# Мама, я жулика люблю!

Наталия Георгиевна Медведева

Любовь девочки и мужчины в богемном Ленинграде 70-х.

Полный шокирующих подробностей автобиографический роман знаменитой певицы и писательницы. Это последняя редакция текста, сделанная по заказу нашего издательства самим автором буквально за несколько дней до безвременной кончины.

Потрясающая исповедальная проза. Уникальная тем смешением высокого – низкого, чистого – грязного, трагического – смешного, которое и делает подлинную жизнь улицы. Улицы тёмной, опасной, волнующей кровь. Наталия Медведева – гений. «Мама, я жулика люблю!» – её первый роман, а какой стиль, какой размах, какой полёт. Настоящая народная песня в исполнении смелой, честной, красивой женщины.

Я. Соколова

## 1

О том, что уже не утро и что испечены уже тонны хлебов, они же съедены, и ими испражнились уже на окружающий мир, сообщает мне своим карканьем черная морда телефона. Образца тысяча девятьсот «бабушкиного» года, он привинчен к стене коридора. Бегу. На ходу заматываюсь материным безразмерным халатом и прихватываю сигаретку. Сейчас я запросто курю в коридоре. С самого начала лета – можно ли назвать лето летом в этом городе? – соседи выезжают из квартиры. К морю, заливу, реке. Они готовы ехать к стоячему болоту, вообразив, что это озеро, лишь бы приблизить себя к природе.

Я остаюсь в городе, где вдыхаю пыль мостовых, по которым разъезжают поливающие их машины. Когда они их поливают?… Пахнет бензином «запорожцев», таких же убогих, как их владельцы – инвалиды Отечественной, производства, болезней. И бензином новеньких, блестящих «жигулей» частников, всю зиму хранящихся в сараях под названием гараж, находящихся за три, а то и за пять трамвайных остановок от жилищ. Я нюхаю пот, менструацию, чесночную отрыжку в общественном транспорте. Ворчливые старухи проклинают меня за длину юбки, и одна из них, не выдержав моего безразличия, называет меня шлюхой. Сексуальный маньяк забегает со мною в лифт и достает уже возбужденный и бордовый от механического дерганья член. Я отпихиваю его музыкальной папкой, набитой Шопеном и Бетховеном.

Я остаюсь в квартире с белыми запертыми дверьми, ключи от которых хранятся в кармане пальто, не надеваемого лет десять, в боте, в ящике тумбочки под бархоткой для полирования обуви. И этим летом меня не гонят на свежий воздух «попастись в огородике». Мне не угрожают и не лишают. Это лето – «ответственное» и «решающее».

Еще в прошлом году все орали, что наши дети должны получить полное среднее образование – десять классов, – а потом пусть решают, как и кем быть. В этом году нас обозвали акселератами и передумали. Вернее, дополнили: помимо среднего образования, пусть дети овладеют профессиями слесарей, токарей, операторов счетно-вычислительных машин, монтеров. И вот акселератам выданы аттестаты о получении неполного среднего образования – дорога в профессионально-техническое училище открыта. В ремеслуху! Мне, правда, предлагают музыкально-педагогическое училище. Без «у» не обойтись, а оно как раз больше всего раздражает. Я, видите ли, не соответствую школьным стандартам. Имеется в виду, что у меня размер обуви тридцать восьмой, что ли? Сейчас я согласна просидеть еще восемь лет – надо-то всего ничего, два годика – в ненавистной школе, где мои голые колени упираются в край парты. Но что говорить – из трех восьмых классов делают один девятый. Это значит, что пятьдесят пять молодых людей, и многие с меньшим размером обуви, чем у меня, должны покинуть стены здания познаний имени летчика Чкалова.

Честно говоря, половина моих одноклассников, хотя бы внешне, очень подходит к петэу. И вид этих будущих слесарей-монтеров вызывает желание пройтись по ним быстрой пулеметной очередью. Или хотя бы бежать от них. Вот мне и предлагают нечто элегантное, что обеспечит мне «светлое» будущее – эмпеу. «Это очень выгодно», – слова доброжелательной соседки. Ну да, конечно, – по окончании училища (его еще закончить надо!) устраиваешься сразу же в несколько детских садов музыкальным воспитателем и проводишь свои дни в загадывании муззагадок деткам – обоссанным и сопливым дебилам. «А это какое животное, деточки?» – девочки запрыгают зайчиками, мальчики залетают самолетами, в то время как я буду наяривать партию Иуды из «Джизус Крайст – суперстар»!

Но для того чтобы это свершилось, я должна половину пусть и не настоящего, но лета, ходить на подготовительные курсы, оплачиваемые моей мамой. К худенькой женщине, живущей в трехкомнатной квартире. Может, она и живет в ней, потому что в свое время училась в эмпеу? Три дня назад закончились экзамены в обычной школе – я засунула в бак с грязным бельем передник, на левой стороне которого были написаны формулы-шпаргалки. Неделю назад я грела руки в варежках – их я так и оставила на подоконнике – перед последним экзаменом в музыкальной школе. И что же, опять?

Ответственность этого лета – выбор пути, обеспечивающего мне жизнь «самостоятельной женщины, гордо несущей голову». В четырнадцать лет я должна «овладевать» профессией для «будущего», для «спокойной старости», для «пенсии»! А как же сейчас? А вот тогда, лет в пятьдесят, и поживешь!

* * *

– Алло!

– Слушай, что было… Я зайду, а?

– Давай, я пока дома.

Ну что могло быть у Зоей? Заранее все знаю. Зося, она же Надя, вот оставлена в школе. На второй год, правда. Комедия! Да ее надо было с почестями, с салютом выпроваживать. Она же не давала им покоя с шестого класса: когда заявилась в черном капроне, когда выкрасилась в блондинку, когда вытаращила накрашенные уже глаза, пораженная тем, что у Пифагора есть штаны, и они во все стороны равны; когда послала историка в присутствии тридцати одного тринадцатилетнего учащегося на хер, причем сделав его из Борисыча – Абрамычем. И вот Зосе не надо думать о своем будущем, они за нее решили и подумали. Она все так же будет ходить в школу – прогуливать. Через пару месяцев после начала учебного года им-таки придется ее выставить, вручив аттестат. Она к этому все усилия приложит. Вот тут и таится ее великое комбинаторство: в петэу-то поступать уже будет поздно! Остаток года она посвятит любви к Павлу, подрабатывая в каком-нибудь магазинчике. Может, в той же булочной, где и ее мамаша. И всего четыре часа в день – она ведь несовершеннолетняя.

Зосины истории я слушаю уже полтора года. Она ранняя. «Он овладел ею!» – так пишут в романах? По-моему, она сама изнасиловала его, Павла, в тринадцать лет. А может, родилась она без девственной плевы? Сколько я ее знаю, вид у нее всегда был бабий. Маленькая, пухленькая, мордочка деревенская. Голова в плечи втянута – будто начнет сейчас идиотский танец, когда коленками чуть ли не в подбородок себе бьют. Значок учащейся петэу очень естественно смотрелся бы на ее небольшой грудке. Несмотря на мою ненависть к петэушникам, я делаю ей исключение. За то хотя бы, что она против. Неважно даже кого – школы, учителей, родителей, прыщавых одноклассников – против.

Она приходит. На коротенькой ее шее – засос. Все то же – никак не может забеременеть, чтобы получить медсправку и тогда – разрешение на брак. Бедный ее Павел сам, по-моему, не рад, что связался с малолеткой. Хотя и сам он не очень-то взрослый – восемнадцать. Зачем им жениться, что они, так не могут? Им негде. Если они поженятся, им сразу дадут отдельную жилплощадь. Вот сейчас Зося должна бежать домой и стирать простыни с кровати сестры. Они с Павлом предпочитают заниматься любовью на ее постели. Ну, а сестричка Зосина, обнаружив однажды на своей простыне подозрительного вида пятна, закатила родителям истерику. Со слезами и угрозами покинуть отчий дом, «если этот разврат не прекратится!» Мы с Зосей думаем, что ей просто завидно и обидно. Ну как же – сестра-соплячка опередила ее в познании запретного плода. Сама она на этот шаг никак решиться не может.

Зося выдувает три чашки «нескафе», выкуривает полпачки сигарет. Читает наизусть какую-то пошлятину, из которой я запоминаю, что кто-то хотел «припасть губами к чашечке колена». Она ругает «сеструху-суку» и «мать-матыгу». С возгласом «пиздец!» она убегает домой на своих пухлых, но пряменьких ножках. Не надо Зосе ничего решать этим летом. Все ей ясно – замуж за Пашку, «огрызок», булочная. Тоскаааа!

* * *

Часть стены, к которой привинчен телефон, имеет плачевный вид. Раза три в год этот кусок обклеивают новыми обоями, не соответствующими оригинальным. Кто-то из соседей собирался даже щиток из плексигласа приколотить. Все – от мала до велика – усиленно трут, подпирают всеми частями тела, расковыривают до штукатурки, пачкают жирными, только что потрошившими куру, пальцами стену вокруг телефона. Свидетельство того, что народ наконец-то дорвался до аппарата – одного на одиннадцать человек. У всех вдруг оказалось столько родственников и друзей, столько всего необходимого немедленно рассказать. Начиная с рецепта приготовления фаршированной рыбы и до сообщения, что у мужа третий день нет «стула».

Кусочек обоев опять надорван. Я тяну его – штукатурка сыплется на пол вместе с пеплом моей сигаретки. Подношу ее к краю бумаги – выгоревшая бабочка начинает медленно тлеть.

– …Ну, пожалуйста! Я ведь тебе тоже одалживаю!

– Ладно. Только я не собираюсь ждать тебя целый день – мне на урок.

Надеть самой нечего, а тут – одолжи. «Когда кончатся эти постоянные обмены тряпками?!» – материно возмущение.

Ольга – самая моя близкая подруга – самая непунктуальная. Сказала «сейчас» – значит, часа через полтора. Туфли ей мои необходимы. Сама я их надела всего пару раз. А чего стоило мне их приобретение? Даже мама моя не знает, сколько они стоят. Ее месячной зарплаты – сто двадцать рублей. Обожающая меня тетка пообещала деньги, если сдам хорошо экзамен в музшколе. Я сдала. В дипломе – «хорошо», у тетки минус сто пятьдесят. Сейчас у меня будут минус туфли, но плюс какая-то кофточка от Ольги.

Ольга никогда не ходила в музыкальную школу. И на фигурное катание ее бабушка не водила. И в театральной студии она тоже не играла. «Не состоял, не был, не принимал…» Кроме спортивных организаций: плаванье, баскетбол. А в прошлом году она совсем ума лишилась и меня подписала под жуткое дело – гребля! Всю осень и зиму мы с ней прогребли, и нас чуть не уебли. Подсознательно мы, видимо, этого и хотели. Гребцы клуба «Буревестник» – здоровенные и похотливые ребята – окружили нас заботой и любовью. Студенческие вечера, свиданья, вечеринки на дому… К началу весны мы с Ольгой обратили внимание на девушек, посещающих клуб. Они оказались такими же здоровыми, как и ребята, и мы испугались за свои фигуры. К тому же занятия становились не просто увлечением, а серьезным делом – от нас стали требовать регулярной посещаемости, соблюдения режима, улучшения результатов. А какие у нас могли быть результаты, когда во время разминки – бег полчаса – мы залезали в кусты и шмалили там сигареты. Тренерша в течение полугода звонила мне домой, Ольгиной матери на работу – все уговаривала вернуться, сулила будущее чемпионок. Но была весна, и мы искали побед на другом поприще.

