Петр Боград
От Заполярья до Венгрии. Записки двадцатичетырехлетнего подполковника. 1941–1945

Предисловие

Всегда сложно писать о человеке, которого ты знал лично, сидел за одним столом у него в гостях, который оставил в твоей памяти яркий след.

Генерал-майор Петр Львович Боград принадлежал к тем фронтовикам, которые прошли Великую Отечественную войну с первого до последнего дня.

Великую Отечественную войну он встретил в местечке Плунге на бывшей литовско-германской границе, куда прибыл поздним вечером 21 июня 1941 года старшим команды из тридцати шести новоиспеченных лейтенантов Камышловского пехотного училища, направленных в распоряжение 204-го мотострелкового полка.

А дальше – отступление до Пскова, командование ротой полка, собранного из разбитых частей, ранение.

После госпиталя Петра Бограда направили в Москву на стрелковые курсы повышения квалификации «Выстрел». 16 октября 1941 года срочно из офицерских курсов был сформирован батальон и брошен в бой под Клин.

Затем – Северо-Западный фронт. Командование батальоном, бои в Заполярье под Кандалакшей в составе 122-й стрелковой дивизии.

С осени 1944 года в составе 2-го и 3-го Украинских фронтов Петр Боград прошел Румынию, Венгрию и закончил войну подполковником на южной границе Австрии и Югославии в должности начальника оперативного отделения штаба 122-й стрелковой дивизии.

По окончании войны П. Л. Боград закончил Военную академию имени М. В. Фрунзе и служил на различных командных должностях, от командира полка до заместителя командующего войсками Приволжского военного округа. Служба П. Л. Бограда в рядах Советской армии продолжалась до конца 1980-х годов.

Петр Львович Боград активно поддерживал и способствовал сотрудничеству ветеранских организаций России, Израиля, США.

В Московском научно-просветительном центре «Холокост» он возглавлял военно-историческую секцию, часто выступал с интереснейшими докладами о малоизвестных широкой общественности военных событиях XX века.

Изучение архива П. Л. Бограда было начато нами еще при его жизни, вместе с ним. К великому сожалению, он серьезно взялся за написание мемуаров слишком поздно, времени не хватило.

В 2004–2007 годах весь архив (воспоминания, фотографии, рабочие тетради, аудиозаписи) генерал-майора П. Л. Бограда поступил в НПЦ «Холокост» и послужил основой для подготовки этой книги.

Л. А. Терушкин

Д. А. Алексеев

Детство

Я родился в 1920 году 12 августа в местечке Доброе. Оно находится на юге Украины, примерно в 45–50 километрах севернее Николаева. Наша еврейская колония была образована в начале XIX века. Первые поселенцы, десять семей, там появились в 1802 году. Я думаю, что они прежде жили в районах Витебска, Могилева, Польши, а также в Литве, потому что в нашей деревне использовался еврейский говор на идиш с польским, а также с литовским акцентом.

Колонии образовались еще до организации черты оседлости. Было очень много недовольства евреями в народе. Сами евреи пришли к царю и попросили разрешения уехать на юг, получить там земли и создать соответствующий своей культуре образ жизни. Они получили разрешение, и началось перемещение. Обеспечение их было очень незначительное. Больше всего людей оседало в Херсонской губернии.

Весной 1801 года в этом регионе было основано восемь еврейских колоний, в них жили 19 семей (около тысячи человек). Материальное положение их было катастрофическим. Это были несчастные люди. Они жили в жалких домишках, в ужасной скученности, страдали от болезней, им недоставало самых простых рабочих орудий и медикаментов. Царские чиновники обманывали и обсчитывали евреев, присваивали себе часть ассигнований, которые правительство через них переводило поселенцам.

Но наконец нашелся честный и умный русский следователь, присланный из Петербурга. Он обнаружил, что инспектора попечительского ведомства передали поселенцам намного меньше телег, плугов, борон и другого инвентаря, чем значилось в отчетных ведомостях, а рабочие волы, закупленные ими для поселенцев, были стары и работать не могли.

Постепенно, после многих лет голода и страданий, дела еврейских поселенцев начали налаживаться. Материальное положение их укрепилось, болезни и смертность пошли на убыль, поселенцы научились разным ремеслам, в их семьях выросли дети, привычные к труду. Особенно начали расцветать колонии к середине XIX века. К этому времени на юге Украины (Одесская и Херсонская области) насчитывалось более 20 еврейских колоний. Были целые районы еврейских поселений.

Основа жизни колонии – сельскохозяйственный труд.

Я хорошо помню нашу колонию Доброе. Это был большой населенный пункт, расположенный на площади более восьми квадратных километров, численностью жителей более восьми тысяч человек. Имелась еврейская школа-семилетка, и были еще две школы-четырехлетки – еврейская и немецкая.

В Добром была целая улица немецких поселенцев-колонистов. Я не знаю, в каком году они появились. Улица, где они жили, называлась Советской. Они были довольно зажиточными, работали в колхозе. Все так тесно переплелось, что трудно было разобрать, кто еврей, а кто не еврей. Язык немецкий почти слился с идиш.

В Добром было четыре синагоги. Самая большая стояла напротив нашего дома. Она была примерно на 600–700 посадочных мест.

Искусственно устроенные пруды как бы разделяли село на три части. В общественных прудах разводили рыбу разных сортов (сазан, карп, карась), и жители имели возможность ловить рыбу. Население занималось, главным образом, хлебопашеством и животноводством. Очень многие занимались виноградарством. Виноградники были вынесены за пределы колонии, где большинство семей имели по 0,25 десятины земли.

Я помню, как аккуратно были устроены участки: на каждом имелся шалаш, в котором работники могли в жару или дождь передохнуть и поесть. Был на 10–15 участков один колодец. Вода в наших местах ценилась на вес золота. В Причерноморье всегда были проблемы с питьевой водой. Виноградники охранял один человек – Ареле Спелярский. Маленького роста, всегда заросший, обвешанный множеством свистков разной тональности. Никто не знал, когда он спит, когда ест. Днем и ночью раздавались трели его свистков, что значило – Ареле не спит, охрана на месте. Урожаи винограда были очень велики. В жаркую погоду, если попросить напиться воды, у нас предлагали медную кружку с виноградным вином.

Климат в наших краях способствовал также и высоким урожаям колосовых. Посевная начиналась в начале марта, а уборка заканчивалась в августе. На всю колонию была одна молотилка и один паровик, и в годы большого урожая обмолот проводился последовательно по группам, а в обычные годы обмолот зерна проводился на токах в каждом дворе, самым примитивным способом. Вначале специальным камнем с парой лошадей, а затем специальной доской и также парой лошадей. В 1920-х годах возникла проблема с хранением зерна, и на сходе колонии решили построить большой элеватор на десятки тысяч тонн. Это было очень красивое сооружение, которое было видно за много километров.

Большинство колонистов жили зажиточно, но было и немало бедных семей, которым по возможности оказывалась помощь. Рабочие колонии трудились на трех маслозаводах и на паровой мельнице, была также крупная молочная ферма, где производились масло и сыр высокого качества, который закупали Одесса и Николаев. В 1926 году в деревне появился первый колесный трактор, присланный, как говорили, организацией «Джойнт». Это было большое событие, вся колония сбежалась смотреть на это чудо. Электричество появилось только в 1938 году. Дома освещали керосиновыми лампами, свечами. Радио впервые мы услышали в 1933 году, когда я уже закончил 7 классов.

Папу моего звали Лев (еврейское имя – Лейб) Боград. Он родился в 1896 году. Он хорошо читал и писал по-русски. Вначале он работал гуртоправом, то есть занимался перегонкой скота для скототорговцев. Потом научился варить сыр, окончил курсы, на которых учился несколько лет, и стал лучшим сыроваром в области. В нашей деревне у него было кустарное производство. Потом отец переехал из деревни в Николаев, устроился на завод, где производство сыра было механизировано. Там он был начальником сыроваренного цеха, делал разные сорта сыра. Папа характером был в дедушку, был добрым человеком.

Маму звали Соня. Она была 1897 года рождения. В молодости она была модисткой. Ее девичья фамилия Найдина. Мама моя родилась в Смеле, это на Украине, от Киева километров четыреста. Она была человеком очень строгих правил в смысле нравственности, держала нас с братом строго, не давала распускаться. Мальчишки в деревне бегали без штанов. Мама никогда этого не разрешала. Всегда чистенькие белые рубашечки, а уж если начинала нас мыть, то так отдраивала, что мы кричали: «Боже мой!» Она была очень аккуратным человеком. В день своей смерти она встала, приняла душ и умерла. Это был 1985 год. Мама окончила начальную еврейскую школу (4 класса), была грамотной, умела читать и писать на идиш и по-русски.

У мамы и папы было два сына – я, родившийся в 1920 году, и мой брат Рувим, 1924 года рождения. Брат был очень хорошим парнем. Он был небольшого роста, курчавый, блондин. Моя мама тоже была блондинкой. День, когда он родился, я как сейчас помню. Это было 21 января 1924 года. Мама лежала на кровати, и ноги ее были привязаны полотенцем к ножкам кровати. Мой дядя, младший брат мамы, закутал меня в платок и увел из дома. А потом я помню, как брат лежал в кровати и играл золотым кольцом, которое моя бабушка спускала ему на нитке. Потом он вырос, пошел в школу, учился очень хорошо. Его из третьего класса перевели в пятый, такой он был способный. В хедере он не учился. Рувим начал ходить в школу в 1931 году, тогда уже синагогу превратили в клуб. В 1938 году он закончил семь классов и поступил в Одесский еврейский машиностроительный техникум. Я его перед началом учебного года отвез в Одессу, устроил на частной квартире.

Я пошел в хедер по настоянию бабушки в 1926 году. Мне хотелось вольности, но бабушка сказала: «Нет, в хедер, и все». Там я научился читать и писать на идиш. Как сейчас помню, как я читаю буквы: алеф, бейт, гимел. И тут мне на стол падает конфета. Надо мной стоит ребе и говорит на идиш: «Это тебе послал Бог». Я благодарю ребе и думаю: как же это Бог смог мне прислать эту конфету. Смотрю наверх: ни щели, ни дырки нет. Я смотрю, а что Бог даст Борьке Минькову, и вижу, что ребе отгибает палец и из его кулака падает конфета. Я говорю: «Ребе, это же вы бросаете!» Ребе отвечает мне: «Ах ты, мамзер!» – и бьет линейкой по рукам. «Мамзер» в переводе значит «незаконнорожденный», это такое ругательство. С тех пор, как ни странно, я перестал верить в Бога. Потом я учился в еврейской семилетней школе. Все предметы преподавались нам на идиш.

В начале 1920-х наша молодежь организовала сельскохозяйственную коммуну «Новый быт», по сути прообраз израильских кибуцев. Но, к сожалению, вскоре директивно начали создавать колхозы. Было создано два колхоза. Первый – на базе коммуны «Новый быт», второй – «Вперед». В середине 1930-х годов создали третий колхоз, «Красный луч». Голод 1930-х годов тяжело сказался на этих колхозах, однако хороший урожай кукурузы, припрятанный руководством колхозов нашей колонии, обеспечил колхозникам минимальный уровень жизни, у нас не было умерших от голода. В пяти километрах от колонии была создана специальная сельскохозяйственная ферма, где дети колхозников получали среднее агрономическое образование. Детство было прекрасным, я с радостью делал все, любую работу. Я вместе со взрослыми после занятий работал на винограднике, в поле, на току, убирал кукурузу и подсолнух.

Забегая вперед, скажу, что война оказалась переломным моментом в жизни моей родной колонии. С начала войны все годные к службе мужчины ушли на фронт. Часть жителей ушла на восток Украины. А многие жители остались, остались и дедушка с бабушкой, они пытались уехать из колонии на повозке, но немцы их перехватили и вернули обратно.

Фашисты заняли село без единого выстрела в конце августа 1941 года, а 2 сентября оставшихся жителей – стариков, детей, больных – они согнали на край села и всех 257 человек расстреляли. Были расстреляны мои близкие: дедушка, бабушка, тетя Хая, Сура, жена Иосифа, дядя Вельвел, двоюродная сестра Бася в возрасте 15 лет. Расстреляли их на немецком кладбище возле оврага. Бабушка тогда ходить не могла, ее везли на повозке. Бася сбежала и спряталась в скирду соломы. Немцы вилами разворошили эту скирду, вытащили ее и убили.

