Фредерик Мортон
Ротшильды. История династии могущественных финансистов

Глава 1
НЕПОТОПЛЯЕМОЕ СУДНО, ИЛИ ИСТОРИЯ СЕМЬИ РОТШИЛЬД

Процессия в Пойаке

4 марта 1961 года, суббота. Только что минул полдень. Толпа людей, словно пребывающая в некотором ожидании, неторопливо движется по булыжной мостовой в направлении маленькой деревеньки, затерявшейся где-то на юго-западе Франции. Изо всех окон, раскрытых настежь, на толпу направлены бинокли и прочие оптические инструменты. Вскоре после двух часов пополудни появились музыканты, опоясанные малиновыми лентами, и возвестили о себе звуками фанфар в небольшом, прилегающем ко двору винограднике. Прибывший по этому случаю отряд жандармов занял позицию вдоль бордюра, держа под уздцы лошадей. Постепенно перед глазами всех любопытствующих стало разворачиваться сказочное действие.

Процессию возглавлял церемониймейстер, наряженный в черный костюм и шелковые чулки, держащий в руке жезл цвета слоновой кости и сопровождаемый двумя пажами в черных атласных бриджах. Следом за ним плавно скользил президентский кортеж, составленный из лимузинов, зарезервированных мэром Бордо специально для встречи генерала де Голля. Первая машина была увита роскошными орхидеями. И в ней пребывала собственной персоной принцесса, и это был день ее свадьбы. Она была облачена в сияющее ослепительной белизной шелковое атласное платье, расписанное маетером пасторальных картин, сеньором Баленсиага. Очаровательную головку венчала диадема из белой норки и сапфировых звезд. В ее руке был букет веточек цветущей яблони, доставленных ранним утром из Турции. Рядом стоял ее суженый – весь лучившийся радостью очень красивый, талантливый молодой человек, явно из небогатой семьи.

Гости, толпившиеся за новобрачными, приехали в пульмановских спальных вагонах, присоединенных к Южному экспрессу. И запечатлеть праздничную церемонию прибыл не кто иной, как Сесиль Битон, фотограф и личный стилист ее величества, покинувший на время пост официального фотохроникера королевской семьи в Букингемском дворце. Все это выглядело волшебной сказкой, театром грез, однако было в этом зрелище нечто интимное.

Что же, раскроем карты. Действие происходило в деревушке Пойак 4 марта 1961 года на свадебных торжествах в семействе Ротшильд. Барон Филипп Ротшильд выдавал замуж свою дочь Филиппину. Все было исполнено духа и буквы традиции, которая передавалась из поколения в поколение. Няня, дворецкий, садовник – все они были хранителями (и одновременно свидетелями) семейной истории. В то время как процессия плавно текла по улицам, служащие замка Мутон сооружали свадебный торт высотой почти семь футов. Эта грандиозная конструкция, искусно сплетенная из сахарных нитей, напоминала о пяти стрелах Ротшильдов, о семейном гербе, который насчитывал сто сорок лет, о франкфуртских погромах, о гербе, который выстоял под перекрестным огнем австрийской корпорации геральдики. И когда свадебная процессия остановилась перед воротами замка, а команда служащих помогла жандармам выстроить оцепление, было видно, что у каждого из гостей на руке была желто-голубая лента. Эти цвета были своего рода паролем, позволявшим курьерам Ротшильдов беспрепятственно пересекать как государственные, так и символические границы, отделявшие бедствия от триумфа, – со времен Наполеоновских войн и вплоть до Первой мировой войны.

Ни одно другое имя в Европе не окружено таким ореолом легенд. И ни одно не произносится с таким восторженным придыханием. Ни одно семейство в Европе (исключая разве что королевские династии) не обладало такой властью, стабильностью и неповторимым своеобразием. Сегодня многие члены клана не прячут великолепия, которое стало экзотикой, наводящей скуку и вызывающей раздражение в современном мире. Слишком банально называть эту семью состоятельной. Состояние семьи Ротшильд и в Англии и во Франции просто не поддается описанию.

Имя Ротшильд давно стало своего рода символом и просто синонимом больших денег. Однако для тех, кто чуть ближе знаком с историей семейства, это имя вызывает иные, несравненно более разнообразные ассоциации и обозначает нечто живое, неуловимое, наделенное странным обаянием и притягательностью, нечто вроде дара, принесенного некогда в повозке, запряженной двенадцатью белоснежными лошадьми.

Для того чтобы доставить членов семейства Ротшильд на свадебные торжества, были поданы спальные вагоны, в которых византийская роскошь сочеталась с самым современным сервисом. В одном из вагонов путешествовал всемирно известный модельер и стилист Александр Диор, чьи услуги были доступны только представителям высшего общества французской столицы и таким небожителям, как Жаклин Кеннеди и принцесса Маргарет. Он и свита его помощников держали расчески наготове и сдували пыль с гребней из слоновой кости в купе одного из пульмановских вагонов, шедших в Бордо. Их присутствие было одним из свадебных даров. Любой приглашенный на свадьбу мог сделать прическу и макияж у прославленного мастера. Дворецкие в белых перчатках обносили гостей шампанским и икрой.

Как было замечено тем летом в редакционной статье журнала «Вог», именно Ротшильды стали подлинными наследниками Бурбонов во Франции, ведь достаточно было произнести «барон Эли» или «барон Филипп», и всем становилось ясно, что речь идет о Ротшильдах, и только о них.

Как и любой другой отпрыск знатного семейства, невеста при рождении получила не только огромное состояние, но и прекрасную родословную. В пятидесятых годах каждый увидевший свет младенец-Ротшильд стоил не более и не менее 150 миллионов долларов, а его родословная простиралась в прошлое на 150 лет. Возможно, цифры не совсем точны, но суть такова. На протяжении последних 150 лет имя Ротшильд выкристаллизовалось с такой определенностью, что каждый носитель этого имени был заранее наделен всеми необходимыми атрибутами и не мог не следовать традициям семьи. В начале шестидесятых молодые Ротшильды могли рассуждать о Сартре, ловить интонации короля «прохладного джаза» Дейва Брубека или жадно вслушиваться в тишайшие пассажи темнокожего «безумца» Майлса Дэвиса, но, как бы то ни было, они были всего лишь ветвями мощного генеалогического древа Ротшильдов и строго следовали всем семейным законам.

Самым шокирующим моментом свадьбы в Пойаке было то, что Филиппина вступала в брак с католиком, а союз их скрепил деревенский священник, чья застенчивая проповедь была основана на текстах из Ветхого Завета и изобиловала рассказами о заслугах евреев.

Но Филиппина была не первой девушкой из семейства Ротшильд, ставшей женой христианина. Подобные нарушения патриархальных традиций в семействе Ротшильд уже имели место. До нее, еще в самом начале становления династии, две девушки получили разрешение выйти замуж за неиудеев. Но такие исключения могли касаться только женщин, для мужчин на подобные браки был наложен запрет.

Еще одной традицией дома были причудливые имена гостей, прибывавших в Шато-Мутон. Начало этой традиции положил не кто иной, как семидесятилетний Майер Ротшильд. Итак, на протяжении многих поколений Ротшильды продолжали носить имена, «учрежденные» главой дома. Таким образом семейство подчеркивало свое единство и преемственность, напоминало о предках и приводило своих летописцев в тихое бешенство. Нет ничего более запутанного, чем генеалогическое дерево Ротшильдов. Так, английская ветвь начиналась с Натана Майера, далее шли Лайонел и Натаниэль, затем следовали Лайонел Уолтер, Лайонел Натан, Джеймс Натаниэль и Натаниэль Чарльз. В наши дни вклад в это семейное единство внесли лорд Ротшильд, к имени которого было добавлено «Натаниэль Майер Виктор» и его сын Натаниэль Чарльз.

Не удовлетворившись повторением первых имен, Ротшильд учредил линию псевдонимов… Анри де Ротшильд, дед невесты, был успешным драматургом и писал под псевдонимом Андре Паскаль, его сын Филипп ставил пьесы и снимал фильмы под именем Филипп Паскаль, а его дочь Филиппина выступала в «Комеди Франсэз» как Филиппина Паскаль. Тот факт, что она вышла замуж за директора этого театра, Жака Сере, показывает, как каждый вложенный Ротшильдами франк работал на благо династии.

Даже забавные пристрастия, которые в другой семье могли стать просто предметом шуток и празднословия, у Ротшильдов становились частью династической традиции. Пристрастие к сладкому не только привело к тому, что шоколадное суфле получило распространение по всему миру, а повара Ротшильдов занимались изысканиями в области рецептур кондитерских изделий. Оно нашло свое отражение в завещании барона Альфонса Ротшильда, сделанного в 1905 году, где целый абзац был посвящен шоколаду: «…25 000 золотых франков оставляю своему зятю Альберту… чтобы он не отказывал себе в удовольствии приобрести иногда несколько шоколадок». Это пристрастие нашло продолжение в любопытном обычае, состоявшем в том, что каждому гостю на семейных праздниках Ротшильдов предлагали непременное шоколадное суфле.

Бескомпромиссность и орхидеи

Орхидеи, украшавшие машину новобрачных, были еще одной семейной традицией. Нетерпимость к любому несовершенству является непременной семейной чертой. Стремление к наилучшему было семейным императивом. В сравнении с любым другим деловым сообществом Ротшильды в избытке обладали тем качеством, которое на идиш обозначается как «chutzpah». Это слово фонетически и по значению восходит к древнегреческому «hubris», означающему крайнюю бескомпромиссность, часто приводящую к трагическому концу, как это было в истории с Ахиллом. Но Ротшильды и это свое качество смогли направить на благо и процветание династии.

Орхидеи, украшавшие свадебный лимузин, были выращены в огромном имении Эксбери неподалеку от Саутгемптона, где размещалось тридцать теплиц, построенных из тикового дерева и стекла, общей площадью четыре акра. Они принадлежали Эдмонду де Ротшильду, старшему партнеру семейного банка в Лондоне. Своей исключительной красотой орхидеи были обязаны мастерству его отца Лайонела, который положил начало еще одной семейной традиции. Во время Второй мировой войны большую часть персонала, обслуживающего теплицы, призвали в армию. Лайонел понимал, что в этих условиях он не сможет обеспечить надлежащий уход за орхидеями. Вот как описывает дальнейшие события его садовник: «Многие, многие сотни цветов были уничтожены. Господин де Ротшильд не считал возможным продать их, поскольку думал, что никто, кроме него, не сможет выращивать их как следует и дать им столько любви и заботы, чтобы они не утратили своей красоты…»

А теперь от орхидей перейдем к рододендронам. Они также украшали свадебный кортеж, куда их также доставили из Эксбери. Некогда армия садовников Лайонела, состоявшая из двухсот человек, прилежно ухаживала за этими растениями в огромных цветочных павильонах.

Эдмонд, его наследник, стал хозяином угодий, на которых произрастало фантастическое количество рододендронов, во много раз большее, чем на каком-либо другом участке земли. Это стало возможным не только благодаря хорошему уходу, знаниям и любви к цветам, но также и вследствие бескомпромиссной ротшильдовской страсти к совершенству.

Вот как об этом рассказал управляющий поместьем Питер Барбер: «Мистер Лайонел вывел более тысячи двухсот гибридов рододендрона. Но при этом он был беспощаден к результатам своей работы. Наблюдая в течение десяти лет за ростом и развитием партии сеянцев, он дожидался их первого цветения, выбирал самые красивые, а все остальные безжалостно уничтожал. Это правило строго соблюдалось. Он не желал оставлять ни одного цветка, который нельзя было бы назвать превосходным. Просто хорошее качество цветов в его садах не устраивало мистера Лайонела».

Даже при самых неблагоприятных обстоятельствах Ротшильды стремятся к совершенству. Во время Второй мировой войны лидер мирового сионизма Хайм Вейцман жил в отеле «Дорчестер» в Лондоне. Там же поселился и лорд Ротшильд с семейством, поскольку все его слуги-мужчины были призваны в армию и вести имение по-прежнему стало невозможно.

Однажды во время налета немецкой авиации они вместе оказались в бомбоубежище отеля, и Вейцман имел возможность наблюдать, как лорд безуспешно в течение нескольких часов пытался успокоить своих малолетних отпрысков. В конце концов Вейцман поинтересовался у Ротшильда, почему тот не отправит своих детей в Соединенные Штаты, как это сделало большинство состоятельных людей.

«Почему? – переспросил Ротшильд, сжимая соску в кулаке. – Почему? Да потому, что они – Ротшильды! Стоит мне отправить этих малышей за океан, как весь мир сочтет, что все семь миллионов евреев – предатели!»

Даже в мирное время в таком легкомысленном квартале Парижа, как Сен-Жермен-де-Пре, чувство долга не покидает членов этого семейства. Однажды вечером три симпатичные молодые пары сидели у парапета террасы одного из многочисленных кафе. К ним приблизился уличный музыкант и протянул шапку за подаянием, и трое молодых людей бросили туда каждый по нескольку монет. Музыкант поблагодарил и уже собирался уйти, как вдруг одна из девушек, красавица Филиппина, протянула ему банкнот. Никто не обратил на это никакого внимания, кроме, пожалуй, тех, кто знал ее по имени. Столкнувшись с просителем, Филиппина перестала быть просто девушкой, пришедшей на свидание, – она стала представителем семьи Ротшильд.

Золотое безмолвие

Тем не менее, именно буржуазный прагматизм лежал в основе этого имперского самосознания и имперского благосостояния. Сохранился, к примеру, любопытного покроя предмет одежды, принадлежащий барону Филиппу, который, возможно, был на нем и во время свадебных торжеств. В силу своей склонности вставать очень рано Филипп также очень рано ложился и очень быстро засыпал. Поэтому его портному пришлось сшить барону шелковую рубашку с мягким воротником, которая одновременно была рубашкой для смокинга и ночной рубашкой. Такое остроумное решение позволяло Филиппу сохранять элегантность, пребывая фактически в пижаме.

Тот же дух буржуазного прагматизма присутствовал в замках и поместьях, из которых родственники Филиппины съезжались на свадьбу. Огромные барочные постройки были обставлены таким количеством мебели эпохи Людовиков (XIII, XIV и XVI), которого не было у всех этих королей, вместе взятых. На протяжении десятилетий в дизайнерской среде возник термин «ротшильдовский стиль», который подразумевал наличие мебели Бурбонов, массу ренессансных безделушек, изобилие позолоченных элементов, изготовленных из ормолю (то есть сплава меди, олова и свинца), и непременно деревянную обшивку стен. Этот стиль имел также другое название, придуманное Сесилем Битоном: «Грандиозный французский стиль Ротшильдов». Галльское великолепие сочеталось с еврейской склонностью к практичности. Например, в огромном парижском доме баронессы Эдуард великолепная ванная комната была отделана лучшими сортами мрамора, и только один из находящихся там предметов диссонировал с общим фоном. При ближайшем рассмотрении оказывалось, что это была миниатюрная телефонная трубка, благодаря которой баронесса пользовалась быстрой и конфиденциальной телефонной связью, не прибегая к услугам многочисленных секретарей.

В распоряжении семейства были не только замаскированные средства телефонной связи, не случайно главные свадебные торжества Филиппины были организованы в винных погребах замка Шато-Лафит-Ротшильд, еще одного фамильного замка неподалеку от Пойака. Ротшильды оберегали свою частную жизнь от посторонних глаз и предпочитали блистать в узком кругу родных и друзей, даже в ущерб своим социальным амбициям.

Эта традиция сохранялась и крепла от поколения к поколению.

Интересы семьи были многообразны и подчас неожиданны, но результаты их деятельности всегда впечатляли. И примеров тому множество.