С Ольгой я знакома с семи лет. С ней мы крутились колесом в ее дворе, изображая двух обезьянок после фильма «Айболит-66», с ней мы разрабатывали план организации тайного общества и подрались из-за разногласий по поводу подписей под присягой – я была за кровь. С Ольгой мы занимали первые места на всех конкурсах молодых талантов, с ней мы рыдали над фильмом «Подсолнухи», ей я читала из сборника Ахматовой про сероглазого короля… Ольга идет в петэу.

Четыре года она не проучится, не выдержит. Так что полного среднего образования у нее не будет. И уж, конечно, по специальности работать не пойдет – оператор счетно-вычислительных машин! Смех! Ольга: «Что мне даст десятилетка и институт? Это приблизит мое личное счастье, что ли?»

Я: «А что тебе даст комиссионный магазин, в который ты устроишься? Мужа – приобретателя магнитофона „Сони“, фарцовщика». Она: «У них хоть бабки есть…»

* * *

«Три девицы под окном пряли поздно вечерком…» – это не о нас. Шили мы иногда, и то не сами. Я бабушку насиловала, Ольга – соседку. Зося донашивала одежду старшей «сестры-суки». Родителей своих мы считали врагами. Вероятно, из-за того, что те все время пытались доказать нам обратное. Странным, однако, образом – нас не пускали, нам не разрешали, не давали. Мы наказывали родителей за такое непонимание и вместо обещанных одиннадцати часов являлись домой в час, в два, а то и в четыре ночи, заставляя мам своих не спать, поджидая у окон и в подъездах. Бегать на угол к телефону, перезваниваться: «Ваша пришла?» – «Нет. Они за город поехали, может, на электричку опоздали?» – «Какой загород? Они в театр собирались!» За такие обманы родители, в свою очередь, наказывали нас – модно пошитые одежды прятались в ящик с картошкой, в грязное белье, в пианино. Нас – «подлая, наглые твои глаза, ленивая лошадь, неблагодарная свинья…» – не выпускали из дома, запирая в комнатах, оставляя угрожающие записки и ночные горшки. За неимением последних, двоими из нас использовались хрустальные вазы чешского производства.

Сверстников своих мы считали недоделками, точно не зная, в чем их недоделанность. Но уже хотя бы в том, что наш рост к четырнадцати был 1 м 74 см, в то время как они, особенно мальчишки, еле дотягивались до наших подбородков… Поэтому, наверное, все реже Зося в нашей с Ольгой компании – маленькая она. А женщины, говорят, до двадцати трех растут. Школьным вечерам в обществе коротышек мы предпочитали свидания со студентами последних курсов института им. Лесгафта, катания на машинах фарцовщиков, знакомства с фирмой. Молочные коктейли заменялись шампанским советским, полусухим, которое можно было выпить в кафетерии ресторана «Москва», известном под названием «Сайгон».

Уж кого там только не было! Забулдыги – вино продавали в разлив; бородатые художники – непризнанные гении; наркомы, заглатывающие все вплоть до седуксена, – моя мама принимает это лекарство, когда плохо спит, а они – ничего, не засыпают; бляди, специализирующиеся на фирме, ну и, конечно, фарца. Помахав в «Сайгоне» тридцатисантиметровыми клешами, точно скопированными со штанов заезжающих на уик-энд нажраться финнов, мы направляли свои стопы в «Ольстер» – бар на Марата – или в гости к другу. По возрасту друг годился в папы и имел два имени. Данное ему родителями – Виктор и друзьями – Дурак.

Дураком Дурак не был. Он умудрялся зарабатывать деньги на всем. Даже на полотенцах, которые давал в пользование «снимавшим» на ночь койку дружкам со своими случайными пассиями. Нас с Ольгой Дурак любил, всячески поощрял и образовывал, лелея, по-моему, мечту о развратной ночи втроем. Разжигая огонь в наших и так горящих глазах, зачитывал вслух «Цветы зла» и тем стимулировал наше желание «съедать по сердцу в день» и совершенствоваться в ролях «величья низкого» и «божественной грязи».

Учитывая все же наш возраст и не совсем еще растленные души, бил и по слабому нашему месту – тайной друг от друга мечте о единственной любви до гроба – и, прищуриваясь на наши голые ноги, «растущие из ушей», декламировал: «Любовь пронес я через все разлуки и счастлив тем, что от тебя вдали ее не расхватали воровски чужие руки, чужие губы по ветру не разнесли…» Так вот полулежали мы на «станках» у Дурака, сидели в прокуренной – «хоть топор вешай!» – комнате моей пустой коммунальной квартиры, носились по городу с разметавшимися патлами. Мечтали о принцах, но желательно не на конях, а на «волгах». Переводили песни «Роллинг Стоунз», бегали на выступления неофициальных рок-групп. Считали себя вполне взрослыми, но «серьезных решений», касающихся нашего будущего, принимать не хотели. Всеми правдами и неправдами боролись за свою свободу… В общем, находились в состоянии, естественном для людей, средний возраст которых – пятнадцать.

## 2

Ольга приносит мне кофточку и тут же напяливает туфли. Крутится перед зеркалом неопределенной формы, висящим в простенке между окнами. Зачем-то топает каблуками.

– Где же ты была вчера, Наташка? Мы тебе звонили, звонили. Итальяхи – потряс! И их ведь двое было. Дурак думал, что и ты придешь.

Телефон. В трубке раздраженный голос с акцентом. Какая наглость! Сам напился, как свинья, потерялся и теперь на меня орет. Хам, спустившийся с гор!

– Кто звонил? Гарик небось…

Ольга права. Он самый. Человек из Тбилиси, учащийся последнего курса университета. Когда он туда ходит – неизвестно. Занятиям он предпочитает рестораны, теннис и меня. Кто бы знал, что он называет меня Клава! Это за сходство, по его мнению, с Клаудией Кардинале.

– Ты со своим Гариком теряешь время. Пришла бы к Дураку вчера – пошли бы вместе на встречу с итальяхами.

Ну, иди, иди, Оля, одна. А я пойду на урок. И Гарика пошлю к черту. У него явная склонность к собственничеству – от предков, наверное. Восточные люди. Он, конечно, не подозревает, что монологи, которые я ему читаю, предназначены не для поступления в театральный институт, а для театральной студии при Доме пионеров. Не могла же я сказать, что только через несколько месяцев мне будет пятнадцать. Его грузинский темперамент и роль главнокомандующего очень уместны в кровати. А вот жизнью моей ему управлять не удастся. Мне вполне хватает родственничков. Ольга приглядывает себе еще что-нибудь «одолжить», как она выражается.

– Я тебя знаю, Олечка. Ты уже брала у меня брюки и пропала с ними потом на две недели. Так что туфли завтра утром верни.

– Да ладно, не дергайся ты со своими туфлями. Дай лучше винца. У бабки спизди.

В бабушкиной комнате, под ее кроватью, стоит чемодан, наполненный бутылками. Когда она уже на пенсию вышла, то время от времени работала все же где-то. В том числе и на ликеро-водочном заводе. Оттуда и бутылочки. Выносила их моя бабуля с завода в своих трико. Вернее, в карманах, пришитых к трико. Мои кражи запаса не уменьшают, так что вино постепенно киснет. Всю жизнь меня приучают к бережливости. Вот я и берегу, спасаю, можно сказать. Пью я его.

– Ты даже не расскажешь, чем кончился вечер позавчера. Дурак стал что-то говорить, но пришли итальяшки.

Ольгины и так румяные щеки становятся пурпурными от портвейна. И я уже чувствую, что она выклянчит у меня и шарф.

– Чувак тот наглый был. Но клевый, на штатника похож.

Не нравятся мне эти выражения по отношению к «тому» парню. Он вот на свидание ко мне не пришел вчера. Я и поперлась заливать горе с Гариком. А вечер тот кончился утром, и даже Ольге неудобно рассказывать.

– Скрытная ты, Наташка. Влюбилась, что ли? Я у Дурака все узнаю.

Она еще некоторое время разевает свой птичий ротик, «одалживает» и туфли, и шарф. Клянется принести завтра и, взмахнув своей соломенной гривой, уходит. Ну и бог с ними – с туфлями, шарфами, итальяхами… Не пришел какой-то мудак на свидание. Подумаешь! И чего я удивляюсь, что он не пришел? Очень даже запросто я могла бы сейчас иметь приличный синяк под глазом – как следствие своего хамства.

* * *

В тот вечер мы с Ольгой пришли к Дураку в отличнейшем настроении. Ну как же – сдали последний экзамен в школе! Я даже забыла о поступлении в эмпеу, о подготовительных курсах. Пошлые ухаживания Дурака казались безобидными. «Вот вам, девочки, вино… я тут кое-что прочел… не возбуждай меня, Ведетта!» – Дурак прочил меня в голливудские звезды. «Ох, Луна! – действительно, как блин, у Ольги физиономия. – Кустодиев бы сошел с ума от тебя…» Мы пили вино и слушали басни Дурака с одной моралью – секс. Дурак был необычно возбужден, сам к вину прикладывался странно часто. К реальности его вернул звонок в дверь. Он вошел с двумя мужиками.

– Это что за детский сад?

Так приветствовал нас «клевый чувак, вылитый штатник», – по Ольгиному определению. А лицо какое злое у него было!.. Как оказалось, Дурак сдавал им комнату для деловой встречи с кем-то не русским. «Ну, пойдемте в скверик, девочки», – Дурак прихватил книжечку и недопитую бутылку вина. Комната у Дурака узенькая-преузенькая. Между столом и топчаном, на котором мы с Ольгой помещались, двоим не разойтись. Прохожу. Останавливаюсь лицом к лицу с парнем, обозвавшим нас «детский сад». Поднимаю глаза – на меня смотрят, колют! – две серо-синих льдины. Уже почти за дверью слышу слова, обращенные к Дураку: «Вот та, с наглыми глазами, пусть вернется».

Мы обе вернулись. Они были подобревшие – сделка удалась? Александр Иваныч, как представился «клевый чувак», полулежал на топчане – джинсы, ковбойка, мягкие вельветовые тапочки. Я примостилась на краешке того же топчанчика – Ольга как-то очень проворно заняла все второе ложе. На единственном в комнате стуле сидел Захар – этот был менее спортивен, и из сандалии на босую ногу торчал большой палец с больным ногтем. Дурак расхаживал между ними, как массовик-затейник, потирая ручки и хитро улыбаясь. Может быть, он тоже был в доле? Александр расплачивался с ним за вино.

– Да, Виктор, у тебя, я смотрю, тоже инфляция. На прошлой неделе это дерьмо стоило два рубля.

Он предложил мне сигарету. Американскую, конечно, Сам он очень странно курил – держал сигаретку указательным и большим пальцами. Так окурочек держат, хабарик.

– Саша, это не дерьмо. Это, как ты любишь говорить, – «спешиал фор ю».

– Ду ю хэв самсинг спешиал фор ми?

Я не удержалась от демонстрации своих знаний и получила.

– Девочки смолоду овладевают аксессуарами древнейшей профессии!

– Нет, мы просто в школе хорошо учимся.

Александр Иваныч заржал. Удивительно, я думала, что громче меня никто не хохочет…

– Вы что же, в каждом классе по два года сидите, что учитесь?

– Саша, ну, Саша! Что ты обижаешь девушек? Смотри, какие красавицы.

– Да, здоровые кобылки. Ты теперь, Виктор, в детской комнате милиции работаешь?