Больше всего меня возмущает то, что большинство участников убийств были немцами, жителями нашей деревни. О том, что мои родные погибли, я узнал только после войны, хотя о том, что немцы свирепствуют, убивают евреев, я знал и во время войны. Мои папа и мама к началу войны жили в Николаеве. Отец работал технологом на молочном заводе. Потом началась война. Я родным успел из Пскова дать телеграмму, что скоро буду участвовать в боях, и выслал им аттестат, и, кстати сказать, по этому аттестату они всю войну получали деньги. В начале августа немцы подходили к Николаеву. Мама и папа пешком пошли вдоль Днепра. Там переправились на другую сторону, сели на поезд и уехали в Саратов, где жила семья брата моей мамы. Дядю вскоре призвали в армию. Сначала они жили вместе с семьей дяди, а потом жили в Саратовской области, в деревне, где отец работал на элеваторе.

В 1970 году я побывал в родной колонии. Это уже была не наша колония. Все, что создавалось долгими годами, было разрушено, сады и виноградники варварски выкорчеваны. От нашей колонии осталась только школа, заросшие пруды и плохонький памятник на братской могиле расстрелянных. Больше туда приезжать у меня желания нет. После войны туда переселили украинцев из Западной Украины. Все, построенное прежде с любовью, разрушено, в руинах.

Яростный 1937-й

Надо признать, в юности я был весьма энергичным человеком. Интересы мои, бывало, далеко выходили за непосредственные границы того вида деятельности, которым приходилось заниматься. Впрочем, повышенная социальная активность была свойственна тогда значительной части молодежи. Правда, иногда она приводила к непредвиденным результатам. Или, возможно, та «активность» только с нынешней точки зрения повышенная, а на самом деле нормальна?

В 1936 году, после окончания школы, я поступил в Полтавский железнодорожный техникум. Учеба давалась мне нелегко, так как я поступил в техникум после сельской семилетки. Конечно, преподаватели у нас были слабенькие по сравнению с городскими. Пришлось ликвидировать пробелы в образовании, но учился я на «хорошо» и «отлично». Жил я в общежитии – веселой и беззаботной студенческой жизнью. Я увлекся общественной работой, вступил в комсомол, стал членом комитета комсомола.

Весной я получил задание проверить состояние пути от станции Ромодан до Кременчуга. И вот мы – два студента и два путеобходчика – проделали пешком этот путь, осматривая колею, шпалы, накладки, болты, костыли, стрелочные переводы. Мы прошли двести километров, и ежедневно в газете Полтавского отделения железной дороги печаталась сводка о нашей работе. Недостатков мы обнаружили много, и группу поощрили приказом начальника службы железнодорожного пути. Это была серьезная оценка.

После этого знаменательного похода начались краткие каникулы. Побывал я в городе Новоукраинка Кировоградской области, где в это время жили мои родители. Затем отправился в колонию Доброе к дедушке, бабушке, двоюродным братьям и сестрам. Помню, что главным мотивом возвращения к истокам детства стал факт, что там в те же дни гостила любимая мною тетушка Лия, студентка сельхозакадемии имени Тимирязева. Лия – одна из младших сестер моего отца.

Юность моя начиналась прекрасно, и грядущая жизнь представлялась интересной, полной радостного труда и успехов.

Но! Первый же день моего возвращения в техникум, в конце июня, поставил первый жирный знак вопроса в моих наивных представлениях. Вначале я подумал, что меня пригласили на утреннее заседание комитета комсомола как председателя профкома техникума. Но, когда я увидел глаза своих товарищей, сразу стало не по себе. Близкие друзья смотрели на меня как на чужака, осуждающе и даже с презрением.

Во главе заседания – Володя Волевич, с которым нас объединяла и учеба, и общественная работа, и «единые» взгляды. Рядом с ним секретарь партийной организации, еще несколько ребят. Среди них Надя Комарова, Андрей Калашников, мой земляк Гришка Косой…

– Боград, где твой дядя?

– Какой? У меня их много.

– Дядя из Киева!

– Он – ректор Коммунистического государственного агрономического института имени Косиора.

Пауза и вопрос, как разрыв снаряда над головой:

– Ты знаешь, что он враг народа?

Ответ мой прозвучал не из рассудка, из сердца:

– Не может быть!

Тут все и началось. Точнее, продолжилось по ранее проторенной, изученной, позднее закрепленной, а еще позже осужденной дороге. Дороге, которая оказалась покрепче многих железных.

– А-а… не может быть! Значит, и ты такой же! Он уже три месяца в тюрьме, а ты скрываешь, молчишь, создаешь видимость активной работы! Ты двурушник, ты кулацкий внук, ты сын зажиточных родителей, ты примазался к активу техникума, ты скрываешь свою враждебную душу…

«Ты, ты, ты…» – разрывы грохотали надо мной один за другим. Мне еще семнадцати не исполнилось, и я прекрасно помнил, что дед мой – простой кузнец, бабушка всю жизнь трудилась в полях. Они воспитали шестерых сыновей и троих дочерей в понимании того, что человеческий труд на земле – главное в жизни и судьбе. В трудовом духе готовили к жизни и меня, учили отдавать всего себя своему личному призванию и общему делу.

Но кто же такой мой дядя, неожиданно для меня объявленный врагом народа?

Боград Ефим Исакович родился в 1898 году. Коммунист с 1917 года, прошел большой путь в партийной иерархии. Окончил Ленинградский институт красной профессуры, работал в столице Украины Харькове во ВУЦИКе с Г. И. Петровским[1], затем с П. П. Постышевым[2]. В начале тридцатых – секретарь Кобелякского райкома партии Харьковской области, Фастовского райкома Киевской области. Затем – ректор Коммунистического вуза имени Косиора в Киеве. В марте тридцать седьмого дядю избрали членом комитета партии института. А на рассвете следующего после избрания дня его арестовали. Нарушая логику изложения, сообщу: после многих допросов и прочих мытарств дядю сослали в район Магадана, где он и погиб в 1945 году.

Гришка Косой на обвинительном заседании комитета комсомола один молчал. Молчал он и потому, что имел информацию об аресте Ефима Бограда давно. И видимо, был уверен, что и мне это известно. Ибо знали о том люди в моем Добром, знали мои родственники. Знали, но пожалели меня, не сказали. Гришке, думал я сразу после заседания, было немногим легче моего – а что, если бы открылось его тайное знание? Соучастник – тот же враг… И сказать нельзя, и молчать страшно! Так я мог подумать, так бывало. Вот как нас вязала судьба, и не только в тот яростный тридцать седьмой…

А снаряды, копившиеся надо мной с марта, продолжали рваться…

«Все, что ты делал в техникуме, – специально продуманная тактика. И действовал ты под руководством дяди – врага народа, ты им проинструктирован, он научил тебя, как вредить на железнодорожном транспорте…»

Мне напомнили и время инструктажа: 1936 год, когда, возвращаясь из Винницы в техникум с производственной практики, я заехал в Киев и посетил дядю.

«Так я мог подумать, так бывало». Это я сказал о Григории Косом, которого считал другом детства, с которым провел вместе каникулы, ехал в одном вагоне, торопился утром в техникум. А торопились мы с разными целями. Дружок Гришка-то устремился куда надо, кому надо и доложил, что у Бограда дядя – враг народа. Не забыл он написать докладную записку и в комитет комсомола. Везде успел. С его «доклада» машина и закрутилась. Впрочем, «машина» крутилась хорошо и без него или меня. Дня тогда не проходило без арестов. Предыдущий тридцать шестой буквально врубился в память народа наводящими ужас процессами, где в качестве государственного обвинителя выступал мрачный Вышинский[3]. Обстановка раскалилась до такой температуры, что малой искры-упрека хватало, чтобы любой человек становился подозреваемым, затем исключался, увольнялся, арестовывался. Обвинения «клеились» самые невероятные.

О причинах этого сказано и написано столько… Сталинизм, руководители, НКВД, неудачная модель социализма – с одной стороны, а народ, как стадо готовых к закланию баранов, – с другой?! Я жил рядом с этой «машиной», побывал внутри нее. И убежден: главным тогда было то, что большинство людей старалось выступить в роли разоблачителей, заработать славу бдительного большевика. «Бдительные» не думали, что сами лягут под колеса ими же разгоняемой жизнедробильной машины репрессий.

Дядя мой ни в чем не был виноват ни перед народом, ни перед государством.

Но меня утром исключили из комсомола, а вечером буквально притащили на заседание Полтавского горкома комсомола. А там меня хорошо знали как председателя профкома, как члена комитета комсомола, инициатора многих общественных дел; часто я представлял секретаря комитета комсомола техникума на заседаниях горкома.

На заседании горкома – сенсация! Боград – двурушник, то есть он одновременно и известный активист, и прихвостень врага народа! Меня заставили рассказать биографию, дать «развернутую анкету».

Говорю, что отец мой до революции был батраком, работал перегонщиком скота у скототорговца…

Тут же мне заявляют:

– Нет, ты сын торговца скотом! Отсюда и идеология в тебе такая!

И так далее, и тому подобное.

Все мои доводы, все слова тут же перелицовывались наизнанку. Я был ошеломлен вконец. День оказался еще тот! Град обвинений, повторяющих и имитирующих модные в то время газетные строки!

Приговор единогласный – утвердить исключение из комсомола. Предложение – сдать комсомольский билет. Вот тут я соврал:

– Билета с собой не имею…

(Так он и остался со мной до восстановления в комсомоле через год Полтавским обкомом. Но всякий день того года правомерно бы засчитать в жизненный стаж с коэффициентом один к трем.)

…Назавтра я сдал дела председателя профкома Наде Комаровой и отправился на практику в Полтавское отделение службы пути. Внешне все шло как всегда, как надо. Нет, не все: прежние товарищи меня избегали, вокруг образовалось пустое пространство. К тому же началась предсудебная волокита. Очень «вовремя» при передаче дел в кассе профкома обнаружили недостачу более пятидесяти рублей. Недостача образовалась по вине секретаря профкома, но повод для того, чтобы посадить меня, вполне достаточный. К счастью, следствие не нашло в моих действиях состава преступления. И такое случалось! А я ежеминутно ожидал ареста.

Закончились практика, каникулы. Первого сентября я в техникуме, студент последнего курса. Уже в семь утра я в коридоре и вижу на доске объявлений приказ начальника техникума Бураковского. А в приказе: студента Бограда П. Л. и еще двоих за связь с врагами народа исключить из техникума. Я застыл.

«Что же делать, куда обратиться? Что дальше? Нет, все! Жизнь кончилась!»

Я стою столбом. Студенты, в том числе те, с кем я учился в семилетке, проходят мимо, даже не взглянув. Все, злой рок настиг жертву.

Но нет, оказывается. И в обстановке всеобщего страха жили настоящие люди, настоящие мужчины. Стою обалдевший и вдруг слышу знакомый хриплый голос, шепнувший на ходу:

– Немедленно отправляйся в отдел подготовки кадров в Харьков, там все решишь.

Петр Ильич Кихтенко, начальник учебной части техникума, наш любимый педагог! А хрипел он из-за трубки в горле. Как можно забыть его голос, его несколько сутулую фигуру? Старый, опытный инженер-строитель путевого хозяйства, больной человек – он оказался единственным настоящим среди многих трусов, взял на себя роль спасителя. Но уточню – единственный в тот день, но не единственный в жизни. И вообще, по-моему, если б в наших судьбах не было спасителей и если б мы сами не старались иногда стать таковыми, ни о какой жизни и речи бы не было.

Следующие двое суток я был бездомным и безработным, не спал, не ел… Днем пытался пробиться к начальнику техникума, к руководителям Полтавского отделения железной дороги – напрасно. На вокзал ночами не пускают, в сквере напротив холодно. Полежу на скамейке, побегаю для согрева… И вдруг вечером встречаю сторожа техникума, старого железнодорожника и члена партии. Снова спасение: он приводит меня к себе домой, кормит-поит, укладывает спать, а рано утром «прикрепляет» к знакомому кондуктору, и я поездом отправляюсь в Харьков. Там сразу же – в знакомое мне по делам в Дорпрофсоже управление Южной железной дороги. В день приезда в отделе подготовки кадров меня не приняли, но предложили все изложить на бумаге и прийти завтра.

А на Харьковском радиозаводе работала старшая сестра моего отца Дина Исаковна Коган. Ее, члена парткома завода, трагедия брата Ефима обошла стороной. Я ей все рассказал, с ее помощью написал объяснение на имя начальника отдела подготовки кадров, с которым и прибыл на следующий день. Принял меня начальник очень любезно. Говорили мы один на один, и, хотя имени репрессированного дяди не упоминалось, я понял – он его знает хорошо. В заключение встречи он посоветовал: отправляйся к родителям и жди, оставаться в Харькове или Полтаве нельзя.

Вечером встретился с тетей Диной и узнал, что начальника отдела подготовки кадров Южной железной дороги днем арестовали! И действительно, как сказала тетя, он был знаком с дядей Ефимом по работе в ВУЦИКе.

Все шло естественным путем, «машина» работала, я же метался где-то рядом с ее колесами.