Зоологи знают о существовании в Новой Гвинее гигантской бабочки, размером с небольшую птицу, Ornithoptera Rothshildi и южноамериканского страуса Rhea Rothshildi, обнаруженных в ходе спонсированных Ротшильдами экспедиций. Знатоки вин ценят и знают два лучших кларета, «Мутон Ротшильд» и «Лафит Ротшильд», а ботаники и цветоводы – многочисленные сорта рододендронов, азалий и фантастических орхидей, выведенных в Эксбери.

Золотой след Ротшильдов хорошо различим, во всяком случае для специалистов. Но когда в Лувре, в Британском музее и в десятке других музеев по всему миру историки искусства и студенты склоняются над витринами, где разложены сокровища мировой культуры, будто высыпанные из рога изобилия, они вряд ли осознают, что когда-то эти предметы служили украшением гостиных Ротшильдов или хранились в их библиотеках.

По сравнению с дарами Ротшильдов, которые были сделаны за все время существования династии, коллекции Медичи кажутся жалкими и скудными.

Венский Дом Ротшильдов исчез под пятой вермахта в 1938 году, но память о нем жива и в Вене, и по всей Австрии. О нем напоминают огромные коллекции произведений искусства, переданные Домом в музеи истории искусств и художественных промыслов, о нем каждую весну напоминают тысячи ароматов, когда в парках и скверах Вены расцветают миллионы цветов, выращенных в построенных Ротшильдами теплицах пригорода Хох-Варт.

Каждый день в главный кафедральный собор Святого Стефана собираются австрийцы со всех концов страны. Во время Второй мировой войны он был разрушен, и на его реконструкцию присылали средства и материалы все австрийские провинции. Австрийская ветвь семейства Ротшильд, которая была своего рода муниципальным образованием, предоставила для восстановления собора превосходные камни, из которых был когда-то построен семейный дворец на Принц-Юджин-штрассе. В 1956 году для него не нашлось нового хозяина – он был слишком монументален для послевоенной эпохи, и поэтому, когда для венского собора потребовался мрамор, семья приняла решение разобрать дворец и предоставить мрамор на восстановление собора. Таким образом камни, из которых было построено жилище ортодоксального иудея, стали частью одной из стен католического собора.

Среди городов, сыгравших важную роль в судьбе династии Ротшильдов, только в одном-единственном городе мы практически не встречаем осязаемых свидетельств их присутствия. И как ни странно, этот город – Франкфурт, откуда начался победоносный путь семьи. В городе есть парк Ротшильдов, а в городских архивах можно найти несколько пожелтевших документов, свидетельствующих о первых шагах Майера Ротшильда на деловой и финансовой арене, и это – все. Семейный дом Ротшильдов был разрушен во время Второй мировой войны в результате бомбардировки, а спустя несколько лет развалины разобрали, а на их месте возвели новое офисное здание. Немногое теперь напоминает о Ротшильде в этом городе на Майне.

Но именно здесь, в тесном еврейском гетто, и началась та история, частью которой стали свадебные торжества в Пойаке. Здесь два столетия тому назад Майер Ротшильд, с желтой звездой на сюртуке, вел дела своего небольшого магазинчика, здесь он женился на Гутеле Шнаппер, и отсюда он вывел в жизнь пятерых сыновей, которым удалось впоследствии подняться к вершинам славы и состоятельности. Они оказались более искусными и хитроумными завоевателями, чем многие прошлые и, возможно, будущие цезари.

Отсюда, из этого дома, их сага, и их имя вошли в историю.

Глава 2
ЕВРЕЙСКАЯ УЛИЦА

Сиротка Майер

Было бы непростительным упущением начать рассказ о ныне живущих Ротшильдах, не рассказав сначала об их предках. В холлах их особняков и офисов вы непременно увидите множество живописных работ, бюстов, барельефов и маленьких памятников, изображающих предков. Во всех этих пантеонах всегда чего-то недоставало. Например, портрет основателя династии отличался скромностью и отсутствием какого-либо сходства с оригиналом, хотя Майер Ротшильд мог себе позволить к концу жизни заказать свое изображение у любого, самого дорогого художника.

Тем не менее, мы не найдем парадного прижизненного портрета родоначальника семейства. Портрет Майера Ротшильда резко отличается от бесконечной череды традиционных портретов его потомков, чью практичность и бьющую через край энергию прекрасно передали художники. С портрета на нас смотрит высокий невозмутимый человек с характерной осанкой ученого, слегка втянувшего голову в плечи. Его мечтательная улыбка совсем не напоминает сухую ухмылку делового человека. Какая-то возвышенная идея увлекла этого человека и побудила его предпринять совершенно необычайные действия. И самым странным его поступком было, возможно, то, что однажды, весенним днем 1764 года, он вернулся в свой родной Франкфурт-на-Майне.

Предки Майера были из разряда мелких коммерсантов, живших в городском гетто, но его собственные планы выходили далеко за пределы этой черты. По своим способностям он резко выделялся среди сверстников, и родители отправили его учиться в иешиву (иудейская духовная школа. – Пер.) в Нюрнберг в надежде, что он станет раввином – и прославит семью. Он учился хорошо, но без большого усердия. И когда его родители скончались, платить за обучение стало некому. К счастью, родня помогла юному Майеру устроиться учеником в еврейский торговый дом Оппенгеймера в Ганновере. Другой молодой человек на его месте предпочел бы остаться в городе. Германия в то время представляла собой лоскутное одеяло, состоящее из разных земель с совершенно разными законами. Ганновер отличался терпимостью к евреям, дела у Майера шли совсем неплохо, и в будущем все могло бы устроиться, надо было только остаться работать у Оппенгеймера. Тогда он мог бы дослужиться до места старшего клерка, а то и, с божьей помощью, закончить жизнь партнером хозяина. Вместо этого Майер вернулся домой. Он сделал наихудший выбор из всех возможных и… обеспечил себе бессмертие.

Тем не менее, вернувшись во Франкфурт тем самым знаменательным весенним днем, он не испытал радости возвращения, город, очевидно, не был рад ему и встретил его чередой унижений. Пересекая реку Майн, он должен был заплатить специальную пошлину для евреев. Первое, что он увидел, – это квартал, где ему случилось появиться на свет двадцать лет тому назад. Гетто располагалось за рекой, как позже засвидетельствовал Гете, «между городской стеной и рвом». По дороге домой Майер не смог избежать столкновения с группой подростков, чье любимое развлечение состояло в том, чтобы прокричать «Еврей, знай свое место» – после чего означенный «еврей» должен был сделать шаг в сторону, снять шляпу и поклониться. Так, развлекая местных мальчишек, Майер дошел до оцепления, которое солдаты каждый вечер устраивали вокруг Юденштрассе[1].

Внутри гетто также не производило вдохновляющего впечатления. Лавки были забиты старой, ношеной одеждой и всевозможной старой хозяйственной утварью. Такая удручающая картина была результатом запрета, наложенного на евреев и отказывавшего им в праве заниматься сельским хозяйством, ремеслами, даже продажей таких товаров, как шелк, оружие или свежие фрукты.

Еврейские девушки подвергались таким же суровым притеснениям со стороны неевреев. Один из указов городских властей ограничивал право евреев на создание семьи – не более пятисот семей должно было жить в гетто, и не более двенадцати браков можно было заключать каждый год.

Когда Майер добрался до своего «квартала» и его старый приятель крикнул ему «Привет, Ротшильд», он не испытал облегчения, наоборот, это лишь напомнило ему о том, что у него нет даже собственной фамилии. В этой привилегии его «племени» также было отказано. Чтобы как-то обозначать друг друга, евреи использовали характерные особенности домов, в которых жили их предки. Так, в случае с Майером его родственники жили в доме с красной крышей («рот» – по-немецки «красный»), в более благополучном районе еврейского квартала. Имя так и закрепилось, хотя семья обеднела и перебралась в неблагополучное место в другой части квартала, на Посудную улицу.

Сюда и свернул Майер в конце своего нехитрого путешествия. Он миновал унылые и грязные дворы и вышел к лавке, где его братья Моше и Кальман торговали старой одеждой. Здесь заканчивается предыстория юного Ротшильда и начинается его восхождение к новым высотам.

Мечтатель из гетто

На Посудной улице, среди домов, в которые, кажется, никогда не заглядывало солнце, Майер Амшель приступил к трудам, которые растянулись на годы. Напрашивается вопрос: отдавал ли он себе отчет, что жертвует сравнительно благополучным существованием в ганноверской меняльной конторе ради этой грязной дыры во франкфуртском гетто? Предчувствовал ли он, что за открытия ожидают его в родном, вечно полусонном городе? Знал ли он, что местный властитель, молодой принц Уильям Гессенский, был богатейшим из принцев, что финансовая империя, которую строил юный властитель, нуждалась в собственных вице-королях? Какие сны посещали юного Майера, когда он засыпал под убогой крышей своего дома?

Но при свете дня страшно было подумать о том, какая дистанция разделяла их, Майера и молодого принца! Он был всего лишь одним из трех братьев, перебиравших хлам в старых сундуках в поисках жемчужины или какой-нибудь дешевой старинной монеты. Он не мог обзавестись лошадью и ходил по городу пешком.

Между тем время шло, и Майер понял, что если дела и дальше так пойдут, то он не сможет купить себе даже седло. И тогда, движимый скорее неопределенным предчувствием, чем надеждой на заработок, он занялся поиском старых монет. Годы, проведенные в иешиве, не прошли даром. Будучи в глубине души раввином, он нес на своих сутулых плечах исконную тоску своего племени по поэзии и знаниям. Динары и талеры, которые он скупал, потускневшие от времени русские, баварские, римские монеты – он рассматривал их, исследовал, писал к ним аннотации, – но до продажи дело не доходило. Поначалу это занятие казалось совершенно бесперспективным.

Люди нуждались в настоящих деньгах, а не вышедших из употребления стершихся монетах. Местные бюргеры-немцы были безразличны к безделушкам такого рода. Чтобы реализовать старинные монеты, нужно было отправиться в особняки и замки Франкфурта. И Майер еще раз пошел на риск. На него снизошло некое озарение. Он решил вернуться в Ганновер, к своему бывшему «работодателю» генералу фон Эшторфу, который был вхож в покои принца Уильяма в Ханау. И генерал соблаговолил вспомнить Ротшильда, а придворные друзья генерала, как ни странно, проявили интерес к старинным монетам и редким вещицам. Они с интересом выслушивали бесконечные рассказы Майера о его нумизматических изысканиях. Им понравились не только его лекции, но даже мелодии гетто, которые воспроизводил Майер, сопровождая таким образом свои показы. Они листали каталоги, изобиловавшие литературными и каллиграфическими изысками автора, а затем стали покупать эту «рухлядь».

Вдохновленный Майер начал рассылать свои причудливо разрисованные каталоги всем царствующим особам прилегающих земель. Однажды он удостоился аудиенции самого принца Уильяма. Его высочество только что успешно завершил шахматную партию и находился в приподнятом расположении духа… Он купил у Майера целую пригоршню редких монет и медалей. Это была первая сделка, заключенная Ротшильдом с главой государства.

Он вернулся на Еврейскую улицу с ощущением триумфа, но он был по-прежнему беден. Майер подумывал о женитьбе, однако содержать семью на деньги, вырученные от редких и случайных сделок с сильными мира сего было практически невозможно. Поэтому он учредил в одном из домов на Посудной улице, так сказать, пункт обмена валюты, а по сути – банк, где обменивались разнообразные денежные знаки, имевшие хождение в различных немецких землях. Ярмарки, проходившие во Франкфурте, привлекали в город дукаты, флорины и прочую валюту из самых различных городов. И на разнице в их рыночной стоимости Майеру удавалось получать более или менее стабильный доход.

Он становился завидным женихом, и теперь его можно было часто увидеть в доме Гутеле Шнаппер, миниатюрной, обаятельной семнадцатилетней девушки, отец которой владел магазинчиком в более или менее привлекательной части Еврейской улицы. Приданое могло оказаться весьма приличным. Гутеле была нежной и приветливой девушкой и готовила отличные бифштексы. Чего еще мог желать молодой симпатичный еврейский юноша?

Однако Майер желал большего. Старые монеты и знатный джентльмен, который соблаговолил купить их… Эта мысль тревожила его, звучала в нем, вполголоса, но не смолкая напоминала о себе. И снова он отказался от проторенного пути. Доходы от меняльной конторы Майер инвестировал отнюдь не в расширение этого бизнеса, хотя он был основным источником его доходов. Вопреки логике Ротшильд продолжал вкладывать деньги в «нумизматический» бизнес.

Майер скупил несколько коллекций по бросовым ценам. Ему удалось завязать знакомство с герцогом Карлом-Августом Веймарским, покровителем Гете, а также найти других влиятельных «клиентов», покупавших его раритеты по невысоким ценам. Он продолжал свое дело, периодически возвращаясь к своему первому покупателю, принцу Уильяму, – и был доволен собой.

Его братья, упорно продолжавшие свой не слишком доходный, но достаточно стабильный бизнес – торговлю одеждой секонд-хенд, как называют ее теперь, – с недоумением наблюдали за улыбкой, которая скрывалась в густой бороде Майера. Они были озадачены. Как он заботился о своих каталогах! С какой тщательностью он печатал их, используя изощренный готический шрифт. Как он проверял и перепроверял заголовки на титульных листах, как внимательно работал над каждой фразой, стиль которых даже в те времена выглядел причудливым и архаичным. Он был похож на талмудиста, который пишет книгу своей жизни.

И Майер действительно начал писать. Он писал письма с предложениями о поставке своего «товара», обращаясь к правителям окрестных княжеств. Причудливый стиль и скрупулезное следование формальностям, пожалуй, можно было назвать специфическим языком гетто, но в этих письмах, безусловно, просвечивала индивидуальность их автора.

«Мне выпала чрезвычайная удача и достался благородный жребий, – так начал он свое послание, – служить Вашей светлости и способствовать в меру моих скромных сил Вашему благополучию. Я готов приложить все мои силы и использовать все доступные мне средства, чтобы достойно служить Вашей светлости и в будущем, когда Вы сочтете возможным оказать мне известную поддержку и предоставите право действовать с одобрения Вашей светлости и действовать в качестве доверенного лица. Я решаюсь просить Вас об этом в надежде, что не доставлю Вам чрезмерных хлопот, в то же время это поможет мне развить мое коммерческое начинание в самых разнообразных направлениях. Таким образом, мне удастся проложить свой путь и приумножить свое состояние здесь, во Франкфурте».

И как это ни удивительно, наступил день – это было 21 сентября 1769 года, – когда взорам жителей одного из бедных кварталов Еврейской улицы предстало нечто весьма любопытное. Некий сутулый молодой человек с черной бородой прибивал вывеску на одном из домов Посудной улицы. На вывеске был изображен герб земли Гессен-Ханау, а ниже шел текст следующего содержания: «М.А. Ротшильд, официальный придворный торговый агент Его Высочества принца Уильяма Гессенского».

В то время такое звание было почетным, но не исключительным. Оно только подтверждало публично, что его владелец имел разрешение двора заниматься той или иной деятельностью, и не накладывало никаких обязательств на принца и не давало никаких особенных преимуществ Майеру.

Тем не менее, это событие вызвало определенное волнение среди соседей. Новоиспеченный «лендлорд» с Посудной улицы сделал то, что давно собирался сделать, – он продал свою четверть дома братьям. И если до сих пор отец Гутеле весьма неблагожелательно относился к браку своей дочери с Майером, то теперь он сдался и позволил ей выйти за него замуж. Новый титул также избавлял Майера от некоторых неудобств, от которых обычно страдали евреи. Это был своего рода пропуск, который позволял относительно свободно передвигаться из одного герцогства в другое.

Теперь, когда Майер шел по Посудной улице, он останавливался на мгновение перед своей вывеской, и по его лицу пробегала загадочная улыбка. Гутеле начала рожать ему детей, и Майер носил своих малышей на улицу, показывал вывеску и объяснял значение каждого слова. Младенцы смотрели на вывеску с чрезвычайной серьезностью. Они, казалось, предчувствовали, как будут развиваться события. Жена занималась стряпней и стиркой.