Дурак достал еще вина. Из какого-то тайника. Я была уже малость обалдевшая – и от вина, и от таких разговорчиков.

– Витька, все-таки ты не настолько влюблен в бабки, чтобы использовать каждый момент для их наживы. Вот сейчас ты бы мог тоже наварить, будь у тебя другая комната. Я бы заплатил, чтоб с девушкой наедине остаться.

Он нахально крутил на пальце мои волосы. Я убрала их на другую сторону.

– Вы за все платите? Мне бы тоже заплатили?

– Нет, мне кажется, что ты бесплатно бы согласилась.

Несколько секунд все неловко молчали. Я подумала, что, конечно, согласилась бы, да и уже согласна. Он мне нравился: наглый, с ухмылочкой, с глазами колючими, движениями пугающими… Я попросила Дурака провести меня в туалет. Несмотря на все свои наживы, Дурак жил в коммуналке и конспирировался под дворника.

Я посмотрела на себя в зеркало, заплеванное зубной пастой, подумала, что так за мной никто не «ухаживал».

Странная манера соблазнять девушку. Мне даже стало обидно – а где же нашептывание на ухо какой-нибудь безобидной лжи, где же никем не замеченное, но мной почувствованное сжимание руки?… Ведь все уговаривают, умоляют, бегают – «у моей девочки есть одна маленькая штучка…» – из какой-то американской песни – за этой «штучкой» моей. И приходит такой вот нахал, и я очень хочу эту «штучку» ему дать. Сама.

Я вернулась. В комнате остались только двое: Дурак и все так же полулежащий Александр Иваныч.

– Твоя подружка обиделась на мое невнимание к ней. Захарчик повел ее в мороженицу. Она любит мороженое?

Я ничего не ответила. Дурак листал сборничек стихов, который брал в сквер. «Ты ждешь любви всем существом своим. А ждать-то каково? Ведь ты живая…» Пьяная, наверное, я была. Не от количества выпитого, а от желания быть пьяной. Чтобы не рассуждать, не думать.

– Оля сказала, что подождет тебя в кафе. Может, ты захочешь прийти…

Я не хотела. И он прекрасно знал, что я не хотела.

– Ну, тогда я пойду, составлю им компанию.

Дурак – коллаборационист. Встал, достал из тайника еще вина, мерзко улыбнулся. Из углубления в стене, занавешенного тряпкой, вынул полотенце. Я отвернулась к окну. Как же может быть со мной такое? Где мои наглые глаза? Пока я была в туалете, они тут сговорились и вынесли мне приговор. И я не прошу последнего слова, не сопротивляюсь. Я рада, что все ушли.

Дурака мы проводили в тех же позициях. Мне было пьяно-стыдно. Ему? Он улыбался. Встал, открыл вино, плеснул мне в стакан.

– Ты кто такая?

– Я? Наташа.

– Это я уже знаю. Ты – кто?

Господи, кто я? Окончившая восьмилетку, обязанная поступать в училище – мама, я никогда не буду пианисткой! – читающая перефотографированные копии «1984», не веря, что доживу до того года, не влюбленная в грузина, называющего меня Клава, что для меня равносильно уборщице. Сегодня утром моя мама отпаривала брюки, на которых ты держишь руку. Да зачем тебе знать, кто я?

Все очень просто, без романтизации. Вот вам вино, вот станок – ебитесь на здоровье!

Мы все же долго не могли решиться. Он погасил свет и спросил: «Хочешь остаться со мной?» Я же уже осталась… Мы целовались, возились на топчане. Потом мои брюки упали помятыми уже на пол. И все было плохо. Он был пьяный. Не нервничал же он?! Я сквозь свой пьяный шум в голове улавливала проплывающие мысли – ему неловко, что ничего не получается… это я виновата – не могу его возбудить… чем больше мы стараемся, тем меньше шансов, что что-то произойдет… он совсем ватный…

Я проснулась от его храпа и от того, что он совсем уже спихивал меня с кровати. Во рту будто кошки нагадили. И злость. На весь мир – за то, что вчера я пришла сюда, на Дурака – за то, что он есть. На саму себя – просто блядь мерзкая. А он-то – даже выебать не смог! Ничего себе! А столько наглости, самоуверенности…

Когда пришел Дурак, я сидела на стуле, завернувшись в полотенце, и курила. Александр лежал.

– Ну что, проснулись? Наташа, что это у тебя вид такой? Саша тебя обидел?

Я не удержалась от заранее приготовленного ответа.

– Нет, Витя. Как раз наоборот. У твоего друга на нервной почве хуй не сработал. А может, он давно им не пользовался – забыл, как ебутся…

«Ебутся» я не договариваю. Александр вскакивает и отвешивает мне такую оплеуху, что я падаю со стула. Дурак молниеносно подхватывает свалившееся с меня полотенце и бежит в ванную мочить его. Александр уже преспокойно в койке – руки за головой…

Мы уже были одеты, но я все держала полотенце у скулы. Александр вырвал его у меня и повернул за подбородок к окну.

– Ничего не будет. Пошли.

И мы ушли. Дурак улыбался. На улице было солнце. Неторопливо идущий народ – в это время либо прогуливающий по липовым больничным, либо студенты. Или молодые люди вольных профессий, как Александр Иваныч, в компании плетущейся чуть сзади малолетней бляди. Мне было грустно и стыдно. А он назначил мне свидание на вечер. В саду с фонтаном, перед Казанским собором. И я ждала его. Там все кого-то ждали. Только они дожидались, уходили, а я просидела на скамейке полтора часа. Неприятный тип, не ожидавший, а подыскивающий кого-нибудь, звал меня пить шампанское: «Все равно ваш дружок уже не придет!» Но я думала, что придет. Зачем было назначать свидание, неудобно было так просто расстаться? Я позвонила Гарику. На зло тому, кто не обидится, даже не узнает? А Гарик напился. И я не стала его ждать у выхода из ресторана. Пошла домой. В белой уже ночи…

## 3

«Школа – это второй дом!» – первый раз я услышала эту фразу восемь лет назад. Даже не верится, что иду туда в последний. За аттестатом. Все мои соученики, конечно, идут на праздничный вечер. Вечер выпускников восьмых классов. А я просто за бумажкой, текст которой мне приблизительно известен. В основном «4», в графе «Поведение» – «удовлетворительное». Вы ж понимаете! Они там все перекрестились этой весной. Последней.

Я бы с удовольствием осталась еще на два годика. Все так же организовывала бы концерты с участием ансамбля «Мечтатели» – не важно, о чем они на самом деле мечтали; с выступлениями практикантов института физкультуры – такими прекрасными, стесняющимися нас, девчонок, юношами, поющими под гитару Окуджаву. Я бы готовила доклады по литературе, писала бы сочинения по-английски о «Блэк Бьюти» и о Лондоне, в котором навряд ли когда-нибудь буду…

Сижу на скамейке, принесенной из физкультурного зала. Ряды скамеек. До четвертого класса мы, малыши, ходили по этому залу парочками в переменки. Кругами, кругами нас заставляли ходить. И все что-то жевали. Из дома что-то принесенное. Когда постарше стали, то стеснялись уже жевать и уносили обратно домой протухшие бутерброды. И ходить стеснялись – из платьев вырастали, чулки были короткие – стояли у окон.


Какая-то пизда в первом ряду, с огромным белым бантом в волосах. Все такие нарядные, взволнованные. Бедный директор – через полмесяца он должен будет проделывать эту же процедуру. Только с еще большей торжественностью и маской большей ответственности. Будет вручать десятиклассникам аттестаты полного среднего.

«Мамы всякие нужны, мамы всякие важны…» – хуй-то! Всем выдают по отдельности, и сначала, конечно, отличникам. Потом поток середнячков. В их числе и я. Хамство какое! Помимо аттестата мне вручают грамоту – за активное участие в жизни школы им. Чкалова и за организацию культмероприятий. Директор жмет мне руку, все хлопают, Ленька Фролов орет: «Даешь Медведку!», а мне обидно. Выгоняете вы меня, грамотой прикрылись, сама, мол, она ушла. Неправда, это вы меня больше не хотите! Не подхожу я вам. Половина девчонок с распущенными волосами, но именно мне тощая рыжая завучиха делает замечание и, зло сощурившись, смотрит на мой рот. Я родилась с таким!

Как только торжественная часть заканчивается, все девчонки устремляются в туалет. Сейчас будут танцы. Из репродукторов по углам зала уже звучит песня, которую называют «Голубая мама». «Блю» – это ведь и грустная. Но грустная у всех есть. В туалете столпотворение. Все готовятся. «У меня комбинашка не торчит?» – я даже лифчик не ношу, а они в комбинациях. Почему я не могу, как они, радоваться этому вечеру, находить в нем что-то волнующее? Для них это начало чего-то, обещание… Вот они стоят по стеночкам зала, хихикают в ладошки, шепчутся. Может, один из сутулых, прыщавых мальчиков пригласит ее на танец. Она потом целый месяц с подружками обсуждать будет, на каком расстоянии они танцевали.

Приходит парень, в которого я была влюблена в прошлом году, он заканчивает десятый класс. Сейчас мне смешно. А ведь всего год назад мы заперлись с ним в классе и целовались, и мне казалось это невероятным. Кто-то дергал дверь, а он прижимал меня к стене, и я чувствовала его хуй на своем бедре… Сейчас мы тоже пойдем в темный класс. Там нас ждет Ленька Фролов – здоровенный второгодник с черными волосиками над верхней губой – с планом и записями «Лед Зеппелин».

От одной затяжки мне становится грустно. Фролов блаженствует, сидя верхом на маленькой парте.

– Илья, поцелуй меня.

Илья целует. Он, конечно, видит, что я не такая, как год назад. Ему, наверное, обидно.

– Ленька, может, ты тоже хочешь меня поцеловать? Фролов ухмыляется и чмокает меня в щеку. Да, их моя наглость смущает. И они не ударят меня, если я скажу сейчас что-нибудь обидное им. Неиспорченные мальчики. А я – испорченная?

Мы идем с Ильей в зал и танцуем. Под «Мами Блю». Она уже бордовая от насилия. Приходит учительница английского. Она мне нравится, с ней я попрощаюсь.

– Гуд ивнинг.

Мы обе смеемся. Сквозь очень толстые стекла очков мне совсем не видно ее глаз – они такие маленькие. Но мне кажется, что добрые.

– Гуд лак, Наташа.

Прихожу домой, а там мама. Не поехала на дачу, где уже с мая месяца бабушка – полет, окучивает, удобряет и ругает материного мужа за запущенность огорода. Моя мама «блю» в обоих вариантах. Смотрит на меня недоверчиво своими серо-голубыми глазами.

Давно-давно у нас был проигрыватель. Мама танцевала под пластинки, красиво изгибала талию. Она пудрила нос ваткой из старинной малахитовой пудреницы… Я нашла в шкафу старую коробку из-под обуви. В ней хранились маленькие книжечки со стихами моей мамы. Письма, фотографии, конвертик с засушенными цветами… Я так плакала, когда увидела незнакомого мужчину с мамой – они сидели близко-близко друг к другу, и мама курила. А потом она поехала в Германию и привезла мне красивые туфельки. Она не вышла замуж за немца. Она вышла за Валентина. Мама, ты вышла замуж за дачу? Хотя, какая это дача? Для меня – да, а Валентин ведь живет там. Это его дом, он в нем прописан. Поэтому у них с матерью ничего не получается – он там, она здесь. Одну зиму она каждый день к нему ездила и была веселой… Но летом я слышала, он сказал ей: «Пошла ты на хуй!» Зачем ты простила его, мама? В то лето она отправила меня в пионерский лагерь. А Валентин потом стоял на подоконнике лестничной площадки, и мама, и я его видели из окна комнаты. «Рита, я выброшусь! Я брошусь!» – он бросил вниз чемоданчик, в котором приносил украденные книги – он работал на Печатном Дворе, – Ахматову, «Новый мир», «Иностранную литературу»… Он бы не выбросился, мамочка.