Только поговорили с тетей, заходит к ней сосед-еврей, бывший член компартии Польши, в конце двадцатых годов бежавший оттуда, спасаясь от преследований. Видел его всего несколько минут, но он запомнился мне приятной наружностью и обаянием. Около четырех часов ночи нас разбудил стук в парадную дверь. Кто-то открыл, потом тишина, снова стук, на этот раз в дверь к «поляку», опять тишина. Тетя Дина выходит на кухню, возвращается и говорит:

– У соседа обыск, быстро одевайся и уходи из дома.

На выходе на меня не обратили внимания. Я не спеша миновал знаменитый автозак, окрещенный народом «черный ворон», и, не оглядываясь, быстро удалился. К тете уже не вернулся. Вечером уговорил кондуктора поезда Харьков – Одесса взять меня до нужной станции. Что было не так сложно: летняя форма железнодорожника, удостоверение личности студента третьего курса железнодорожного техникума, ни копейки в кармане.

Только в родительском доме отчаяние и горе прорвались из груди слезами. Поначалу я ничего не мог даже сказать-объяснить. Но юная жажда жизни взяла свое. Я спрятал память о случившемся подальше в глубины сознания и принялся искать свое место в новых условиях. От разговоров о прошлом, о причинах ухода из техникума я уклонялся. Познакомился с ребятами из средней школы, районной типографии, больницы и маслосырзавода, где работал мастером мой отец. На последний и устроился табельщиком-учетчиком при нормировщике Саше Россенберге. Он научил хронометражу рабочих процессов, их учету, выведению средней нормы, производству расчетов для начисления зарплаты. Вначале работа захватила, потом я в ней разочаровался – слишком однообразно и скучно. Тут уволились с завода секретарь и кассир. И директор завода Пуриш (молдаванин) предложил эти должности мне. Как и почему такое получилось, и теперь не понимаю. Юноше в семнадцать с небольшим доверили получение крупных сумм (от тридцати до ста тысяч рублей)! Я их складывал в древний портфель и нес пешком около двух с половиной кило метров от сбербанка до завода без какой-либо охраны. Благодаря мне рабочие завода всегда знали о наличии денег в кассе. И главный бухгалтер завода, старый холостяк Хазанов, вынужден был сменить свое отношение к рабочим – началась практика выдачи авансов.

На заводе меня хорошо узнали, но тайна о недавнем прошлом и страх его возвращения не позволяли ощущать истинную радость от жизни и работы. То и дело мне приходилось внутренне как бы «скручиваться», прятаться от чужого любопытства и интереса. С детства меня приучили говорить правду, и вынужденное молчание или вранье отзывались такими укорами совести, что я чувствовал себя неполноценным и ущербным человеком.

Муллер, парторг завода, часто спрашивал:

– Ты почему не вступаешь в комсомол?

– Извините, я еще не совсем созрел…

– Ты действительно несознательный субъект!

…И вот пришел январь 1938 года. На всю страну прозвучала высочайшая формула: «Сын за отца не в ответе». Смысл ее многозначен: отец может быть плохим, а может быть и хорошим, но идеал сына – Павлик Морозов; да и вообще семейные отношения окончательно поглощались приоритетными связями «человек – государство»… Но я уцепился за формулу и в конце января написал Сталину письмо, в котором изложил все, что со мной произошло. Ответа не было долго, и надежда на него терялась.

Тут началась кампания по выборам в Верховный Совет республики. Выполняя поручение завкома, я от имени заводской молодежи выступал на предвыборных собраниях, выступления печатались на страницах районной газеты. Страх понемногу уходил, и я подумывал о том, чтобы заново вступить в ком сомол.

И вдруг – письмо из приемной Сталина!

«Ваше дело поручено рассмотреть Полтавскому обкому комсомола…» А в начале августа – вызов на заседание бюро обкома…

Вечером, после заседания, я с новым комсомольским билетом уже находился в общежитии изгнавшего меня техникума. Естественно: ведь меня восстановили, хотя год студенческой жизни был потерян, мои сокурсники уже закончили обучение.

Тем не менее я снова как бы обрел крылья. Еще бы: письмо из приемной самого Сталина! Но первого сентября я вновь понял – да, человек всего лишь винтик в государственной машине. Начальник техникума Бураковский распорядился к занятиям меня не допускать и от беседы отказался. Секретарша пояснила:

– С бывшим студентом и бывшим комсомольцем начальник говорить не будет!

Вид нового комсомольского билета не произвел на нее никакого впечатления. И снова спасительный совет: преподаватель техникума Сальников порекомендовал обратиться напрямую к наркому путей сообщения Л. М. Кагановичу[4]. Я отправил телеграмму, где сообщил о снятии ложного обвинения в сотрудничестве с «врагом народа», восстановлении в комсомоле и о противодействии Бураковского. Жить было негде, я оставил свой адрес в техникуме и уехал к родителям. Несколько дней вся семья была в жутком состоянии, мы не знали, что будет, что предпринять. Наконец, телеграмма: «Срочно приезжайте, вы восстановлены в техникуме».

Как будто все стало хорошо… Но, как верно заметил еще Маркс: жить в обществе и быть свободным от него невозможно. А советское общество продолжало гипнотизироваться, пронизываясь всеобщей подозрительностью и недоверием. Некоторые студенты открыто следили за мной, не упуская случая унизить и напомнить о происшедшем. Сочувствия не проявил никто. Люди, то ли из инстинкта самосохранения, то ли из стремления продвинуться наверх по чужим костям, всегда были готовы донести на ближнего. Случаев таких кругом было множество.

Запомнился такой…

Один студент техникума рассказал в компании, как смог проявить классовую пролетарскую бдительность. Обедал он как-то в вокзальном ресторане, и к нему за столик подсел пожилой, измученный на вид человек. И стал жаловаться крепкому молодому парню на порядки в стране. Мол, газеты шумят о каких-то врагах народа, все делается для возвеличивания некоей одной личности, народ отвлекают от реальных трудностей… И тому подобное.

Не вступая в разговор, студент наш быстренько пообедал и немедленно отправился в привокзальный отдел НКВД. «Болтуна» тут же забрали. Но студент перед друзьями все же признался:

– С каким презрением он на меня смотрел! Стало даже не по себе…

Слабые не выдерживали давления постоянного страха. Двое студентов в отчаянии бросились под поезд…

Глава эта получилась самой объемной в книге. Я намеренно пошел на это, так как писал о временах, в которые закладывалось то, что проявило себя не только в начале войны, но и в последующей государственной биографии. И не только государственной, коснулось оно буквально всех и каждого.

И вот вопрос: всякий ли народ, любое ли общество способно подчиниться, не только внешне, но и внутренне, диктатуре страха? Не на этой ли способности прорастают имперские амбиции? А уж если ростки укоренятся в общественном сознании… Тогда можно услышать: «Да, пусть мы живем плохо! Зато мы самые сильные, все нас боятся!»

А в маленькой Швейцарии люди не знают ни внутреннего, ни внешнего страха…

Довоенная армия

В августе 1939 года, после окончания Полтавского железнодорожного техникума, я работал прорабом подвижной экскаваторной колонны, участвовал в строительстве железной дороги Магнитогорск – Караганда. Я сам напросился на строительство новых магистралей, где применялись впервые появившиеся средства механизации (экскаваторы, прицепные грейдеры, самосвалы, путеукладчики инженера Платова и другие машины). Под моим началом был экскаватор с паровым двигателем, оснащенный ковшом – «прямой лопатой», – берущим за раз полкубометра грунта.

Жили мы в больших палатках, имелась небольшая походная кухня, на местах стоянок из досок сбивались столы и скамейки. Был даже магазин, размещенный тоже в палатке. Одевались мы кто во что мог. Общими для всех были легкие, сшитые из брезента сапоги на резиновом ходу. При непогоде использовались мешки из-под продовольствия. Начальство отличалось тем, что имело брезентовые плащи с капюшоном. В общем, романтики хоть отбавляй.

Дело было в двенадцати километрах от станции Комсомольская магистрали Карталы – Акмолинск. Мы вели насыпь основной дороги. Настроение преотличнейшее, лето в разгаре, воздух свежий и даже пьянящий какой-то.

Техника, обеспечивавшая мой участок, была серьезная: десять самосвалов ЯЗ-3, один самосвал на базе автомобиля ГАЗ, подвозивший уголь для котла экскаватора, и автоводовозка, часто выходящая из строя из-за неполадок древнего двигателя.

Паровой двигатель непрерывно расходует и горючее для топки и, особенно, воду. И вот к концу дня выходит из строя мотор водовозки. Чтобы не сорвать следующий рабочий день, я принимаю решение отбуксировать водовозку на станцию, которая находилась в райцентре Полтавка. Буксир – малый самосвал. В кабину рядом с водителем я усаживаю нормировщицу колонны Лиду, невесту моего коллеги Семена Сулковского; еще двое девчат – учетчица и нормировщица моего участка – вместе со мной занимают места в кузове. Мы втроем встаем позади кабины самосвала. Командую: «Вперед!» Позади на буксире неисправная водовозка, впереди дорога, ведущая не просто к станции, а в будущее, безоблачное, как небо над головами. Встречный ветер вихрится кругом нас, чуть ли не рвет ситцевые платьица, треплет мою брезентовую робу.

Одиннадцать километров пролетели в одно веселое мгновение, машина вышла на заключительный спуск, ведущий к станции и селу. Спуск не очень крутой, но длинный, и, подсознательно ощутив опасность, я оборачиваюсь и замечаю, что буксировочный трос оборвался. Я кричу водителю самосвала, чтобы он принял вправо, иначе плохо управляемая масса водовозки, набрав скорость, врежется в нас. Водитель или плохо меня понял, или испугался и резко крутнул руль. Борт кузова невысокий, я с девочками стою, опершись руками о гладкое железо кабины.

С силой инерции на скорости более шестидесяти километров в час трудно спорить. Девчата цепляются за меня, нас троих бросает влево-вперед, словно теннисные мячи. Я лечу за борт и приземляюсь на камни дороги вначале левым боком, затем головой. Тут же мне на грудь падают, одна за другой, девочки.

Помню ошеломляющую боль, чувствую – сердце от двойного удара (падение на каменистую дорогу и встречный вес двух крепких женских тел) останавливается. Сознание сохранилось, но в теле полное бессилие, ничего невозможно сделать, даже пальцем не пошевелить. Как я мог в тот момент предположить, что чудо уже произошло, что все обойдется потерей нескольких участков кожи? У девочек-то случилась мягкая посадка, не на дорогу приземлились, и сверху на них ничто не обрушилось, так они лишь ремонтом одежды отделались. Да и неуправляемая водовозка – как ее колеса промчались мимо, не задев никого из лежащих на дороге?

А наблюдатели происшествия единодушно решили, что я погиб, и отправили меня в районную больницу в качестве трупа. По моей колонне тут же разнесся слух о гибели прораба Бограда, попавшего между «молотом и наковальней».

Вот так двенадцатикилометровый участок пути мог стать для меня последним. То был первый в моей жизни случай, когда линия судьбы могла оборваться от внешнего физического воздействия. И этот случай поставил точку в моей гражданской биографии. Через месяц меня призвали в армию, и с октября 1939 года началась служба красноармейцем в железнодорожных войсках Дальнего Востока, в бригаде полковника Кабанова[5]. Того самого Кабанова, который в послевоенные годы стал генерал-полковником, начальником железнодорожных войск страны.

2 октября 1939 года я был призван Полтавским районным военным комиссариатом Челябинской области, на территории которой размещалось управление экскаваторной колонны ПЭК-2, и спустя 25 дней оказался в Приморье, на станции Манзовка, покрыв за это время в товарном вагоне на нарах путь от Южного Урала до почти Владивостока. Более 20 дней в пути. Везли строго, как арестантов, правда, кормили два раза в день и каждую неделю мыли в бане. Все эти строгости были связаны с событиями в Монголии в районе реки Халхин-Гол.

С октября 1939 года началась служба в железнодорожных войсках Дальнего Востока. Службу я начал в отдельном строительном путевом батальоне железнодорожных войск. Наш батальон занимался строительством и эксплуатацией железнодорожных веток в сторону китайской границы, а также в сторону океана, через уссурийскую тайгу.

На первых порах меня назначили преподавать своим же солдатам устройство железнодорожного пути. Вскоре был замечен начальством – военным комиссаром батальона старшим политруком Галареевым, который позднее, в первый месяц войны, погиб на станции Фастов, недалеко от Киева. Он предложил мне перейти к нему на комсомольскую работу – помощником по комсомолу с присвоением звания младшего политрука. Я отказался (опять боязнь рассказать о том исключении из комсомола и т. д.).