Братья Майера только скептически посмеивались.

«Его светлость» Майера Ротшильда

Принц, даровавший Майеру нынешние привилегии и сыгравший ключевую роль в судьбе семейства Ротшильд, был человеком незаурядным. Размеры его земель были весьма скромными, но благородство его крови не подвергалось сомнению ни одним европейским монархом. Внук Георга II Английского, кузен Георга III, он был также племянником короля Дании и зятем короля Швеции. Очевидно, его родственники были людьми влиятельными, но что было гораздо важнее для принца Уильяма и что было самым существенным для Майера Ротшильда, так это тот факт, что большинство европейских монархов были должниками скромного властителя земли Гессен. Этот гессенский набоб, чей герб был известен в Германии со Средних веков, стал первым крупным капиталистом королевской крови, причем не менее «крутым», как сказали бы в наши дни, чем его «выдвиженец» Ротшильд. Подобно своему отцу, ландграфу Фредерику из Гессена, мастерски заключал сделки и, несомненно, обладал деловой хваткой. Но сынок «выжимал» из своих капиталов несравненно больше, чем его папочка.

Принц Уильям сдавал свою армию, которую он холил и лелеял, в аренду другим европейским монархам. Он устраивал блестящие парады, придирчиво проверял прически своих солдат и офицеров (они в то время носили парики с косичками), состояние оружия, мундиров и обуви. Каждый мушкет был у него на счету. Принц призывал на службу все новых своих подданных, тщательно обучал и экипировал новобранцев, а затем продавал в Англию, откуда их направляли в колонии для поддержания порядка.

«Миротворческий» бизнес Уильяма приносил ему огромные доходы. Кроме того, каждый раз, когда кто-то из его солдат или офицеров погибал во время службы, он получал дополнительную компенсацию. Количество таких инцидентов росло, и соответственно умножался его наличный капитал. Полученные деньги принц отдавал в рост, и делал это без всякого предубеждения. Его заемщиком мог стать и король, и мелкий капиталист, скажем производитель подсвечников. Короли расплачивались политическими привилегиями. Приток средств от европейских монархов и собственных подданных сделал принца богатейшим человеком в Европе. Его состояние по меркам XVIII века можно сравнить с состоянием семейств Фугер[2] и Ротшильд.

Помимо страсти к накоплению, принца Уильяма обуревала еще одна страсть – мягко говоря, небезразличное отношение к противоположному полу; женщины отвечали ему взаимностью, а количество внебрачных детей принца даже по тем временам можно считать рекордным. У принца было трое детей от его супруги, принцессы Датской, и еще 23 ребенка на стороне. Принц не оставлял своих отпрысков на произвол судьбы. Все незаконнорожденные дети получали дворянство и титулы, которые их любвеобильный отец покупал у своего августейшего должника, австрийского императора Франца.

Косвенным следствием августейших связей стало сближение принца с Майером Ротшильдом. Наставником восьмерых детей фрау фон Риттер-Линденталь, одной из плодовитых возлюбленных Уильяма, был гувернер Будерус. Его сын Карл добился поста придворного казначея и благодаря своей рачительности и экономности стал правой рукой принца.

Карл Будерус добился повышения доходности одной из молочных ферм принца на 120 талеров, прекратив практику округления цены на продукцию. Это достижение произвело на принца такое впечатление, что он доверил Будерусу, в дополнение к обязанностям казначея, ведение своих личных счетов. Не кто иной, как Будерус, предложил ввести в Ханау налог на соль, благодаря чему его светлость также внакладе не остался. Именно Будерус познакомил принца с Майером Амшелем, который часто появлялся в Ханау со своими диковинками. Будерусу понравился и этот еврей, и, особенно, старинные монеты, которые он получал от него в подарок к каждому очередному празднику, а праздников в году тогда было много. Благодаря Будерусу меняльная контора Майера получила от его светлости право на проведение финансовых операций с Лондоном. Ротшильд, наконец, прорвался в сферу государственного банковского бизнеса. Прибыль самого Майера в этом деле была не столь велика, как могло бы показаться.

Принц Уильям отнюдь не был озабочен судьбой еврея Майера. Ему просто нравилось умножать количество векселей, что в конечном итоге вело к демпингу и снижению доходности сделок с обменом валют. Благодаря участию Будеруса этот бизнес еще какое-то время приносил известные дивиденды. Затем, казалось, неиссякаемый поток превратился в скудный ручеек. Произошло событие, в результате которого дистанция, отделявшая бедного маленького Майера от его высочества, превратилась в зияющую бездну.

Отец Уильяма ушел из жизни и оставил сыну огромное состояние, а также роскошный дворец и титул ландграфа Гессен-Касселя. Уильям в сопровождении огромной свиты, в составе которой были его жена, любовница, многочисленные наследники, внебрачные дети, придворные, – все они дружно покинули Ханау и окрестности Франкфурта. И весь этот великолепный придворный коллектив перебрался в грандиозный дворец в Касселе.

В том же достопамятном году Майер и Гутеле упаковали свою нехитрую домашнюю утварь и переехали в новый дом, побольше, на этот раз с крышей зеленого цвета. Это было заурядное унылое новоселье, в котором не было на первый взгляд ничего примечательного для Еврейской улицы и которое не шло ни в какое сравнение с церемониальным переездом принца Уильяма в родовой замок. И тем не менее, новоселье Майера, а не Уильяма оказалось знаковым событием, отозвавшимся в истории, и таковым оно остается и по сей день.

Рождение династии

Много позже, будучи уже в почтенном возрасте, Майер, оглядываясь назад, вспоминал это время как лучшие годы своей жизни. Ему перевалило за сорок, у него был свой дом, не лишенный определенного уюта, он пребывал в приподнятом состоянии духа. С одной стороны, идея превращения семейства Ротшильд в тех Ротшильдов, о которых теперь знает каждый, пребывала пока в зачаточном состоянии. С другой стороны, они уже выбивались из нищеты и запустения, которое было привычным состоянием жителей гетто.

Уродливый грязный двор на Посудной улице остался в прошлом. Дом с зеленой крышей был намного опрятнее прежнего. Окна выходили на улицу, в доме было три этажа, и он, в определенной степени, отражал положение Майера как преуспевающего коммерсанта. На самом деле здесь, как и повсюду в гетто, ощущался дефицит пространства – дом с зеленой крышей, хоть и возвышался над близлежащими домами, выглядел непропорционально узким, а комнатушки были маленькими и темными. Две спальни, в которых располагались родители и постоянно растущая команда наследников Ротшильдов (на свет появились уже двенадцать детей, выжить удалось десяти). Шкафчики с посудой и прочей утварью были втиснуты в проем под старой скрипучей лестницей или были встроены прямо в стену. О тишине приходилось только мечтать. За стенами дома, на Еврейской улице, что-то все время грохотало, вздрагивало, тишина здесь наступала лишь поздним вечером. Лестница и перекрытия постоянно поскрипывали.

Парадная дверь с шумом открывалась и закрывалась, а колокольчик над дверью не всегда оповещал о приходе очередного покупателя, он мог также предупреждать о возможных погромах или появлении полиции. После очередного звонка Майер исчезал из дома, и так происходило по сто раз на дню. Еще никогда он так не был захвачен работой. Чтобы содержать дом и кормить семью, он поставил еще один прилавок. Он торговал монетами, раздавал векселя и продавал ношеную одежду. Ему приходилось работать в одиночку, поскольку его брат Кальман умер в 1783 году, а другой его брат, Моше, ушел из дома. Майер успевал повсюду, пот струился ручьями по его лицу, а сквозь бороду проступала загадочная улыбка. Так или иначе, у него были все основания радоваться тому, как шли его дела.

Магазинчик стал намного просторнее, и покупатели охотнее заходили к нему. Удалось раздобыть новую одежду для старшего Шенкеле, выполнявшего роль кассира. Вскоре Майер избавился от беспорядка, который обычно сопровождал торговлю ношеной одеждой и прочей рухлядью. На его прилавках появился хлопок, затем вино и табак, и рейтинг магазина рос одновременно с появлением благородных ароматов, распространявшихся по всему дому.

На первом этаже была кухня размером четыре на полтора метра, в которой был очаг и невиданная роскошь – насос, подававший воду в дом. Ротшильды входили в число нескольких благословенных семей, которым не надо было носить воду из колодца.

Кухня, разумеется, была вотчиной Гутеле – хозяйки дома. Так же как и неизменно прибранная комнатка на втором этаже (позже ее станут называть зеленой комнатой из-за блеклых тонов обоев и еще потому, что Гутеле отказалась переехать из этой комнаты даже тогда, когда ее сыновья обрели власть, позволявшую им управлять деловой жизнью Европы из своих роскошных дворцов).

Субботними вечерами, после традиционной молитвы в синагоге, Майер приглашал местного раби к себе в дом. Они сидели, склонившись друг к другу, за зеленым столом и до поздней ночи дискутировали о фундаментальных принципах бытия. Даже по будням, завершив свои труды, связанные с монетами, хлопком и векселями, Майер нередко сидел с Талмудом в руках и упоен-но декламировал строки мудрейшей из книг, а все его семейство раскрыв рот внимало звучанию древнееврейских стихов.

Но Майер не был «книжным червем». В Гриншилде была терраса, выходившая на задний двор. В те времена во Франкфурте евреям не разрешалось ступать на землю общественных садов и парков, и эта терраса служила «семейной загородной виллой». Здесь Майер играл с детьми, в то время как Гутеле, как и подобает хорошей еврейской жене, тихо сидела в уголке и занималась рукоделием и чинила детскую одежду. На террасе Майер рассказывал дочерям, как ухаживать за цветами и разбираться в растениях, с которыми он был знаком не хуже, чем со старинными монетами. Здесь же семейство отмечало праздник кущей, который следовало проводить на открытом воздухе, в сени деревьев.

У дома была еще одна особенность, благодаря которой он приобретал известную респектабельность. На другой стороне маленького двора располагалась их семейная касса, первый банк Ротшильдов, закуток площадью девять квадратных футов. В нем стоял большой железный сундук с механизмом, устроенным таким образом, что его нельзя было открыть с той стороны, где был висячий замок. Открывалась крышка с задней стороны сундука, прилегавшей к стене. Он исправно служил приманкой и западней. На стенах были развешаны фальшивые полки, за которыми была потайная дверь, которая вела в настоящее хранилище. В доме Майера было два подвала. Один, о котором знали все, был предназначен отчасти для маскировки, там хранились амбарные книги и записи, не представлявшие серьезной ценности. О втором, напротив, не знал никто, кроме хозяина. Там хранились документы и контракты, имеющие отношение к принцу Уильяму.

Невидимые нити протягивались от подземного тайника на заднем дворе дома с зеленой крышей к высоким башням замка принца Уильяма. Лишь единицы знали об этом. И никто не подозревал, что могущественный принц будет превзойден маленьким торговцем из гетто. Или что состояние семьи с Еврейской улицы (еще при жизни его светлости) затмит баснословное богатство принца, слава его древнего рода уйдет в тень, а сам принц окажется всего лишь вехой на пути маленького торговца.

Глава 3
ПЯТЬ КОВРОВ-САМОЛЕТОВ

У мальчиков режутся зубки

Восхождение Ротшильда к мировой славе не сопровождалось громом фанфар, он достиг высшей власти – все свершилось в полной тишине. В конце 1780-х годов Маейр Ротшильд мало что значил для принца Уильяма, обитавшего в своем роскошном замке в Вильгельмшене. Даже во франкфуртском гетто имя Ротшильда было почти неизвестно.

Причиной успеха семьи было то, что вначале ее члены действовали ненавязчиво, но настойчиво и последовательно, не чураясь раболепства, а затем следовал стремительный бросок. Их цель была столь фантастична на фоне их бедственного положения, их изначальные позиции были настолько шаткими, а ресурсы – такими незначительными, что любой более или менее дееспособный конкурент мог с легкостью расправиться с ними.

Майер Ротшильд располагал тремя надежными точками опоры, с помощью которых его семейству удалось завоевать континент. Уже сейчас, осторожно, но уверенно, он двигался в этом направлении.

Первой опорой для Майера стала его клиентура, которую он отбирал вполне осознанно. Он работал только с самыми знатными семействами Германии, несмотря на то что это приносило относительно небольшие доходы, и никогда не брался вести дела таких же горожан, как он сам.

Второй стала его тактика низкого процента. Ротшильд привлек ландграфа низкими ценами (он использовал такую же политику, как и сам принц Уильям в своих отношениях с венским императорским двором). Это позволило Майеру наладить самое тесное сотрудничество с Будерусом, который, будучи главным финансовым советником принца, мог влиять на движение самых больших денежных потоков в Европе.

Третьей и главной опорой стали сыновья Майера.

Вот он, самый простой и самый действенный способ добиться могущества – вырастить сыновей. По сути, Майер мечтал о создании династии. Все его действия, все связи, которые он завязывал в высшем обществе, все его обаяние и все таланты, все продажи, которые он понемногу осуществлял при княжеских дворах, – все это оказывалось лишь инвестициями в будущую династию. Если бы он не был отцом, все эти действия были бы абсолютно бесполезны. Он остался бы просто наивным мечтателем и умер бы в полной безвестности. Но у него были сыновья, которые взрастили посеянные отцом семена. Они неустанно трудились и передали свое дело дальше, уже следующему поколению Ротшильдов.

Возможно, древние римляне и были наиболее успешно развивавшимся народом из всех известных, возможно, Наполеон и был выдающейся личностью. Возможно также, что люди, обитавшие за оградой Гриншилда (дома с зеленой крышей), представляли собой семейство, которое придаст характерный колорит современной истории. Пока Майер жил вдвоем со своей женой, он был не более чем одним из многих евреев, или, если хотите, он был подобен Цезарю без полководцев. Вскоре Гутеле подарила ему сыновей, которые и стали его легионерами.

Первым был Амшель, будущий министр финансов Германской конфедерации. Затем шел Соломон, который к концу своей карьеры достиг такого высокого положения в Вене, о котором только мечтал принц Уильям. Натан, следующий по порядку, обрел большую власть, нежели любой другой человек в Англии.

Четвертый сын, Кальман, сумел занять такое же место на Апеннинском полуострове. И наконец, Джекоб, добившийся столь же высокого положения во Франции времен республики и империи.

Вначале пятеро сыновей и пять дочерей Ротшильда ничем не отличались от большинства своих сверстников в гетто, которые с раннего детства становились подмастерьями у своих отцов. Они учились считать на счетах, выполняли мелкие поручения отца и облегчали по мере своих сил бремя его забот.

Но вскоре их характеры сформировались, и тут выяснилось, что интересы сыновей и отца совпадают далеко не во всем. Их лица становились безразличными, а глаза – равнодушными, когда Майер начинал пространно излагать им древнюю историю иудеев (у него теплилась надежда на то, что один из них будет учиться в иешиве) или демонстрировать свою коллекцию монет, зато на рынке или в меняльной конторе они чувствовали себя как рыба в воде. Считать они умели превосходно, а деловой хватки им было не занимать. Все чаще они прибегали домой радостные и возбужденные, с законной добычей – купленным за бесценок отрезом сукна или ношеной одеждой, – которую продавали с потрясающей быстротой и выгодой уже через несколько часов после покупки.

Успех шел за ними по пятам. Энергия бурлила в жилах, и отцу надо было только дать ей выход и направить ее в нужное русло. Уже тогда он ввел строгое правило, ставшее законом и традицией семьи. Таланты у каждого свои – но успех всегда общий. Братья дополняли друг друга, и так из поколения в поколение.