Мне кажется, что она боится меня, правды обо мне. Не доверяет. Думает, что урок пропущу, ночевать домой не приду. Я показала ей аттестат, она дала мне деньги на урок. Не спрашивает, была ли я на уроке сегодня. Она, наверное, звонит учительнице – проверяет. Мне стыдно. Я как бы предаю ее и ее надежды. Она-то думает, что я «буду, стану»… Кем? Кем она не стала. Почему это дети должны воплощать в жизнь родительские планы? Почему они сами не «стали»? Я не буду иметь детей, чтобы не мучить их укором и самой не страдать – я, мол, на вас всю свою жизнь потратила, а вы, неблагодарные, уходите, оставляете меня на старости лет одну, так и не став…

– Где ты была вчера вечером?

Где я была? С Гариком в кабаке.

– Мы с Ольгой гуляли. Я, между прочим, пришла в двенадцать, так что твоя разведка работает плохо.

– А где ты была позапрошлую ночь?

– Когдаааа?

– У меня нет разведки, Наташа. И я бы не хотела ее иметь. То, что она бы мне сообщила, не оставило бы меня спокойной.

Мама стоит у темно-зеленых портьер в карточных сердцах, закрывающих большие белые двери «моей» комнаты. Моя в кавычках, потому что вовсе это не моя комната. Когда с нами жил мой брат Серега, то мы спали здесь втроем. Я на раскладном кресле, а мать с Валентином на раскладном же диване. Сергей спал в бабушкиной комнате.

Потом он ушел в армию, потом он женился. Валентин не приезжает сюда больше. Мать переселилась в бабкину комнату. Я теперь сплю здесь одна. «Моя» комната.

– Если бы ты была влюблена… Я бы поняла, не думай, что я ханжа какая-то. Ты бросаешься от одного увлечения к другому. Зачем ты тратишь столько своей энергии и времени на них? Ты даже не задумываешься, кто они – твои увлечения. И я ведь не договариваю.

Я сажусь за пианино.

– Знаешь, эту прелюдию Шопена один француз, Серж Гинзбург – жуткий наркоман, алкоголик и развратник – адаптировал и записал в исполнении своей жены. Очень сексуально.

Мне моя мама кажется сексуальной. Она садится в кресло. Странно, я никогда их – мать с Валентином – не слышала. Ведь только что подумала, что она сексуальна, и в то же время не могу представить себе мою маму… Я вот даже себе стесняюсь сказать – мою маму ебущейся. Моя мама?!

В той старой коробке из-под обуви я нашла клятвы-стихи моему отцу. Мама клялась ему в любви и в том, что он был и навсегда останется единственным, незаменимым. Мой отец умер, когда мне было два дня. Мне всегда стыдно ехать на кладбище. А мать вот уже четырнадцать лет ездит. С цветами, с маленьким деревцем. И в сумке всегда лопатка, совок, кисточки с краской… Я хожу вокруг чужих могил и стесняюсь сесть на скамейку возле отцовской.

– Я спою тебе песню, которую сама сочинила.

– Конечно, спой, доченька. Может, я из нее что-то пойму о тебе.

Валентин, дядя Валя, никогда не стал мне отцом.

* * *

Без пятнадцати девять утра мать входит в комнату. Ей уже на работу.

– Наталья, чтобы сегодня вечером – дома! Понятно?

Понятно. Я смотрю на нее с дивана. Она, наверно, долго заснуть не могла – мешки под глазами. Думала, небось, что она не так сделала, когда упустила, проглядела меня?

Ольга, конечно, раньше одиннадцати не придет. И вообще – она, может, там уеблась с итальяшками. Они, как грузины, любят блондинок. А Ольга не знает, кого любит. И на днях сказала, что не знает, испытывает оргазм или нет. И меня все пытала – а ты, а ты? Мне в последнее время неохота с ней откровенничать. А она очень любит вдаваться в подробности. И как она его член сначала пальчиками перебирала, как чувствовала набухающие веночки, и как осторожненько языком лизнула самую головку, и потом только, когда он вздрогнул, взяла весь в рот. У Ольги маленький рот. И зубы передние выпирают немного. Неужели хуй помещается в ее рот? По ее собственному признанию, она предпочитает ебаться. Стоя на коленках, и чтобы он держал ее за жопу. Она обижается, когда после очередного ее рассказа я улыбаюсь и молчу, а не посвящаю ее в свои постельные приключения.

## 4

– Алло. Говорит Александр.

– О, добрый день.

Надо же, телефон где-то раздобыл…

– Я не думаю, что он останется добрым для тебя. Предчувствую, что ты ничего не знаешь.

– Ах, как в театре!

– Надеюсь, ты не закричишь бис на эпилог: вы наградили меня гонореей, дорогая.

– ?…

– Триппером, может, ясней для тебя.

– Я не понимаю…

– Хули тут не понимать, еб твою…

– Но я не знала!

– Конечно, откуда тебе знать! Ебешься со всеми подряд!

– Я тебя тоже не знала…

– За это ты одарила меня трипаком?!

– Но мы ведь даже …

– Бля, не надо фонтаны спермы извергать, чтобы заразиться! Короче, через два часа жду тебя в саду напротив Елисеевского. Третья скамейка справа. Не придешь – пожалеешь! Поняла?

– Да. Но…

«Ту-ту-ту-ту-ту…»

Зачем? Он собирается убить меня. В саду?… Что же это такое произошло? Ничего не соображая, хожу по комнате. Провожу рукой по клавишам незакрытого с вечера пианино. Туда – прллл. Обратно – прррл. Туда… Обратно – бамс! В голове какая-то каша – на колени перед царицей Грузии, Мцыри, Гарик…


Я открываю сервантик – на нижней полке навалены блокнотики, тетрадки, вырезки из журналов и несметное количество бесплатных медицинских брошюрок, приносимых матерью с работы. «В помощь занимающемуся аутогенной тренировкой», «Мигрень и борьба с нею», «Личная гигиена женщины», «Венерические заболевания»! Боже ты мой, Венера – блядь…

Совсем не надо, чтобы Ольга пришла сейчас. Но она приходит – с туфлями, с шарфом.

– Номера в «Ленинграде» – говно. С «Европейской» не сравнить.

Я почти не слушаю ее. Три дня как раз прошло. И женщина может об этом не знать. Неужели Гарик знал и ебал меня? Мерзкий грузин! Ебал меня своим больным хуем!

– Такой мокренький. Я в жизни не ебалась с гондоном. Интересно сначала было, но потом неприятно – как что-то неживое в тебе…

Почему я должна верить этому хую Иванычу? Может, он на мне отыграться хочет за кого-то?

– Они, наверное, боятся русских баб. А может, за границей все с гондонами ебутся, может, так принято?

Почему у нас так не принято? Не было бы таких историй… Но Ольга же сказала, что неприятно… Да и из отечественных презервативов можно боты делать – выдержат. В брошюрке написано: «срочно обратиться в кожно-венерологический диспансер». Как я туда могу обратиться?! В четырнадцать лет?

– Давай споем Зосину любимую. Ну-у, давай!

Я-таки сажусь за пьяно. С ума сойти можно! «Мне мама гитару подарила, когда на свет родилась я. И часто-часто говорила – смотри, смотри же, дочь моя!» Вот именно.

Когда Ольга уходит, я плачу. Почему с ней такого не случилось? Можно подумать, что я родилась с гонореей! Меня ведь заразили. А Ольгу никто не заразил. Вот я сейчас одеваюсь, смотрюсь в зеркало, а во мне – зараза. Гонорея.

* * *

Напротив Елисеевского – Екатерининский сад. Вот она стоит – царица. А вокруг любовники. Ничего себе памятничек. У нее, интересно, была гонорея? Она вроде даже с конем еблась… Сажусь на третью скамейку справа. В аллее никого, только голуби прожорливые шастают.

И вот он идет. На меня. Какой красивый костюм на нем. Цвета ртути. Ни один нервик на лице не дрогнет. Как танк, идет.

– Ну, что скажешь?

Мне стыдно смотреть на него. Я смотрю в землю, истоптанную голубями.

– Что молчишь? Я с тобой, кажется, разговариваю?

Эта фраза напоминает маму. Или папу, которого нет.

– Я… Я очень сожалею о случившемся… А зачем ты меня позвал?

– Дура набитая! Для твоего же блага и позвал. Другой бы на моем месте тебе голову открутил!

– Ты разве не собираешься этого сделать?

– Хули толку мне с твоей пустой головы?!

Всем что-то нужно от другого, толк какой-то.

– Куда ты лезешь? Сидела бы со своими сверстниками… Слава богу, что я слишком пьян был позавчера, чтобы ехать с бабой. Так бы и она заразилась.

Я его в саду ждала, а он с бабой чуть было не поехал…

– Что ты делать собираешься, а? Ты же не пойдешь в диспансер! Там тебя сразу за жопу возьмут – с кем, да когда… А ты и не знаешь наверняка, пизда!

Официально и не вылечишься, пока не назовешь, от кого заразился. А если не знаешь? Ну и называй всех подряд, с кем спал в последнее время. Им сразу повесточки разошлют – явиться в венерологический диспансер. А будешь уклоняться – насильно заставят, госпитализируют. А со мной вообще разговаривать не станут – мамочку пригласят.

– У тебя есть деньги? Нет, конечно, блядь. У меня вся задница исколота из-за удовольствия, которого я не получил.

Он, значит, уже лечится. Пенициллином у него задница исколота.

– Если б ты и получил удовольствие, твой зад страдал бы не меньше.

– Мне бы хоть перед самим собой стыдно не было. А так получается, что и не выебал, а заразился. Оригинально!

– Я очень извиняюсь. Поверь, что если б я знала, меня бы у Дурака в тот вечер не было. Как, может, не было бы вообще. Прости еще раз. Хотя, что тебе мое прости – ты ведь и не знаешь меня! Это так – формальность, требуемая правилами.

Тебе нужна формальность? Ты соблюдаешь правила?

Действительно, чего он хочет от меня? Я даже перестала нервничать. Он уже лечится. Вылечится, будет ебать опять молодых пиздюшек. Денег у меня нет, врача у меня нет…

– У меня есть правила. Поэтому я и сижу с тобой. Не знаю, чему тебя твои ебари учили, с кем ты общаешься… Человеком надо быть, а не животным…

Молчал бы, сам в жопу пьяный был.

– Ты небось и у гинеколога ни разу не была… У меня есть знакомый врач. Полтинник с носа. В наказание тебе – заплатишь за меня.

Он, наверное, не первый раз болеет, если у него знакомый врач есть. У меня осталось тридцать рублей от теткиных. А семьдесят где я возьму?

– Зачем тебе со мной связываться? От меня хлопот не оберешься…

– Я сказал уже, что человеком надо быть… Ты не плачь только, чего плакать-то…

Как же мне плохо! За что мне такое наказание?

– Хочешь в кино? Напротив как раз «Гран-при» идет. Пошли.