В это время, то есть в конце 1939 года, шла война с Финляндией. 18 декабря был выходной день, у нас был прием военной присяги, и здесь же объявили о записи добровольцев в лыжный батальон на финский фронт, и я записался – это для меня был выход из положения, позволивший отказаться от предложений комиссара и оправдать мои действия.

Время формирования лыжников тянулось очень долго, и лишь в начале февраля нас погрузили в эшелон, и начался обратный ход, как говорят на Дальнем Востоке, в Европу.

В дороге нам объявили, что всех нас оставят в Свердловске и направят во вновь формирующееся пехотное училище. И действительно, в первых числах марта нас выгрузили в городе Камышлове и разместили на базе военного городка бывшей 110-й стрелковой дивизии Уральского военного округа, ушедшей на финский фронт.

Итак, в первых числах марта 1940 года по воле судьбы я стал курсантом, а буквально через неделю – старшиной 7-й роты Камышловского пехотного училища. Время шло быстро, обучали нас офицеры – участники Финской войны. Командиром роты был капитан Григорий Паздников, а командиром взвода – лейтенант Юрий Хрипченко. Учеба была тяжелой, почти все время обучения – около 90 процентов – проходило в поле на учениях, на стрельбище, марш-броски со стрельбой, форсирование водных преград вплавь или на подручных средствах. Зимой на лыжах, ночевка в лесу, по-бивуачному, у костра. В зимнее время мы в месяц проходили на лыжах до 600–700 километров. Все в большинстве своем стали замечательными лыжниками.

Однажды взвод курсантов, в штате которого я состоял, принял участие в обычных тогда соревнованиях. Нам предстояли: марш-бросок на 25 километров, форсирование водной преграды на подручных средствах, стрельба по мишеням, рукопашный бой, преодоление двухсотметровой полосы препятствий. Все это – без остановок и перекуров.

Напряжение всех сил, проверка воли и выносливости, готовности помочь товарищу. Жара, комары и мошка, едкий пот, прилипшая к горячей коже гимнастерка. В ходе марш-броска я замыкал походный порядок взвода и тащил на себе, кроме собственного вооружения, еще и винтовку младшего сержанта. Тот выбыл из игры. Внезапно из-за опушки леса выскакивает всадник, лошадь со всего карьера наезжает на меня и опрокидывает; от столкновения я падаю и случайно вспарываю штыком мышцы правой руки. Шок, боль, кровь, замешательство во взводе. И тут командир взвода резко командует: «Старшина! Встать! На ходу оказать себе помощь! Продолжать движение!»

У меня в тот момент и мысли не было поступить как-то по-другому. Ведь взвод из-за меня мог проиграть соревнования. Преодолевая боль, я бежал дальше. После марш-броска вместе со взводом в полной выкладке переплыл реку, преодолел полосу препятствий, выиграл штыковой бой на эластичных штыках и заработал в итоге приличную сумму баллов. Взвод занял первое место в училище. А для меня тогда это была великая победа над собой, проверка не только физической выдержки, но и силы воли.

Вот так ковался в Красной армии военный характер, так готовились будущие офицеры – как морально, так и физически – к приближавшейся войне. Выучка тогда была настоящая. Кадровые войска, которые в первое время войны были на передовой и сумели остановить немцев. Но мы положили эти войска, они своими телами закрыли немцам дорогу.

На следующий после соревнований день мне исполнилось 20 лет. День рождения я встретил в окопе полного профиля, который закончил оборудовать к рассвету. Рука, конечно, болела здорово. Но я был чрезвычайно горд тем, что дух мой преодолел слабость плоти. Тогда все казалось прекрасным: юность, все удавалось, невозможно было представить, что мы стоим на пороге страшной войны.

Первые дни войны

Наступила весна 1941 года, обстановка в мире сгущалась, ежедневно радио передавало о передвижениях войск, о якобы железнодорожных маневрах и т. д. У нас в училище стали поговаривать о досрочном выпуске. В апреле сфотографировали в форме лейтенанта и сняли мерку на обмундирование, шинель, плащ и сапоги. В конце мая, отобрав 50 процентов лучших курсантов роты, стали изучать новое оружие, винтовки и автоматы, при этом не выпускали за пределы городка в ожидании приказа об окончании училища.

10 июня с утра были проведены срочные построения, где приказали отправиться поротно на склады и получить офицерское обмундирование. После обеда все выпускники училища – более 800 человек – были построены на плацу. Нам был зачитан приказ наркома обороны о присвоении нам первичного офицерского звания – лейтенант. Правда, тогда еще говорили не «офицерского», а «командирского» звания. В списках зачитали мою фамилию, и впервые мое имя-отчество стало звучать вместо Пейсах Лейбович – Петр Львович. По-видимому, кому-то из кадровиков не понравилось мое еврейское имя и отчество. Правда, я не возражал.

Одну ночь мы переночевали в училище лейтенантами, а на второй день нас распределили по командам. Я получил команду в 36 лейтенантов с назначением в Прибалтийский особый военный округ (ПрибОВО), в 204-й стрелковый полк, дислоцировавшийся в городке Плунге (Литва) на самой границе с Германией. В этот же день вечером нас погрузили в товарные вагоны, и начался наш путь в Прибалтику, по сути, на войну, хотя мы об этом еще не знали. По маршруту движения эшелона с выпускниками, на станциях больших и малых собирались люди и кричали нам: «Ребята, на войну? Не подкачайте!» Мы все тогда беззаботно смеялись.

Поздно вечером 21 июня (в субботу) 1941 года наш уже небольшой эшелон прибыл на станцию Рига. Пока разобрались, что нам предстояло следовать дальше, до Шяуляя, наступила ночь, и мы все уснули. Проснулись рано. Я вышел из вагона – а их уже было только два, – увидел, что мы в тупике и одна за другой мчатся электрички то в одном, то в другом направлении. Время было 4–5 часов утра. В воздухе барражируют два новых истребителя. Все казалось подозрительным. Я спросил железнодорожников, поедем ли мы дальше или нет. Ответа не было. Я поднял свою команду (36 лейтенантов), и электричкой мы отправились на главный рижский вокзал.

Лейтенанты мои разбрелись по вокзалу, так как до отправки поезда на Шяуляй, а дальше на Плунге оставалось еще час-полтора. И здесь мы узнали, что на границе с Германией идут ожесточенные бои. Настроение у всех сразу стало жутким. Вскоре подали состав и мы начали грузиться в вагон. Вдруг слышу, как меня называют по фамилии. Смотрю: какой-то капитан-пехотинец, со знакомым мне по училищу лейтенантом. Капитан сказал мне, что по рекомендации этого лейтенанта отдел кадров округа принял решение оставить меня в Рижском пехотном училище курсовым командиром. Я ответил, что я не могу выполнить это, поскольку у меня команда лейтенантов и я обязан их довезти до места назначения. «Но там уже идут бои», – сказал мне представитель Рижского пехотного училища. «Тем более», – ответил я и посмотрел на своих лейтенантов – они молча, но выразительными взглядами одобрили мое решение.

Итак, поезд тронулся, и через два-три часа мы уже были в Шяуляе, который, увы, встретил нас очень недружелюбно. Дело в том, что, как только мы стали покидать свой вагон, над железнодорожным узлом появились немецкие бомбардировщики и безнаказанно, как на полигоне, не встречая никакого огневого сопротивления, бомбили узел. Как мы остались живы, я объяснить не могу. Все мои лейтенанты со своим скарбом были рядом со мной. Я впервые в жизни не в кино, не в газетах увидел немецкие бомбардировщики с черными крестами в желтом обрамлении.

Бомбили они беспощадно и закончили пулеметно-пушечным обстрелом площади вокзала.

Тогда и даже сейчас я испытывал и испытываю большое недоумение. Где же наши средства противовоздушной обороны, почему наших истребителей нет в воздухе? И много-много других почему.

Но время требовало моих действий, и я действовал. Долго искал, но все-таки нашел военного коменданта станции Шяуляй. На это ушло несколько часов. Когда я, наконец, обратился к коменданту, то оказалось, что он ничего не знает. Единственное, что он мне пообещал, – это то, что через час-полтора к Шяуляю подойдет бронепоезд, идущий в распоряжение командующего 8-й армии генерал-майора Собежникова и с ним можно будет отправиться в штаб армии. Обстановку на границе он не знал. Мне оставалось только ждать. Однако у меня команда лейтенантов.

Разобравшись в обстановке, я вскоре обнаружил недалеко от вокзала помещение штаба 11-го стрелкового корпуса, который накануне убыл в летние лагеря в районе Каунаса. В штабе корпуса был какой-то сержант, и я договорился с ним о временном размещении в нем моей команды.

Около 16 часов дня на станцию прибыл бронепоезд, с которым я немедленно отправился. Командир бронепоезда – капитан-танкист, убедившись, что я действительно старший лейтенантской команды, – согласился меня взять с собой на двухколесном мотоцикле для поездки на поиски штаба 8-й армии.

В это время немецкая авиация стала опять бомбить железнодорожный узел, в том числе бронепоезд. Однако внезапный огонь зенитных пулеметов бронепоездов заставил немцев бомбить менее прицельно. Мы же с капитаном в промежутках между бомбовыми разрывами на мотоцикле помчались по дороге Шяуляй – Паунче в поисках штаба 8-й армии.

Время было где-то между 16 и 17 часами, уже 22 июня. По пути мы неоднократно подвергались налетам авиации, несмотря на то что по этой асфальтовой дороге, кроме нашего мотоцикла, ничего не двигалось. Видимо, все – транспорт и войска – двигались по лесным и полевым дорогам.

Проехав на мотоцикле 35–40 километров, мы остановились на опушке леса, где двигалась группа связистов, протягивая кабель. На наш вопрос: где штаб армии – они, подозрительно посмотрев на нас, ответили, что ничего не знают, что вот уже десять километров они тянут связь в противоположном от нашего движения направлении. Связисты быстро удалились, и мы, сориентировавшись по карте, приняли решение двигаться в сторону фронта по просеке в лесу, где проходил телефонный кабель. Вдруг к месту нашего нахождения подошла легковая машина, из нее вышел молодой, высокий, красивый полковник-танкист и также стал спрашивать, где штаб 8-й армии.

Спустя 15 лет, когда я был командиром механизированного полка, полковником, ко мне прибыл первый заместитель командующего войсками ПриВО генерал-лейтенант Василий Митрофанович Шатилов[6] (в 1945 году его дивизия штурмовала Рейхстаг), и я ему об этом рассказал. А он в ответ: «А ты знаешь, кто это был? Это был командир танковой дивизии полковник Черняховский Иван Данилович[7], будущий генерал армии, командующий 3-м Прибалтийским фронтом».

Уже стемнело, когда мы, поплутав по множеству просек, наконец-то выехали в район командного пункта 8-й армии, который был расположен в лесу, в 50–60 километрах западнее Шяуляя.

В штабе со мной быстро разобрались, дали три грузовые автомашины, и к рассвету я отправился в город Шяуляй за моими лейтенантами, с тем чтобы уже к 15 часам 23 июня прибыть в штаб 10-го стрелкового корпуса, которым командовал генерал-майор Николаев (погиб при переходе остатков корпуса по морю из Таллина в Ленинград).

По данным штаба армии, штаб 10-го корпуса находился в 15–18 километрах восточнее города Плунге. Прибыв в Шяуляй рано утром, мы быстро погрузились в машину и к установленному сроку, пройдя около 100 километров без особых происшествий, прибыли на командный пункт корпуса.

Это было в 15 часов 23 июня 1941 города. Я сразу представился командиру корпуса генерал-майору Николаеву[8] (хорошо запомнил человека с продолговатым лицом и рыжей бородкой а-ля д’Артаньян), он хорошо принял меня, приказал забрать у меня пакет с 36 личными делами лейтенантов, подкрепиться в офицерской столовой и ждать офицеров связи от полков, в которые мы имели назначение. Меня, до того уставшего и столько пережившего за эти сутки начала войны, до того сморило, что я приткнулся тут же около дерева и уснул. Не знаю, сколько я спал, но поднял меня страшный шум на командном пункте и какой-то голос, называвший мою фамилию. Оказалось, что обстановка резко изменилась, противник стал обтекать правый фланг корпуса в сторону Тямьяная, и командир корпуса, во избежание окружения, решил сменить командный пункт. Мне же начальник строевого отдела – какой-то старший лейтенант – приказал от имени командира корпуса в сопровождении нескольких моих лейтенантов отправиться в 204-й стрелковый полк (то есть в полк, куда я назначался еще приказом наркома обороны) и передать приказ командира корпуса: удержать занимаемый рубеж до наступления темноты.