Неукротимая энергия сыновей, распространявшаяся по дому под зеленой крышей, легко могла бы обратить этот дом в руины, если бы не умелое руководство миротворца Майера. В отличие от своих многочисленных братьев он был мягок и обходителен и сохранял хладнокровие в самых трудных ситуациях, и это качество оказывалось едва ли не более полезным, чем его искусство вести переговоры.

Обычно, когда речь идет об успешном развитии семьи, каждое следующее поколение выполняет более тонкую работу и становится более рафинированным, чем предыдущее. У Ротшильдов, напротив, отец старался смягчить грубый и прямолинейный подход своих сыновей к ведению дел.

Первая успешная схема, осуществленная семейством, представляла собой оригинальную и нестандартную процедуру сложения 2 + 2. С одной стороны, Ротшильд закупал в Англии, в Манчестере, текстиль, то есть денежный поток поступал из Германии в Англию. С другой стороны, его светлость принц, прославившийся как искусный торговец солдатами, сам получал из Англии деньги в форме векселей.

Была в этом деле и третья сторона, а также четвертая. Майер Ротшильд отличался многомерным мышлением, умел охватить весь комплекс проблем и объединить их в одном решении. Он быстро понял, что с производителями текстиля можно было бы расплачиваться векселями принца. Тогда скидки по векселям оседали бы в карманах Ротшильдов, при том условии, конечно, что принц предоставит эти скидки Майеру.

С четвертой стороны, Майер подумал, что было бы весьма полезно ему самому, и как можно скорее, предстать пред светлые очи принца в его новом замке, продемонстрировать коллекцию старинных монет и ознакомить его со своими оригинальными идеями. Все это происходило в 1787 году, за два года до Великой французской революции.

И вот Майер упаковал свой чемоданчик со старинными монетами и оправился в замок, а спустя некоторое время принц приобрел изрядное количество нумизматических раритетов по сходной цене. Вместе с монетами принц получил прошение Майера о предоставлении ему разрешения на организацию такого посредничества, Ротшильд при этом подчеркнул свою готовность ограничиться минимальными комиссионными.

Двор не торопился с ответом. Наконец, в 1789 году векселя на сумму 800 фунтов прибыли в меняльную контору Майера. Это была первая сделка, которая оказалась по-настоящему эффективной и выгодной.

Новый источник доходов отнюдь не удовлетворил растущие аппетиты молодого поколения Ротшильдов. Фактически сделка представляла собой простое обналичивание векселей принца и охватывала лишь малую часть объемов его интенсивной коммерческой деятельности. Не совсем ясно, кто занимался ею от имени принца, возможно, это были крупные франкфуртские банкиры братья Бетман, а также Руппель и Харниер. Неизвестно, существовали ли вообще какие-нибудь мелкие посредники между двором и банками.

И вот однажды сыновья Ротшильда появились перед этими известными банкирами в качестве просителей.

– Будьте так милостивы, позвольте нам стать посредниками между вами, достойнейшими господами банкирами, и этим гоем-принцем.

Банкирам этот наивный пыл показался забавным. Конечно, у этих юных выскочек не было ни капли достоинства и принципиальности, но, может быть, в этом проявлялась их сила, которая и могла удовлетворить непомерные аппетиты его светлости. И почтенные франкфуртцы согласились. Юные коммерсанты из гетто получили свои крошечные комиссионные за то, что они согласились быть на побегушках у могущественного Уильяма. И почтенные банкиры не прогадали: Уильяму нравилось проворство его новых посыльных. Казначей принца, Будерус, тайно сотрудничал с меняльной конторой Ротшильдов, которая постепенно превращалась в настоящий, солидный банк. Вскоре Соломон почти ежедневно навещавший замок принца, стал, таким образом, первым Ротшильдом, проникшим в финансовые структуры двора. Амшель, в свою очередь, занимался закладными принца. В то же время Натан, который поначалу не сошелся в ценах с английским торговцем текстилем, оказался в Манчестере. И благодаря этому дешевый текстиль из Манчестера с легкой руки Натана через охваченную революцией Францию попадал прямо на склады Ротшильдов во Франкфурте. Семья сделала свой первый шаг по созданию международной коммерческой сети. Прошло совсем немного времени, и Ротшильды расширили свое влияние во многих сегментах европейского рынка. Молодые Ротшильды стремительно передвигались по дорогам Европы в своих каретах. Их лица были непроницаемы, глаза горели, а в руках они крепко сжимали портфели с бумагами. Пока сыновья Майера договаривались с партнерами и продвигали свои товары, он сам загадочно улыбался, сидя в своем кабинете в Гриншилде.

Вскоре франкфуртская еврейская община с изумлением обнаружила существование такого загадочного явления, как неизвестная ранее состоятельная семья. На протяжении последующих десяти лет налоговые платежи Майера Амшеля оставались на одном и том же уровне и в среднем составляли две тысячи гульденов, а в 1795 году эта цифра удвоилась. Еще через год официальное состояние Ротшильда достигло пятнадцати тысяч гульденов, таким образом он попал в категорию наиболее состоятельных налогоплательщиков гетто.

Эта перемена никак не отразилась на судьбах мира, в отличие от других событий, происходивших в то же время. Французская республика на глазах у изумленного человечества превратилась в наполеоновскую империю. Корсиканская гроза гремела над Европой. А в это время во Франкфурте возникла новая сила. Незримая и неведомая для большинства населения, она преодолевала национальные границы, не производя при этом никакого шума. В обстановке тотальной секретности Майер Ротшильд проводил свою первую операцию со ссудами на территории иностранного государства.

Прогнило что-то в Датском королевстве

Однажды кто-то сказал, что богатство Ротшильдов построено на банкротстве наций. Такая формула, конечно, не объясняет происхождение состояния Семейства. Однако свою первую крупную международную сделку Ротшильд совершил в 1804 году, когда казна Дании была абсолютно пуста.

Майер был об этом прекрасно осведомлен, поскольку Будерус постоянно держал его в курсе всех дел. Майер также знал, что у принца Уильяма, напротив, был переизбыток средств. Его светлость, несомненно, с радостью поддержал бы Данию, ведь она была прекрасным союзником. Но существовало одно маленькое препятствие. Король Датский приходился принцу Уильяму дядей. А какой же бизнес с родственниками? И разве можно демонстрировать обедневшему родственнику свое богатство? Любая ссуда в семье может легко превратиться в безвозмездный дар.

В данном случае существовал только один выход – предоставить ссуду инкогнито. Для этого не годились франкфуртские банкиры, которые обычно вели дела принца: ни братья Бетман, ни Руппель и Харниер, ни другие известные банкиры, чьи имена связывали с именем его светлости, не смогли бы обеспечить анонимности. Нужен был мелкий, никому не знакомый, но надежный банкир. И почему бы не Ротшильд?

Майер подкинул эту идею Будерусу, а уж Будерус постарался довести ее до сведения его светлости. Принц милостиво улыбнулся. И вот уже сыновья Майера Амшеля спешат в дилижансах из Франкфурта в Копенгаген и обратно.

Поначалу этот факт оставался незамеченным и братьями Бетман, и Руппелем с Харниером. Но вскоре банкиры с удивлением заметили, что «эти Ротшильды» стали что-то слишком заняты – у Майера и его сыновей совершенно не осталось времени для выполнения их мелких поручений, в то же время принц что-то очень долго не обращался к ним с просьбой провести кредитные операции за рубежом.

На запросы банкиров, направленные казначею его светлости, досточтимому господину Будерусу, приходили очень вежливые, но совершенно бессодержательные ответы. Тогда банкиры обратились в Данию. Полученный ответ оказался несколько неожиданным – ссуды, поступавшие в датское финансовое ведомство, доставлялись неизвестными молодыми людьми от имени некоего любезного господина, имени которого они не знали.

– Какими еще молодыми людьми?! – воскликнули братья Бэтмен в замешательстве.

– Какие-то …шильды! Они появляются и исчезают так стремительно, что трудно было разобрать, как их зовут.

– …шильды! Ротшильды?! Ротшильды!!!

Эта новость привела Бэтменов в ярость. Так вот где была зарыта собака. Во всем виноваты эти прохвосты из гетто!

Ротшильды посягнули на полномочия самых могущественных и влиятельных банкиров Германии.

Ярость Бетманов и Руппеля с Харниером вышла из берегов. Огненные филиппики по поводу еврейского коварства и христианской преданности были услышаны и датским правительством, и принцем, и даже Будерусом.

Франкфуртская элита пришла в замешательство. Эти еврейские умники нарушили все мыслимые запреты и правила, оставаясь при всем том за стенами гетто. Волнение достигло двора принца. Во что же вылились все эти крики и вопли? Только в то, что кричащие, вопящие и шипящие охрипли и, устав, замолчали. Семейство Ротшильд уже слишком много значило для принца, чтобы он стал обращать внимание на сплетни придворной челяди. Ведь Будерус объяснил ему, насколько они полезны.

Их энергия, их смешной акцент и вездесущность становились невыносимы, но в конце концов их активность сыграла свою положительную роль. Ротшильды были повсюду. Отец и пятеро сыновей, казалось, представляли собой какую-то сверхъестественную силу, для которой не существовало ни расстояний, ни границ, ни правил.

Старому Майеру удалось-таки придать этой новой силе формальный статус. В 1800 году он сделал сыновей своими партнерами. Он установил законы, ставшие фундаментом будущей династии. Предполагалось, что все ключевые посты в будущей фирме будут занимать только члены семьи, а не наемные служащие. (И по сей день, только потомки Майера Ротшильда становятся собственниками или партнерами банков.) Традиция семьи такова, что все полномочия передаются только по мужской линии, и началось это при старике Майере. Когда Шенке, старшая дочь Майера, вышла замуж, ее мужа не пригласили принять участие в семейном бизнесе. Так продолжается и до сей поры. Майер также положил начало секретной бухгалтерии, которая велась параллельно официальной. (Бизнес Ротшильдов, несмотря на его огромные масштабы, и в наши дни остается по-прежнему закрытым в том, что касается отношений между партнерами, которые отнюдь не заинтересованы в публикации балансовых отчетов и прочей не слишком интересной для общественности информации.)

Жизнь семьи и бизнес тесно переплелись между собой и эффективно дополняли друг друга. Могущество семьи Ротшильд росло с каждым днем. Они продолжали жить на Еврейской улице, но сеть их коммерческих филиалов, в том числе офисов и складских помещений, распространилась за границы гетто. В полуподвальных коридорах, находившихся в меняльной конторе, количество золота умножалось, множились и пакеты с ценными бумагами.

Вместе с тем позиции Ротшильдов в окружении принца оставались весьма прочными. Майер получил титул оберхоф-агента, то есть высшего должностного лица при дворе, занятого коммерческими вопросами, а два его старших сына стали гессенскими придворными казначеями. С каждым днем их влияние при гессенском дворе и участие в прибылях двора, которые превзошли к тому времени цифру в один миллион талеров, становились все более весомыми. Они ссужали деньги сыну принца, подражая, как и подобает верным подданным, самому принцу, который предоставлял займы самым именитым английским герцогам. Фактически они стали главными банкирами принца Уильяма, одного из богатейших монархов Европы.

И вот когда казалось, что смелые ожидания Майера вот-вот станут самой что ни на есть реальностью, Наполеон едва не превратил его мечты в руины, так же как он обращал в руины все, что вставало на его пути. Принц Уильям, желая уберечь свое многомиллионное состояние от возможного галльского нашествия, попытался сохранить нейтралитет в грядущем конфликте между Бонапартом и австро-британским альянсом, однако французский император был не слишком обходителен с такого рода политиками. Когда великая армада Наполеона обрушила свою мощь на Пруссию в октябре 1806 года, она не обошла стороной и Гессенское княжество.

Назревала катастрофа. Франкфурт был оккупирован наполеоновской армией. Международные коммерческие каналы оказались заблокированными. Натан, который обеспечивал, так сказать, международные контакты Ротшильда, затерялся в Англии. И вот ранним ноябрьским утром Уильям, едва успев завершить свой утренний туалет, полуодетый, тяжело дыша, спускается вниз, садится в карету и во весь опор устремляется на север, в Шлезвиг. На следующий день французские войска входят в его замок.

«Моя цель состоит в том, чтобы освободить здание замка от атрибутов власти и лишить замок политического статуса», – гласил указ Наполеона.

Казалось бы так – самый могущественный человек в Европе одним взмахом пера уничтожил фундамент, на котором Ротшильд построил свое благосостояние. Но как ни парадоксально, вся эта бурная деятельность никак не отозвалась на благополучии дома под зеленой крышей. Тучи сгущались над Европой, однако имели место другие, не менее значительные, хотя, возможно, не столь заметные «атмосферные» явления. Стремительно неслась по дорогам континента карета, в которой сидели те самые молодые Ротшильды, круглолицые, с непроницаемым взглядом и папками, зажатыми под мышкой.

Для них не существовало ни мира, ни войны, ни лозунгов, ни манифестов, ни приказов военных властей, ни смерти, ни славы. Они не удостаивали вниманием тех кумиров, которые нестерпимым блеском ослепили весь мир. Для них существовала только цель.

Глава 4
РОТШИЛЬД ПРОТИВ НАПОЛЕОНА

Раунд первый – контрабанда

Ранним утром 1 ноября 1806 года Майер Ротшильд был занят неотложным делом. Задолго до рассвета он спустился в подвал, выходивший на задний двор Гриншилда, и при свете фонаря тщательно упаковал и спрятал в тайнике пачку документов – протоколов заседаний тайного совета принца Уильяма. Принцу было что скрывать от стремительно приближающихся отрядов Наполеона. В тот же час по всей стране в замках принца его доверенные слуги складывали в тайники драгоценности царственной семьи.

Французы так никогда и не узнали о документах, отданных на хранение Ротшильду. Что до драгоценностей, то их обнаружили, как только солдаты заняли замки принца. Однако выход был найден. Карл Будерус, назначенный тайным представителем принца в занятом французами Хессе, сел в карету и отправился к Ла Гранжу, генерал-губернатору оккупантов. За чашкой чая Будерус и Ла Гранж быстро нашли общий язык. В руки Ла Гранжа упала кругленькая сумма – около миллиона франков. Согласно законам физики, сила действия равна силе противодействия, что и получило в данном случае неопровержимое подтверждение. Извлеченные из тайников драгоценности под охраной французских штыков были возвращены принцу Уильяму, одному из богатейших монархов Европы.

Но это была лишь малая часть его состояния. Принца можно было с полным основанием назвать крупнейшей финансовой акулой тех дней. Гигантские инвестиции августейшей семьи медленно вызревали по всей Европе. Только из Англии он получал ежемесячно около 2000 фунтов, что эквивалентно примерно 18 000 долларов при современном уровне цен. Конечно, перевести фунты XIX века в доллары наших дней – задача непростая. Тем не менее, даже грубая, приблизительная оценка поможет читателю представить степень финансового могущества принца. И вот богатейший человек Европы оказывается в ссылке в Дании и лишается возможности управлять финансовыми потоками. Карл Будерус оперативно решил создавшуюся проблему, назначив Майера Ротшильда управляющим огромным состоянием монарха.

При этом сам королевский казначей Будерус превратился в квази-Ротшильда, то есть, с точки зрения корпоративного права, стал его компаньоном. В 1809 году эти двое подписали тайное соглашение, в соответствии с которым Будерус получал долю в доходах Гриншилда, узаконившее ранее заключенное между ними устное соглашение. И все-таки вопрос о причинах, заставивших Будеруса остановиться именно на кандидатуре Ротшильда, остается открытым. Почему такие гигантские полномочия оказались в руках простого купца из еврейского гетто? Кем, в конце концов, были эти Ротшильды? Простые люди, не имевшие ни благородного происхождения, ни богатых родственников. Евреи без гражданского статуса. Теперь, при французской оккупации, они лишились своей единственной опоры – поддержки и защиты монарха и, казалось бы, ничем не отличались от тысяч несчастных, унесенных волной наполеоновского нашествия.