И я иду. В кино. Две серии! Свет с экрана освещает его костюм, уже цвета дыма. Мне бы хотелось уткнуться ему в плечо и плакать. Но я не могу, не имею права этого сделать.

## 5

Все-таки перед сном я могла бы выносить пепельницу или за окно окурки выкидывать. Фу, вонь какая! Когда я уснула? Ой, почти целую бутылку портвейна выпила. «Категорически запрещаются любые спиртные напитки, в том числе и пиво». А я? Достала из бабкиного чемодана «777». Что мне теперь, легче, что ли?

Еще есть два с половиной часа. Может, он не захочет меня вести к врачу? Всего двадцатку удалось у мамаши стащить. Она что-то опять на дачу не поехала… Смотрю на себя в зеркало – да, если бы я вчера была с накрашенными глазами, то сейчас бы выглядела, как хуй знает что. Краску бы, конечно, не смыла – завалилась бы спать пьяная и накрашенная.

Иду к дверям. Они… заперты. Но задвижечка отодвинута. Она заперла меня! О, еб твою мать, как же я выйду теперь?! Телефон звонит в коридоре. Никто не отвечает. Конечно, все блядские соседи греют жопы на солнце. Может, это мне звонили? Дура проклятая! Мне лечиться надо!

Сажусь на диван, который только что сложила, и вижу на пуфике зеленую кастрюльку, прикрытую дощечкой. В ней бабка мастику разводит. Понятно. Мамаша оставила – писай, деточка. Сука! Я тебе устрою, ты еще пожалеешь… Надо продумать все возможные варианты. Вывернуть замок – довоенное произведение – мне не удастся. А ключик наверняка лежит в кармашке пальто, тут же за дверьми. Подхожу к окну. Левому. Оно перпендикулярно окну лестничной площадки. Тому самому, на котором Валентин стоял. Всего два метра от меня, правда, чуть выше. Можно связать простыни, закрепить за диван, вылезти на карниз и… И – повиснуть на простыне, как мешок с отрубями, над пропастью. Как высоко-то! Я связываю простыни, уже точно зная, что не полезу.

Да, борьба любыми средствами! Что я ей сделала? Я же дома была, никуда не убежала. Портвейн я пила, так она и не видела. Сидела себе, на пианино играла, пела. Может, я пела слишком громко? Так нет ведь никого в квартире!.. По двору идет девушка-маляр в комбинезоне. Ставит лестницу у стены, сама на ящик садится, сверточек достает. Еда у нее там.

– Девушка! Я здесь, здесь!

Она лениво смотрит наверх, находит меня.

– Девушка! Вы работаете здесь?

– У меня перерыв.

Да, надо с ней поласковей. Уговорить как-нибудь.

– Меня заперли. Случайно! Мне к врачу. К врачу надо!

По-моему, она поняла. Встает с ящика и идет к закутку, куда окно выходит. Там свалка ящиков, алкаши на них частенько поддают.

– Девушка! У меня есть ключ! От входной двери.

Можно и из двора в квартиру попасть, но ключа от «черного» хода нет. Она еще не захочет идти через весь двор, на улицу, за угол, еще метров тридцать и потом только в парадное…

– Я вам брошу ключ от квартиры. Парадное рядом с магазином «Вино». Квартира восемьдесят шесть.

– Понятно. Бросайте.

Понятно ей… Но я бросаю ключ. Дура! Надо было хоть в коробок положить. Но она нашла, повертела им над головой.

– Сейчас я приду.

– Ой, девушка! Я вас жду!

А вдруг она воровка? Соберет в квартире все что можно и убежит… Довольно скоро слышу, как открывается входная дверь.

– Девушка, это вы?… Я здесь – первая дверь слева. Представляете, мне к врачу, а мама думала, что меня дома нет, и заперла комнату.

Да, знала бы она, к какому мне врачу.

– Ключ от комнаты в кармане пальто, которое на вешалке.

Она шебуршит за дверью очень долго что-то.

– Нет тут ключа.

Ни хуя себе! А где же он?

– Девушка, ну вы поищите, а? Под ковриком, может…

Господи, как все долго!

– Нашла. Он в сапоге был.

– Ну, так отпирайте же меня!

Вот дура – нашла и не открывает! Я обнимаю ее. Она совсем девчонка.

– Вы подождите, я вам что-нибудь дам.

Между рамами правого окна мать хранит консервы. Я беру баклажанную икру, крабы, лосось. Выношу ей в коридор.

– Да что вы, не надо мне!

– Берите, берите – вы моя спасительница!

Целую ее в щеку, прямо в пятнышко от краски.

Она уходит, а я бегу к туалету. Тут же, вспомнив про зеленую кастрюльку, передумываю. Иду в комнату и писаю в кастрюлю. Уйду и оставлю. Вот все, что осталось от вашей дочери, Маргарита Васильевна!

Я опаздываю. Бегу по эскалатору вверх, мелькаю голыми ляжками. А чуть выше, между ними, у меня болезнь. Но я, наверное, настолько бесстыжая или глупая, что не осознаю полностью случившегося. Дома, перед выходом, глаза подкрашивала, перед зеркалом крутилась.

Он стоит на улице. Не один – с Захарчиком. А как же я при нем про деньги скажу?

– Здравствуйте. Извини, что опоздала, попала в глупую историю.

– Не сомневаюсь в твоих способностях попадать в истории.

Александр передает Захарчику полиэтиленовый мешок. Потом смотрит на меня – наглая его ухмылочка мне уже знакома.

– Не хочешь купить «доску»? Всего штука. Классная вещь.

Издевается. Откуда у меня «штука»? Сейчас я его порадую тем, что даже ста рублей у меня нет. Захарчик прощается с нами, идет в метро.

– Ну, пошли. Пешком минут десять.

– Подожди, у меня всего пятьдесят рублей. Я больше не смогла… достать.

– Ладно. Разберемся.

И мы идем. Конечно, он недоволен, что у меня денег нет. Зачем он тогда к врачу ведет? «Человеком надо быть…» – не верю я ему. А грузинской суке Гарику я, значит, верю? Он меня не видел несколько дней, выебался с кем-то, потом я пришла… Я еще стихи ему читала: «Всегда найдется женская рука…» Вот ему и нашлась, не рука, а пизда.

Диспансер – одноэтажное здание. Входим во двор. К «черному» ходу. Александр заходит в небольшую дверь, и я жду его во дворике. Окошки все забелены, чтобы не видно было, что внутри происходит. Через несколько минут Александр зовет меня, тихо свистнув.

Дядя доктор, вы хороший? Он ведь не скажет, что он плохой доктор. Я впервые в жизни сажусь на гинекологическое кресло. Прямо в юбочке, только трусики сняв.

– Ну, ноги. Ноги-то раздвиньте.

Какой же стыд! Врач берет мазок для анализа, но укол тоже делает. Уверен, что я больна. У меня уже полные глаза слез – от стыда и обиды. А Сашка во дворе. Ждет меня. Меня – заразившую его. Он берет меня под руку, и мы быстро, почти бегом, выходим из двора. Я не выдерживаю и начинаю плакать. Реветь во весь голос: «Сашенька, прости меня, пожалуйста!» И он прижимает мою голову к своему плечу, гладит по волосам. Не бросает меня, не уходит.

Через два часа мы возвращаемся во дворик и опять ждем друг друга. И опять я плачу, и он успокаивает меня. Ничего не говорит, а просто держит меня за плечи. Завтра я опять должна буду прийти сюда. Три раза. А он только один раз утром.

## 6

Мы не разговариваем с матерью. Но она не забирает мои вещи и меня не запирает больше. Она только смотрит на меня выцветшими своими глазами и молчит. Будто чувствует что-то, но ни cлова не говорит. Я все время сижу дома, играю – прелюдию и сонату. Сонату – прелюдию. Отказываюсь от Ольгиных приглашений за город, в новое кафе «Сонеты». Не хочу я ничего и никого.

Два дня я ходила в диспансер одна. И больше не плакала. Даже стыдно было, что не плакала. Ко всему человек привыкает. И то, что вчера казалось причиной для самоубийства, сегодня просто неприятность, от которой можно избавиться за полтинник. Он так и не взял у меня денег. «Адью, девушка!» – сказал, и все.

Гробовая тишина стоит в квартире. Мы похоронили кого-то? Наверное. Она – веру в меня, доверие ко мне. Я… Сижу в «моей» комнате и занимаюсь вредительством. Вырезаю себя из всех совместных школьных фотографий. Слышу, как дверь «черного» хода хлопает. Что это она так поздно мусор выносит? Даже не попросит меня. Через некоторое время она заглядывает и зовет в другую комнату – поговорить. Я нехотя иду. В бабушкиной комнате, конечно, стоит оттоманка, на которой иногда приходит поспать мой брат. Как я понимаю из его проявленных пленок, он спит и на бабушкиной кровати. Не один – с кем-то очень сисястым. Еще он приходит поесть суп, занять денег, спиздить бутылочку и, посмотрев на меня подозрительно, спросить: «Ну, что, маленькая лошадь?» Стена, к которой придвинут большой стол, заклеена клеенкой. Чтобы обои не пачкать. Можно подумать, что когда мы едим, то дирижируем. Бабкино изобретение – вы, мол, свиньи, не жалеющие добра. До клеенки она стену оклеивала обоями – почти та же история, что и со стеной вокруг телефона.

Я вхожу в комнату. Почему-то горит только маленькая лампа на секретере – бабушкин подарок мне: «Учись, внученька!» Наверное, у меня вырастают клыки – за столом сидит Александр.

– Вот, Наташа, – Александр…

Он добавляет: «Иванович». Сука!

– …сказал, что твой друг. Я и пригласила твоего друга обсудить твое будущее.

Я в этом дурацком халате… Зачем он пришел? Мать обалдела совсем, не знает, к чьей помощи прибегнуть. Это он вошел через «черный» ход. Неужели он сказал ей? Я бью его по ноге под столом.

– …Я думала, она в окно выбросилась. Я ничего не знаю о ней.

В придачу к кастрюльке я оставила перекинутые за окно простыни и двери заперла. У кого она хочет узнать обо мне?! У этого фарцовщика хуева? Что он знает обо мне? Ну, пожалел меня плачущую, рассказала я ему пару историй из школьной жизни. Я вот даже отчество его знаю. Иванович, еби его мать!

– Я не собираюсь принимать участие в этом маразме. Желаю приятно провести время.

Встаю из-за стола. Я так охуела, что послушно уселась за него.

– Как тебе не стыдно, Наташа?

– Это тебе должно быть стыдно, мамочка. И вам – Александр Иваныч!

– Я хочу знать, что с тобой происходит, кто твои друзья.

– Какие друзья?! Ты собираешься приглашать сюда каждого встречного-поперечного?

– Я уже встречный-поперечный…

Он еще что-то вякает!

– Я очень сожалею, если вы претендовали на другую роль, но все места уже распределены. Вами же самими!

– Наташа, прекрати пререкания, я ничего не пойму!

– Нечего тут понимать. До свидания!

Бамс! – дверь бабушкиной комнаты. Бамс! – дверь «моей», и на задвижку. Обсуждать она собралась!

Я слышу, как он уходит: «До свидания, Маргарита Васильевна», – уже не через «черный» ход. Мать стучит в дверь.

– Ты откроешь мне или нет? Что это за поведение?!

– Я не собираюсь с тобой ничего обсуждать. С ним обсуждай.

– Прекрати!.. Господи, откуда ты такого мужика раскопала? Он же мужик!

