вдоль штакетников. Навстречу женщина лет тридцати пяти. Остановилась, плачет, платочком слезы утирает. На меня глядит. Открыла сумочку, в сумочке коврига хлеба. Переломила ковригу пополам и одну половинку кладет мне на грудь. «Храни тебя Господь», – говорит.

Вот, может, эта ее короткая молитва обо мне, ее слезы к Богу меня и спасли в немецком плену. Тысячи на моих глазах умерли, а я жив остался.

Да, я уже которые сутки не евши. Как воблы генераловой под Новодугинской пососал, так и все. Ну, думаю, может, и не умру еще, раз судьба соломинку бросила. Хлеб лежит на груди, пахнет хорошо. Домом пахнет. Полем. Родиной. Думаю: надо ж с ребятами поделиться, что волокли меня и не бросили. Отблагодарить. Кусок-то большой…

Поднесли меня к воротам и положили на землю. Положили, схватили этот мой хлеб, побежали в колонну. Только я их и видел. И так мне, брат ты мой, ни крошечки от слез той смоленской женщины и не досталось.

Много я потом по лагерям скитался.

Из Смоленска под Минск попал. Когда везли по Минску, подбегали женщины, спрашивали о своих, совали нам бутылки с пивом. Конвоиры их не отгоняли, не бранились даже. Пиво мы выпили, тут нас никто не обобрал.

– В лагере под Минском мне совсем лихо стало. Лежу в коридоре каком-то, стоны свои слушаю. Жалобные получались стоны. Чувствую, сил моих больше нет так с жизнью прощаться. С ума схожу. Мне говорят: «Замолчи, что стонешь так громко?» Потом меня перенесли в палату. Врачи русские. Один, который перевязку мне делал, говорит: «Если бы ты в госпиталь попал, то скоро бы на ноги встал, а тут… Лежи, не знаю, может, и выживешь».

Нога моя вздулась, почернела. Доктор посмотрел, погремел инструментами и опухоль мою вскрыл. Оттуда все полилось.

В лагере под Минском. Кажется, место то называлось Пушкинскими казармами. Нас кормили пареной гречихой. Неободранной. Так от нее многие умирали. Наедятся, потом пойдут в отхожее место и оттуда уже не возвращаются. От запоров умирали. Я гречиху ту пареную ел так: по зернышку, каждое зернышко очищал. Некуда было торопиться.

В Пушкинских казармах меня звали Стариком. Борода отросла долгая-долгая, черная.

Зимой начался тиф. И к весне из 18 тысяч военнопленных в живых осталось только две. Мертвых складывали напротив лагеря в штабель. За зиму большую скирду сложили. Потом, когда тиф угас, стали разбирать ту скирду. Вывозили и зарывали где-то неподалеку в овраге. Зарыли б и меня в том овраге, если бы не свела судьба с военфельдшером одним. Забыл его фамилию. Имя только помню – Вася. Расстреляли его в сорок третьем вместе с другими врачами за непослушание и распространение сводок Совинформбюро. Так вот, когда в Пушкинских казармах начался тиф, он мне сказал: «Если почувствуешь, что заболеваешь, скажи, я тебя в тифозный барак не отправлю». В лагере к тому времени очистили один барак и сносили туда больных тифом. Оттуда живыми уже не возвращались. Оттуда была одна дорога – в скирду. Умирали там по-разному. Кто от болезни, а кто и от голода. Стояли там две бочки: бочка с баландой и бочка для параши. Кто мог встать, подходил, черпал баланду. А кто не мог…

Я переболел в палате. После болезни встал. Военфельдшер меня устроил в столярку. Я умел хорошо вязать рамы. Делал ручки для ножей. Мог стол сделать, табуретку. В Зимницах у нас исстари велось – всегда жили хорошие столяры и плотники. Дерево знали, чувствовали, любили.

– Как попадают в плен… Все очень просто.

Весной 1942-го мы, конники кавкорпуса генерала Белова, с десантниками и остатками 33-й армии выходили из окружения. Почти все перераненные, больные, опухшие от голода, истощенные до крайности. Наш эскадрон разбили, разметали. И мы уже шли небольшой группой.

Прошли мы несколько километров. Вышли к деревне. Тетка пасла корову. Я ее спрашиваю: «Тетушка, кто в деревне?» А она мне: «А у меня ничего нет». Так я от нее ничего толком и не добился. Пошли в деревню. На краю деревни разбитый взрывом дом. Воронка. Навес. Зашли под навес, постояли. Стой не стой, а есть охота. Пошли дальше. Зашли в жилую хату. Нас там встречает парень лет восемнадцати, в руках у него немецкий карабин. Одет просто, по-крестьянски. Я его и спрашиваю: «Партизан?» Он мне: «Да, партизан». Так он мне ответил и ухмыльнулся. Чего он, думаю, ухмыляется? И винтовка немецкая… Хозяйка нас усадила за стол, налила борща. Нарезала хлеба. Мы сразу на еду накинулись, обо всем забыли. Рады: к своим попали. Парень тем временем вышел на крыльцо и выстрелил в воздух. Пришел другой, тоже с немецкой винтовкой, лет сорока. Внимательно посмотрел на нас. Парень ему: «Вот, беловцы из лесу пришли. Что будем делать? Пускай уходят, или как?..» – «Поведем», – говорит тот. Тут-то мы и поняли, к каким партизанам попали.

Старший опять стал нас осматривать. Товарищ мой весь оборванный. А на мне еще хорошая диагоналевая гимнастерка и кавалерийская портупея с ремнями. «Сымай», – говорит. Делать нечего, снял я с себя свое добро, швырнул на пол и говорю: «На. Только учти: прибыли тебе от нашего несчастья не будет». – «Ладно, – говорит. – Помолчи. Будешь еще рассуждать… Это тебе не при советской власти». Ага, думаю, советской властью меня попрекнул, обиженный. Этот не отпустит. Он бы, наверное, и штаны с меня снял, присматривался он и к штанам, да они у меня прострелены были и в крови. Бранишь, гад, советскую власть, а сам все норовишь от нее кусок урвать… Но это я вслух уже не сказал.

Повели нас в другую деревню. Привели. Деревня большая, дворов пятьдесят. Называлась та деревня, как мне помнится, то ли Каменец, то ли Каменка. Держали нас в школе.