И все-таки семейство Ротшильд резко выделялось из общего окружения, и Будерус отлично это осознавал. Ротшильдов отличала потрясающая энергия, драйв, который помогал им осуществлять невозможное. При этом отсутствие излишнего романтизма помогло отказаться от слишком смелых планов и, таким образом, позволило выжить. И это было тоже несомненным триумфом.

В десятом году XIX века в охваченной войной Европе миллионы становились жертвами истории, в то время как единицы вершили ее. Миллионы погружались в нищету, а единицы стремительно возносились к вершинам славы и богатства. Ротшильд и его сыновья двигались вперед медленно и осмотрительно, преодолевая хаос и бесчисленные опасности. Некоторая бюргерская ограниченность, присущая Ротшильдам, способствовала успеху их предприятия не в меньшей степени, чем их многочисленные таланты: уникальное сочетание умеренности, рассудительности и уравновешенности с потрясающей энергией и драйвом позволило Ротшильдам стать тем, чем они стали.

Как только Наполеон поручил министерству финансов выполнять обязанности правопреемника принца Уильяма, все должники принца, а в их число входило большинство европейских коронованных особ и знати, а также те, кто управлял состоянием принца, оказались под пристальным вниманием оккупационных властей. Все денежные средства и любые ценности, обнаруженные министерскими чиновниками, немедленно конфисковывались и поступали в императорскую казну. Но министерство финансов напрасно пыталось конкурировать с семейством Ротшильд. Сыновья Майера стремительно передвигались по всей Европе, скупая все финансовые обязательства принца. За годы службы у его высочества они приобрели прочные связи как при европейских королевских дворах, так и среди европейских финансистов, а также неоценимый опыт осуществления финансовых сделок. Они научились преодолевать, казалось бы, непреодолимые препятствия и мгновенно реагировать на изменение ситуации. Сыновья Майера были непобедимы.

Но если мальчиков Майера настигнуть было невозможно, то сам старик Ротшильд оставался прекрасной мишенью. Однако когда наполеоновские полицейские агенты нагрянули в Гриншилд, их встретила пожилая еврейская чета, с большим трудом пытающаяся вести торговлю в гетто. Бедные старики остались совсем одни, их повзрослевших сыновей разбросала война, и от них никаких вестей. Все бухгалтерские книги старого Ротшильда были в полном порядке, и никаких следов антинаполеоновской деятельности или связей с принцем обнаружить не удалось.

Но стоило полицейским удалиться, как Майер спускался в свой потайной кабинет в подвале, доставал свои секретные бухгалтерские книги и принимался за дела.

Корреспонденцию перевозили в специально изготовленной повозке с двойным дном, а для переписки старик Майер изобрел специальный шифр. Это была смесь идиш, иврита и немецкого, сдобренная системой специальных обозначений и зашифрованных имен. Скажем, инвестиции в Англии получили название «вяленая рыба», сам Ротшильд-старший именовался Арнольд и, будто он был героем итальянского приключенческого романа, а его высочество принц превратился в еврея господина Гольдштейна.

Забота о господине Гольдштейне и защита его интересов стали главным для Майера, что являлось отнюдь не простой задачей. Тем более непростой, что, хотя мальчики-Ротшильд собирали практически все доходы с гессенских инвестиций, далеко не вся сумма поступала господину Гольдштейну.

Но Ротшильд-старший не зря слыл мастером искусного обхождения, убеждения и уговоров. Он умел льстить, умиротворять и успокаивать, а Будерус умело помогал ему.

Когда же ситуация становилась напряженной, старику Майеру приходилось садиться в повозку и целую неделю трястись в ней, чтобы переговорить с господином Гольдштейном лично в его резиденции неподалеку от франко-датской границы. Старина Арнольд и живописал господину Гольдштейну все ужасы наполеоновской оккупации, он сообщал ему, что агенты Наполеона постоянно дышат в затылок ему самому и его отважным сыновьям, он подробно описывал все те трудности и опасности, с которыми им приходилось сталкиваться, выполняя свой долг на службе у его высочества. Игры с Наполеоном – опасные игры, когда на карту ставится сама жизнь игрока, и нет ничего удивительного в том, что далеко не все суммы, которые собирают бесстрашные молодые Ротшильды, могут быть доставлены принцу. Его высочеству не следует беспокоиться по этому поводу – для защиты его интересов делается все возможное и невозможное. От самого же высочества требуется только одно – проявлять терпение, и еще раз терпение, и все деньги, до последнего пенни, будут ему возвращены.

Старик Майер не лукавил – принц действительно получал все до последнего пенни – иногда. А тем временем…

Тем временем Натан Ротшильд, обосновавшийся в Англии, стал владельцем крупного состояния. Теперь он торговал не только льном, как раньше, но и продовольствием, что в тяжелые военные годы становилось чрезвычайно выгодным делом. Натан торговал всеми теми товарами, которые было запрещено ввозить в Европу во время наполеоновской блокады и которые на континенте считались контрабандой.

Собственно, Натан и не занимался ничем запрещенным, просто время от времени его склады пустели, а запасы продовольствия иссякали, причем в то же время пополнялись запасы на складах его братьев Соломона и Амшеля в Гамбурге. Затем товары материализовывались в самых разных местах: в Германии, Скандинавии, Голландии, да и в самой Франции. Хлопок, шерсть, табак, сахар, кофе, индиго – все было в наполеоновской Европе дефицитом, за который охотно отдавали немалые деньги, и никого не беспокоил тот факт, что эта контрабандная торговля увеличивает чье-то состояние.

Впрочем, кое-кого это все-таки беспокоило. Этим заинтересовалась наполеоновская полиция. В конце концов агенты императора пришли к выводу, что существует прочная связь между такими, казалось бы, далекими друг от друга явлениями, как контрабанда товаров на континент, финансовая активность принца Уильяма и торговля старого Майера Ротшильда из франкфуртского еврейского гетто.

И вот 30 октября 1810 года два пехотных полка наполеоновской армии зашли в Гамбург и провели обыск на большинстве товарных складов в городе, причем самый пристальный интерес был проявлен к складским помещениям Ротшильдов. Разумеется, у старого Майера не было обнаружено ничего подозрительного, и все бухгалтерские книги были в полном порядке. Милейший Арнольди был, как всегда, чист перед законом. Всю возможную выгоду из контрабандной торговли семейство Ротшильд уже успело извлечь и переключилось на новые виды деятельности.

27 сентября 1820 года все деловые партнеры Майера Ротшильда получили письменное извещение о том, что его предприятие теперь стало называться «Майер Амшель Ротшильд и сыновья». Теперь владельцем предприятия был не только старик Майер, но также Амшель, Соломон, Кальман и даже Джекоб, который к тому времени был еще семнадцатилетним юнцом. Каждый из них получил свою долю. Зато о Натане не было сказано ни слова, ему не причиталось ничего. Однако, как и в большинстве случаев, когда речь шла о семействе Ротшильд, именно то, о чем умалчивалось, и было самым важным. Натан, живший в Англии, которая находилась в состоянии войны с Наполеоном, делал для бизнеса Ротшильдов больше, чем все его братья, вместе взятые. Именно он организовал контрабандную торговлю. Именно он выбрал новое направление для семейного бизнеса, когда контрабанда себя полностью исчерпала. И это было только началом.

Раунд второй – идея стоимостью в миллион фунтов стерлингов

В 1804 году Натан Майер Ротшильд перебрался из центра текстильной промышленности, Манчестера, в Лондон, который в те годы был мировым центром деловой активности. В этом городе он из торговца текстилем превратился в банкира, причем чрезвычайно успешного. И в наши дни в телефонной книге Лондона вы можете найти название его банка: «Н.М. Ротшильд и сыновья».

В начале XIX века многие успешные торговцы постепенно превращались в банкиров, этот процесс происходил вполне естественно, поскольку им приходилось иметь дело не только с куплей и продажей товаров, но и с кредитованием. Натан прошел тот же путь, что и большинство крупнейших финансистов Европы, и занял среди них ведущее место. Благодаря Натану семейство Ротшильд уже в 1810 году перестало покупать и продавать хлопок, шерсть, табак или продовольствие, отныне Ротшильдов интересовал только один товар – деньги.

Именно Натан придумал, как превратить наполеоновскую оккупацию в мощный экономический рычаг. В секретном письме во Франкфурт, в Гриншилд, он подробно изложил свою идею. Бонапарт уже успел проглотить всю Европу, все страны, где раньше принц Уильям инвестировал свои миллионы, находились в его власти. Свободной оставалась только Англия, последний европейский оплот сопротивления. А консоли, государственные облигации Англии, по-прежнему имели хождение в Европе. Когда-то давно его высочество уже вкладывал деньги в английские ценные бумаги, не пора ли снова сделать такие же инвестиции? Разумеется, это следует делать очень осмотрительно, со всеми возможными предосторожностями, и Натан Ротшильд готов послужить принцу на этом поприще. Он сможет сделать это лучше, чем кто-либо другой, поскольку обладает необходимыми знаниями и опытом, а также прочными связями в Англии.

Старик Майер и Будерус довели это предложение до сведения принца Уильяма. Его высочество выслушал своих советников без всякого энтузиазма. Слишком много сложностей возникало во время спасения инвестиций принца от Наполеона, хотя, конечно, деньги в казну принца поступали раньше и продолжали поступать, и все это стараниями сыновей Ротшильда.

Но звон талеров – сильное искушение даже для принца, к тому же старик Майер так любезен, убедителен и солиден в своем прекрасном новом парике и треуголке. Правда, от характерного акцента он не избавился и по-прежнему посещал синагогу, но в остальном он ничем более не отличался от рафинированных придворных. Теперь он не только продавал старинные монеты ландграфу, он покупал их для своей собственной коллекции. Частенько он предоставлял свою карету с потайным отделением в распоряжение ландграфа для пересылки его секретной почты. А разве не Майер Ротшильд помог его высочеству отлично устроиться в изгнании? Разве не Майер Ротшильд сделал его жизнь в Шлезвиге, Дании и Богемии такой приятной и удобной?

Но если его высочество настолько доверяет самому Майеру Ротшильду и делает его поверенным своих самых сокровенных тайн, то как можно не доверять его дорогому и любимому сыну, Натану? Его мальчик знает что говорит. Он приобретет консоли и, таким образом, наилучшим способом разместит капиталы принца. И ему не нужны комиссионные. Он просит только маленькое брокерское вознаграждение, одну восьмую с каждого процента.

В конечном итоге принц Уильям дал свое согласие. В конце концов, почему бы и нет? И вот в период между февралем 1809 года и декабрем 1810 года Натан получает от принца 550 000 фунтов стерлингов на приобретение английских консолей. Сумма, от которой дух захватывает! Она была эквивалентна 5 миллионам долларов и превосходила все финансовые потоки, которые прошли через руки Ротшильдов за все время их службы у принца.

Стоило Натану коснуться этих денег, как он тут же заставил их работать на себя. Каждый фартинг превращался в шиллинг, шиллинг – в гинею, гинея – в фунт. Натан славился потрясающей интуицией, железным характером и упорством. Он действовал стремительно, всегда выбирая оптимальное решение. Натан с такой скоростью осуществил все финансовые операции, что о них не осталось никаких документальных свидетельств. Известно, что в соответствии с соглашением между ним и принцем Ульямом Натан обязался выкупать консоли по средней цене 72 фунта. Натан не стал покупать их за эту цену. Он выгодно вложил полученные деньги и получил огромную прибыль. За это время цена консолей упала до 62 фунтов, и именно по этой цене Натан их и купил, получив прибыль во второй раз, которая также досталась ему, а не принцу.

В то же время и с тем же потрясающим успехом он провел ряд спекулятивных операций с золотыми слитками. Ежедневно он пускал в ход десятки тысяч фунтов, принадлежащих принцу, и ни разу не проиграл.

Тем временем принц начал выражать беспокойство: из Лондона никаких денег не поступало, и он еще не получил ни одного сертификата. Пришел черед старика Майера. Он отправился к его высочеству для объяснений и полностью убедил принца в том, что все задержки связаны со сложностями пересылки документов и ценных бумаг через занятую Наполеоном Европу. Майер не только восстановил кредит доверия своего дорогого мальчика, но и добился у принца выделения дополнительного финансирования на покупку консолей.

Наконец, в 1811 году юный Кальман Ротшильд тайно отбыл из Англии и доставил принцу долгожданные ценные бумаги на сумму в 189 500 фунтов стерлингов. Уильям вздохнул с облегчением. Все эти финансовые операции стоили ему слишком много нервов.

«Я просто заболеваю, когда начинаю думать о моих инвестициях, – писал он Будерусу, – я бы предпочел, чтобы мои деньги просто лежали без движения».

Но в 1811 году такое решение уже не пугало Ротшильдов. Они открывали следующую главу своей эпопеи.

Провозвестником новой эпохи стал Натан. В 1804 году он приехал в Манчестер в качестве иностранца, едва говорящего по-английски, а в 1811-м, едва достигнув 34 лет, он уже пользовался всеобщим уважением в мире коммерции и финансов. Все операции принца с ценными бумагами осуществлялись от имени Ротшильда, и лишь немногие посвященные знали о том, кому фактически принадлежат те гигантские суммы, которыми распоряжался Натан. Личное состояние Натана стремительно увеличивалось. Теперь он стал настолько богат, что даже принц, богатейший человек в Европе, не мог больше выступать в качестве его кредитора. А ведь Натан был еще в самом начале своего пути, и ему предстояло найти новые источники финансовых поступлений.

Раунд третий – масштабная контрабанда золота

Однажды во время званого обеда уже в конце жизни Натан вспоминал: «Восточно-Индийская компания выбросила на рынок золото на сумму 800 000 фунтов (около восьми миллионов долларов). Я пришел на торги и скупил все. Я знал, что это золото необходимо герцогу Веллингтону. Правительство заявило, что золото нужно государству, и я продал его. Но возникла еще одна трудность. Власти не знали, как доставить золото в Португалию к Веллингтону. И это сделал я. Я отправил его в Португалию через Францию. Это было самое лучшее мое предприятие».

Суммы по тем временам грандиозные, а операция проведена с гениальной четкостью и быстротой. Характерно то, что в данном случае Наполеон невольно подыграл Ротшильдам, и уже не в первый раз.

В 1807 году император создал самые благоприятные условия для контрабандной торговли Ротшильдов, поскольку благодаря блокаде континентальная Европа страдала от дефицита множества товаров, в 1810 году благодаря политике Наполеона инвестиционная ситуация в континентальной Европе была настолько неблагоприятной, что Ротшильдам удалось убедить принца инвестировать свои капиталы в английские консоли, и, наконец, в 1811 году Ротшильдам удалось извлечь максимально возможную выгоду из положения линии фронта между наполеоновскими войсками и армией Веллингтона. Маршалы императора сражались с Веллингтоном за Пиренеями, и снабжение английской армии было делом чрезвычайно сложным – война дорого стоит. Для того чтобы закупать продовольствие и обмундирование, требовались наличные деньги, и английское правительство испытывало трудности с передачей крупных денежных сумм в действующую армию. Герцогу приходилось выписывать векселя на королевскую казну. Эти векселя обналичивали мальтийские и венецианские банкиры и брали за это непомерно большие проценты. Время от времени и Ротшильды участвовали в этих финансовых операциях, но вплоть до 1811 года это был лишь небольшой, дополнительный бизнес семейства.

И вот теперь в банковских подвалах 800 000 фунтов ожидали Натана Ротшильда. Ведущие банкиры Европы готовы были осуществить эту операцию, используя долговые расписки или счета, выставляемые правительству Англии. Натан вместе с братьями готов был переправить за Пиренеи английское золото. Получив это задание от английского правительства, Натан стал, по существу, главным посредником и казначеем армии, представлявшей в тот период наибольший интерес для Англии.