А ты хотела, мамочка, чтобы я с детства увлеклась лесбиянством? Может, еще и увлекусь – я люблю Ольгу за сиськи тискать.

– Я не настаивала на его приходе, да будет тебе известно. Он сам проявил желание познакомиться. И это меня чуточку успокаивает – хоть не бандит какой-нибудь, скрывающийся… Но он ведь взрослый мужчина!

Если бы он был маленький, хиленький, то на возгласы мамаши я бы могла ответить, что маленький, но вот с таким вот… Хотя я не помню, какой у него хуй.

– Я уезжаю на дачу завтра. Чтобы не вздумала урок пропустить!

Уезжай, уезжай, мама. Жарься на солнце, мажь лицо черной смородиной. Зачем он приходил? Посмотреть, как живет малолетняя блядь? Ну и увидел. А что я могла при матери ему сказать?

«Как ваша жопка-с после уколов», спросить?

* * *

– Алло, говорит Александр.

– Ну и что вы хотите? Будущее мое обсудить?

– Ну ладно, кончай. На урок идешь?

– О, вы уже в курсе всех моих дел. Я ванну принимать собираюсь. Может, придете помыть меня, раз уж взяли шефство надо мной?

– Не отказался бы. Но лучше после урока. Я с тобой пойду.

– Пожалуйста. Можете подать экипаж в час тридцать к парадному входу.

Помыть бы он меня не отказался. Конечно, выебать он меня хочет. Вот для чего он и вчера приходил, и сейчас звонил. Тогда-то он не смог.

– Здорово! Взять папку?

– В ней ноты, а не «доски».

– А чего ты такая злая?

– А на кой черт ты приперся вчера?!

Идем к площади Мира, бывшей Сенной. Тут действительно сено когда-то продавали и «били девушку кнутом…» А может, и не били.

Он не говорит, зачем приходил. «Так, проведать». Конечно, он не скажет мне, что выебать меня хочет, дабы свое мужское достоинство восстановить. Не передо мной, естественно.

Садимся в трамвай.

– Далеко это?

– А что, уже расхотел?

– Нет, так… У меня не было таких молодых знакомых… еще.

– Ну и как?

– Не помню, пьяный был. Ты тоже – не очень-то соображала.

Да уж чего говорить – два дурака.

– Сколько же тебе лет, Александр Иваныч?

– Кончай. Двадцать семь. Тебе, как я понял, и пятнадцати еще нет.

Манерный парень – руку подает, выйдя из трамвая. И нахальный, правильно Ольга сказала.

– Тебе придется ждать меня в этом скверике сорок минут.

– Подожду.

– Зачем?

– Там посмотрим. Иди играй, школьница.

Вхожу в парадное и медленно поднимаюсь на третий этаж. Какая я сама наглая! Знаю, что он от меня хочет, и иду с ним. Значит, сама хочу. Фу!

Учительница охает и ахает. Экзамены меньше чем через месяц, а я будто и не готовилась. Пальцы не слушаются. Прелюдию Шопена играю на октаву выше, как дома, подражая секс-писку Джейн Биркин. Я нервничаю. Меня ждут там, а вы мне – легато, легато… Так всегда стыдно ей конвертик с деньгами давать. Мать вперед боится заплатить – думает, что я ходить не буду, денежки пропадут.

– Неужели все? А я думал, девушку в рояль засунули, и она там задохнулась.

– Не смешно.

Я стою перед ним, развалившимся на скамейке, бью коленками по папке, солнце ему загораживаю.

– Сядь. Отдохни.

Я не хочу садиться. Если я сяду, он обязательно попытается меня обнять.

– Да. Поехали. Не люблю новостройки. Люблю свой Васильевский. Северная Венеция. Возьмем тачку.

Какой Васильевский? Он что же, так вот сразу меня к себе домой и повезет? Но я помалкиваю и сажусь в такси на заднее сиденье. Смотрю ему в затылок. Хорошо, что он коротко пострижен – в шею можно целовать. Какая я дура! Только вылечилась – и опять туда же!..

* * *

Высаживаемся на Невском. Рядом с ресторанчиком, где я никогда не была. Он-то уж был не раз – прямо приказывает гардеробщику, который здесь почему-то и летом.

– Возьми у школьницы портфель, ха-ха!

Гардеробщик тоже – ха-ха! Врешь – не верят, правду говоришь – тоже не верят.

В зале почти никого нет. За столиком с краю – Захарчик с девушкой. Мы подсаживаемся к ним.

– Саша, как хорошо, что ты пришел. Я никак не могу расколоть Захара на бутылку вина.

– Люда, ты в своем репертуаре.

Александр улыбается. Несколько презрительно, но не зло. Захарчик морщится и продолжает ковырять вилкой рыбу в тарелке. Он выглядит моложе Люды – Людмилы, как она сама пределавилась. Блондинка. Звякает браслетами, блестит бриллиантиками в ушах. Расслабленная, уверенная. На меня внимания не обращает. Сашка прищелкивает официанту, заказывает вино и, подмигнув, говорит Людке:

– Фифти-фифти!

– Ой, и ты тоже! Мы с Захарчиком уже всю неделю пополам. Он считает, что я его разоряю. Я! Да такой скромницы не найдешь! Я же взрослая женщина, понимаю, что мальчику трудно… Этот засранец даже вонючего цветка мне на день рождения не подарил!

– Люда, кончай трепаться.

Захарчик обижается как-то нехотя, лениво. Он привык, наверное. И Александр тоже привык – только усмехается углом рта.

– Это с этой девушкой ты потерялся, Саша?

Саша ей не отвечает, вполголоса разговаривает с Захаром. А Людка как-то насмешливо посмотрела на меня. Она наверняка не ошибется в моем возрасте. Хитрая баба.

– За «кусок» надо отдать, а то еще год пролежит.

– Саша, не забудьте мне десять процентов за сервизик прислать.

Людка в курсе их дел. Конечно, они фарцуют. Иконы, антиквар. Но это хоть не джинсы.

– Девушку надо с Джеймсом познакомить. Он любит высоких и молодых. Западет и сразу все купит…

Александру, по-моему, не нравится, что она лезет в их деловые операции.

– Ну что, школьница, допивай и пошли.

– Вы разве не пойдете с нами в кинематограф?

– Мы на днях были в кино, да?

Напоминание о нашем походе в кино равносильно сообщению о том, что мы только что вылечились. Так вот и будет он подъебывать меня.

– На чай за меня дадите – пополам поделите, ха-ха!

Мы уходим. А такси его как будто ждут.

– Васильевский. Шестая линия.

## 7

В его квартире ремонт. Он просит снять туфли. Я это делаю как-то механически, как бы подготовительные упражнения перед чем-то. В комнате вся мебель задрапирована простынями, пол покрыт газетами. Шкаф наполовину закрывает окно. За ним кровать.

– На диван можно сесть?

– Садись куда хочешь. Будь как дома.

Не очень любезно звучит. Он возится с приемником на подоконнике, бросает мне пачку сигарет. Я думаю, как хорошо, что кровать стоит за шкафом – там потемнее. А что же, мы книжки сюда пришли читать, что ли? Никогда не оставляй работу недоделанной – это, наверное, его лозунг. Какая хорошая у него попка в джинсах! У человека, носящего брюки отечественного производства, если он сам ушить да подшить не умеет, и попки-то не разглядишь. Они ее так вот не обтягивают, а висят, будто он наложил в штаны. Любимые Ольгины итальянцы чересчур затягиваются. И спереди такое впечатление, что яйца их в брюки не вмещаются, и ширинка вот-вот лопнет.

– У тебя совсем без помех «Голос Америки».

– Все-то голоса ты знаешь! Вина хочешь? Рислинг.

Он приносит вино, меняет станцию. По «Голосу Америки» один пиздеж, нам другой фон нужен… Он уже сидит на полу, прямо передо мной. Моя юбочка – низ, отрезанный от платья, – как всегда, недостаточна даже, чтобы трусики пошить. Ноги, наверное, кажутся жутко голыми. Его рука движется вверх по моей ноге. Ногти красивые. На моей руке волосики поднимаются. Он видит и забирает у меня бокал. Неужели мы уже были вместе? Да нет! Иначе я бы хоть руки его помнила. Он целует, кусает шутя мою коленку. Через несколько лет он полысеет – волосы совсем редкие на макушке. Он садится рядом, закидывает на меня ногу и целует мою нижнюю губу, которая всегда оттопыривается, когда обижаюсь. И красивой своей рукой сжимает мою грудь. Она у меня сейчас больше, чем всегда – менструация скоро. И соски на ней такие твердые становятся, как будто отдельные от груди. Хочется, чтобы он трогал их, укусил бы даже. Он будто вонзил свое колено между моими ляжками. А у меня там мокро уже. Дурак Гарик смеялся: «Ой, как там склизко!» Это ведь хорошо, это значит, я хочу. Я таки и его хотела…

– Школьница, ты возбудитель беспорядка. Идем туда.

Туда – это за шкаф, на кровать… Только сейчас я вспоминаю, что на мне не подшитая сверху юбка, замотанная кушаком. Но я иду за ним, стараюсь даже глаза не открывать – чтобы одурение не прошло. Он валит меня на кровать и сам на меня ложится – весь, сразу. Его рука уже в моих трусиках, между моих ног. Я ежусь и ноги сжимаю – поймала будто бы его руку. А он уже пытается снять с меня футболку. Я никак не могу расстегнуть пуговицу на его рубашке. Он сам расстегивает. Мы раздеваемся. Он резко поворачивается как раз в тот момент, когда я хочу залезть под одеяло. Чтобы он не видел меня голой. Но он видит. Улыбается. Без ухмылки.

Мы недолго целуемся – он хочет внутрь меня. Какой у него хуй здоровый. Я действительно ничего не помню из той ночи у Дурака. Он стаскивает с меня трусики – зачем-то я их оставила.

У меня так мокро в пипиське, что, может, на них пятнышки. Я спихиваю их одной ногой с другой, когда они уже ниже коленок. И как же нежно и плавно он водит своим хуем по моей пипиське! И, как слепой котенок, мордочкой тыкается в кошку, ища сосок… Я чувствую, что он хочет кончить. Ну кончи, кончи в меня. Тебе ведь хорошо будет. Хоть на минуточку. Я этим как бы свою вину перед тобой искуплю. Ты ведь забудешься во мне на мгновение. Во мне, я тебе дам это сделать. Значит, я хорошая, не такая, как ты думаешь…

Я чувствую пульсирующие выплескивания спермы. Он поскрипывает зубами. И все сразу тихо и светло. Он лежит на мне, перебирает мои волосы, накрывает ими мое лицо.

– Извини… что так…

Я молча улыбаюсь. Я и не рассчитывала на оргазм. Я должна была дать себя выебать. Но мне было хорошо. И радостно почему-то. Он встает, наливает вино, подмигивает мне. Я уже, конечно, залезла под одеяло, а он совсем не стесняется быть голым. Почему член темнее остального тела? Потому что он занимается «темными» делами…

– Ну что, помыть тебя? Пошли, у меня большая ванна, вместе поместимся.

Ванна справа от комнаты, а слева – дверь другой. Никто там не живет. Александр сказал, что, может, ее дадут им с матерью. Конечно, лучше им, чем вселять кого-то постороннего. Я вхожу в огромную ванную комнату – он стоит под душем и мылится розовым мылом. Занавески нет, поэтому вода брызгает в стороны, и несколько капель попадает мне на живот, заставляя его вздрагивать.

– Ну что ты там ежишься, иди сюда! Хорошо под водой!