Я помню, солнце еще было высоко в небе (где-то 16–17 часов дня). Я сказал: «Слушаюсь! Но у меня нет ни карты, ни компаса, ни оружия». На что последовал суровый окрик: «Идите вот в этом направлении, а из этого ящика возьмите наган и пару пачек патронов». Я это все быстро сделал, накоротке посоветовался с лейтенантами, которые в училище со мной обучались в одной роте, – их было несколько, но запомнил я только Гришу Мальцева, бывшего учителя из Омской области, и Толю Блинова, сибиряка. Штаб корпуса улетучился буквально как дым.

Нас осталось около девяти человек со своими чемоданами – вещи, которые мы получили по окончании училища. Мы быстро их сложили и подожгли. Все наши доспехи очень весело пожирались пламенем. Закончив с вещами, я зарядил наган, и мы, сориентировавшись по солнцу, пошли на запад на звуки боя. Прошли примерно два-три километра, вышли на развилку асфальтовых дорог и здесь на опушке леса обнаружили сваленные в кучу стальные каски. Мы сняли свои офицерские фуражки, разрыли в лесу у перекрестка неглубокую яму, сложили туда свои фуражки, надели каски и пошли дальше. Примерно спустя еще два часа мы почувствовали запах боя. За это время мы прошли примерно 12–14 километров. И вдруг перед нами как из-под земли вырос старший лейтенант – рыжий, с веснушками и с автоматом ППД в руках. Как потом мы установили, это был командир 1-го батальона 204-го стрелкового полка старший лейтенант Сайкин. Его батальон был на правом фланге полка и вел бой с немцами. Когда мы подошли, бой вроде затих. Связи ни с командиром полка, ни с соседями батальон не имел. Я ему передал устный приказ командира корпуса, и мы влились в состав батальона. Вскоре, спустя примерно час, мы уже отражали атаки немцев. Это было уже около 20 часов дня 23 июня. Как здесь же выяснилось, батальон имел уже большие потери.

Почти до самой темноты мы не отходили и отражали атаки немцев. С наступлением сумерек командир батальона, не имея связи и получив данные от своей разведки, что противника перед фронтом нет и что он обходит нас справа, принял решение отходить на Тельшая.

Батальон для передвижения имел автомобили ГАЗ-ААА, с резиновыми гусеницами, которые находились в кузове вдоль переднего борта, в ящике. Всего, как я подсчитал, было около 15 автомашин. Когда батальон погрузился, я с комбатом обошел всех и увидел, что нас оставалось не более 100 человек. Комбат приказал мне двигаться в головной заставе впереди батальона на удалении не более одного километра. Стало темнеть, а связи никакой не было – ни радиостанций, ни сигнальных средств. Предварительно на листочке бумаги я с единственной крупномасштабной карты у комбата нанес маршрут движения и по указанию комбата начал движение. Примерно в полночь, после двух часов движения на перекрестке, где мы должны были повернуть в направлении Шяуляя, нас неожиданно остановил немецкий патруль на мотоцикле, который вначале принял нас за своих. Их было три человека. Водитель остался на мотоцикле, а двое подошли к кабине, где я сидел. В кузове все бойцы после двух дней боя спали крепким сном. У меня не было времени для размышлений, я выхватил наган и в упор сделал два выстрела. Немцы упали, а их водитель с перепуга укатил на мотоцикле. Выскочившие из кузова после стрельбы бойцы схватили немцев: один был убит сразу, второй, не придя в сознание, вскоре скончался. В это время подскочил комбат Сайкин, я ему доложил обстановку, и мы уже по асфальту устремились к городу Тельшая. В этом коротеньком эпизоде мужество проявил сержант Серков, я запомнил его фамилию. Он первый выскочил из кабины со своим карабином и бросился на немцев, после моих выстрелов. Серков был водителем автомашины.

До конца дня 28 июня мы беспрерывно были в боях: в начале под Шяуляем, а затем отходили на Елгаву, Митаву, в сторону города Риги. В этих боях я потерял своих лейтенантов Мальцева и Блинова.

В ночь с 28 на 29 июня 1941 года остатки нашего батальона отходили через Ригу. Что там творилось, трудно передать словами. Когда автомашины подходили к перекрестку, нас буквально поливали огнем с чердаков зданий и из окон верхних этажей. Когда к рассвету мы остановились восточнее Риги, то на наши машины было жалко смотреть: десятки пробоин в бортах, крыльях и лобовых стеклах, и только один бог знает, как нас пули миновали. Разобрались: нас осталось около 30 человек и четыре автомашины, во главе с двумя комбатами – стрелкового и автомобильного батальонов. Со мной осталось еще три лейтенанта из моей бывшей команды. Долго решали вопрос, куда отходить: на города Валку и далее Таллин или на Псков.

Большинство высказалось за Псков, и уже к утру 30 июня мы были в районе Пскова, где в течение двух суток из отходивших разрозненных подразделений 8-й армии спешно формировался 202-й мотострелковый полк. Командиром полка был назначен капитан-танкист Котов, командиром 2-го батальона – младший лейтенант Леус и командиром 4-й мотострелковой роты – лейтенант Боград. За эти два дня с политруком роты Колтыпиным сформировали роту трехвзводного состава. На большее людей не хватало. Плюс автовзвод – 10 автомашин ГАЗ-ААА. Успел из Пскова послать родителям денежный аттестат, по которому они всю войну получали деньги.

До 1 июля 1941 года полк формировался в районе Крестов, что неподалеку от Пскова, около военного аэродрома, поэтому всю ночь над нами летали самолеты – как свои, так и противника. В ночь с 1 на 2 июля полк был переброшен на юг в лес севернее города Опочка. В течение 2 июля пополнялись вооружением, боеприпасами и продовольствием. Впервые с начала войны я поел досыта. У старшины роты появились съестные припасы. Район Опочки – это большие труднопроходимые леса, болотистые участки, множество ручьев, особенно вблизи старой государственной границы с Латвией. На рассвете 3 июля командир полка собрал всех комбатов и командиров рот на одной грузовой машине, и мы отправились на рекогносцировку участка обороны полка. Моей роте достался район деревни Дымово и мост через реку Синюю, что западнее города Красное.

В этом районе люди говаривали: «Город Красный, река Синяя, и люди – темные». Район действительно медвежий угол. Сюда в направлении города Опочки устремился противник. Ему-то навстречу и был брошен 202-й мотострелковый полк. Рано утром мы уже были в Опочке и воспользовались пока действующей почтой, чтобы бросить письмо родителям. В это время раздались позывные радиостанции «Коминтерн» и голос Левитана, пока еще малоизвестного диктора, сообщил о выступлении Сталина. Это было его первое выступление с начала войны. Мы все замерли и внимательно слушали его речь. Я сейчас думаю так: да, безусловно, Сталин был узурпатором, миллионы людей до, во время и после войны погибли по его личной вине. Но, видимо, хорошо было то, что большинство людей видели в нем вождя, верили ему и его словам, и поэтому миллионы шли на смерть и победили во время войны, хотя это были победы не разума, а человеческого мяса. Ни Сталин, ни большинство его полководцев нас, людей, не жалели и победы одерживали за счет гибели миллионов. Это я говорю сегодня, спустя почти 50 лет после окончания войны.

Если бы меня сейчас обвинили в злопыхательстве, я мог бы привести только из моей жизни десятки примеров в подтверждение вышесказанного. Могу больше сказать: в душе я давно об этом думал, но сказать это в те годы было равносильно самоубийству.

Итак, после выступления Сталина, воодушевленные его речью, мы отправились на рекогносцировку и в течение почти всего светлого времени 3 июля выбирали позиции для обороны. Моей роте досталось по фронту около полутора километров, при наличии в роте примерно 70–75 стрелков. В полк мы вернулись уже в темноте, спали до рассвета, а затем до обеда получили дополнительные боеприпасы и тронулись на автомашинах в свой район обороны.

К 6 июля рота заняла оборону севернее деревни Дымово. Передний край проходил по старой государственной границе между СССР и Латвией. На правом фланге позиции упирались в дорогу с твердым покрытием и мост через реку Синюю. В предутренних сумерках 6 июля я в сопровождении красноармейца занялся проверкой боевого охранения, которое находилось впереди переднего края на удалении около 800 метров, рядом с заброшенными строениями у перелеска. Когда мы вышли на место, то боевого охранения не нашли. Обеспокоенный, я начал осторожно передвигаться по местности, надеясь обнаружить своих подчиненных. Сопровождавший меня солдат обеспечивал прикрытие.

Немцы обнаружили меня через несколько минут. Раздались крики по-немецки и по-русски:

– Рус, сдавайся!

Я сделал вид, что не понимаю по-русски, а тем более по-немецки, и начал отползать к огневым позициям роты. Тут начался перекрестный огонь из стрелкового оружия. Добравшись до своего бойца, я приказал ему открыть огонь. И только поднял правую руку с наганом, как в нее попала пуля. Несмотря на ранение, оружия я не выпустил, перехватил его в левую руку и тоже начал отстреливаться. Вдвоем мы сумели броском достичь перелеска. Нас окружили, но здесь было легче укрыться от выстрелов приближающихся фашистов. Я уж было решил: все, пришел последний день. Но человек способен лишь предполагать. Политрук роты Колтыпин, услышав стрельбу, выслал в помощь стрелковое отделение. Командир роты был спасен от пленения. В расположении роты меня перебинтовали, а к вечеру отправили в медсанроту полка.

Позже стало известно: боевое охранение в составе стрелкового отделения было захвачено в плен в сонном состоянии. Конечно, это было моим упущением, которое, впрочем, можно объяснить: роту наспех сформировали из числа отходящих солдат и сержантов разных частей, и я их не успел узнать как надо.

Всему миру известно, как обходились фашисты с гражданскими евреями. А как бы они поступили с плененным в бою, с оружием в руках, евреем-лейтенантом? И если даже допустить, что удалось пережить плен с лагерями и прочим, то что было бы с освобожденным на своей стороне? Там и там – крест! Огонь в одну точку с разных направлений и называется перекрестным. Вот так я побывал несколько решающих минут в перекрестье прицела судьбы…

Но в тот июльский рассвет это перекрестье не покинуло меня совсем, а лишь отошло в сторонку, выжидая очередной удобный момент. Может быть, вот это неумолимое перекрестье прицела и называют роком? В том случае, когда приготовленный выстрел-вариант не проходит мимо?

Я еще сумел пару часов покомандовать ротой, вернулся, уже раненый, к основному составу роты, а противник с ходу, уже огнем артиллерии прорвал наши позиции. Я доложил комбату, младшему лейтенанту Леусу, обстановку и то, что я ранен. Он приказал отправиться на полковой медпункт, а роту сдать политруку Колтыпину.

По дороге в полковой медпункт я попал под бомбежку и едва добрался до медпункта. Меня сразу же бросили в санитарку и повезли в госпиталь в Опочку. Город уже горел, десятки самолетов висели в небе и беспрерывно бомбили все без разбора, в том числе горбольницу, куда меня привезли.

Где-то около 17 часов дня нас погрузили на открытую грузовую машину и повезли на станцию Новоржев, где должен был быть армейский госпиталь. Его там не оказалось, и нас разместили в каком-то большом сарае (типа клуни) на соломе, без перевязки. Утром 6 июля нас подняли, привели на вокзал. Подошел какой-то пассажирский поезд, и нас, более ста человек, погрузили в него. Мы тронулись, куда – я не знал, однако к обеду я увидел на подходе большой железнодорожный узел – это была станция Дно, а к ночи нас привезли в Ленинград.

Из Ленинграда, в связи с высокой температурой и сильной отечностью правой руки, меня отправили в город Вологду, где на базе городской больницы развернулся госпиталь, в котором я пролежал до конца августа месяца 1941 года. Писал письма, правда левой рукой, но ни от кого не получил ответа. Однако, когда уже в мирное время я командовал механизированным полком, один из начальников штаба батальона майор Игнатьев (бывший курсант 7-й роты Камышловского пехотного училища, в которой я был старшиной) рассказал мне, как мое письмо читали в училище, а каким подъемом политработники его преподнесли…

В первых числах сентября я прибыл в распоряжение командира запасного командирского полка и стал проситься на фронт вместе с маршевой ротой. Однако там уже было много офицеров, раньше меня выписавшихся из госпиталя. Мне отказали.

Рубеж на реке Свирь

Почти 20 дней я находился в резерве, и наконец-то нас собрали в группу численностью примерно человек двенадцать и отправили в Москву, в Главное управление кадров, для комплектования новых дивизий. Из Вологды до Москвы в ту пору поезд шел более трех суток. Мы шли вне расписания – раньше пропускали воинские эшелоны. В Москве нас быстро распределили. Я получил назначение на командира строевой роты в Чернышевские казармы около Даниловского рынка. Прибыл туда, а старший по городку сказал, что сегодня можно весь день отдыхать, а к вечеру прибыть в городок. Помню, ходил по Москве и удивлялся. Стены Кремля разрисованы, как многоэтажные дома. Над Мавзолеем высится сделанное из полотна четырехэтажное здание. Окна ГУМа и других первых этажей домов заложены мешками с песком. В ГУМе я впервые в жизни купил себе ручные часы и долго их носил, пока в 1944 году нас не снабдили новыми часами со светящимся циферблатом, карманными.