Перевезти наличные деньги можно было только одним путем – через враждебную Францию. К тому времени Ротшильды уже располагали разветвленной организацией, посредством которой они осуществляли контрабандную торговлю. Шестерни прекрасно отлаженной и смазанной машины бесперебойно вращались. У Ротшильдов были свои представители по всей Германии, в Скандинавии, Англии и Южной Франции. Для новой операции была необходима еще одна шестеренка – причем в самом сердце наполеоновской Франции – в Париже. Туда старик Майер направил своего младшего сына, Джеймса. 24 марта 1811 года Джеймс зарегистрировался по адресу улица Наполеона, 5 в одной из парижских префектур. В Париже Джеймс оказался под покровительством герцога фон Дальберга, одного из ближайших советников Наполеона, который буквально накануне прибытия юного Ротшильда в столицу Франции получил от его отца беспрецедентно большую ссуду. Возможно, Джеймс немного ориентировался в Париже, поскольку приезжал туда несколько раз на короткий срок, но ведь ему было всего девятнадцать лет. Большую часть своей жизни он провел в еврейском гетто, говорил только по-немецки и на идиш. Тем не менее, в Париже ему удалось блестяще осуществить свою чрезвычайно сложную миссию. Искусно и стремительно он продвигался в парижских финансовых кругах, не уступая своему старшему брату, Натану.

Не прошло и двух дней с момента приезда Джеймса в Париж, как о нем уже сообщалось в рапорте министра финансов Франции Наполеону: «Некто по имени Ротшильд, прибывший из Франкфурта, остановился в Париже. Он занимается организацией вывоза крупной партии золотых монет из Англии в Дюнкерк и уже вошел в контакт с наиболее влиятельными парижскими финансистами… Он утверждает, что англичане будут всячески препятствовать этой экспортной операции…»

На самом деле все обстояло как раз наоборот, но министру подсунули искусно составленную дезинформацию, и он легко ее проглотил. Его поставили в известность о том, что готовится перемещение большого количества золота из Англии, ничего не сообщая о месте назначения этого груза. У министра появилась уверенность в том, что власти Англии боятся оттока золота из страны.

Джеймс рассчитал совершенно точно. Господин министр немедленно возжелал того, чего, по его мнению, так боялись заклятые враги наполеоновской Франции, англичане. В течение нескольких сот часов младший Ротшильд не только обеспечил провоз английского золота через территорию страны, находящейся с Англией в состоянии войны, ему удалось создать потрясающий мираж, который ввел в заблуждение самого Наполеона. Младший Ротшильд, который еще не вышел, фактически, из подросткового возраста, виртуозно обвел вокруг пальца имперское правительство. То, что совсем недавно случилось с семейством банкиров Бэтманов, теперь предстояло пройти и наполеоновской Франции.

Семейство Ротшильд развило чрезвычайно бурную деятельность. Натан направлял транспорты с английскими гинеями, португальскими унциями и французскими наполеондорами из Лондона через Ла-Манш. Джеймс встречал груз на французском берегу и обеспечивал его безопасную доставку в Париж, где его превращали в чеки, которые Кальман обналичивал уже в испанских банках, а затем осуществлял доставку денег Веллингтону, направляя караваны то потайными горными тропами, то морем, вдоль отвесных прибрежных скал, и возвращался через Пиренеи в Париж уже с чеками, полученными от Веллингтона. Соломон был тут и там одновременно, его присутствие ощущалось везде, он оказывался рядом с братьями, как только ситуация становилась критической. Амшель оставался во Франкфурте, где размещался мозговой центр всей сложнейшей операции, выполняя роль правой руки старика Майера. Таким образом, семейство работало четко и слаженно, как прекрасный часовой механизм.

Нельзя сказать, что французская полиция не получала никаких сведений о деятельности Ротшильдов. Однако шеф полиции Кале внезапно стал настолько состоятельным человеком, что у него совершенно не осталось времени следить за контрабандными перевозками через пролив. Что же касается столицы, то хотя парижская полиция проявляла упорство в расследовании операций Ротшильдов, тем не менее все ее попытки приостановить их встречали резкий отпор министерства финансов.

Таким образом, пока Наполеон испытывал судьбу, сражаясь с русской зимой, мальчики-Ротшильды протянули золотую артерию из Англии через вражескую территорию в английскую армию, готовую ударить с тыла. Постепенно в их руки перешли также и финансовые отношения между союзниками по антинаполеоновской коалиции. Они обеспечивали перемещение финансовых потоков в Россию и Австрию.

Как только потребовалось перемещать значительные финансовые средства из одного конца охваченной войной Европы в другой, немедленно дало о себе знать отсутствие удобной формы для таких перемещений. Пересылать золото в слитках или монетах было технически сложно и опасно. Перевод средств с помощью чеков грозил значительной инфляцией. И тогда Джон Херрис, канцлер казначейства ее величества королевы Великобритании, заявил: «Эту задачу решит Натан!» И Натан ее решил. Эффективная система перемещения больших денежных потоков была разработана и успешно внедрена. Фактически Ротшильды создали систему межбанковских клиринговых расчетов. По всей Европе под их руководством бесперебойно функционировали депозитарно-распределительные документационные центры, финансовые потоки текли в нужном направлении, не представляя никакой угрозы для курса английской валюты, который оставался неизменно высоким. При помощи этой системы союзникам Британии было передано пятнадцать миллионов фунтов, причем все операции осуществлялись виртуозно и в такой тайне, что ничто, кроме постукивания костяшек счетов, не напоминало об этом, а курс стерлинга не понизился ни на йоту.

Но и это было только началом.

Раунд четвертый – самая сенсационная новость

Британия выиграла битву при Ватерлоо, а семейство Ротшильд, главный финансовый агент Британской империи, получило многомиллионную прибыль. Прошли десятилетия, и вся эта история обросла массой поэтических подробностей вроде истории о голубиной почте, а также множеством мифов и сказаний. Но и в этом случае, как это было раньше и как будет впредь, в основе успеха семейства лежал труд, труд и еще раз труд.

Разъехавшись из Франкфурта, сыновья Майера продолжали поддерживать между собой самую тесную связь.

Их переписка не только не прерывалась, она становилась все более интенсивной. Они обменивались самыми свежими новостями, ценными бумагами, секретными сведениями. Постепенно сформировалась частная служба передачи информации – почтовая служба Ротшильдов. Курьеры перевозили корреспонденцию на быстроходных судах, верхом и в каретах, как тени скользили они по ночным улицам. Они пробирались непроходимыми тропами, преодолевали горные перевалы и стремительные потоки. Даже почтовые голуби стали верными слугами Ротшильдов.

Самой ценной информацией были, разумеется, новости. Ротшильды всегда и все узнавали первыми, поэтому легко обходили конкурентов на товарной бирже и на рынке ценных бумаг.

Не было новостей более ценных, чем те, которые должны были прийти из Ватерлоо. В канун битвы биржа застыла в ожидании. От исхода зависело слишком многое. Если победу одержит Веллингтон, наполеоновская Франция будет окончательно разгромлена, и английские акции резко взлетят вверх. Если же победит Наполеон, акции упадут.

В течение 30 часов судьба Европы висела на волоске, окутанная клубами порохового дыма. Вечером 19 июня 1815 года агент Ротшильда, Ротворт, запрыгнул в лодку в Остенде. В руке он держал голландскую газету с еще невысохшей типографской краской, и уже на рассвете 20 июня в Фолктонской гавани ее с нетерпением читал Натан Ротшильд.

Он первым, на много часов опередив курьера Веллингтона, примчался в Лондон и сообщил правительству о великой победе. А затем поспешил на биржу.

Другой на его месте вложил бы все наличные средства в акции – но только не Ротшильд. Он следовал своему главному принципу: он не инвестировал – он продавал. Он сбрасывал акции по демпинговым ценам.

Имя Натана Ротшильда уже было хорошо известно, и за его действиями пристально следили. Одного его движения было достаточно, чтобы поднять или опустить курс акций.

Курс акций резко упал, а Натан стоял на своем. Он продолжал сбрасывать акции, и они падали все ниже и ниже. По бирже поползли слухи: «Ротшильд знает… Битва проиграна».

И падение акций стало лавинообразным, казалось, остановить его уже невозможно. И вдруг за бесценок Натан скупает огромную партию акций, а буквально в следующее мгновение на биржу приходит весть о победе при Ватерлоо. Акции взлетели вверх.

Трудно даже представить, сколько ожиданий разметала эта искусственно организованная паника, сколько состояний она загубила.

Но невозможно также оценить, сколько новых ливрейных лакеев пополнило штат Натана Ротшильда, сколько породистых скакунов появилось в его конюшнях, сколько полотен Ватто и Рембрандта обрело нового хозяина. За один день человек принципа приобрел весь мир.

Раунд пятый – победа над победителями

Вслед за кульминацией наступило затишье, после битвы при Ватерлоо наступил мир, который принес весьма неприятный сюрприз. Во время войны Ротшильды были непобедимы, теперь же они постоянно натыкались на непреодолимые препятствия. Возможно, это было вызвано тем, что главное действующее лицо ушло со сцены.

16 сентября 1812 года в День искупления Майер истово молился во франкфуртской синагоге.

Он провел там много часов, а на следующее утро дала о себе знать старая незаживающая язва. Но он нашел в себе достаточно сил, чтобы продиктовать новое завещание, согласно которому все его дело переходило исключительно в руки его сыновей.

«…мои дочери, зятья и их наследники не имеют доли в существующей компании «Ротшильд и сыновья»… они также не имеют права проверять дела вышеозначенной компании, требовать приходные книги, документы, инвентарные описи и т. д.

…не будет прощения тем из моих детей, которые пойдут против моего отцовского желания и покусятся на право моих сыновей спокойно вести свой бизнес».

Каждый, кто попытался бы нарушить семейную гармонию, какой ее видел старый Майер, немедленно ограничивался в правах и получал только тот минимум, который гарантировал ему закон. При этом если учесть, что собственность Ротшильдов была официально оценена намного ниже ее реальной стоимости, очевидно, что возмутитель спокойствия остался бы ни с чем.

Завершив свое последнее дело во славу династии Ротшильдов, подписав завещание и дождавшись нотариального заверения, Майер Ротшильд, библейский патриарх нового времени, скончался на руках у своей верной супруги Гутеле.

Одного только он не смог передать своим сыновьям – своих личных качеств. Они не обладали ни его достоинством, ни кажущейся мягкостью, ни благородными манерами, ни умением жить, тем редким качеством, которое французы называют «savoir-vivre» и благодаря которому Майер Ротшильд легко сближался с принцами, вальсировал с герцогинями и флиртовал со знатными дамами. Его сыновья составили свое состояние благодаря природной интеллектуальной мощи и отточенному мастерству в своем деле, и эти качества им очень пригодились в тяжелое военное время. Но после войны прежние ценности снова выступили на первый план. Во время Венского конгресса не занимались контрабандой – там танцевали, а сыновья Ротшильда отнюдь не были танцорами, а значит, перестали котироваться в качестве банкиров.

Характерной чертой экономики постнаполеоновской Европы было стремление правительств разных стран получить финансовые ресурсы при помощи национальных займов, и, как ни странно, в этой ситуации Ротшильды, несмотря на колоссальные, только что сформированные капиталы, оказались не у дел.

Только маленькая Пруссия обратилась к ним за займом. Такой лакомый кусочек, как Австрия, братьям не достался. При австрийском дворе педантично следовали мельчайшим деталям этикета и традициям, и не успели затихнуть выстрелы на полях Ватерлоо, как там уже поспешили вернуться в 1800-е годы. Австрия предпочитала обращаться к знатным кредиторам, с которыми она традиционно была связана в течение многих лет. Бесцеремонные молодые Ротшильды из Франкфурта шокировали австрийскую знать, хотя к концу войны они уже превратились в настоящих мультимиллионеров. Одно из их писем было подписано «k. k. Hofagenten», то есть «агенты имперского и королевского дворов», в то время как они имели право подписываться только одним «k» (агенты имперского двора), и этот инцидент оказался весомее всех их капиталов. Только после сильнейшего давления со стороны Джона Херриса, их надежного сторонника в английском казначействе, Вена согласилась принять субсидию от этих «похитителей второго «k».

Братья постарались произвести наилучшее впечатление и отработали кредит доверия на все двести процентов. Они отказались от комиссий и процентов, сэкономив таким образом для австрийского казначейства несколько миллионов. За все эти труды Вена в 1817 году снисходительно удостоила их приставкой «фон», бросив им дворянство, как швыряют кость собаке за хорошую службу.

Однако Ротшильдов нельзя было ввести в заблуждение, они прекрасно осознавали, что их усилия заслуживают гораздо более весомого вознаграждения, хотя получить дворянство в те времена австрийцам было очень трудно, а евреям – практически невозможно. Натан обратился с прошением о предоставлении ему поста почетного консула в Лондоне. Ответ был уклончивым и неопределенным. Братья разработали ряд далеко идущих и перспективных предложений – ответа не последовало вовсе.

Во Франции дела складывались еще хуже. Реставрация Бурбонов сопровождалась грандиозными празднествами, которые потребовали не менее грандиозных расходов, и финансирование всех мероприятий взяли на себя Натан и Джеймс Ротшильд. Они предоставили Людовику XVIII кредиты для организации блистательного въезда в Париж. И в 1814 году, когда еще не стерся из памяти гром канонады и ужасы войны, об этом помнили, но прошло три года – и все напрочь забыли о заслугах Ротшильдов. Их место заняли старые банкиры-патриции, которые проводили свою линию из модных гостиных Вены. По сравнению с их утонченными манерами каждый шаг Ротшильдов казался безнадежно неуклюжим.

Вновь назначенное французское правительство подготовило выпуск грандиозного займа на сумму 350 миллионов франков и отдало его в доверительное управление заслуженному и хорошо известному финансисту Увару и модным английским банкирам братьям Баринг. Для них Ротшильды были «простыми менялами». Заем, несмотря на отсутствие Ротшильдов, имел большой успех.

В 1818 году начались переговоры о выпуске дополнительного займа на сумму 270 миллионов франков. И вновь в первых рядах оказались Увар и братья Баринг. Ротшильды безуспешно добивались расположения министерства финансов Франции. Результатом нового займа должно было стать полное погашение военного долга Франции, и окончательное решение предстояло принять на конгресс стран-победительниц в Экс-ла-Шапель.

В истории семейства Ротшильд давно забытый конгресс в Эксе означал гораздо больше, нежели прогремевшая в веках победа при Ватерлоо. Именно в Эксе произошло первое серьезное столкновение между вошедшими в силу Ротшильдами и правящими кругами европейских стран. А началось все еще с банкетов и увеселений на Венском конгрессе, в которых Ротшильды не могли принять участия и только наблюдали со стороны. Они были похожи на детей, замерших у праздничных рождественских витрин, заваленных изумительными игрушками, и не имеющих возможности войти внутрь. Но внезапно грянул гром, и все переменилось как по мановению волшебной палочки. Когда шум утих, в распоряжении детей оказалось не несколько игрушек, а весь магазин целиком и полностью.

Никто не мог предвидеть такого развития событий, возможно, даже Соломон и Кальман, которые представляли семью на конгрессе в Эксе, не рассчитывали на такой успех. Поначалу все шло не самым лучшим образом. Вместо надежного сторонника Ротшильдов Джона Херриса от Англии на конгресс прибыл лорд Кастлри. Кроме того, братьям с большим трудом удавалось соблюдать все требования архаичного протокола, которому следовали на конгрессе. Их естественной средой обитания была биржа, а не великосветские гостиные.