Да, как хорошо и просто. Мы оба скользкие от мыла – он действительно моет меня. Смешно. Но мы ведь не только мыться пришли в ванну. Я трогаю его член. Рука плавно ходит по нему, и он быстро твердеет в ней. Александр кладет мне руки на плечи и давит слегка вниз. Я встаю на коленки. Вода бежит между моим лицом и его хуем. Как много воды! Он тихонечко двигается – поглубже в мой рот. Ой, я сейчас захлебнусь и водой и хуем…

– Бедненькая, дай я тебя по спинке похлопаю.

Я действительно кашляю. Девушка скончалась, захлебнувшись хуем.

– Хватит меня бить. Обрадовался!

Он поднимает меня, держа обеими руками за лицо. Целует. У него глаза от воды красные.

– Хочешь волосы помыть? Людка мне дала шампунь – продала, естественно, – сказала, что блестеть будут волосы. Пусть у тебя блестят.

Шампунь пахнет пирожными. И столько пены от него… Александр вылезает из ванны, вытирается огромным полотенцем. У нас дома такие же полотенца – китайские. Остатки дружбы…

– Сейчас я тебе сухое принесу.

Как странно! Я его больше не стесняюсь и будто знаю сто лет. На полу лужи. Зеркало запотело. Я протираю его краем полотенца – у меня тоже глаза красные. Как трудно расчесывать мокрые волосы! Зачешу их спереди, мне хорошо, когда волосы назад.

Александр лежит на кровати, курит. Я тоже лягу к нему. И мы будем любиться. Долго. У меня волосы успеют высохнуть, так долго мы будем любиться.

## 8

– Корова ты моя, я люблю тебя.

– Почему я корова?

– От тебя пахнет, как в детстве – парным молоком.

Когда он сказал мне это? Неделю назад, две? Время несется. Помедленней бы! Чтобы запомнить. На потом когда-нибудь… Мама – она не смотрит мне в глаза, если удается увидеть их. Уроки… Я сама – музыка. Я – форте. Фортиссимо! И нам негде спать.

Я очень хорошо теперь понимаю простушку Зосю и заводского Павла. Блядский быт заставляет приземляться. Как хочется ночью касаться плеча любимого! И, проснувшись от страшного сна, тут же и успокоиться, обняв его. Ремонт в квартире Александра закончился. Все новое, светлое. Но для нас только днем. В квартире живет его мать. Слишком уж старо выглядящая женщина лет пятидесяти. Без личной жизни, как многие после потери мужа. Работа, дом. Почти как моя мама. Она работает в «Интуристе». Когда она приходит с работы и мы еще не ушли из квартиры, Сашка шутит с ней по-английски. Но она больше молчит. Мне ее немного жалко, как и мою маму. Но в то же время мне стыдно за них. Слабые, смирившиеся с судьбой, которую сами себе и придумали.

Нашим ночным пристанищем служит квартира Виктора. Не Дурака, а Витьки Мамонтова. Приятеля Александра по институту. Странно мне было узнать, что Сашка дружит с такими. И радостно. Виктор, человек, не имеющий никакого отношения к фарцовке. Ходит в советских брюках и в советских же сандалиях.

От Мамонтова ушла жена. Еще от одного, еще одна. Любимая его жена. Из-за того что он пил. Когда она ушла, он стал пить еще больше. Он играет на гитаре. Он бы не был Мамонтовым без гитары, и мы, может, не приходили бы к нему.

Иногда мы наглеем до того, что заваливаемся к Виктору среди ночи, без телефонного звонка. Будим его и выгоняем с большой кровати, которая почему-то стоит в гостиной, а не в темной спаленке. Квартира в той же «северной Венеции», совсем недалеко от Александра. Если Витька не очень пьян к нашему приходу, то какой уж там сон! Мамонтов – запасливый пьяница. Тут же вино достает, берет гитару… «Женские волосы, женские волосы вьются…»

– Витька, опять ты сам себя накручиваешь!

– Ладно, не буду. Хуй с ними, с бабами. Все они – бляди непонимающие! Наташенька, к тебе это не относится – ты не баба… Пока еще. Эх, «что ж ты, бля, шалава! бровь себе побрила и зачем надела, курва, синий свой берет…»

Утром Мамонтов встает первым, но все равно опаздывает. То он опаздывает на работу, то он опаздывает устраиваться на работу. Таким образом, он почти никогда не работает. Каждые несколько дней он завязывает пить. Но потом, не выдержав «издевательства над самим собой», опять пьет. Он тихий пьяный. Всегда улыбается и засыпает неожиданно.

В гостиной, между двумя огромными окнами, черный рояль. Утром, приняв ванну и израсходовав массу кремов польского производства, оставленных в квартире женой Мамонтова, я усаживаюсь на вертящийся стульчик. Обернувшись полотенцем, но чаще голышом, я музицирую. Сочиняю песни. Сашка хохочет.

– Кто бы видел эту картинку! Народ в поте лица пашет, а эта малолетняя красавица, да еще голая… Тебя не примут в комсомол.

– Тебе не нравится? Могу одеться.

Он не дал мне одеться. Он укусил меня за попу. Я визжала, и мы бегали по квартире. А потом любили друг друга на неудобной раскладушке в маленькой комнатке. Забыв о том, что народ пашет, что я должна быть на подготовительном уроке, а Александр в каком-нибудь научно-исследовательском институте…

* * *

– Ты никогда не работал?

– Я всегда работаю. Если ты имеешь в виду государственные учреждения, то я их презираю и никогда ни на кого работать не собираюсь. Я сам себе хозяин.

– Зачем же ты тогда институт кончал?

– Ошибка юности. Ну и мать. Маргарита Васильевна тоже наверняка хочет, чтобы ты в институт поступила, человеком стала… А ты чем занимаешься?

Все это он мне говорит, чуть ли не лежа на мне.

– Это ты чем занимаешься?! Лежишь в кровати с несовершеннолетней девочкой. Развращаешь ее.

– Ох, умру! Ты сама кого хочешь развратишь. И собьешь с пути истинного.

Днем мы гуляем в центре. Обязательно встречаем Людку с Захарчиком. Они все время что-то делят. Людка говорит, что училась в консерватории по классу вокала. Отвечает иногда пением – отрывками из арий. Я думаю, что если она и пела где-то, то в каком-нибудь доме культуры. Не больше. Но потом оказывается, что действительно училась. Ее выгнали. За связь с иностранцами. За блядство, проще. Она все же усиленно продолжает искать иностранного мужа, но и Захарчика не бросает, «держит» для души. Когда он не хочет заказывать еще одну (третью или четвертую) бутылку шампанского, Людка орет на него: «Захар, не будь жидом!» Когда они вместе идут на рынок, она щиплет его за рукав и шипит: «Захарчик, ты же еврей, торгуйся с ними!» Он обычно брезгливо морщится и лениво одергивает ее: «Люууда!..»

Выходим от Виктора и собираемся на наш обычный полдник – в «Ленинград» или в «Европейскую». Я иду слегка впереди, Александр такси ловит. По-американски, выставив большой палец. Вдруг хватает меня под руку – и в парадное. Лицо испуганное.

– У тебя все ноги в крови сзади!

Смотрю – просто ручьи засохшей уже крови. Сашка дает мне платок – как всегда чистенький и отутюженный его мамой.

– Это что же, у тебя месячные – так сильно?

Сашка бежит купить бинт и вату, а я жду его в вонючем подъезде.

– Хорошо быть молодым и нахальным – девушки таких любят.

Он протягивает мне пакет, а в нем редкость – «Женские гигиенические салфетки».

– Девушка мне из-под прилавка достала. Я сказал, что у меня неожиданно началась менструация.

– Да, конечно, ты ее не ждал. Тебе наплевать!

– Глупая ты корова! Я даже у Людки спрашивал, что делать при задержке. Она про горчичную ванну что-то говорила – вода, сказала, как кипяток должна быть. Я что-то засомневался. Может, она хотела, чтоб ты сварилась? Она тебя ревнует… Ну так что? Клади это дело куда надо и пошли, а?

Ключей от мамонтовской квартиры у нас не было, так что мы пошли в ресторан. С пакетом «Женских гигиенических салфеток».

* * *

Каждый мой приход домой сопровождается заседанием родительского комитета. Главой его становится моя тетка, которая появляется на арене событий с партийным билетом в одной руке и с весами правосудия в другой. Обе руки у нее трясутся – у нее нервный тик. Не имея своих детей, она готова на все ради меня.

– На какие средства живет этот тип? Джинсы стоят сто пятьдесят рублей. Откуда они у него? За сожительство с несовершеннолетней он получит свои семь лет. Но я этого так не оставлю – его шайка будет раскрыта! Я знаю этих свободных художников! Они грабят народное добро и продают иностранцам.

«Народное добро» висит на стенах у Александра дома. И никого он не грабит. Все равно эти иконы гниют в церквушках, используемых для хранения гнилой же картошки. Или висят в убогих избах старушек, которым и пожрать-то нечего. Они с радостью продают своих святых и даже не за деньги. В захолустье на деньги все равно ничего не купишь. Вот за хлебушек, за сальце да за спирток можно приобрести Николу Чудотворца восемнадцатого века. И Александр, можно сказать, спаситель «народного добра». Я уже жалею, что «поделилась» с матерью. Сказала ей, что Александр реставрирует иконы. Но так замечательно наблюдать за ним, сидящим за столом. Сколько инструментиков у него! Вот вонючей замазкой заштукатурил дырку на иконе, приклеил папиросную бумажку, повесил на стену – надо ждать, когда просохнет. А через несколько дней чуть ли не со страхом будет подрисовывать кусочек бороды, рукава. И руки в этот момент будут самыми красивыми.

Тетка возмущена, что он иностранцам продает иконы. Если бы партийные тетки хотели приобретать предметы русской старины, а не стиральные машины, он бы им иконы продавал. Одного иностранного товарища мы прилично наебали. Того самого, с которым Людка предлагала меня познакомить. Бедный Джеймс! Он таки полюбил меня. Во всяком случае, на один вечер. Я учила его пить водку и говорить по-русски.

– Я ваз лублу! Корощо! Как? Куй?

Он и Людка напились. Она пьяно визжала и приставала к финнам, сидящим рядом с нашим столиком – выменивала у них сигареты на деревянное колечко а-ля рюсс. Джеймс все время порывался разбить бокал, как в фильмах о России, которые он видел у себя в Америке. Захарчик ерзал на стуле, посматривая на вход, трясясь, что нас сейчас повяжут. Александр был трезв и думал, по-моему, как и чем он будет бить Джеймса. Ничего не произошло. То есть произошло то, что Джеймс таки купил у ребят все. И все, что он купил, было фуфлом! Мы засунули его в такси, дали шоферу червонец, чтобы тот довез его до отеля, а не выкинул бы посередине… Проснулся он в кровати один, в портфеле у него были фальшивки… да голова наверняка раскалывалась.

А мы лежали днем с Александром в постели у него дома, и он дергался. Рассказанные мной – смехом, шуточкой – угрозы тетки его насторожили. Прямо паранойя у него началась. Будто следят за нами. Сотни тунеядцев живут себе, развлекаются, а мы… а он… Они, может, не связываются с четырнадцатилетними девчонками, и на них никто не заявляет. А тетка даже статьи какие-то упоминала. До всего им дело есть! Может, он ищет работу. Диплом у него свободный, вот он и приглядывает себе что-нибудь интересное… Ничего он не приглядывает, и на меня поглядывает подозрительно.