По прибытии вечером в казарму нам сообщили, что мы должны убыть ночью в Солнечногорск на курсы «Выстрел», и почему-то по ошибке в предписании меня назвали майором. Это было неплохое предзнаменование, так как я, лейтенант, уже через год действительно, в сентябре 1944 года, получил звание майора.

На курсы «Выстрел» мы прибыли поздно ночью, утром разобрались, и меня определили в группу по подготовке командиров пулеметных рот. Тогда эта должность считалась выше командира стрелковой роты, и с нее уже назначали на батальон.

Там, между прочим, я встретился с лейтенантом железнодорожных войск Володей Волевичем, бывшим секретарем комитета комсомола. Того самого комитета, который в июне тридцать седьмого осудил меня за то, чего я не совершал и о чем никогда не мыслил. Начал-то травлю против меня он, Володя. Встретились мы – и никакого разговора. Сухо поздоровались – и все. Может быть, мне руки ему подавать и не стоило. Но ему-то я ничего плохого не сделал, а свинья-то была подложена мне… Интересно, какую судьбу он прошел и как примирился со своей совестью? И как распорядилась судьба с его характером? И как характер повлиял на судьбу? Разве не из слияния, взаимодействия этих двух трудно определимых по содержанию вещей рождается и развивается жизнь каждого из нас? Если судьба – величина неизвестная и потому независимая, то характер – тот наверняка хоть в чем-то подвластен воле его носителя.

Учеба на курсах «Выстрел» шла, несмотря на войну и беспрерывные воздушные тревоги.

Вдруг 16 октября нас срочно сняли с занятий, сформировали офицерский батальон под командованием старшего преподавателя полковника Грызлова (бывшего командира стрелкового полка в городе Ростов-на-Дону).

Я был назначен командиром крупнокалиберного пулемета, со мною было еще шесть лейтенантов. В этот день шел снег, и его столько нападало, не менее 20 сантиметров глубиной. Мы были одеты в хромовые сапоги, летнее (хлопчатобумажное) обмундирование и солдатские шинели, на голове у каждого у кого что было, у меня была кожаная меховая кубанка, единственная теплая вещь.

Погрузили нас на автомашины и отправили в город Клин. К этому времени обстановка в районе города Клин была, можно сказать, катастрофической (а это ведь в 150–180 километрах от Москвы). Немцы прорвали нашу оборону и устремились в двух направлениях: Клин, Москва и Волоколамск, Москва. Резервов ближайших – никаких. И вот, для организации преграды противнику, на Клин был брошен наш офицерский батальон, а также поспешные формирования из числа отходящих разрозненных подразделений. Офицерский батальон занял оборону по северной и северо-западной окраине Клина.

Целую неделю до 24 октября батальон держал свою позицию, несмотря на то что снабжение было очень плохое, не только боеприпасами, но и питанием. Хорошо, что местные жители не жалели нам картошки и соли. А водку подвозили прямо с городских складов. Это было единственное средство обогреться.

Батальон выполнил свою задачу и в ночь на 25 октября 1941 года был снят с фронта и отправлен в Солнечногорск, где уже полным ходом шла погрузка всего состава курсов в эшелон. Курсы «Выстрел» по приказу Ставки Верховного главнокомандующего эвакуировались на Урал, как нам стало известно уже в ходе движения эшелона.

Эшелон прибыл в город Кыштым Челябинской области накануне празднования 7 Ноября. Недолго я задержался на курсах, и вскоре, во второй половине ноября, небольшая группа курсантов, ввиду плохого поведения, была отправлена на фронт. Причина отправки: мы обматерили комиссара нашего отделения полкового комиссара Пешкова. Скажу, что за долгую службу имел дела со многими политработниками, разной степени «сволочности», но такого ни до, ни после этого не видел. Правда, был после войны еще один – член Военного совета Приволжского военного округа генерал-лейтенант Ляшко. Даже политработники – его подчиненные не выносили его издевательств. Итак, опять на фронт.

До Свердловска мы добрались за одну ночь. В Свердловске мы двое суток ждали попутного транспорта на Вологду и далее – на Ленинград. В первую очередь один за другим шли эшелоны на Москву. Хорошо, что в Свердловске жила семья моего хорошего знакомого, курсанта Сапожникова из моей роты. Раньше, до армии, он работал помощником машиниста, жена – тоже железнодорожница из аппарата, и двое детей. Они меня приняли как родного. Помылся, постирался и по-человечески часа три поспал, пока Люся была на работе, а дети в садике. Вскоре пришли мои ребята и сказали, что через час отходит порожняк – санитарный поезд на Ярославль, через Вологду. Пришлось не прощаясь покинуть приютившую меня на несколько часов семью Сапожникова.

Как потом мне стало известно, в это время сам Сапожников, будучи командиром транспортной роты стрелкового полка, попал под артиллерийский обстрел и погиб в лесах в районе Тихвина.

Более 20 суток добирались мы до Вологды. Это вполне объяснимо: в первую очередь проходили эшелоны с войсками, боевой техникой и боеприпасами, а затем все остальные. По нескольку суток стояли мы на маленьких разъездах, и, если бы не девчонки, медсестры эшелона, мы бы умерли с голода, они нам иногда приносили похлебку из их скудного пайка. Жаль, не помню ни их имен, ни фамилий.

Несколько суток ожидали мы попутные эшелоны на Тихвин, куда мы имели назначение. И только в конце декабря нам удалось попасть в эшелон военно-почтовой базы, с которым мы доехали до станции Бабаево. Наше знакомство с девчонками из ВПБ потом стало причиной того, что не все письма до нас доходили, так как некоторые они припрятывали для удобного случая. Так, извещение в 1943 году, в январе месяце, о том, что нашлись мои родители, я получил раньше, чем письмо от них самих, то есть по военным линиям связи. Задачей ВПБ была проверка содержания писем с фронта и с тыла. Всё находилось под неослабным оком НКВД.

Со станции Бабаево, где нас экипировали зимней одеждой и питанием, в связи с боями в районе Тихвина мы отправились пешком по зимнику (то есть по дороге, работающей только зимой, так как она была проложена через леса и болота).

Прошло более пятидесяти лет, но я до сих пор не могу забыть этот маршрут. Во-первых, населенные пункты со староверами жили добротно, чисто, но хозяева нас в дома не пускали, приходилось ночевать в лесу у костра, а маршрут был более 230 километров. А там, где были маленькие населенные пункты лесорубов, дома были сделаны по-черному. Сруб, полуоткрытая крыша. В доме вместо печки все время горел небольшой костер и вдоль стен вокруг костра – нары. Так жили семьи, оставленные лесорубами, ушедшими на фронт. Еды, кроме даров леса (ягоды, грибы разные – соленые, сушеные), а также замороженной дичи, – никакой. Ни одного кусочка хлеба и очень-очень мало соли. Пришлось раздать почти весь свой паек, до того было жалко малышей, закутанных в тряпье.

Более шести суток длился этот переход, и, наконец, 30 декабря мы прибыли в населенный пункт Оять, что в 40 километрах от линии фронта. Этот день нам дали отдохнуть после тяжелого перехода, по снегу пешком, глубина снежного покрова – 30–40, иногда и более 50 сантиметров. 31 декабря прибыли представители отдела кадров 7-й армии. Оказалось, что вместо Волховского фронта нас переназначили в 7-ю армию, которая прикрывала петрозаводское направление на реке Свирь между Онежским и Ладожским озерами и Дорогу жизни по Ладоге. Я получил назначение на должность командира батальона в 21-ю Пермскую стрелковую дивизию. Скажу честно, меня это не обрадовало, ведь я был лейтенантом, успел лишь неделю покомандовать ротой в бою. Я хотел на первых порах побыть заместителем командира батальона. Но кадровики сказали: «Поедешь завтра в дивизию, представишься командиру, и он решит».

Новый год я впервые в жизни (до этого как-то не принято было это отмечать) встретил в Ояте. Пришли молодые врачихи из хирургического госпиталя, принесли спирт. Мы сложили свои пайки и только сели за стол, как забежал начальник госпиталя, вылил спирт на пол, забрал своих врачих, но молодость взяла свое, и без спирта и девчонок мы повеселились и уснули богатырским сном.

Рано утром на санях, запряженных дохлыми лошадками, прибыл офицер связи из 21-й дивизии, и мы отправились на командный пункт дивизии. Оказалось, что в эту дивизию назначение получил только я один, – повезло. К вечеру мы прибыли на КП дивизии. Меня определили в оперативное отделение, где я должен был ждать до утра 2 января 1942 года прибытия командира и комиссара дивизии, которые на ночь уехали в тыл в баню. Война войной, а мыться надо.

В оперативном отделении меня окружили офицеры, проявившие ко мне, как к «бывалому» фронтовику, большой интерес. 21-я дивизия лишь в конце ноября 1941 года прибыла с Дальнего Востока из города Спасск в Приморье. С ходу вступила в бой. Дивизия была укомплектована кадровым составом – ни одного запасника, – причем имела в своем составе более 15 тысяч человек, в том числе три стрелковых полка (94, 116 и 326-й), два артиллерийских полка (пушечный и гаубичный), зенитный полк, танковый батальон, саперный батальон, батальон связи, автомобильный батальон и целый ряд специальных подразделений, в том числе разведывательный батальон[9].

Удар дивизии был до того неожиданным, что финны буквально бежали за реку Свирь. Дальше продвинуться дивизия не смогла, так как вела бой на широком фронте, более 15 километров в условиях бездорожья лесисто-болотистой местности. К моменту моего прибытия в дивизию уже неделю она стояла в обороне. Меня встретил начальник оперативного отделения дивизии подполковник Иван Зорин, в последующем командир 94-го стрелкового полка, а затем и начальник штаба дивизии.

Рано утром 2 января меня представили командиру дивизии и комиссару. Командир – полковник Петр Виссарионович Гнидин[10], комиссар – бригадный комиссар Д. П. Семенов[11]. Была очень длительная и содержательная беседа. Они в подробностях интересовались началом войны за западе, первыми боевыми действиями. Я, в меру своей осведомленности, рассказывал. Видимо, мой рассказ им понравился. Здесь же командир предложил мне принять стрелковый батальон в 94-й стрелковом полку.

Я убедительно попросил дать мне возможность вначале стать заместителем командира, войти в обстановку, освоиться, а потом, если буду достоин, назначить на батальон. Комиссару дивизии моя просьба понравилась, и меня отправили в этот же день заместителем командира 1-го стрелкового батальона 94-го стрелкового полка. Командиром полка был майор Сопенко[12] (впоследствии генерал-майор). Комиссар – старший батальонный комиссар Емельянов, начальник штаба полка – майор Антонов (в 1947 году случайно встретил в Военной академии имени Фрунзе в чине полковника), заместитель начальника штаба полка – капитан Коля Жаренов (служили вместе до конца 1943 года. После войны генерал-майор Николай Гаврилович Жаренов – командир воздушно-десантной дивизии, впоследствии начальник Уссурийского суворовского училища, уволился в 1968 году. Жил в городе Житомире, умер в 1986 году, накануне Дня Победы).

Первым, кто меня встретил в полку, оказался Коля Жаренов, а также начальник разведки полка капитан Ахмадеев (башкир по национальности). Полк занимал оборону на фронте шириной 15 километров, имел все три батальона в линию. 1-й батальон был на правом фланге на фронте четыре километра. Справа – непроходимое болото Куйдо, слева – озеро и заболоченный участок в направлении железнодорожной станции Януега.

Командиром батальона был майор Лопухин, комиссаром – старший политрук Костенко, начальником штаба капитан Винокуров, страшно заросший бородой. Буквально через неделю майор Лопухин убыл к новому месту службы, и вместо него был назначен старший лейтенант Мусабиров, которого я звал «великий святой татарского народа», а он меня тоже «великим» – еврейского народа. Воевали мы с ним дружно. Мусабиров, уже будучи в должности заместителя командира полка в соседней дивизии, погиб в ходе наступления на Петрозаводск.

Я уже писал, что батальон оборонялся на широком фронте с наличием разрывов между ротами. Зимой снежный покров глубокий, оборонительных сооружений, кроме траншей в снегу и отдельных ячеек для стрельбы стоя, не было. Для отдыха и обогрева были выкопаны котлованы, перекрытые бревнами в несколько накатов. Мне по заданию командира приходилось беспрерывно находиться на переднем крае для организации патрулирования в разрывах между взводами, а также для высылки снайперов за передний край. Естественно, я многократно попадал под пулеметный и артиллерийский огонь с флангов, но Бог меня миловал, хотя и бывал в очень сложных ситуациях, особенно при передвижении на лыжах между взводами и ротами.