– В Ельне в лагере я свои сапоги обменял на пайку хлеба. Голод был страшнее смерти. Когда поживешь два месяца на траве и коре да на горсти пшеницы, то кусок хлеба покажется дороже всего на свете.

В лагере было много партизан. У них была припасена еда. Им и приносили – они же местные.

Прошло несколько дней. Нас собрали, повели на Починок. Ночью прошел дождь. Раны мои сковало. Утром надо вставать, идти, а я не могу подняться. Подбежал немец из конвоя, поднял меня за воротник рубахи и ударил сапогом. Я ему и говорю: «Ты, варвар!.. Попался бы ты мне месяца два назад!..» Я-то думал, он ничего не поймет. А рядом оказался переводчик, перевел, что я сказал. Эх, как он обозлился! Побледнел, покраснел, опять подлетает ко мне и кричит: «Ты – варвар! Ты – варвар! Ваша Россия – варварская страна!» Я засмеялся. И они меня наказали таким образом: всех раненых усадили на телеги, а меня поставили в колонну. Я шел пешком. Ребята меня поддерживали, не бросали. Мне один: «Ты, комиссар, с ними не спорь. А поставят к березке, и вся недолга…» – «Да я, – говорю, – не комиссар. Я такой же, как и ты».

Тут мне подали палку. Я пошел опираясь на палку. Другой рукой держусь за телегу. А немец, тот самый, подлетел – и по руке мне прикладом. В телеге сидит бывший повар из партизанского отряда. Нога у него забинтована. Раненый. Я с ним в лагере познакомился, сдружился. Он мне и подал руку в дороге. Ладно, думаю, ковыляю себе дальше. И чуть погодя Вася опять мне руку подал. Так, держась за телегу, мне идти все же значительно легче. Немец заметил и опять подбежал. Вырвал у меня из рук палку и стал той палкой лупить и меня, и партизана. И тут кто-то из ребят и говорит: «Вась, дай ты ему! За что он тебя бьет?!» И Вася махнул ему разок. Парень был крепкий. В партизанском отряде всегда возле котла. Силенку еще не растерял. Немец так и сиганул в кювет. Даже винтовка в сторону отлетела. Немцы закричали. Вася бросился в гущу колонны. Где его там найдешь? Колонну остановили. Вышел переводчик, объявил: «Если не выдадите того, кто ударил германского солдата, каждый десятый будет расстрелян».

Никто Васю не выдал. Немцы бегают, высматривают. А мы стоим молчим. Постояли-постояли да и пошли дальше. Это был уже не сорок первый год, когда они с нашими пленными делали что хотели. Немцы к тому времени тоже уже в плен стали попадать. И побаивались, что и их будут истреблять.

Я без палки иду кое-как. Ослаб совсем, повалился. Подходит немец. Не тот, другой. Подошел, кольнул в бок штыком: «Штейт!» Лежу я на обочине, ни встать, ни идти уже сил нет. Я уже и смирился: пускай убивают, чем так мучиться. Все равно не дойду. Немец кляпал-кляпал надо мной затвором и штык к виску прикладывал, а выстрелить все же не выстрелил. Остановил подводу. Меня бросили в ту подводу и повезли. Лежу я в подводе и думаю, как во сне: «Это ж что, я опять живой остался…»

– В Рославле, помню, гонят нас мимо станции. Стоят полицейские. Молодые ребята, рослые, здоровые. Кто-то из наших крикнул: «Ребята! Дайте закурить!» – «Пускай тебе Белов даст закурить!» – «Ах ты, шкура немецкая! Да ты и мизинца не стоишь нашего генерала!» Чуть до драки не дошло. Немцы нас прикладами в строй опять загнали. А то мы их уже окружили… А, думаю, напустили и вы в штаны, когда мы Дорогобуж взяли. Небось вокруг Рославля все окопами ископали… Немцы ничего не поняли, думали, мы из-за курева поспорили.

Пригнали в лагерь. Вышел врач. Молодой, лет тридцати. Стал осматривать меня. Увидел, что рана свежая, спрашивает: «Где это тебя?» А дело в том, что в основном в Рославль пригоняли тех, кто был взят в плен еще в сорок первом году. Фронт назад отодвинулся, вот немцы и перегоняли пленных подальше в тыл. «Под Москвой», – говорю. «Как дела под Москвой?» – спрашивает. Они не знали правды. «Дали мы им!» – говорю. И рассказал, как брали Солнечногорск, Козельск, как ходили по тылам, как пытались взять Вязьму, как атаковали Дорогобуж и сколько там всего захватили. Немцы-то им говорили другое: что Москве уже капут, что не сегодня завтра войне конец…

– После Рославля были лагеря в Борисове, Минске. Потом погнали в Польшу.

И был такой случай в одном из лагерей в Польше.

Работали мы в овощехранилище. Часовой – австриец. Когда я только прибыл, ребята мне сказали: «Сейчас к тебе подойдет». – «Зачем?» – «Спросит, сколько немцев убил? Говори, что много, закурить даст».

Работаем. Подходит конвоир. Невысокого роста. Немного так тюляпает по-русски. «Где воевал?» – спрашивает. «Под Москвой», – говорю. А они знают, что под Москвой сильные бои были, много немцев побило там. Покачал уважительно головой: «О-о! Гут! И сколько немецких солдат ты убил?» – спрашивает. Я и говорю: «Да сорок, пожалуй, будет». И показал на пальцах, чтобы быстрее дошло. «О-о! А кем ты был на фронте?» – «Пулеметчиком, – говорю. – Первым номером станкового пулемета системы «Максим». Такой большой машинненгевер…» – «О-о! Ты хороший солдат!» И правду ребята говорили: дал мне австриец несколько сигарет. И сам закурил. Сел неподалеку, курил, на меня поглядывал и головой качал. Пожилой был австриец, видать, еще в Первую мировую воевал.

Потом погнали нас дальше. Куда везли, было непонятно. Привезли в концлагерь в Бреслау. Вот так я оказался в Чехословакии.

В это время там, в концлагере в Бреслау, находился генерал Карбышев.