И все же костюмы им шили лучшие парижские портные, их кареты сверкали, их лошади были выше всяких похвал. Что же из того, что грамматика братьев хромала? Кальман только что женился на Адельхейд Герц, которая принадлежала к одному из самых влиятельных еврейских семейств Германии. Новобрачной предстояло повысить социальный статус Ротшильдов и ввести их в светское общество.

Но все было напрасно. Если братья добивались аудиенции у принца Меттерниха, выяснялось, что у него встреча с герцогом Ришелье. Лорд и леди Кастлри были совершенно неуловимы, поскольку все время сопровождали принца Харденберга. Ротшильдов не приглашали на великосветские приемы и рауты, что же касается Увара и братьев Баринг, то они были везде и всюду.

Доступными оказывались только секретари, которые только холодно улыбались: «Да, переговоры с Уваром и Барингами близки к завершению. К чему менять партнеров во время танца. Разве заем 1817 года не был проведен успешно? Разве облигации этого займа не растут в цене на парижской бирже?»

Ротшильды решили сделать еще одну попытку. Они привлекли на свою сторону блестящего публициста и друга Меттерниха, Фредерика фон Гентца, который писал о конгрессе, они заключили сделку с Дэвидом Пэришем, самым модным молодым банкиром, который поддерживал хорошие отношения с Барингами. Они купили все, что можно было купить, для того, чтобы добиться желаемого социального статуса. Они снова и снова проверяли и перепроверяли безупречность кроя своих сюртуков и фраков, ливреи своих лакеев. Все было в полном порядке – и все было напрасно!

В великосветских салонах по-прежнему потешались над простодушным и удивленным лицом Кальмана и над насупленными восточными бровями Соломона. И под покровом всеобщего насмешливого презрения осталось незамеченным самое главное. С нарастающей частотой к дому Ротшильдов спешили курьеры со всей Европы и, получив новое поручение, оправлялись в обратный путь.

В течение октября 1818 года Экс игнорировал «этих придурков Ротшильдов». Над ними смеялись, их презирали. Но 5 ноября произошло нечто странное и неожиданное. Начал падать курс французских государственных облигаций всем известного займа 1817 года, который до сих пор стабильно повышался. Скорость падения курса нарастала день ото дня. Начали падать в цене и другие облигации, и ценные бумаги. Гром грянул среди ясного неба. Обвал угрожал не только Парижской бирже, но и всем биржам Европы.

Тут уж музыка в Эксе стихла. Благородные господа почтительно замерли. В конце концов, у каждого были свои маленькие сбережения, и никто не хотел их терять.

Теперь хмурились принцы, а Кальман и Соломон только улыбались. По гостиным пополз слух: «Не могли же эти Ротшильды…»

Ротшильды – могли. Они обладали огромными резервами и в течение нескольких недель тайно скупали облигации конкурентов, а потом в один прекрасный день выбросили их на продажу по низкой цене. По всей Европе пронесся стон – финансисты пришли в ужас. Наконец-то мир понял, сколько придется заплатить за бойкот Ротшильдов.

В новых условиях и министры, и принцы, и герцоги повели себя по-новому. В результате краткой встречи Меттерниха, герцога Ришелье и принца Харденберга все предварительные договоренности между ними и братьями Баринг и Уваром были сведены на нет.

Были приглашены Соломон и Кальман. Удивительно, но теперь их фраки оказались самыми изящными, а их деньги были просто необходимы европейским правительствам.

Когда музыка грянула вновь, двое крепко скроенных круглолицых мужчин смогли пройтись в танце по залам Экса в обществе принцесс. В Европе появилось новое имя. Мальчики превратились в Ротшильдов, которых знают все.

Глава 5
ВЕЛИКОЛЕПНОЕ СЕМЕЙСТВО

Не кто иной, как…

В последний день мая 1838 года состоялось роковое сражение в Боссенденском лесу, в непосредственной близости от деревушки Дюнкерк. 45-й полк вступил на тропу войны, и в пылу сражения погиб Джон Николе Томе, командир полка, наполовину ясновидящий, наполовину шарлатан, который стал всем поперек горла своими мессианскими тирадами. Его почитали за царя Иерусалимского, принца Аравийского, короля цыган и герцога Мозеса Ротшильда. Его последнее прозвище кажется особенно любопытным. Имя Ротшильдов стало известно буквально во всем мире за два десятилетия, прошедшие со времен Наполеоновских войн. Пятеро братьев, носивших это имя, были сыновьями торговца антиквариатом с Еврейской улицы во Франкфурте. Их происхождение можно было безошибочно определить по особенностям внешности и манере говорить. Что же произошло с народным сознанием? Почему имя Ротшильд приобрело такое же магическое значение, как имя царя Иерусалимского?

Деньги – вот первое, что приходит в голову. Состояние братьев не идет ни в какое сравнение с капиталами богатейших людей того времени. Литтон Стрейчи оценивал состояние королевы Виктории, богатейшей из правящих монархов того времени, максимум в пять миллионов фунтов. Бедная Виктория! Управлять ее состоянием без всяких усилий могла одна ветвь Семейства, и факт приобретения Суэцкого канала это подтверждает.

Состояние Семейства в XIX веке оценивалось приблизительно в 400 миллионов фунтов, или 6 миллиардов долларов. Никто, от Фугеров до Рокфеллеров, не мог даже приблизиться к этой цифре, от которой волосы на головах обывателей начинали шевелиться.

Но деньги были не единственным фактором, породившим миф о клане Ротшильдов. Самым существенным было другое – не деньги, а скорее атмосфера и ореол тайны, которая окружала Семейство. После Экса пятеро братьев пребывали в несокрушимой уверенности, что власть правителей мира можно сокрушить одной лишь силой денег, а Семейство Майера Амшеля и было этой силой.

Говорят, однажды младший сын Натана спросил его, сколько разных народов существует в мире.

– Есть только два народа, о которых тебе следует знать, – ответил отец, у которого был уже готовый ответ, – первый – это Семья, а второй – все остальное.

Не так важно, была ли эта беседа на самом деле. Суть не в этом. Однако она прекрасно отражает философию Ротшильдов, которой они следуют по сей день.

Они говорили о себе: наша Семья. Их семья, семья Ротшильд, – совершенно уникальна и не похожа ни на одну другую. Все пятеро сыновей Майера Амшеля вступили в брак. Двое старших женились на девушках из состоятельных, но, в общем, заурядных германо-еврейских семей. Следующим женился Натан. Это произошло в 1806 году, когда фамилия Ротшильд для окружающих уже означала успех, богатство и надежды на дальнейшее возвышение. Поэтому Натан смог ввести в свой дом в качестве жены Хану Коэн, дочь Барнетта Коэна, самого богатого еврея того времени. В 1818-м, когда пришла очередь Кальмана вступить в брак, у него был самый широкий выбор невест, и он выбрал Адельхейд Герц. Герцы считались сливками интеллектуальной элиты еврейской общины Германии.

Наконец, женился и самый младший, Джеймс. К тому времени австрийский император уже даровал дворянство и ему, и его братьям. Они стали баронами и богатейшими людьми в Европе. Если во время прошлого свадебного торжества Ротшильды были очень влиятельны, то теперь Семейство стало уникальным. И это было продемонстрировано 11 июля 1824 года. Джеймс женился на Бетти, дочери брата Соломона, то есть на собственной племяннице.

Вскоре этот обычай, брать в жены девушку из Семейства, вошел в традицию, как это было у Габсбургов. Действительно, лучшей парой для одного члена Семейства мог быть только тот, кто также принадлежал к этой семье.

Сыновья пятерых братьев заключили 12 браков, причем 9 из них – с двоюродными сестрами. Из 58 браков, заключенных потомками Майера Амшеля по мужской линии, ровно половину составляли браки с двоюродными сестрами.

Что же было причиной этого повального увлечения собственными родственниками? Во-первых, только один из Ротшильдов мог обеспечить своей дочери приданое, достойное зятя-Ротшильда. Во-вторых, Семейство ставило своей целью акциидировать капитал, а не дробить его. Третий мотив был, вероятно, был самым главным – Ротшильды не хотели разбрасываться своим именем, давая его выходцам из других семей.

Имя стало капиталом. Его холили, лелеяли, о нем заботились, его взращивали. В 1836 году произошел инцидент, который прекрасно иллюстрирует отношение Ротшильдов к фамилии Ротшильд. Он продемонстрировал, что, собственно, означают эти два магических слога для мужчины, который носит фамилию Ротшильд. В те времена в Англии жило семейство Монтефиори, которое считалось цветом еврейской аристократии.

Сэру Мозесу Монтефиори английское дворянство было даровано задолго до того, как стал дворянином внук Натана. И вот молодой Монтефиори, человек очень состоятельный и породнившийся с Семейством благодаря браку с представительницей семьи Ротшильд, обратился к своей тетушке, жене Натана, с просьбой о возможном партнерстве с банком Ротшильдов.

Его просьба была встречена продолжительным молчанием. В офисе Ротшильдов в Нью-Корт, на Сент-Суизин-Лейн все были просто шокированы. Наконец последовал ответ: обычно Нью-Корт не делает посторонних партнерами банка (этого не делается и по сию пору). Однако в данном случае, учитывая близкое родство молодого Монтефиори с Ротшильдами и блеск его аристократического имени, Нью-Корт готов сделать его младшим партнером банка, однако при обязательном условии – он должен носить фамилию Ротшильд.

Геральдический щит

Молодой Монтефиори (который предпочел остаться Монтефиори) был бы удивлен этим предложением не так сильно, если бы в свое время заглянул в архивы Геральдической коллегии Австрийского императорского дома. Это учреждение занималось оформлением патентов на дворянство и дворянские титулы.

Коллегия была первым имперским учреждением, которому пришлось вплотную столкнуться с почти вызывающим и наивным высокомерием братьев Ротшильд, с которым они навязывали свою любимую двухсложную фамилию всему миру.

В начале 1817 года терпение коллектива чиновников коллегии подверглось серьезному испытанию, поскольку им пришлось вплотную и достаточно долго общаться с Семейством. Мальчики-Ротшильды провели очередную блестящую операцию по трансферу финансов из Англии в Вену, оставив далеко позади других банкиров. После этого они почувствовали, что готовы принять одно или несколько отличий от императорского дома, например дворянский титул.

Тайный канцлер фон Ледерер, от которого не в последнюю очередь зависело решение этого вопроса, понимал, что золотая табакерка, украшенная бриллиантовой монограммой с именем его величества, придется как нельзя кстати.

Министр финансов, князь Штадион, как и любой другой министр финансов на свете, отнесся к претензиям Ротшильдов с большей щепетильностью. На его взгляд, сделка, которая предлагалась канцлеру, была явно несправедливой. В конце концов компромисс между сомнениями министра и трезвым расчета канцлера был найден. Основой его явилось признание того факта, что, хотя братья Ротшильд и являются сынами народа израильского, им можно предоставить дворянский титул самого низкого достоинства и право добавлять к своей фамилии частичку «фон». Теперь им полагалось иметь герб, положенный австрийскому дворянину, который и следовало спроектировать.

Любопытно ознакомиться с письмом мальчиков в Геральдическую коллегию, в котором патетически изложен проект будущего герба:

«…в верхнем левом квадрате на пурпурном фоне располагается черный орел (что вызывало очевидные ассоциации с австрийским имперским гербом)… на соседнем поле располагается леопард, смотрящий вправо, с поднятой правой передней лапой (а это, в свою очередь, напоминало вам о гербе английских королей)… нижнее поле занимает лев, стоящий на задних лапах (это прямо скопировано с герба Гессена)… завершает композицию рука, сжимающая пять стрел, на голубом фоне…»

Геральдическая братия из коллегии была возмущена и пребывала в смятении. Выскочки, только что присоединившие приставку «фон» к своей фамилии, полагали, что они могут заполучить для своего герба королевские и герцогские символы. Но даже это не удовлетворяло притязаний Ротшильдов. В центре герба они хотели расположить пурпурный щит, который справа поддерживала гончая, символизирующая верность и преданность, а слева аист, символизирующий набожность и смирение (хорошенькое смирение!). На перекрестии располагалась корона, венчавшая голову новоявленного барона. И такой герб хотели заполучить люди, которые никак не относились к родовой знати и лишь недавно были причислены к мелкопоместному дворянству. Какая наглость! Глубоко вздохнув, чиновники коллегии принялись сочинять отчет для императорского двора.

«…Они просят разместить на гербе корону, щит в центре, изображения животных, леопарда, символизирующего Англию, Гессенского льва… Эти предложения совершенно недопустимы… мелкопоместное дворянство имеет право только на изображение шлема… Если не соблюдать этого правила, не будет различий между различными степенями дворянского достоинства… корона, изображения животных и щиты в центре герба – такое допускается только на гербах высшей знати… И более того. Ни одно правительство не может допустить размещения на гербе символов другого государства, поскольку дворянское достоинство и титулы даруются за службу своему правителю и своей стране, а никак не какой-либо другой стране или ее правительству. Лев является исключительно символом храбрости, что никак не приложимо к просителям».

Коллегия принялась кромсать предложенный герб. Корона с семью зубцами и знаками баронского достоинства превратилась в маленький шлем. Вся благородная фауна была уничтожена, исчезли и аисты, символизирующие благочестие, и гончие, символизирующие верность, и львы, и все прочие. Удалось спастись лишь одной птичке, да и то не целиком. На гербе была оставлена половина австрийского орла. Сохранилась также рука, сжимавшая стрелы, но и это изображение подверглось жестокой коррекции – вместо пяти стрел рука сжимала всего четыре. И в самом деле, в успешном трансфере принимали участие только четверо братьев. (Официально Натан не принимал участия в организации сделки.) В таком усеченном виде герб и был утвержден 25 марта 1817 года. Но не надолго. Вскоре состоялся известный конгресс в Эксе, а затем герцог Меттерних, всемогущий канцлер его величества, получил от Дома Ротшильдов персональную ссуду в размере 900 000 гульденов. С одной стороны, это была абсолютно честная сделка, а предоставленная ссуда была полностью выплачена за семь лет до даты истечения срока. А с другой стороны, она была заключена 23 сентября 1822 года, а через шесть дней увидел свет императорский указ, который возводил всех пятерых братьев и их законных потомков любого пола в баронское достоинство.

Чиновники Геральдической коллегии бессильно скрежетали зубами, укусить они уже не осмеливались. На гербе Ротшильдов засияла корона о семи зубцах, именно та, которую братья предлагали в первом варианте. Только теперь ее окружали три шлема, украшенные плюмажами. Был восстановлен щит в центре герба, были возвращены и благородные животные, но теперь уже в новом виде, еще более величественном. На месте верной гончей разместился Гессенский лев; скачущий единорог сменил благочестивого аиста, полуорел восстановился до своих естественных размеров, а рядом с ним, среди шлемов, расправила крылья еще одна королевская птица. Величие изображения дополняла надпись у основания герба: «Согласие Единство Действие».

Самые желанные изменения были сделаны в нижнем левом и верхнем правом сегментах герба. В каждом из них был помещен символ Семьи – рука, сжимающая пять стрел. Пять, а не четыре!

И сегодня на фирменных бланках английского Дома Ротшильдов можно увидеть тот же самый герб Ротшильдов. И пять стрел по-прежнему сверкают на нем, напоминая о пяти мальчиках, о пяти одержимых своими идеями братьях, воплотивших свои смелые мечты и воцарившихся в пяти столицах Европы.

Пять династий

Господин Натан

Кажется парадоксальным тот факт, что Натан, ради которого семья постаралась, чтобы к гербу Ротшильдов была добавлена еще одна сверкающая стрела, сам никогда и никому этот герб не демонстрировал, не пользовался титулом барона и вел себя совсем не так, как обычно ведут себя новоиспеченные титулованные особы. Он никогда не носил никаких наград, которыми его щедро одаряли на протяжении всей жизни.

