Бенджамин Вайсман
Господин мертвец

ТОЛКАНУТЫЙ

Играть в любовь не так сложно, но хоть раз-другой на протяжении вашей, возблагодарим Господа, злополучной жизни, вы наверняка ощущали со всей простотой и ясностью, что есть любовь и как она склонна проявляться.

Роберт Вальсер

ВЫ ВОЗВРАЩАЕТЕСЬ ДОМОЙ после кошмарного дня на работе. Вы отказываетесь говорить, чем занимаетесь. Вы отвечаете: «Я ничего не делаю». Это так мучительно, мягкотело и достойно сожаления. Вы говорите: «Я должен уволиться. Или они сами меня уволят, я знаю». Вы идете вниз по улице. Люди лезут вперед вас и вдруг останавливаются. Никто не произносит ни единого звука. Подразумевается, что вы сами должны догадаться обогнуть их. Но затем это случается во второй, в третий, в четвертый и, наконец, в пятый раз. Люди выходят из дома только для того, чтобы как следует послоняться в неформальной обстановке. У них нет определенной цели. Все они без сомнения куда-то направляются, однако неуверенная поступь указывает на бесцельность их передвижений. Они идут впереди вас, спотыкаются и останавливаются. Они смотрят на часы и шарят у себя в карманах. Вы говорите: я ничего не забыл? Да, они отвечают, что что-то забыли, но никак не могут вспомнить что. Вы говорите: «Ладно, это не так уж важно. Проживу как-нибудь без этого». (Не забыть купить собачьи консервы.) Они поднимают головы и смотрят в небо. Ни в коем случае нельзя забывать про природу. На протяжении пяти тысяч лет здесь было только это: небо, деревья, грязь и еще раз небо. Только природа. Повсюду опасные животные невероятных размеров и голые люди, воюющие палками и камнями. Все суетятся. Все это время вы стоите на месте как недвижимый айсберг, который резко дал по тормозам. Все мы разные. Различия между людьми столь очевидны, что некоторые из нас, похоже, родом из семейства пресмыкающихся. Вы думаете, как бы дать о себе знать: кашлянуть, свистнуть или сказать что-нибудь вроде «Двигай!» или «С дороги, малой!» «Малой» – отличное слово, но почему-то совсем исчезло из нашего лексикона. Им совершенно перестали пользоваться. Вы думаете, может, дать затрещину впередистоящему, или протаранить его, или лучше навалять им всем. Когда вы пытаетесь обогнуть кого-то слева, он неожиданно подается в ту же сторону. Вы пробуете обойти его справа, но тут идущий выставляет локоть. Сперва это делает один мужчина (кашель-перхоть-дипломатик) с верткой, кожистой, ящероподобной физиономией, а теперь другой, смахивающий на женщину, и следом пожилая дама внушительных размеров, пугающе похожая на Рода Стайгера. До кучи вы наталкиваетесь на трио мрачных старушек-карлиц (тучных и мрачных). Все эти верные приметы болезненности и вымирания явно предвещают что-то нехорошее. И наконец, дети, которые наводняют тротуары и в анархическом порыве рушат самые основы жизни. Они разбалтывают все шурупы, закрученные взрослыми. Благослови их Бог, но лучше бы они держались от вас подальше и не становились препятствием на пути прогресса. Нет, часы вроде по-прежнему тикают. Сейчас вы это почувствовали. Ваши нервы натянуты, будто вы толстый кусок резины. Люди – это существа, которые движутся вперед; остановить их движение в любом направлении означает похоронить их. Они тут же заржавеют и загнутся. Все думают, что имеют право и просто обязаны расчистить заторы, возникшие на их пути. Разве это не одно из общечеловеческих прав? Все, но только не вы, потому что это невежливо, неуместно и вообще не обсуждается. Расплата может оказаться слишком дорогой: накажут быстрее и бесчеловечнее, а умирать придется медленнее и мучительнее. Обходительность, омерзительная и не внушающая доверия, какой она часто и является, в большинстве случаев еще и необходимость, к которой надо жестко принуждать. Этому неказистому миру вовсе не обязательно добавлять еще одного нетерпеливого урода в список тех, кто сшибает с ног всех подряд, лишь бы добраться из пункта А в пункт Б. Так что вы останавливаетесь и делаете глубокий вдох. Воздух, попавший в грудную клетку, пахнет как налитая медом дыня. Неужели такое бывает? Зелено и сладко. Во рту становится влажно. Грудь наполняется воздухом. Вы выдыхаете. Вы сильны. Вы живы. Это работает, это отвлекает ваше внимание, однако после тридцать третьего вынужденного торможения починке вы уже не подлежите. Люди. Вы произносите это