Лагерь размещался в каком-то зрелищном учреждении. Койка генерала Карбышева стояла на балконе, отдельно от нас. Рядом, в этом же помещении, но за самодельной ширмой из простыней, располагалась санчасть. Я бывал там почти каждый вечер. У меня распухала нога, и после работ я ходил на перевязку. Санинструктор меня с Карбышевым и познакомил. Дмитрий Михайлович расспрашивал о боях под Москвой. Ему приносили газеты. Русские газеты. Он читал их. Когда я в первый раз пришел к нему, он как раз и читал газету. На работы его не гоняли. Все же генерал.

– В лагере у нас была подпольная организация. Она и помогла мне бежать.

Однажды стали формировать команду для переброски в Белоруссию, на срочные работы. В команду ту попал и я. Меня туда включили с условием, что, когда прибудем в Белоруссию, я уйду к партизанам любой ценой. Писарь – наш был человек, вот он меня в ту команду и вписал – меня и еще нескольких своих. Мы друг друга знали. Держались вместе.

Прибыли в Слуцк. Поезд остановился где-то в пригороде. Вышли мы из вагона. Охранник наш куда-то ушел. Стоят машинисты, переговариваются. Вышли покурить. Начал я их расспрашивать. Поняли они, куда я клоню. Один мне и говорит, в открытую: «Нет, браток, тут лучше и не пытайся. Ты не смотри, что охраны нет. Поймают сразу. Поля кругом. И немцев много. Полиция. Куда ты побежишь?»

Повезли дальше. Бреславскую нашу группу разбили, разослали по разным лагерям. Осталось нас трое. Едем – леса кругом. Хорошо бы, думаем, здесь где-нибудь… И точно, вскоре выгрузили, погнали в лагерь. По дороге в лагерь мы и бежали. Конвой был немногочисленный: один немец с винтовкой впереди, другой сзади, а посреди полицейский на коне. Полицейский куда-то ускакал, в деревню, видать. Мы как раз возле деревни проходили. Рассветало. Еще сумерки стояли. Колонна стала поворачивать. Впереди конвоир за поворотом скрылся, а задний на другую сторону перебежал. Мы, трое, в лес и шмыганули. Никто и не заметил.

Пришли в одно белорусское село, в веску, как там говорят. Идет мальчик. Я его подозвал, спросил о партизанах. Он посмотрел на меня и говорит: «Пойдем». Привел в хату. За столом парень с автоматом. Автомат немецкий. А я смотрю внимательно: один раз к «партизанам» я уже попал, в другой раз не хочу. Но на наше счастье, оказалось, что попали мы действительно к своим.

Так началась моя партизанская жизнь. Но это уже другая история.

Вначале нас откармливали. На задания не посылали. Хотя уже зачислили во взвод разведки. Командир отряда посмотрел на нас и сказал: «Ребята вы обстрелянные, бывалые. В разведку пойдете». Ну что ж, в разведку так в разведку. «А сперва, – говорит он нам, – силенок немного поднаберитесь».

Кормили нас хорошо. Втроем мы за один раз съедали ведро картошки! До дна!

Вскоре мне дали коня и должность командира отделения. Потом – командира взвода. Во взводе у меня было отделение подрывников. Однажды пустили под откос эшелон с живой силой. Заряд был хороший, вагоны так и разметало. Да и насыпь в том месте оказалась высокой, вагоны крутило так, что в лесу долго грохот стоял. Потом из депо, где у нас тоже свои люди были, сообщили, что при взрыве погибло 309 немецких солдат и офицеров. Мой взвод, можно сказать, за дивизию дело сделал. Две полнокровные роты – это хорошая дивизионная операция!

Четырнадцать месяцев я был в отряде. И еще потом один месяц на «очистке». После операции «Багратион», когда наши войска продвинулись далеко вперед, на запад, в белорусских лесах осталось много окруженных групп немцев, полицаев. Да, вот такая история. В сорок втором я от них хоронился. А в сорок четвертом – они от нас. Вот жизнь как поворачивается…

Многие, кого мы брали в плен, были в немецкой форме и хорошо говорили по-русски. Некоторые были одеты в эсэсовскую форму. Тут попадались не только полицейские, но и остатки разных специальных подразделений, и власовцы, и группы из первого русского национального полка СС, и польские офицеры Армии крайовой, и дезертиры. Те прятались в лесах с лета сорок первого года. Некоторые сами выходили. В основном это были местные жители. Кого бабы прятали, кого родители.

– А уже слыхать было, особенно по ночам, как наши идут. Тяжелая артиллерия била. Фронт валом катился. Тут уж наши хломосили почем зря, не то что в сорок первом под Вязьмой.

Иногда нас отправляли на железнодорожную станцию – разгружали вагоны. Обычно, когда нас гнали туда, вдоль дороги стояли жители, в основном угнанные немцами из оккупированных областей. Кричали: «Кто из Тулы? Кто из Брянска?» Деревни называли. Слышу, кричат: «Зимницкие есть?» Поворачиваюсь, кричу вслепую: «Я из Зимниц, а ты кто?» Стоит мальчик: «Ты что, дядя Ефим, не узнал меня?» Боже ты мой, гляжу, это ж Витя Лавреев! До войны такой шалун малый был! «Что в Зимницах?» – спрашиваю. Он мне все и порассказал: что Зимницы немцы сожгли дотла, что мужиков всех, и даже ребят по пятнадцать – шестнадцать лет, постреляли, что только кое-кто случайно остался жив. «Бабы-то с детьми живы?» – «Живы!» – говорит. «А отец мой?» – «Нет, – говорит, – расстрелян». «А тесть, Кирилл Арсентьевич?» – «И он», – отвечает мне Витя. «А дядя Охрем?» – «Дядя Охрем, – говорит, – живой остался». Условились мы с ним на завтра встретиться возле проволоки. Гражданским к нам приходить разрешали, охрана не препятствовала. Да что-то не пришел Витя.

И надо ж было такому случиться, что встретились мы с ним потом еще раз, уже в Германии, куда нас дальше угнали. И рассказал он мне тогда побольше. Например, что в Минске с ним вместе Степанида была с детьми. Это одна женщина наша, тоже зимницкая. А у нас в Минске комендантом лагеря в то время был немец по фамилии Кац. Раньше, когда мы только-только туда поступили, другой был. Тот все, бывало, ходил с расстегнутой кобурой. Чуть что, стрелял без предупреждения. Много нашего брата пострелял. А Кац был добрый. Вот, помню, подойдет к проволоке женщина, уговорится с кем из наших – и к нему: мол, господин комендант, мужа нашла, отпусти отца к детям. Усмехнется немец да и прикажет отпустить пленного. Отпускал насовсем. Слыханное ли дело – на волю, после таких-то мучений… А вот же отпускал. Вот бы мне встретиться тогда со Степанидой!..