Один такой случай запомнился особенно.

По указанию комбата я направился в левофланговую роту. Надо было пройти метров 800. Хорошо протоптанная в глубоком снегу тропа, маскхалат… Вдруг, не дальше как в пятидесяти метрах, слышу финскую речь. И вижу: четверо финнов движутся на лыжах в мою сторону. Я один, силы неравные, пришлось залечь. Когда до них осталось метров тридцать, решил их расстрелять. Все-таки в руках автомат. В качестве личного оружия мне незадолго до этого вручили крайне тяжелый финский автомат «суоми». До этого я из него ни разу и не стрелял.

И вот, в самый ответственный момент, вместо поражающей очереди раздался лишь громкий щелчок, – пуля застряла в стволе. Финны услышали загадочный звук и, круто повернув назад, заработали лыжными палками. Я же, то ли чтобы добавить им страху, то ли чтобы снять свой испуг, стал им вдогонку что-то кричать.

Потом думал: то ли любящий осечки и заклинивания автомат «суоми» приглашал меня побыть военнопленным в стране своего производства, то ли тот же перекос пули и звук холостого движения затвора не согласились с желанием всего механизма?

Опомнившись, я увидел первую из несостоявшейся очереди пулю, наполовину торчавшую из ствола. Спас меня автомат или нет – пришлось его выбросить. Но в одиночку больше не ходил и, кроме отечественного автомата, всегда держал за пазухой ватной телогрейки пистолет ТТ. А за пазухой потому, что при сильном морозе смазка в нем застывала, и стрелять он отказывался.

Зима 1942 года была крепкой и тяжелой. Все дороги замело снегом, подвоз всех видов снабжения ограничился до минимума. Из полковых складов, расположенных от передовой на расстоянии до десяти километров, солдаты носили на себе промерзший в лед хлеб, пакеты горохового супа-пюре и такой же заледеневшей пшенной каши. Мерзлый хлеб рубили саперными лопатками, потом разжигали костер и грели его. Убитых лошадей мы ели. Было очень тяжело. Не только еды, но и боеприпасов было мало. Приходилось экономить. Одеты, правда, мы были неплохо. Были валенки, ватные брюки. Я полушубком почти не пользовался, потому что еще у нас было две пары белья – обычное и теплое. Летом нам давали сапоги. На голове – пилотка со звездой. Еще был подшлемник. Это теплая шерстяная шапка, надевавшаяся под шлем. Была еще теплая фуфайка. В ней я ходил до июля. Там все-таки и летом было прохладно. Иногда нам давали водку. На каждый батальон была бочка. Каждому наливали по 100 граммов. За долгую зиму люди отощали, появилось немало дистрофиков.

За все это время, более полутора месяцев нахождения в батальоне, я, как и все, ни разу не купался, а только менял белье. Вшей бывало ужас сколько. Буквально, сбросишь гимнастерку на снег, а она колышется. Вытряхнешь вшей – и опять надел, опять вперед, в подразделения.

В последних числах февраля 1942 года, а к этому времени я уже стал старшим лейтенантом, меня вызвали с вещами на КП дивизии. Я и Мусабиров поняли, что мы расстаемся, и чувствовалось почему-то, что навсегда, правда, спустя полтора месяца мы снова встретились накоротке в бою, когда я атакой уже своего батальона ликвидировал угрозу окружения батальона Мусабирова. Об этом разговор будет ниже.

Поздно вечером я прибыл на КП дивизии, представился командиру, а тот, не давая передышки, приказал отправиться в 326-й Верхнеудинский стрелковый полк. Уже за полночь на лыжах прибыл в штаб 326-го полка, где еще не спали мой знакомый по 94-му полку начальник штаба майор Антонов и заместитель командира полка майор Володя Костров (Владимир Петрович – очень толковый штабной офицер, образованный и обходительный). Командир полка – полковой комиссар Юсупов (заменивший в бою раненого командира), комиссар – старший батальонный комиссар Малофеев. Они оба спали, причем, видимо, не одни, поэтому их не будили, а приказали без доклада отправиться и принять 1-й стрелковый батальон 326-го полка, ведшего бой на фронте гидроэлектростанция Свирь-3 – город Лодейное Поле.

С ходу включился в обстановку и только на следующий день основательно разобрался в обстановке. Это было 25 февраля 1942 года. Комиссаром батальона был политрук Шубкин Вячеслав, начальником штаба батальона – старший лейтенант Блинов, командиром 1-й роты – капитан Никитин, политруком роты – политрук Черняхов (погиб в ноябре 1942 года в бою за гору Верблюд), командиром 2-й роты – капитан Батраков (скоро его сменил старший лейтенант Маслов), командиром 3-й роты – капитан Молев, командиром пулеметной роты (12 станковых пулеметов «максим») – капитан Родимов, а командиром взвода связи – лейтенант Карев. Фамилий командиров минометной роты и других подразделений уже не помню.

Командиры встретили меня вначале очень настороженно, но потом мы воевали дружно, относясь с большим уважением друг к другу. Не помню, на второй или третий день моего командования, незадолго до наступления вечера, раздался телефонный зуммер и телефонист докладывает:

– Вас вызывает командир полка.

Это было в первый раз за все истекшие сутки. Ни «здрасте», ничего, кроме мата:

– Ты чего сидишь там, у тебя финны под носом открыли шлюзы и под этот шум подтягивают танки. Сейчас тебя с твоим батальоном разгромят.

Я ему в ответ:

– Шум слышу. Наблюдатели видят движение нескольких десятков одноконных саней по дамбе, у меня их нечем достать.

Он опять:

– Ты смотри мне, а то вот приеду, в уши нассу и заморожу!

Мой ответ лаконичен:

– Слушаюсь.

Это потом, позже, спустя пару недель, я научился обстреливать финнов дальним пулеметным огнем из закрытых позиций. Причем довольно эффективно.

Так я продолжал вести бои больше двух недель, а командира полка и комиссара так и не видел.

Куриная слепота

Боевые действия батальона, то оборонительные, то наступательные (главным образом контратаки), с переменным успехом длились до середины марта 1942 года, когда вдруг 15 марта я получил приказ сдать район обороны подразделениям 67-й стрелковой дивизии и сосредоточиться к утру 16 марта в рощах северо-восточнее населенного пункта Тенежечи, недалеко от командного пункта полка. Смену я закончил, едва-едва успев к утру, а вот выйти в течение ночи в указанный район не смог. И это пришлось делать уже с наступлением светового дня. Хорошо, что финская авиация в этот день не работала, несмотря на прекрасную погоду.

Проходя мимо командного пункта полка, я впервые прибыл к командиру полка с докладом. Когда я зашел в блиндаж, где было уютно и тепло, особенно после окопов, я увидел перед собой высокого худого татарина в форме полкового комиссара (4 шпалы в петлицах). Он меня, к моему удивлению, очень приветливо встретил, поблагодарил, что я сумел за ночь сдать район, а то, что днем сосредоточусь в новом районе, – не очень хорошо, но авиация противника бездействует. Здесь он подозвал адъютанта, а мне сказал, скорее утвердительно:

– Водку пьешь.

Я не успел ответить, как адъютант поднес мне эмалированную кружку с водкой, а командир приказал немедленно выпить. Я ранее так много водки не пил и хотел было отказаться, однако мой комиссар батальона подергал меня за фуфайку и шепнул:

– Пей, иначе будет скандал.

Я выпил и хорошо помню, как с комиссаром едва-едва добрался к какому-то заброшенному дому, без окон и дверей, и свалился в угол спать, а начальник штаба Блинов стал оборудовать командный пункт.

Я проспал, видимо, где-то часа три-четыре, а когда проснулся, в центре дома горел небольшой костер и было тепло. А на улице мороз 10–15 градусов и снегу не меньше метра высоты. Здесь же мне вручили приказ: с наступлением ночи совершить марш протяженностью 40–45 километров и к утру сосредоточиться в районе населенного пункта 10–12 километрами южнее озера Ван-озеро.

Я собрал командиров рот и был поражен докладами командиров о том, что примерно 70–80 процентов личного состава ночью не видят, то есть страдают куриной слепотой. Что делать? Доложить командиру полка, но он все равно прикажет выполнять. И я решил с наступлением темноты построить батальон по-ротно, в две шеренги. Впереди иметь зрячих солдат и офицеров, вдеть лыжные палки в палки и так двигаться по лыжне. В голове колонны шли я и комиссар, и так мы начали движение.

Примерно через два часа после начала марша – а шли мы параллельно накатанной дороге – вдруг из-за поворота появились огни фар автомобиля. Я продолжил движение, а по колонне пошла команда: командира и комиссара батальона к автомашине командира дивизии. Мы остановили движение и быстро на лыжах спустились к дороге, где стоял автомобиль М-1 с командиром дивизии. Я подъехал на лыжах и четко, громко доложил командиру дивизии: кто, куда, с какой задачей двигается. А он мне говорит:

– Почему батальон идет палка в палку, ведь это замедляет движение?

– Верно, – доложил я командиру, – но причина в куриной слепоте.

Он сам был поражен этому сообщению и сказал, что с прибытием в новый район примет соответствующие меры. Здесь же спросил:

– А вы курите?

– Да, товарищ полковник.

– А курить есть чего?

– Нет, – отвечаю я, – вот уже несколько дней, как наши запасы кончились.

А запасы эти составляли сухие листочки какой-то травы, которые находили в стогах сена в нейтральной зоне, и немало людей было ранено в ходе добывания из нейтралки этой травы.

– Ладно, – говорит командир дивизии и раскрывает свой портсигар, – берите, сколько унесете.

Я взял две папироски, а комиссар, не стесняясь, хотя и не курил, взял штук десять. Это была хорошая мысль. Распрощавшись, командир дивизии пожелал нам успеха.

С большим трудом мы к рассвету добрались к месту сосредоточения и весь день отдыхали. Там предстоял еще один переход, и тоже ночью. Наш полк выводился во второй эшелон в преддверии наступления. Мой батальон сосредоточивался в 4–5 километрах позади 1-го батальона 94-го стрелкового полка, то есть того батальона, где я был заместителем командира. Местность была мне знакома, и мы в течение десяти дней подготовили район. По приказу командира дивизии нам прислали приличное количество куриной печенки, которую в сыром виде ели мои люди, и это их излечило от куриной слепоты.

Эпизод этот, конечно, не столь значителен сам по себе, но симптоматичен. Оглядываясь назад, я признаюсь себе, как часто я оказывался в положении больного куриной слепотой. Что полезно, а что вредно? Ведь все зависит не от непосредственного восприятия, а от последствий того или иного поступка, часто весьма и весьма отдаленного. И вообще: непонятный нам рок – он добрый или злой все-таки? Правомерно ли оценивать то, что вне нашего разумения, привычными земными плюсами-минусами?

Подумал я о том, что скрыто от нас в повседневности завесами незнания, и вспомнил историю из жизни человека, который к небу ближе любого из нас. Имя его известно на земле всем – Моисей. Тот Моисей, которого считают автором Пятикнижия, ядра Ветхого Завета. В юности он встретил человека, известного более всего под именем Хизр. Человека-легенду, которого традиция многих народов относит к бессмертным, равным, к примеру, пророку Илье, вознесенного на небо живым.

Хизру Бог даровал вечную жизнь. Ходит он по земле, помогает людям в беде и открывает истину, которая чаще всего вне нашего разумения. Не всем, конечно, открывает… И Моисей, само собой, встретился с ним не случайно, и сразу понял, кто перед ним. И, склонившись перед носившим зеленые одежды праведником, попросил разрешения идти рядом, чтобы научиться человеческой мудрости. Хизр согласился, ибо наверняка знал миссию, возложенную на Моисея. Но предупредил, что не хватит у его юного спутника понимания и терпения, чтобы выполнить необходимое условие. А условие такое: не спрашивать Хизра о причинах его поступков и не порицать его. Естественно, Моисей не выполнил условия, не выдержал испытания по причине юношеской горячности и торопливости в суждениях.

Легенды упоминают о трех эпизодах из их совместного путешествия. Первый: Хизр, проходя по берегу рядом с поселком бедных рыбаков, продырявил одну из лодок. То есть, исходя из нашего понимания, совершил плохой поступок, даже вредительский, нанес серьезный урон рыбацкой семье. Второй: он лишает жизни встреченного близ одного из селений мальчика. Это уж совсем ни в какие ворота, не так ли? Третий: чинит ветхую стену одного из домов в селении, в котором их встретили весьма негостеприимно.