Совсем очумел. Решил иконы из квартиры вывезти. К Мамонтову. Целый день паковал их, в чемоданы складывал. И в тот же день уехал на «охоту». Одеты они с Захарчиком были, как на настоящую охоту. Конспирация. Людка хохотала и, как всегда, подъебывала Захара. Он был в резиновых сапогах, в драном свитере, с рюкзаком и ватником в руках.

– Захарчик, тебе надо было бороду приклеить. Чтобы никто из центровых ненароком не узнал. Когда ты вернешься, я подарю тебе кусочек фирменного мыла, а то от тебя уже пахнет.

А мне нравилось, что они так одеты, на Сашке даже кепочка была.

– Держать язык за зубами. Я тебя люблю… До послезавтра.

Это он сказал мне на ухо, когда мы обнялись, а вслух и громко – будто кто-то рядом стоял и подслушивал:

– Готовьте, бабы, кастрюли, вернемся с добычей. Может, зайчатинкой полакомимся. Ха-ха!

## 9

– Ну так что, ты со своим Сашенькой будешь? Может, снизойдешь до нас, а?

– Во-первых, я не знаю, кто это «вы», Олечка. Он обещал сегодня приехать. И потом, все равно это вечером.

«Это» – это «Алые паруса». Проводы белых ночей. Праздник выпускников. Должно это молодежное гуляние нести в себе что-то очень романтичное. Что мечта, мол, вот-вот станет былью: «Мы гоняли вчера голубей, завтра спутники пустим в полет…» И выглядеть должно все очень красиво. Как на обложке журнала «Огонек» шестидесятых годов. Молодые парни, коротко подстриженные, в костюмах и белоснежных рубашках, взяв девушек за руки – они почти что в свадебных платьях и очень улыбающиеся – бегут с обложки на тебя по площади, и стая голубей разлетается перед ними, поднимаясь в светлое – рассвет вот-вот – небо.

Мне вдруг очень хочется пойти с Ольгой и с «ними» на проводы. Да-да, проводы. Она сегодня решила забыть об итальянцах и прочих нациях. Идем с нашими, советскими юношами. Лет по восемнадцать им. Идем на народное гулянье.

От одного определения этого праздника должно быть все ясно – народный. Но когда этот народ молодой, да еще на улицах города, в белую ночь, которая, может, одна из последних… Бррр! Где эти прекрасные парни и девушки с обложки «Огонька»?!


Толпы петэушников. Наверняка у половины из них гаечный ключ за пазухой. А пьяные все какие!.. Выходим на набережную Невы. Не выходим, а выносимся толпой. Нева в огнях, пароходы в иллюминации. По небу шарят прожекторы. Все красно-дрожащее. Главного судна не видно. Попозже выплывет. С алыми парусами. Поплывет, поплывет мимо нас. Вот именно – мимо. Пить шампанское из горлышка очень неудобно. А еще со всех сторон на тебя напирают, под локоть пихают – шутят – и некоторые норовят бутылку из рук выхватить. И все будто знакомы. От гитар в глазах рябит. По песенкам можно понять, что за компания. Уличные, из подворотен, романтики: «Дайте наглядеться, дайте мне наслушаться, дайте мне запомнить, как они поют». Кто «они поют», я не понимаю – романтиков заглушает стая воробышков. Нахохлившиеся, растрепанные и наглые сопляки – лет по четырнадцать им. «О бела, бела, бела – бала! Я пришел, она лежала. А не подумайте плохого» – в этот момент они все визжат, подражая рок-н-ролловскому визгу Мика Джаггера, и заканчивают – «лежала пачка „Беломора“»! Все ржут, все довольны.

Вокруг Медного Всадника круглый газон, по которому «ходить воспрещается». Сейчас по нему не только ходят – на нем просто лежат, валяются кучи людей. Прищуришь глаза – и будто кучи грязного белья. Какая я обсирательница всего! У кого-то магнитофон на батарейках – вокруг него самая большая куча и скопилась. Прямо у меня над ухом раздается вопль-оклик, обращенный к владельцу мага: «Эй, Сопля! Яйца не промочи! Роса ведь!» Ни хуя себе. Это кем же надо быть, чтобы заслужить кличку Сопля?

Мы медленно идем в наряженной толпе. Для кого наряд заключается в костюме и в развязанном уже галстуке, а для кого в джинсах «Вранглер» и в футболочке с портретом языкастого парня из группы «Кисс».

У гранитного парапета свободное местечко. Мы встаем, пьем шампанское. Я нахалка, никакого внимания на свою компанию не обращаю. Я все же с ними… Парень, Юра его зовут? достает из сумки, которую тащит на плече, четвертую по счету бутыль. Рядом с нами тоже из горлышка пьют. Из горла бухают! Угощаем друг друга. Непонятного они происхождения. Очкарик с длиннющими волосами пытается шептать приятелю, но его пьяный шепот получается криком.

– Сегодня они тебе сказали: от нее откажись, а завтра скажут – от себя. А как же принципы, Валек? Мечта, а? Вот эти алые, еби их мать, паруса?… Ладно, не буду. Ты играй тогда!

Валек с гитарой. Девушка из их компании поет тонюсеньким голосочком, прямо как Джейн Биркин: «Я шагнула на корабль, а кораблик оказался из газеты вчерашней».

– Во, правильно! Из газеты «Правда», в которой нет известий, и из «Известий», в которых нет правды!

Валек морщится и тихо смеется: «Борец за правду!» Девочка, которая пела, обнимает волосатика.

– Мы его сейчас в милицию сдадим за его слова. Нет! За его мысли!

Они смеются. Мы смеемся. Милиция тоже смеется. Милиции, конечно, полно. Все с ними заигрывают – на нервах у них играют. Они ничего. Не агрессивны.

– Ой, товарищ мильцанер! Мальчишка обидел, под юбку залез. Лови его, держи!

Это из стаи деревенских девчонок. Какая-то бойкая «Клава», по-моему, хочет прилипнуть к нашей компании. Вот уж хуй! Откуда-то из гущи толпы доносится крик: «Менты-гады! Саню повязали!» Саня, наверное, сказал в лицо менту, что тот гад. Народ доволен. Поощрительно относится к оскорблениям в адрес представителей власти, охранников порядка. Деревенские во главе с «Клавой» уже заигрывают с компанией волосатика.

– Ну, чо, девахи, в технякум приехали поступать? Давайте… Видал, Валь? Они еще не поступили, а уже гуляють. Из-за нее, проклятой! Из-за мечты!

«Джейн Биркин» смеется.

– Ох и договоришься же ты, что получишь от одной из них по своей мечте!

Я сразу думаю о триппере. Половина таких вот девчонок никуда не поступят, потеряют девственность, если она еще есть. Может, забеременеют, может, триппер подхватят. И поедут они назад в свои деревни к свиньям. Я представляю, как атаманша «Клава» идет по тропиночке с картонным чемоданом в руке. И баба у колодца, завидев ее, орет на всю ивановскую: «Ой, Матвеична! Твоя-то в подоле принесла!» Потому что девка с огромным брюхом. Хотя она как раз, может, и не вернется – нахальная.

Ольгины знакомые мне безразличны. Я и не слушаю, о чем они говорят. Парень с сумкой встает рядом, протягивает шампанское. Я пью, обливаясь.

– Оля говорит, ты поешь хорошо. Может, спела бы… вместо этой. Он кивает на «Клаву», визжащую: «В жизни раз бывает восемнадцать лет!»

Мне неохота петь. А Ольга уже лезет с предложениями, просит ребят хлопать. Она пьяная. Я – нисколько. Даже противно. Это оттого, что я все время про Александра думаю. То, что с ним могло что-нибудь случиться, совершенно отпадает. Он из любой заварухи вылезет. Что же он не позвонил мне? А может, он звонил уже? Звонит. А меня нет. Я гуляю…

Вдоль набережной тут и там поставлены помосты-сцены. На них выступают, с них что-то объявляют. Но народ сам хочет выступать. С одной сцены артиста просто стащили. И тут же мужичок из толпы – по возрасту он больше годится в учителя, чем в выпускники, – вскарабкался на помост, микрофон обеими руками схватил и орет: «Чему нас учит семья и школа?» К нему милиция не равнодушна. Сразу трое подхватывают его за руки, так и не выпускающие микрофон. Он не сопротивляется – на ногах еле стоит.

И только орет в микрофон: «Жизнь сама таких накажет – скажи, Серега!..» Высоцкого поют со всех сторон. Даже глупо как-то. Может, будь он официальным бардом, его бы так и не пели. Всем охота недозволенного.

Возвращаемся мы с Ольгой в пять утра. Вот когда улицы поливают! Ольга идет спать ко мне. Не заглядывая в бабкину комнату, зашатываемся в «мою» и валимся на диван. Ноги гудят и горят, будто печки. Ольга вырубается молниеносно. А я почему-то повторяю про себя стихи Александра Блока, посвященные актрисе Наталье: «И лишь одна я всех тревожу своим огнем крылатых глаз…»

## 10

– Ольга, я подстричься хочу. Открыто ведь – час дня…

Ольга спросонья плохо соображает, но довольно кивает: «Давай, тебе будет хорошо!»

Я стригусь. Идем в ближайшую парикмахерскую. Рядом с площадью Мира, на Садовую. Конечно, лучше бы к знакомому парикмахеру пойти. Но я ведь сейчас хочу подстричься, немедленно.

В салоне сидят тетки в бигудях. От бигудей отходят провода. Тетки не двигаются. Сидят, как жабы. Раздвинув ноги. Мужики так сидят. А у баб этих ляжки, видно, настолько толстые, что их и не соединить вместе. Не хватало бы еще, чтоб они и пизды свои чесали. Запросто так, как мужики яйца почесывают или поправляют. Не знаю, что они с ними делают, только всегда их руки у собственных половых органов. И ширинки они на ходу застегивают, когда уже из туалета выходят.

Я долго уговариваю мастера не начесывать меня и не заливать литром лака. Мне хочется, чтоб натурально выглядело, распущенно-распушенно. А не как у завучихи или английской королевы. Мои остриженные волосы сметают огромной шваброй в кучу с чужими. Лишиться их стоит три рубля вместе с чаевыми. У выебывающегося пиздюка с Невского это стоило бы в три раза дороже.

Ольга стоит на улице – уже сбегала домой, переоделась. А рядом с ней… моя мамаша. Сейчас начнется. Ольга, жопа, не могла спрятаться от нее. Мать всегда по Садовой на работу ходит. С обеденного перерыва, наверное, идет.

– Да, новый человек. Надеюсь, что во всем. Неплохо.

Мать улыбается, трогает мои волосы. Слава тебе…

– Твой Саша телефон оборвал вчера вечером. Ты и его обманываешь?

– Ой, мама, никого я не обманываю… Хорошо, правда? И он сам виноват.

– Вот ты ему об этом и скажи. «Где она?» – он на меня напал. Я сказала, что, как обычно, не знаю, где ты. Вот он придет днем, и пусть теперь он тебя блюдет, раз меня ты ни в грош не ставишь!

Мать сейчас выше меня – я без каблуков. Да и вообще она высокая – идет на работу, возвышается над прохожими. И не старая она вроде – сорок восемь лет. Какая-то она одинокая, всеми покинутая. А была веселая. Я маленькая совсем была, и мы ездили с ней на выходные к Валентину. Они пилили дрова, мама пела. И мы все ходили в огромных валенках. А Валентин называл нас «Большая и Малая Медведицы».

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru

# Примечания