Витю Лавреева я встретил после 3 мая 1945 года, когда нас англичане освободили.

Англичане нас передали нашим.

За мной ничего такого не числилось. Поэтому после передачи я сразу попал на хозяйство и, считай, опять, как в сорок первом под Новодугинской, на должность старшины. Жили мы в польской деревне, работали на маслобойне. Снабжали войска продовольствием.

Раз приезжают двое молодых офицеров из особого отдела. Поговорили и тут же отпустили. Больше трепали тех, кто в сорок третьем и позже в плен попал. А нас, кто в сорок первом да в сорок втором… Знали, какая война на нашу долю выпала.

– Никому я раньше не рассказывал, как был в плену. Не хотелось об этом вспоминать. Но что ж, раз начал… Сколько годов прошло… Меня поймет только тот, кто сам побывал там. Тебе-то зачем это все нужно? Чужие страдания… Ну, тогда ладно, слушай, как говорят у нас, да не перебивай.

На ночь нас закрыли в каком-то складе. Стены кирпичные, прочные. Из своего полка я никого не встретил. А из дивизии нашей там народ был. И красноармейцы, и командиры.

Утром – в эшелон. Везли несколько дней. Доехали до Славуты. В Славуте выгрузили и разместили в наших довоенных кавалерийских казармах.

В дороге нас, конечно, не кормили. На станциях наши ребята, кто победовей, в дыры спускали на проволоке банки и просили прохожих или железнодорожников, чтобы налили воды. Жара. Мучила жажда. С ума сходили от жажды. Охранники всех, кто подходил к вагонам, отгоняли.

В Славуте, когда начали выгружать, только по нескольку человек из каждого вагона вышли сами, на своих ногах, или нашли силы выползти. Остальных вытаскивали и складывали в кучи, как дрова. Трупы уже закоченели. Умирали и от ран, и от голода, и от жажды. Отступали – ни пищи, ни воды. В плен попали – то же самое.

Рана моя стала заживать. Ранение оказалось неопасным. Я выжил. Сказывалась и моя хорошая довоенная физическая подготовка.

В лагере в Славуте я попал в отдельную команду медработников. Руководил нами военврач Поппель. Он знал по-немецки и договорился с немцами, чтобы те позволили пленным медработникам хоть как-то присматривать за ранеными. И даже вот что мы делали: под охраной ездили в лес, нарезали еловых и сосновых лапок, заваривали их в котлах и этим отваром поили ослабленных пленных наших солдат.

Кормили нас баландой с добавлением гречки. Гречка была не очищена. Осталась она еще от наших запасов. Когда из Славуты уходили наши войска, вывезти вороха гречки не успели, облили бензином и подожгли. Но она только сверху обгорела, а внизу вся осталась целой, только дымом пропахла и бензином. Вот нам, бедолагам, и сгодилась на прокорм.

У нас у всех были какие-нибудь посудины. У кого кружка, у кого банка, у кого котелок остался. Немцы, когда в плен брали, котелки не отнимали. Туда, в эти посудины, нам баланду и наливали.

Охраняли нас в концлагере в Славуте не только немцы, но и кубанские казаки. В картузах, в штанах с лампасами. С винтовками ходили вдоль проволоки. На вышках сидели немцы. Пулеметчики были немцы. А пешая охрана – казачки. Немцы нас не стреляли. Не помню такого случая, чтобы с вышки огонь открывали. А вот казаки в нас стреляли. Будто случая искали. И многих наших пленных красноармейцев убили именно казаки. Я напраслину не наговариваю – говорю то, что видел и пережил. Подойдет, бывало, пленный к проволоке и палочкой на конце начнет доставать какую-нибудь травинку. Палочка непростая, с гвоздиком на конце. Голодали ведь! И травинке душа рада! Вот он, казак-охранник. Идет. Винтовку с плеча сымает: «Отойди от проволоки! Стрелять буду!» Пленный ему: «Стреляй! Все одно от голода подыхать!» А сам не верит, что тот выстрелит. Но казаки выслуживались перед немцами: вот, дескать, какие мы надежные охранники! Как исправно службу несем! Другой корить его начнет, охранника: «Что ж ты, сук-кин сын! Немецкую винтовку взял. Шкура!» Да по матушке. Глядишь – бах! Поволокли всего в крови к яме.

Так что в Славуте нас охраняли и убивали не немцы, а казаки.

А тут другая беда: в лагере начался сыпной тиф. Вши. Завшивели все. Скопище народу. Никакой санитарии. И пошло. Умирали десятками и сотнями.

Вскоре нас, кто пережил тиф, повезли в Германию.

Привезли в Говельдорф. Это – на границе Германии и Франции. Здесь, помню, произошел такой случай. Погнали нас на работы. Копали какой-то ров или котлован. Смотрю, ребята заходили, зашумели. Охранник прибежал, а поздно. Дело уже сделано: двое лежат с разрубленной головой. Так военнопленные расправлялись с провокаторами. Немцы засылали осведомителей. Те вынюхивали, доносили на командиров и руководителей. Мы хоть и пленные были, подневольные, но не стадо баранов и рабов.

После этого случая раскидали нас по разным лагерям. Я попал в городок Торн на Висле. И там встретил своего довоенного друга, тезку, Васю Жижина. Мы с ним вместе заканчивали Серпуховское медучилище. Бывает же такое! Вася воевал с сорок первого года, с 22 июня. Первый бой принял на Буге. Родом он был из Тульской области, со станции Тарусская. После войны переехал в Пущино на Оке. Несколько лет тому назад умер. Я ездил хоронить его.

Вася меня сперва не узнал. У меня от продолжительного голода и истощения организма появились сильные отеки. Нажмешь на мышцу – ямка остается. Белковые отеки. Мешки под глазами. Я уже доходил. От прежней силы и следа не осталось.

В Торне нас было человек восемьсот. Через два месяца осталось четыреста. Остальные умерли. Они нас попросту морили голодом и изнурительными работами. Организм не выдерживал.