В действительности его поведение строго соответствовало династической логике клана. Каждый из братьев обосновался в той стране, которая в наибольшей степени отвечала его темпераменту, или, точнее, приспосабливал свой темперамент к приютившей его стране. Натан понимал, что либеральная Англия не будет в восторге от барона, получившего титул в абсолютистской Австрии. Будучи натурализованным британским гражданином, он настороженно относился к почестям со стороны иностранных государств. Что еще более важно, он презирал фанфары и скептически относился ко всякого рода неоправданной пышности. Внешние атрибуты власти его не интересовали, его интересовала сама власть. В типично английской манере он тихо ворчал по поводу плохой погоды, при этом незаметно прибирая к рукам (что тоже было в британском духе) целые континенты.

Конечно, характерный неистребимый акцент франкфуртского гетто никуда не исчез, но он не мешал Натану быть последовательным и упорным сторонником партии вигов. Еще до того, как Гейне сказал: «У Ротшильда есть все, чего у меня нет», Натан прекрасно представлял себе, что его главными врагами были завистники. Причем зависть, которую возбуждало его богатство, была Завистью с большой буквы. Она разгоралась, как костер, и ее нельзя было загасить улыбкой или шуткой. У Натана было верное средство против зависти: он никогда не расставался с пистолетом и, даже ложась спать, клал его под подушку. Другим средством самообороны была маска грубого и неотесанного малого, за которой он постоянно скрывался. Правда, австрийский император назначил Натана консулом в Лондоне, но отнюдь не за дипломатичность поведения и изящество манер, а по причине его огромного влияния.

Чиновники из филантропических организаций, особенно те, которые занимались бедняками из еврейской общины, рассказывали, что они получали десятки и сотни тысяч фунтов от господина Ротшильда, но его щедрость никогда не сопровождалась ни одним подобающим случаю добрым словом.

Большинство богачей наслаждалось собственной щедростью, щедрость была в почете, быть щедрым было престижно. Но не для Натана Ротшильда. Он был настолько богат, что, сколько бы он ни дарил, людям всегда казалось, что им недодали то, что им причиталось.

В присущей ему манере он любил обыграть ситуацию «нищий, подающий милостыню».

– Иногда, чтобы развлечь себя, я даю нищему гинею, – говорил он своему другу, сэру Томасу Бакстону, лидеру движения аболиционистов, – нищий думает, что я ошибся, и делает ноги, да так, что только пятки сверкают. Советую вам иногда подавать нищим гинею – это очень забавно.

Натан не разбрасывался золотыми монетами, имея дело с теми, кто его знал. Хищный огонек вспыхивал в глазах портье и лакеев, стоило им распознать лондонского креза в прозаической коренастой фигуре. Натана это бесило. Однажды чистильщик сапог спросил Натана, почему он дает на чай всего один пенс, в то время как его сын жалует целый шиллинг.

– Разумеется, – ответил Натан, – он сын миллионера, а не я!

Ротшильдовский пенс был своего рода прообразом будущего рокфеллеровского цента.

Торговцы картинами, привыкшие срывать большой куш с миллионеров-нуворишей, не находили теплого приема в доме господина Ротшильда.

– Рука не поднимается выбрасывать деньги на картины, – говорил Натан.

А то, что было сказано Натаном, никаких аргументов не требовало. Он не был снобом, и эстетические мотивы ему были чужды. Снобизм, который, по сути, является имитацией самоутверждения для тех, кто не может себе позволить получать от жизни нечто стоящее, был естественно чужд этому человеку, как и титул барона. Мир прекрасного не находил отклика в его душе.

Однажды к Натану явился некий торговец картинами с рекомендательным письмом от главного раввина Англии. Натан угрюмо выслушал его предложения и ответил:

– Хорошо, я возьму у вас картину, которая потянет на 32 фунта стерлингов. Какую – мне все равно.

С людьми светскими он был не более обходителен.

«Вчера, – писал Вильгельм Гумбольдт своему великому брату-естествоиспытателю Александру, – Ротшильд пригласил меня на обед. Он довольно груб и необразован, но его природный интеллект проявляется даже в мелочах. Он легко и остроумно поставил на место майора Мартинса, который вещал об ужасах войны и огромном количестве жертв.

– Если бы все они не умерли, майор, вы бы до сих пор ходили в лейтенантах, – отрезал Натан».

Герцог Веллингтон был завсегдатаем в доме Натана Ротшильда. Разумеется, его сиятельство и сам отнюдь не отличался любезностью и обходительностью, но его всегда окружал рой изысканных леди и светских джентльменов. Однако пребывание в этом обществе не добавило Натану светскости.

Талейран, бывший в ту пору послом Франции при английском дворе, часто навещал Натана и приводил его жену в восхищение своей старомодной куртуазностью. Для детей Натана он лепил забавные фигурки из хлеба, что вызывало их бешеный восторг. Но глава семьи не обращал ни малейшего внимания на всю эту суету.

Показателен следующий случай. На балу, который давал герцог Веллингтон, другой герцог, Монморанси, наследник одного из древнейших родов Европы, долго и весьма настойчиво излагал почтительно застывшим гостям историю своей семьи, уходящую далеко в глубь веков. Его прервал Натан Ротшильд.

– Так, значит, вы первый христианский барон? – Резкий голос Натана был слышен по всей зале. – Ну а я – первый барон-еврей. И нечего поднимать шум по такому пустяку.

Гости в ужасе замерли. Дамы побледнели. Минута прошла в тягостном молчании, затем оркестр грянул менуэт. По лицу железного герцога скользнула улыбка.

В данном случае Натан действительно не поднимал шума, потому что, когда он это делал, начинало трясти даже сам Национальный банк Англии. Такой инцидент также имел место, когда Натан послал своего служащего обналичить в этом банке вексель, полученный от Амшеля. В банке отказались провести эту операцию, ссылаясь на то, что они обналичивают только те ценные бумаги, которые выпускает сам банк, а не какие-то частные лица.

– Ротшильды – это не частные лица, – прогремел в ответ Натан.

Его месть стала легендой. Он появился в банке на следующее утро и попросил обменять десятифунтовый банкнот на золото (что банк обязан был делать по первому требованию). Весь день Натан и девять его клерков с пухлыми кошельками меняли банкноты на золото, заблокировав при этом все окошки банка и уменьшив его золотой резерв на 100 000 фунтов.

На следующее утро к открытию банка неутомимый Натан со своими клерками уже стоял у дверей. Встретивший их служащий банка с нервной усмешкой спросил, как долго будет продолжаться эта акция.

– Ротшильды будут подвергать сомнению надежность ценных бумаг Национального банка Англии до тех пор, пока банк подвергает сомнению надежность ценных бумаг Ротшильдов, – последовал ответ.

Директоры банка срочно собрались на совещание и постановили, что отныне и впредь все векселя, подписанные братьями Ротшильд, будут обналичиваться сразу по предъявлении.

К тому времени Натан уже перевез свою семью из здания на Сент-Суизин-Лейн в роскошный особняк на Пикадилли, 107. Обнаружив у своей младшей дочери, Ханы, музыкальные способности, он заказал ей арфу из чистого золота и пригласил в качестве учителей Россини и Мендельсона. Жена Натана коллекционировала драгоценности и знаменитостей. В ее гостиной собирались музыканты, ученые, художники и цвет аристократии. Они с любопытством разглядывали этот редкий феномен – выходцев из франкфуртского гетто, добравшихся до сияющих высот британского общества. Многие лебезили в надежде на подачку, а единицы – становились искренними друзьями.

За любезными улыбками часто скрывалась ирония и желчь. Натан прекрасно осознавал двусмысленность своего положения, и порой это вырывалось наружу.

Так, однажды в доме на Пикадилли, 107 выступал известный скрипач. Было вполне естественно, если хозяин произнесет несколько благодарственных слов.

– Вы сыграли хорошую музыку, – произнес Натан с явно выраженным еврейским акцентом.

Кто-то за его спиной не смог сдержать смешка, услышав неуклюжую фразу. Натан не замедлил с ответом. Он опустил руку в карман и позвенел монетами.

– А вот моя музыка, – сказал он, – ее-то люди слушают внимательно и могли бы относиться к ней уважительнее.

Натан не во всем был прав – самым ярким воплощением уважения является память, и Натана помнят, а скрипача вспоминают только в связи с этим забавным эпизодом в жизни барона Ротшильда.

Афоризмы Ротшильдов пережили века, что же касается Натана, то не только его слова, но и дела пережили его время. Он организовал выпуск государственных облигаций на сумму 12 миллионов фунтов, и это на много лет прочно связало его семейство с правительством Англии. В наши дни банк Натана в Нью-Корт обеспечивает исправное поступление золота в Национальный банк Англии. Он основал Объединенную страховую компанию, которая процветает и в наши дни под руководством Семейства. Трехмиллионный заем, оказавшийся спасительным для финансовой системы Бразилии, также является отзвуком деятельности Натана. В 60-х годах Нью-Корт состригал больше южноамериканских купонов, чем любой другой частный банк.

Холодная самоуверенность и способность мгновенно оценивать ситуацию характерны для всех начинаний Натана.

– Я – человек простой, – однажды сказал он Бакстону, – времени не теряю, ко всему готов, дела делаю, не отходя от кассы. Всегда себе говорю: если кто-то это может – могу и я.

На самом деле, конечно, мало кто мог сделать то, что удавалось ему. Ни до, ни после него не было человека (за исключением Бернарда Баруха), столь искушенного в операциях с ценными бумагами. Выявить все его замыслы, уловки, жестокости и слабости так же трудно, как обнаружить звериный след в джунглях.

Зато нам прекрасно известно, как он расправлялся со своими соперниками и врагами. Прекрасный тому пример – гамбит, который он разыграл во время битвы при Ватерлоо. Натан разработал огромное множество самых разнообразных приемов борьбы с конкурентами.

Часто он действовал по следующей схеме. Предположим, курьер привозит ему от братьев с континента сообщение о том, что цена акций X должна вот-вот резко возрасти. Тогда он тайно скупает некоторое количество этих акций через агентов. После чего уже совершенно открыто он внезапно сбрасывает свои акции X. Это тут же сказывается на ситуации на бирже. Дело сделано – внимание биржевых игроков привлечено к акциям X. В этот момент Натан отдает своим агентам приказ сбрасывать акции X. Возникает паника, цена акций X резко падает, все владельцы акций пытаются от них избавиться. Теперь другая группа агентов Ротшильда скупает эти акции по бросовой цене – и они успевают это сделать до того, как информация, благодаря которой реальная стоимость акций X резко увеличится, станет общеизвестна.

В следующий раз, когда, изучив свой печальный опыт, конкуренты собирались дать отпор Натану, он готовил им новую ловушку. Его невозможно было остановить. К нему невозможно было приноровиться. И его трудно понять. Что заставляло его, богатейшего человека в Европе, желать все новых и новых побед?

Какие унижения, испытанные во франкфуртском гетто, тайно жгли его сердце? Сколько желтых звезд, пришитых к сюртукам его предков, возбуждало его жажду отмщения?

Фигура Натана, подпирающего «колонну Ротшильда» на Лондонской бирже, внушала такой же благоговейный ужас, как и фигура Наполеона на поле битвы. Приехав на биржу, он всегда вставал около одной и той же колонны (именно она получила название «колонна Ротшильда») и стоял там неподвижно, засунув руки глубоко в карманы и свесив голову, погруженный в свои коварные замыслы.

Один из современников так описал визит Натана на биржу:

«Часто глаза называют зеркалом души. Но в случае Ротшильда это не так.

Его глаза либо были фальшивыми зеркалами, либо души не было совсем. Его глаза не излучали света. Ничто в этой замершей у колонны фигуре не напоминало живого человека. Казалось, это чучело. Но вот к нему приближался незаметный человек и останавливался, не доходя двух шагов. Натан поднимал глаза, и острый взгляд насквозь пронзал подошедшего. Казалось, в воздухе сверкнул клинок кинжала. Ни Ротшильд, ни подошедший к нему человек не произносили ни слова. Они смотрели друг на друга несколько мгновений, и этого было достаточно – информация была передана и принята. В течение дня такое повторялось неоднократно. Серые фигуры приближались к Натану, замирали на мгновение и растворялись в толпе. Последним уходил Натан. Уходил с очередной победой, оставляя за спиной побежденных…»

Имперское спокойствие никогда не покидало Натана. Оно было его верным союзником в борьбе с высшим светом, которым он умудрялся управлять, даже не принадлежа к нему. История гласит, что однажды в кабинет Натана, святая святых его банка, прорвался разгневанный посетитель, человек не просто знатный, а один из членов августейшей семьи. Клерки не осмелились его остановить. Когда пылающий гневом и извергающий ругательства джентльмен предстал перед Натаном, тот, не поднимая глаз, предложил ему сесть.

– Возьмите стул, – невозмутимо произнес Ротшильд.

Лицо вошедшего побагровело, он яростно бросил на стол визитную карточку с короной и перечислил всех своих великих предков.

– Раз так – возьмите два стула, – ответил Натан и углубился в изучение своих бумаг.

Красавец Джеймс

Если классический фон для английской драмы – это Лондонская биржа, то фоном французской драмы должна служить модная гостиная. Натан Ротшильд стал мифической фигурой делового мира Англии, а его рыжеволосый младший брат стал легендой парижских светских салонов.

Младший сын Майера Ротшильда прибыл в Париж еще совсем молодым человеком. Он блестяще овладел французским, мог легко поддерживать светскую беседу, рассыпать остроты, любезничать с дамами, беседовать с учеными мужами и вести переговоры и заключать сделки. Его прическа, костюм, обувь, перчатки – все было безукоризненно. В этом молодом человеке сочетались, казалось бы, несовместимые качества. Он был одновременно и светским денди, и бизнесменом с железной хваткой. В 1817 году, когда ему еще не исполнилось 26 лет, он не только успел провести, причем совершенно безукоризненно, контрабандную доставку золота Веллингтону, но и освоил сложные законы парижского высшего света. Он без труда мог организовать обед для австрийского посланника и принца Пауля Вюртембергского, одного из самых блестящих светских львов королевской крови. Через четыре года, когда Джеймсу исполнилось двадцать девять лет, он стал генеральным консулом Австрийской империи в Париже. Младший сын Майера Амшеля получил почетное назначение, которого домогались многие родовитые сеньоры, и не случайно.

Вот что писал советник императора в своем секретном послании по поводу этого назначения: «Ваше Величество совершенно справедливо указали, в связи с назначением лондонского Ротшильда консулом, что… несмотря на это назначение, впредь сохраняется правило, запрещающее назначать консулами Австрийской империи иудеев. Однако исключение, сделанное в случае лондонского Ротшильда, оказалось весьма плодотворным, и вполне вероятно, оно будет еще более полезным в случае парижского Ротшильда… Этот молодой человек – человек дела и светский человек, среди его близких знакомых несколько членов Парижского политехнического института, Парижской академии искусств и ремесел, представители элиты промышленности и бизнеса… Я не могу предложить Вашему Величеству более подходящей кандидатуры на должность генерального консула…»

11 августа 1821 года наш молодой человек, человек слова и дела, получил это почетное назначение, а оно требовало соответствующего обрамления. Джеймс купил великолепный дворец Фуше на улице Лафит. Раньше в этом доме жил высокопоставленный наполеоновский чиновник, тот самый, между прочим, который в свое время пытался арестовать юного Ротшильда. Джеймс обставил дом дорогой и изящной мебелью, собрал прекрасную коллекцию живописи, скульптуры, а также светских друзей. Юный барон мог позволить себе то, что не удалось даже Георгу V, королю Англии. Джеймс нанял Карема, самого знаменитого повара того времени, Карема, который готовил для Наполеона, для Романовых – а теперь и для Ротшильда.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Юденштрассе – Еврейская улица (нем.).

Вернуться

2

Фугеры – семейство крупнейших европейских банкиров, известных еще с XIV века. (Примеч. пер.).

Вернуться