Всякий раз Моисей упрекает Хизра за совершенное и постоянно задает вопросы, нарушая изначальную договоренность. Хизр делает вид, что раздражен до предела, и прощается со спутником. Но перед расставанием объясняет смысл своего поведения, всю стоящую за ним мудрость, невидимую человеческим, ограниченным во времени и пространстве разумом. А оказалось так… Он спас рыбаков от более страшного исхода – от пленения вместе с лодкой царьком-тираном, который в те дни пиратствовал вблизи берегов. Он убил мальчика, которому предназначено было стать злодеем-преступником, и тем дал возможность родителям избежать неисчислимых горестей и бед. А вместо этого сына у них будет рожден другой, добродетельный. Что касается стены, то в ней хранился клад, спрятанный умершим уже отцом детей-сирот, живших в этом доме. Клад был предназначен именно им, и они найдут его, когда подрастут. Иначе ценности достались бы соседям – людям злым и неправедным. Такова история с Моисеем. А еще, говорят в преданиях, Хизр встречался с Александром Македонским, в жизни которого тоже немало загадок и тайн.

Да и не только поступок, но и каждое слово имеют несколько толкований-смыслов. Особенно ярко видно это на примере знаменитых притчей Иисуса. Желающему откроется не только буквальное значение его слов, но и тайный смысл.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Петровский Григорий Иванович (4.02.1878–9.01.1958) – член партии с 1897 г., в 1912 г. кооптирован в состав ЦК, член ЦК в 1921–1939 гг., кандидат в члены Политбюро ЦК 1.01.1926–10.03.1939. В 1919–1938 гг. – председатель Всеукраинского ЦИК и ЦИК УССР, одновременно с 1922 г. один из председателей ЦИК СССР, в 1938–1939 гг. – заместитель Председателя Президиума Верховного Совета СССР. С 1940 г. заместитель директора Музея революции СССР. (Здесь и далее примеч. ред. Все даты рождения даны по новому стилю.)

Вернуться

2

Постышев Павел Петрович (18.09.1887–26.02.1939) – член партии с 1904 г., член ЦК в 1927–1938 гг., кандидат в члены Политбюро ЦК (10.02.1934–14.01.1938), член Оргбюро и секретарь ЦК (13.07.1930–26.01.1934). С 1923 г. – на партийной работе на Украине. С 1930 г. – секретарь ЦК ВКП(б), одновременно зав. отделами ЦК. В 1933–1937 гг. – второй секретарь ЦК КП(б) Украины, первый секретарь Харьковского обкома и горкома партии (до 1934) и Киевского обкома партии (с 1934). В 1937–1938 гг. – первый секретарь Куйбышевского обкома и горкома ВКП(б). Член ЦИК СССР, депутат Верховного Совета СССР 1-го созыва, на январском (1938) Пленуме ЦК выведен из состава Политбюро ЦК. Репрессирован: в феврале 1938 г. арестован, Военной коллегией Верховного суда СССР 26 февраля 1939 г. приговорен к расстрелу и в этот же день расстрелян. Реабилитирован 1 июня 1955 г.

Вернуться

3

Вышинский Андрей Януарьевич (10.12.1883–22.11.1954) – в социал-демократии с 1903 г. (меньшевик), член РКП(б) с 1920 г., член ЦК с 1939 г., кандидат в члены Президиума ЦК 16.10.1952–6.03.1953. В 1913 г. окончил Киевский университет, доктор юридических наук, академик АН СССР (с 1939). С 1923 г. прокурор Уголовно-судебной коллегии Верховного суда СССР. В 1925–1928 гг. – ректор МГУ. С 1931 г. – прокурор РСФСР, заместитель наркома юстиции РСФСР. С 1933 г. – зам. прокурора, в 1935–1939 гг. – прокурор СССР. В 1939–1944 гг. – зам. председателя СНК СССР. С 1940 г. – первый зам. наркома, зам. министра, в 1949–1953 гг. – министр иностранных дел СССР. С 1953 г. – первый зам. министра иностранных дел СССР и постоянный представитель СССР в ООН.

Вернуться

4

Каганович Лазарь Моисеевич (1893–1991) – член партии в 1911–1961 гг., член ЦК в 1924–1957 гг., член Политбюро (Президиума) ЦК (1930–1957), член Оргбюро ЦК (1924–1925 и 1928–1946), секретарь ЦК (1924–1925 и 1928–1939). В 1925–1928 гг. – генеральный секретарь ЦК КП(б) Украины. В 1931–1934 гг. – первый секретарь МГК партии. В 1935–1937 гг., 1938–1942 гг. и 1943–1944 гг. – нарком путей сообщения СССР. В 1937–1939 гг. – нарком тяжелой промышленности СССР, в 1939 г. – топливной промышленности СССР, в 1939–1940 гг. – нефтяной промышленности СССР, одновременно в 1938–1947 гг. зам. Председателя СНК (Совмина) СССР. В 1946–1947 гг. и 1956–1957 гг. – министр промышленности строительных материалов СССР. С 1957 г. директор Уральского калийного комбината. С 1961 г. – на пенсии. На июньском (1957) Пленуме ЦК выведен из состава Президиума ЦК и из состава ЦК за несовместимую с ленинскими принципами партии фракционную деятельность, в декабре 1961 г. первичной парторганизацией исключен из партии.

Вернуться

5

Кабанов Павел Алексеевич (11.07.1897–27.02.1987) – генерал-майор технических войск (4.08.1942). Герой Социалистического Труда (5.11.1943). Участник Первой мировой войны, служил в броневом дивизионе в Петрограде. Участник Февральской и Октябрьской революций. В 1918 г. одним из первых вступил в Красную армию. С 1939 г. командовал 5-й железнодорожной бригадой Особого корпуса железнодорожных войск на Дальнем Востоке. В марте 1941 г. бригада была переброшена в Западную Украину, где и встретила Великую Отечественную войну. В январе 1942 г. назначен начальником Управления военно-восстановительных и заградительных работ № 3. В начале апреля 1945 г. назначен начальником Главного управления военно-восстановительных работ Народного комиссариата путей сообщения СССР и одновременно – начальником железнодорожных войск Министерства обороны СССР (занимал эту должность до 1968 г.).

Вернуться

6

Шатилов Василий Митрофанович (17.02.1902–16.02.1995) – Генерал-майор, Герой Советского Союза (29.05.1945). В Красной армии с 1924 г. В 1928 г. окончил Тифлисскую пехотную школу, в 1938 г. – факультет моторизации и механизации Военной академии имени М. В. Фрунзе. Участник похода советских войск на Западную Украину и Западную Белоруссию 1939 г. В начале войны – начальник штаба, командир 196-й стрелковой дивизии. С августа 1942 г. по апрель 1944 г. – командир 182-й стрелковой дивизии. В мае 1944 г. назначен командиром 150-й стрелковой дивизии, которой командовал до конца войны. С 21 апреля 1945 г. 150-я стрелковая дивизия (79-й стрелковый корпус, 3-я ударная армия, 1-й Белорусский фронт) сражалась на улицах Берлина, участвовала в штурме Рейхстага. К исходу дня 1 мая подразделения дивизии овладели Рейхстагом и водрузили на нем дивизионный штурмовой флаг, который затем стал Знаменем Победы.

Вернуться

7

Черняховский Иван Данилович (16.06.1906–18.02.1945) – советский военачальник, генерал армии (1944), дважды Герой Советского Союза (1943, 1944). В рядах РККА с 1924 г. Военное образование получил в Киевской артиллерийской школе (1928) и Военной академии механизации и моторизации РККА (1936). До войны служил в танковых войсках, командир батальона, полка. С марта 1941 г. командовал 28-й танковой дивизией в Прибалтике. Проявил себя талантливым военачальником и сделал одну из самых быстрых карьер в РККА: командовал 18-й танковым корпусом (июнь – июль 1942), 60-й армией (июль 1942 – апрель 1944), 3-м Белорусским фронтом (с апреля 1944). Самый молодой генерал армии за всю историю Советской армии. Смертельно ранен во время обхода позиций 18 февраля 1945 г. в районе города Мельзак в Восточной Пруссии.

Вернуться

8

Николаев Иван Федорович (6.05.1890–18.08.1944) – генерал-лейтенант (1942). В русской армии с 1912 г., штабс-капитан. Участник Первой мировой войны, командир батальона на Западном фронте. В Красной армии с 1918 г. В Гражданскую войну командир стрелковой бригады, начальник штаба стрелковой дивизии. В 1937–1940 гг. – начальник штаба, помощник командира и командир 19-го стрелкового корпуса Ленинградского военного округа. Принимал участие в Советско-финской войне. С февраля 1940 г. – командир 10-го стрелкового корпуса 8-й армии Прибалтийского военного округа.

С начала Великой Отечественной войны соединения и части корпуса в составе 8-й армии Северо-Западного фронта участвовали в приграничном сражении, ведя тяжелые оборонительные бои с превосходящими силами противника в Шяуляйском укрепленном районе. В дальнейшем в составе армии отходили в направлении Риги и далее на Пярну. В июле корпус в составе этой же армии Северного фронта успешно вел оборонительные бои на рубеже Пярну – Тарту, отразил несколько попыток противника высадить морской десант на побережье Рижского залива. Противнику удалось 6 августа расколоть войска армии на две группировки. 10-й стрелковый корпус составил основу восточной группировки армии, которая до конца августа вела боевые действия по обороне Таллина. Решением Ставки ВГК от 17 августа оборона города возлагалась на командующего Краснознаменного Балтийского флота вице-адмирала В. Ф. Трибуца, а И. Ф. Николаев был назначен заместителем командующего флотом по сухопутной обороне. С сентября 1941 г. И. Ф. Николаев – заместитель командующего, а с ноября командующий 42-й армией того же фронта, войска которой участвовали в боях на дальних и ближних подступах к Ленинграду. С января 1944 г. – командующий 70-й армией. 18 августа 1944 г. умер от болезни.

Вернуться

9

21-я стрелковая дивизия сформирована 3 сентября 1918 г. из отдельных партизанских отрядов Пермской губернии под наименованием 5-й Уральской пехотной дивизии. 19 марта 1919 г. переименована в 21-ю стрелковую дивизию.

На 22 июня 1941 г. дислоцировалась на Дальнем Востоке (Спасск-Дальний), 11 сентября 1941 г. переброшена на северный участок советско-германского фронта и заняла рубеж по реке Свирь. После отражения наступления противника занимала оборону на том же рубеже вплоть до марта 1943 г., затем переброшена еще севернее, в Заполярье. Участвуя в разгроме группировки финской армии в районе Алакуртти, вышла на советско-финскую границу.

Позднее дивизия была переброшена в Молдавию, а затем в Венгрию, где участвовала в боях в районе Будапешта, находилась на участке главного удара двух немецких армий в марте 1945 г.

Состав дивизии: 94, 116, 326-й стрелковые полки, 78-й легкий артиллерийский полк, 109-й гаубичный артиллерийский полк (до 9.02.1942), 93-й отдельный истребительно-противотанковый дивизион, 37-я разведрота, 56-й саперный батальон, 2-й отдельный батальон связи (761-я отдельная рота связи), 64-й медико-санитарный батальон, 74-я отдельная рота химический защиты, 129-я автотранспортная рота (430-й автотранспортный батальон, 801-я автотранспортная рота), 5-я ремонтно-восстановительная рота, 724-я (79-я) полевая хлебопекарня, 17-й (186-й) дивизионный ветеринарный лазарет, 46-я дивизионная авторемонтная мастерская, 130-я полевая почтовая станция, 40-я (264-я) полевая касса Госбанка.

Вернуться

10

Гнедин (до июля 1944 г. – Гнидин. По указанию И. В. Сталина фамилия была изменена на Гнедин) Петр Виссарионович (27.09.1893–1.02.1962) – генерал-майор (1942). В русской армии с 1914 г., младший унтер-офицер. В Красной армии – с января 1918 г. Участник Гражданской войны, комиссар кавалерийский бригады, командир кавалерийского полка. С мая 1941 г. – командир 21-й стрелковой дивизии 7-й отдельной армии. С февраля 1944 г. – командир 4-го стрелкового корпуса той же армии. С ноября 1944 г. – командир 135-го стрелкового корпуса 4-й гвардейской армии 3-го Украинского фронта. С сентября 1947 г. в запасе.

Вернуться

11

Семенов Дмитрий Прокофьевич (1906–1967) – генерал-майор (6.12.1942). Военный комиссар 21-й стрелковой дивизии (5.05.1940–25.05.1942), 4-го стрелкового корпуса (15.06.1942–10.07.1942), член военного совета 28-й армии (29.09.1942–17.11.1943), 8-й гвардейской армии (9.12.1943–9.05.1945).

Вернуться

12

Сопенко Василий Каленикович – командовал полком 23.06.1938–26.01.1942. Командир 368-й стрелковой дивизии 11.06.1942–9.05.1945. С 16.10.1943 генерал-майор.

Вернуться