А тут случай нам помог. Под Дюнкерком немцы захватили английский десант. Пленных пригнали в Торн. Мы оборудовали для них лагерь. Мы, русские военнопленные, – рабочая скотина. Мы должны были работать и умирать. Каждый день – по нескольку десятков. И – в яму! В яму! А пленные английские солдаты и офицеры играли тем временем в футбол. И них было хорошее питание. Они получали от Красного Креста продовольственные посылки: мясные и рыбные консервы, колбасу, печенье, кофе, конфеты, сахар, масло. Все у них было. А некоторые из наших ребят, когда узнали об этом, от одной мысли сходили с ума. Потому что нас кормили баландой из брюквы. И воняла эта баланда как моча кролика.

Я как-то после войны, году в пятидесятом, завел было кроликов. С полгода продержал – нет, не могу! Как, бывало, подойду к клетке – баландой лагерной, брюквой пареной пахнет… Ужасом пахнет. Вывел. Клетки сжег.

Англичанам немцы варили гороховый суп с мясом. Суп этот англичане не ели. Брезговали. Ну, с посылками от Международного Красного Креста, конечно, можно было и побрезговать немецким варевом. Англичане нам отдавали свой суп. Но котел с супом надо было еще вынести из английской зоны в нашу. Не все охранники это позволяли делать. Были в охране и эсэсовцы. В основном в лагерную охрану они попадали из госпиталей. Кто без глаза, кто без руки. На фронт их не брали, а в охране служили. Такие стреляли без предупреждения. Мстили нам, русским, за свои раны и увечья.

Немцы хоть и хозяева, а с куревом и у них было трудновато. Англичане же в посылках регулярно получали хорошие сигареты. За сигареты охранники приносили нам гороховый суп. Или пропускали двоих-троих наших в английскую зону за котлом. Вот этот-то гороховый суп и снял белковые отеки, многим спас жизнь. Мы ожили. Так что спасибо англичанам! Это и был для нас второй фронт.

Англичанам мы стирали белье, чинили обувь, шили тапочки. Так что не за здорово живешь получали от них гороховый суп.

Немцы в лагере были разные. Были просто звери. Особенно бывшие фронтовики из СС. Бьет, сволочь, всем, что под руку попадется. До смерти забивали. А другой, смотришь, посылку из дому получит, позовет, оглянется и что-нибудь съестное даст. Угостит, скажет: мол, из дому получил гостинцы. Начнет о детях рассказывать, о своей фрау… Добрые люди и среди немцев были. Вытащит, бывало, фотокарточки, покажет свою семью.

Вскоре нас перевели в Грудзендз, на Вислу. Разгружали мы там товарные вагоны с углем. Тут у нас с кормежкой стало похуже. А работы – побольше. Но мы уже жить в плену научились. Шили тапочки. Шили и продавали. Охранникам или гражданским. А на эти деньги приобретали продукты.

Однажды в Грудзендзе была облава. Что-то искали. Налетели автоматчики с собаками. Выхватили из колонны двоих наших. Они несли в барак несколько брикетов с углем. Уголь мы таскали, чтобы разжечь огонь, погреться и сварить что-нибудь. Так этих ребят, которых прихватили с брикетами, избили так, что мы их несли до барака. Они их били, а мы стояли и смотрели. Не заступишься ж.

Работали и на продуктовых складах. На одном складе была мука. Туда посылали тоже часто. Начальник склада, поляк, разрешал набирать с собой мучицы. У всех у нас под одеждой были привязаны небольшие сумочки, сшитые специально для этого дела.

Фронт приближался. Шел уже сорок четвертый год. От Вислы наш лагерь погнали на запад.

Шли пешком. В дороге нас не кормили. И вот идем полем. А у дороги – бурты свеклы. Смотришь, колонна зашевелилась, и человек тридцать – сорок срываются и бегут к этому бурту. Немцы сразу начинают стрелять из винтовок. Как правило, никаких предупредительных – открывали огонь в бегущую толпу, на поражение. А мы, когда бежали к бурту и обратно, рассчитывали на то, что всех конечно же не перебьют. Уцелевшие в колонну приносили свеклу. Смотришь, вернулся цел, и 3–4 свеклицы в руках держит. А возле бурта 3–4 человека лежат…

У всех ножички: «Дай отрезать, пожевать». Начинается дележка. Потом – самое страшное, понос открылся. Присядет пленный у дороги, а охранник уже стоит ждет. Колонна уходит. Охранник стволом винтовки толкает: долго, мол, сидишь, давай скорее… Еще минуту-другую подождет и, если не встал, прикладывается и из винтовки в упор…

Наша колонна по той дороге, видать, не первой прошла: и везде по обочинам лежали убитые наши военнопленные.

Однажды на ночлег остановились у бауэра. Вечер опускался холодный, моросил дождь, и хозяин пустил нас в сарай. А в сарае были сложены снопы пшеницы. Как только нас закрыли, ребята эти снопы в руки – и пошла молотьба! Наелись пшеницы и кое-что в сумочки насыпали, в дорогу.

Последним этапом моих мытарств и скитаний между жизнью и смертью в немецком плену стал аэродром Эльгебек. И раз ночью на аэродром налетели английские бомбардировщики. Повесили на парашютах осветительные ракеты и пошли сыпать бомбы. Основной удар пришелся на наши бараки. Видимо, англичане думали, что здесь расквартирован летный состав. Погиб и наш охранник, австриец Ешка. Хороший был человек. Много для нас добра сделал.

Меня волной отбросило и ударило о стену. Я потерял сознание.

Первая бомба попала в барак, где был Вася Жижин. Хорошо, что наши бараки по всему периметру были обложены огромными валунами. Валуны гасили ударную волну, задерживали осколки.

За одним из таких валунов лежал и я. Когда пришел в себя, услышал крики и стоны. Кричал один наш товарищ, мордвин. Его завалило кирпичами рухнувшей печи. Я хотел было подняться, помочь ему, но тут меня ударило по спине балкой. У меня сразу отнялись ноги. Вася Жижин отыскал меня и вытащил из барака на улицу, положил под куст сирени.

Самолеты еще не улетели, а военнопленные уже побежали на кухню, поискать что-нибудь поесть. Кухню тоже разбомбило. Голод пострашнее бомбежки.

Несколько дней у меня изо рта шла кровь. Мучила сильная жажда. Что-то внутри повредилось от удара.

Немцы своих раненых стали увозить в госпиталь в крытых фургонах. Последняя машина осталась пустой. И в нее погрузили несколько человек раненых из числа военнопленных. В эту группу попал и я. Хотя было страшно: брали самых тяжелых, и мы боялись, что возиться с нами не станут, довезут до первого глубокого оврага и вывалят туда…

Но привезли в госпиталь. Смотрю, ходит медсестра. Немка. Совсем молоденькая. Я ей: «Медхен, ихь виль тринкен. Битте, медхен!» Она внимательно посмотрела на меня, ушла. И смотрю, несет стакан воды. Вот тебе и медхен… Пожалела доходягу русского… Да, брат ты мой, не все немцы звери были.

Нас перевели в интернациональный лазарет для военнопленных. Медработников в том лазарете почти не оказалось. Сами ухаживали друг за другом. Среди нас были русские, французы, поляки, югославы. Кормили нас баландой и давали по тонюсенькой пайке хлеба. Хлеб был не настоящий, выпечен с добавлением опилок. Когда, помню, ешь, на зубах их чувствуешь.

Вот так Бог меня и тут сохранил. В который раз за эти жуткие годы. Через много лет Вася Жижин мне рассказал вот какую историю…

Из Эльгебека нас, тяжелораненых, вывезли на машине. Остальных, кто мог передвигаться самостоятельно, построили и сказали: «Вы идете в лазарет. Шагом марш!» Повели. Довели до ближайшего оврага. «Стой!» Выстроили вдоль оврага и постреляли. Их там было 120 человек.

Вот тебе и судьба… А меня в это время немка водой поила…

Тем временем американцы и англичане стали нажимать с запада. И однажды мы узнали: немцы оставили Гамбург. А от Гамбурга до нас – 90 километров! И мы уже знали, что дня через два союзники будут здесь.

И правда, вскоре немцы побежали. Уходили они поспешно, к датской границе. Госпиталь охранял один немецкий солдат. Когда пришли англичане, он куда-то исчез.

К тому времени я уже поднялся на ноги. Мне ребята нашли подходящую палку, и я опирался на нее, как на костыль. Мы вышли посмотреть на англичан, какие они, наши освободители. Английские солдаты и офицеры ехали на машинах. Радостные, возбужденные. Многие одеты в шорты.

К нам пришел английский офицер. С ним кто-то из Красного Креста. И нам всем сразу раздали продуктовые посылки. Вначале – по одной коробке на двоих. А потом – каждому по коробке. Некоторые сразу навалились на еду, и несколько человек умерло. Я открыл пачку печенья, съел несколько штук и больше не стал.

Через несколько дней объявили: всем русским собраться в школе. Неподалеку стояло четырехэтажное здание школы. Нас готовили к отправке в советскую оккупационную зону. Тут же через переводчика всем объявили: «Кто не желает переправляться в советскую оккупационную зону, может об этом заявить. Мы вам поможем».

В советский сектор перевозили на грузовиках. Нас встретили военные в офицерской форме. Определили в барак. Происходило это в городке Штейнберге. Так мы попали в фильтрационный лагерь. Спали на нарах. Нары такие же, как и в немецком лагере. Кормили хорошо, выдавали полный солдатский паек. И вот, по очереди, начали вызывать в специальное помещение. Спрашивали: где воевал? Когда и при каких обстоятельствах попал в плен? Я все хорошо помнил и назвал номер своей дивизии, полка, фамилии командиров, даты боев и пленения. Ко мне особых вопросов и не было. Но вызывали несколько раз и спрашивали одно и то же. Каждый раз я вспоминал какие-нибудь новые подробности, но вскоре понял, что подробности их не интересовали. Все запишут, я распишусь, и все: «Идите».

Некоторых, помню, уводили даже без проверки. Один с нами был, с аккордеоном… Где он взял этот аккордеон? Пришли, взяли, вывели и во дворе расстреляли.

Рядом со мной на нарах лежали полковник и младший лейтенант, оба из Ростова. Земляки. Полковник ночами не спал, все вздыхал. В плен попал еще в сорок первом, под Вязьмой, раньше меня. Его часто вызывали. Но не уводили – каждый раз возвращался. Младший лейтенант все за него переживал. Виду не показывал, но я замечал, что волнуется за полковника. А сам он был летчик-истребитель.

Первую нашу колонну из фильтрационного лагеря к советской границе отправили пешком. Когда шли по Польше… Шли-то усталые, голодные, мимо деревень, где полно продуктов. А поляки знаешь какие… Выйдут посмотреть, и вместо того, чтобы кусок хлеба вынести, начнут насмешничать. Ну и пошло… Главное – голод. Это надо понимать. А охрана что? В своих же стрелять не будут. После того случая стали отправлять только поездами.

Отправили вскоре и наш эшелон. В Берлине на железнодорожной станции произошла такая история. Когда вышли из вагонов, увидели стоявший рядом вагон-цистерну. На цистерне трафарет – череп с костями. А ребят наших этим не остановишь, полезли разведать, что там. Почти пустая, но на самом дне что-то похожее на спирт. Надо ж знать нашего брата… Нахватали в котелки, во фляжки. Младший лейтенант, ростовчанин, принес и нам с полковником. Я пить не стал: «Ты что, не видел, что там череп с костями нарисован? Немцы зря такой знак не поставят». Он мне: «Не бойся! Вот смотри, горит!» Плеснул этой жидкости в ложку, поднес спичку: «Видишь? Все в порядке! Не сомневайся!» Я все равно пить не стал. А вот другой лейтенант, гвардеец, который тоже ехал с нами, выпил. Он был командиром стрелкового взвода. Попал в плен недавно. Еще и форму не износил. В Германии на пересыльном пункте встретил свою сестру. Ее немцы угнали на работы в Германию, на каторгу. Много нашей молодежи там было. Тоже ехали назад эшелонами. Вот лейтенант-гвардеец и разыскал свою сестру. И вместе с ней ехал домой, в Россию.

И только мы отъехали от Берлина, он мне и говорит: «Что это у меня с брюками?» Я ему: «А что?» – «Да лампасы куда-то делись. Были лампасы, а теперь вот где они? Нету!» И щупает свои галифе. Я смотрю: лампасы-то – на месте. А это у него уже от выпитого началось… Галлюцинации. Тут и другим стало плохо.

Эшелон остановили на ближайшей станции. Человек пятьдесят сдали в госпиталь. Хорошо, там стояла наша воинская часть. А человек пятнадцать уже умерли. Умер и лейтенант-гвардеец. Вот так, ехал-ехал домой… И сестру нашел… Выпил на радостях…

Привезли нас в Вышний Волочек. Снова – на нары. Снова – проверка. Вместе со мной ехал санинструктор. На Днепре в плен попал. Так ему «тройка» сразу зачитала указ: десять лет лагерей. Что уж там у него было, не знаю. Наши документы приехали в Вышний Волочек раньше нас. А в плену, скажу я тебе, люди вели себя по-разному.

Кто прошел проверку, мог выбирать: хочешь служить, присваивали звание и отправляли в часть, кто сильно ослаб, того отправляли домой.

Я поехал домой, в свою деревню Уваловку под Тарусой. Там жили мои родители.

В Тарусе меня однажды встретил уполномоченный НКВД Максимов: «Зайди. Поговорим». Зашел. Поговорили.

Я устроился на работу. В Тарусском районе после войны начался тиф. Специалистов по санитарному делу не хватало. А я все же был санинструктором стрелковой роты. И хоть там, на фронте, в донской степи, у меня была работа другая, я таскал раненых с поля боя, но и в санитарном деле кое-что понимал. Да и в лагерях приходилось заниматься тифозными больными. Вот и пошел я работать санитарным врачом. Так и остался в тарусской санэпидемстанции, и проработал в ней сорок шесть лет!

Глава 5
Царица полей

Вряд ли нуждается в каком-либо предисловии или вступлении глава, где читателю представлены рассказы бойцов, сержантов и лейтенантов стрелковых рот и батальонов. Мы привыкли видеть украшенных многочисленными орденами и наградами летчиков, артиллеристов, танкистов. Но если рядовой пехотный возвращался домой с одной-единственной медалью «За отвагу» или «За боевые заслуги», то это и был настоящий герой. Территория не могла считаться захваченной, если ее не заняла пехота. Вот почему в пехоте особо ценились добротные подметки на обувке, саперная лопатка и шинель. Не меньше оружия.

Генералы и маршалы разрабатывали операции в штабах. Авиация и артиллерия проводили тщательную бомбардировку вражеских позиций. Казалось, там, впереди, за нейтральной полосой, все перепахано бомбами, снарядами и минами. Но нет, туда еще должна уйти пехота. И еще не осела копоть и пыль артподготовки, когда начиналась ее работа. Недаром ей дали такое прозвище. Минометчиков, например, называли «самоварщиками». Штурмовиков Ил-2 – «горбатыми». Артиллеристов-сорокапятчиков ПТО – «прощай, Родина». Кавалерию – «копытниками». И только у пехоты было такое красивое и достойное народное название – «царица полей».

– А знаешь, брат ты мой, какая команда на фронте была самая страшная? Нет? А вот слушай…

Лежим в траншее, жмемся. Знаем уже, что с минуты на минуту подниматься надо, а все равно не верится. Вдруг, думаем, атаку отменят? Штыки уже примкнуты. Ждем. И вот лейтенант наш пистолет из кобуры потянул – и: «Взво-од! Приготовиться к атаке!» А потом, несколько секунд, тишина. Вот эти несколько секунд, когда уже знаешь: все, сейчас пойдем и сейчас, может, тебя пулей или осколком… Привыкнуть к такому невозможно. Даже сейчас вот… сказал, а по телу – дрожь…

Все мы там дрожали.

– Весной я был уже под Спас-Деменском. Конец мая. Наша 33-я армия наступала на запад. Воевал я в 338-й дивизии. Вскоре ее передали в 10-ю армию.

Помню деревню Старые Стребки. Деревни самой уже не было – угли да печи. Там мы схватились. И своих много потеряли, и немцев повалили.

Вокруг Спас-Деменска местность болотистая.

А как было. Однажды утром мы пошли в наступление. Вышли к Старым Стребкам. Немцы положили нас сильным пулеметным и минометным огнем. Лежим, к земле прилипли. Командиры нас поднять не могут. Кто поднимется, его тут же – пулей. Смотрим, подошли наши «катюши». Ударили. Мы встали, пошли. Никакого огня. Все тихо. Так, добивали кое-где уцелевших немцев.

Когда мы заняли ту деревню, увидели множество повозок. Повозки у немцев были большие, на мощной оси. В повозках много всякого имущества и добра. А по земле разбросаны куски мяса. «Катюши» били осколочными снарядами. И не разобрать было, то ли человеческое под ногами мясо, то ли конское. Через несколько часов все это запахло.

Скажу вот что: мы, к стыду своему, почти никогда товарищей своих убитых не хоронили. Немцы редко оставляли трупы.

– Личным оружием у меня сперва была длинная винтовка со штыком. Безотказная. Системы Мосина. Ни разу ни осечки не было, ни патрон не перекосило. Потом выдали короткий карабин. Та же мосинская винтовка, только укороченная, и штык на ней крепился удобнее. А когда стал замполитом, был пистолет ТТ. Но в бой все равно ходил с винтовкой. Автоматов у нас в роте не было. Только в конце войны выдали сержантам, командирам отделений и лейтенантам.

– На фронте что самое главное? Дружба. Все солдаты друг другу братья. Иначе нельзя. Иначе гибель всем. Мы тогда не делились, кто какой национальности, кто из какой семья, кто откуда призван. Все – одна семья. Так и выжили.

А что сейчас?

Поделили все. Передрались. Могилки солдатские стали мешать. Черт знает что!

– Помню, в сорок втором…

Прошли маршем по Калининской области, зашли в Смоленскую. Шли ночами, чтобы не попасть под бомбежку. Днем отсиживались в лесах.

Никогда я не думал, что можно спать на ходу. Идешь и понемногу задремываешь. Ноги передвигаются сами собой, механически. Идешь-идешь так, и вдруг в мокрый сидор идущего впереди ткнешься…

Ночевали где придется. Умыться негде. О бане давно забыли. Белье не меняли. И напали на нас вши. Завелись. Да так завелись, что другой раз снимешь нижнюю рубаху, потрясешь ее, а они так и сыплются оравой. Никогда потом, за всю войну, вшей столько не было, сколько в сорок втором году.

Как-то мы устроили им бой. Попали на ночлег в хату. Хозяйка хорошо протопила русскую печь, выгребла угли. И говорит нам: «Скидайте белье и суйте в печку!» Мы так и сделали: сняли гимнастерки, белье, а под низ, на кирпичи, положили поленья, на те поленья – свое обмундирование. И закрыли печь заслонкой. Вскоре оттуда пошел такой дух, что кто-то из наших в шутку сказал: «Братцы, держите заслонку покрепче, а то они, проклятые, оттуда сейчас вырвутся».

– С ходу ворвались в одну деревню. Деревня почти целая. Пробежали в цепи почти до середины дворов. И тут пошло. Немцы стреляли из пулеметов и орудий. Хорошо, ротный сразу смекнул, что вперед людей гнать – на верную погибель. Начал отводить нас. Но отходили мы грамотно. Перебегали от дома к дому, за сараями, у заборов и отстреливались. Двое-трое из отделения стреляют, а остальные отходят.

Тут и я по-настоящему стрелял по врагу. У меня была винтовка. Лихорадочно передергивал затвор и, иногда прицеливаясь, а иногда так, наобум, лишь бы пальнуть, стрелял в сторону засевших за дворами немцев. Не знаю, попал я там в кого или нет, но я стрелял. Много патронов истратил. Когда стреляешь, азарт появляется.

Вот такие мы солдаты были в сорок втором году. Это ж потом мы опыта поднабрались. А в сорок втором…

Сержант, видя такое дело, помню, кричит нам: «Ребята! Пали в их сторону! А пуля дурака найдет!» Не знаю, нашлись ли там дураки…

Из того периода запомнился еще один эпизод.

– В сентябре 1941 года из своей родной деревни Подберезье, что под Мосальском, я попал в Мордовию. Гонял колхозный скот. Стадо коров, голов девяносто, и немного овец. А погонщиков нас было шесть человек: три девчонки, двое парней и старик. Когда вернулись, немцев из нашей деревни уже прогнали. Возвращались мы на родину по следам наступающих наших частей.

3 марта 1942 года меня призвали в армию. Мой отец был председателем колхоза, и меня он, видимо, пожалел, посылая в эвакуацию со стадом. Но на фронт я все же попал. И очень скоро.

Призывали нас полевые военкоматы.

Переодели, немного позанимались – и на фронт. Тут, недалеко, в Мосальский район. На родину. Фронт стоял в нашем районе. И там меня сразу ранило. Первое ранение.

Мы к тому времени немного продвинулись и держали оборону. Под деревней Алфимово. Слыхали про такую? Это уже ближе к Барятину. 1094-й стрелковый полк 325-й стрелковой дивизии 50-й армии.

Ранило меня 29 августа. Многое я уже забыл, что как было. В то время я был уже младшим сержантом. Ранило тяжело. В госпитале я пролежал шесть месяцев. В городе Сарапуле, в Удмуртии.

А как было…

Утро. Мы сидим в своих окопах. В обороне. И вдруг – немцы! Они шли прямо на нас. То ли разведка боем, то ли наступление. Не понять. Шли без артподготовки. Я лежал со своей винтовкой. Немцы шли быстро, с гвалтом. Лейтенант наш видит, что дело плохо, что так, из окопов, не отобьемся, и поднял нас в контратаку. Я поднялся, сделал несколько шагов вперед, и тут меня ударило. В грудь. Пуля. А вышла в бок.

Из боя меня выносили. Когда пуля попала в меня, я повалился и сразу потерял сознание. Я не помню даже, как и повалился. А через три дня я был уже в госпитале в Сарапуле. Вот как заботились о раненых! Все было налажено.

После лечения там же, в Сарапуле, я был зачислен в Смоленское пехотное училище. Училище эвакуировалось из Смоленска. Сам-то Смоленск все еще находился под немцем. Недолго я там проучился. Опять на фронт. На этот раз – под Спас-Деменск.

Сперва прибыли в Калугу. А от Калуги маршем двинулись под Спас-Деменск. Шли ночами. Три ночи шли. Быстро. Спешили.

С ходу вступили в бой. И провоевал я там, под Спас-Деменском, три дня. Опять ранило. В руку. Навылет. Пулей. Во время атаки. В атаке ведь как… Вперед! Поднялись, побежали. Бежим все. Кричим тоже все. А там уж кого пуля найдет. Кому какая судьба.

Каждый раз меня убивало, и каждый раз казалось, что вот сейчас убьет до смерти, а все же судьба берегла. Рана тяжелая, но живой.

Война в пехоте… Что в пехоте увидишь? Что вспоминать? Вся война – в окопе, в поле. Когда немец отступает, мы видим его спину. Когда наступает, некогда его разглядывать, успевай стреляй, чтобы он тебя не прихватил. А то ведь всякое бывало…

Народ тоже всякий на фронте попадался. Однажды, в Венгрии уже, стояли мы в обороне. И старшина застрелил солдата. Что-то тот у него упер. А старшина его и прихватил. Но стрелять-то зачем? Человек же! Свой! Виноват? Так пускай бы его судили и отдали в штрафную роту. Но убивать… И тогда мы с другим сержантом отвели того старшину за дворы и хотели тоже… Так он в ногах у нас валялся, прощения просил.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Лебеденко Н. Ф. – генерал-майор. В период событий, о которых рассказывает мой герой, генерал Лебеденко командовал 91-й стрелковой дивизией 19-й армии. Позже, в 1942 г., он командовал 50-й стрелковой дивизией 33-й армии. Под Вязьмой в октябре 1941 г. генерал Лебеденко был ранен. Дивизию выводил принявший командование полковник И. А. Волков. Именно 91-я стрелковая дивизия 11 октября по приказу командующего окруженными под Вязьмой войсками РККА генерал-лейтенанта М. Ф. Лукина пробила коридор на выход. Трехкилометровый коридор удалось продержать до утра. Утром немцы вновь сомкнули кольцо окружения. Выйти удалось частям 2-й дивизии народного ополчения генерала В. Р. Вашкевича и 91-й стрелковой дивизии.

Вернуться