слово. Вы буквально выплевываете его наружу. Интересно, насколько злее вы способны стать? Люди, они же как черви. Вы говорите себе: спокойно, у меня есть самообладание. И я весь киплю от возмущения. Вы говорите себе: я думал, мне удалось увеличить длину запала с тех пор, как я окончил школу. Единственное, к чему приводил ваш гнев, – так это к неприятности: злыдень, зубодробилка – репутация, которой вас наградили за ваши вспышки. Вы пугали людей, поэтому сейчас вы мирный, забитый человек (ну, или по крайней мере были им до того, как появилась эта проблема). Некоторое время вы хотели вернуть все назад, как было, вернуть свой гнев, потому что думали, что он давал вам силу. Люди разбегались. И возвращались. Но уже в большем количестве. Однако вашей безумной половине, как пьяному, и море было по колено. Вы преуспели, но лишь в пародии. Вы вырыли себе не одну яму, устроили большую неразбериху и растратили кучу времени, пытаясь потом навести порядок. Вы растеряли всех друзей, сожгли все мосты. Вы позволили своим врагам узнать, что вы о них думаете на самом деле. Все, чем они ответили, – так это приняли это к сведению и улыбнулись. Но тем не менее никто и никогда не поднимал на вас руку. Как бы там ни было, теперь вы отекли, раздулись, подвыцвели и приобрели одышку, там, сами по себе, лишь оттого, что рассиживались без дела. Инертный гражданин. Теперь, когда вы заходите в помещение, люди смотрят на вас так, будто по лицу у вас размазаны испражнения. И это так. У меня же дерьмовое лицо, – говорите вы, – дерьмовая голова, дерьмовые мозги, и сам я-дырка от задницы. Как вы устали от подобных рассуждений, от их логики. Однако все эти и родственные им мысли конвоируют вас до самого жилища. Вы взбираетесь по ступенькам, пытаясь заставить себя ни о чем не думать. В коридоре пахнет тем же, чем и всегда: мешаниной из жирного пережаренного мяса и ядреной до судорог мочи. Запах прямиком устремляется в ваш мозг словно ядовитые испарения. Ваши ноги верно служат вам, пусть даже они вялы и некрасивы. А скоро наступит лето, и все наденут шорты. Вы говорите: по сравнению со мной даже страдающие ожирением коровы в шортах выглядят лучше. Я старомоден. Они крепкие и здоровые, их пупки туги, как будто кожу их животов натянули на гигантские барабаны. Вы говорите: я же ^ поношенный, помятый, хрупкий и слабохарактерный. И дома у вас есть только одна вещь, встречи с которой можно ждать с нетерпением, – любимая булочка. По неизвестной вам причине это удовольствие выросло вместе с вышеупомянутыми мучениями несоизмеримо. Вам хорошо известно, какие эти булочки на вкус. Вы ели их тысячи раз. Это большие треугольники из теста размером с вашу ладонь, наполненные начинкой из чуть подсахаренных вишен. Можно сказать, это маленький личный праздник. Все, что связано с этой булочкой, для вас счастье: умиротворяющий и обнадеживающий запах теста, насыщенность вишен. Вы едите ее в постели, запивая стаканом молока. Каким бы поганым ни выдался ваш день, в завершении вас всегда ожидает булочка, чтобы защитить вас, чтобы упасть в ваш желудок и сказать: «Я – твоя, я люблю тебя». В некотором роде все дело именно в этом. В отсутствии нежности. Одинокий, озлобленный индивид, продирающийся сквозь жизнь (это по-прежнему вы, ибо испытания еще не кончились), держит в руках свою собственную, удобоваримую ипостась Бога. Эту восхитительную булочку, предназначенную для посвященных лиц с высокоразвитым интеллектом. Как же она благородна. Она – само совершенство. Однако когда вы заходите к себе домой, то понимаете: стоп, что-то не так, что-то неправильно. Ваш пес, который целый день провел в четырех стенах, ваша уменьшенная копия, маленький, покрытый шерстью человечек, которого надо выводить на прогулку и кормить (забыл купишь собачьи консервы), расположился на кровати. Что-то здесь не так. Все замедляется. Рядом с ним лежит пакет из пекарни. Он охраняет его как желанную добычу. Но пакет разорван, повсюду рассыпаны крошки, а на подушке багровеют маленькие пятнышки вишневой начинки. Вот до чего докатилась ваша жизнь. Она хочет пригвоздить вас к земле и оставить так навеки, бесповоротно решив вашу судьбу. Сначала весь мир лезет вперед вас и заставляет передвигаться почти ползком, а теперь ваш пес уничтожает вашу булочку. Он сожрал ее из любопытства, вынув из пакета, который – и он знал это – обладал для вас особой важностью. Булочка лежала в нем совсем недавно. Просто ему было скучно. Вы набрасываетесь на собаку. Вы говорите (громко)… нет, по правде говоря, вы орете… на собаку… в восемь вечера: «Ну, и кто ты после этого?! Какого черта тебе надо? Ты! Безмозглый маленький ублюдок! Эта булка предназначалась для меня. Собаки не едят булки. Собакам это вредно. Сдохнешь еще к чертовой матери. А лучше я сам тебя убью. Эта булка была нужна мне. Я живу ради этой чертовой булки!» Теперь вы встревожили всех соседей, ну и ладно, потому все безнадежно и трагично. Соседи никогда не слышали, чтобы вы издавали какие-либо звуки. Вы неженаты. Вы живете один, с собакой. Для соседей вы – вежливый печальный человек. На ваше лицо ложится отпечаток горя. Вы останавливаетесь. Слишком больно. Вам хочется расплакаться, но вы не можете. Ваш пес смотрит в другую сторону. Он пристыжен, он съежился, он признает свою виновность в преступлении, он знает, что съел главную любовь вашей жизни; все это правда, и теперь он снова хочет быть вашим другом, ну, или через пять минут, не больше. Вы садитесь рядом с ним и тихо говорите, глядя ему в лицо. «Жопа, – шепчете вы, – жопа, вот ты кто, жо-па». Собака лижет вас. Мир всегда говорит вам: «Прости своего пса, он не хотел тебе вреда». Но это же неправда, ведь только что он нарушил непререкаемое правило. Он проглотил вашу булочку. Вы говорите: «Я ранен, я слаб, я повержен». Сегодня вечером ничто не заменит вам этой булочки. Мороженое или конфеты в данный момент кажутся плоской шуткой. Вы глядите на подушку, покрытую вишневыми пятнами. Вы хватаетесь за голову. Кто-нибудь! Помогите! Вы переворачиваете подушку другой стороной. Другая смена белья уже лежит в стопке грязного. Вы выключаете свет и залезаете в постель прямо в одежде. Сегодня все идут спать без ужина. Ребенком вы частенько делали это: спали полностью одетым, вскакивая с утра с кровати, как пожарный, которым мечтали стать, – энергичный и неунывающий. Но сейчас повсюду крошки. Они как галька. Они делают из вашей постели маленькую песочницу. Собака забирается на кровать, ходит по вашему телу и наконец сворачивается клубком в дальнем углу. Все будут отдыхать. Ваше сердце вырывается наружу. Вы чувствуете его биение в руках, под глазницами, меж губ. Ваше лицо – словно кровоточащий орган, его нужно чем-то прикрыть, иначе оно утечет. Утешительная льняная подушка – сейчас всего лишь жестокое напоминание о случившемся. Есть только один способ уснуть – если вы дадите себе по голове сковородой. Тогда вы могли бы отключиться и ваши сны вернулись бы обратно к булочке. Работницы пекарни все сплошь были бы вашими соседками. Вы бежите в подвал дома, и там – пекарня. Вы чувствуете запах теста. Затем вы на мгновение видите булочку и тут же теряете ее. Она-лишь изображение на стене. Другие, конечно же, лезут вперед вас. Очередь продвигается, но ваши ноги прилипли к полу. И вот все уже идут в обратном направлении, и крошки падают из их ртов. Вы поднимаете камни, чтобы защищаться, но как бы далеко вы ни кидали, камни просто выкатываются из ваших пальцев и падают вам на ноги. Кровоточащие пальцы привлекают процессию самых отвратительных созданий на Земле, включая скорпионов, крыс и диких кабанов. Последние маниакально пускают слюни и стремительно атакуют вас, с большого расстояния врезаясь в ваш живот. И вот наконец вы лежите где-то в самой жопе мира, что, впрочем, для вас вполне обычно, а стая омерзительных нетерпеливых грифов ожидает вашей смерти. Однако все это вам не снится, потому что вы и не собирались засыпать. Единственный, кто здесь мирно спит, – так это ваш пес. И он уже храпит. А вы бодрствуете. Вы вынуждены проверить время, прямо в темноте собственной спальни, словно находитесь на просмотре восьмичасового документального фильма. И в этой старой и скрипучей ленте каждый кадр двигается в четыре раза медленнее нормы, поэтому к утру, когда вам придется встать с постели, вы уже будете порядком обессилены.

ИДЕАЛЬНАЯ МАТЬ

КЕМ СТАТЬ, Я ЗНАЛА, будучи еще совсем крошкой. Я поняла это раз и навсегда. Лучшие подружки хотели стать официантками и балеринами, ездить верхом или играть на валторне. Я же хотела стать матерью. И никем больше. Только матерью. Уже тогда я знала, что это не второстепенное занятие. Подружки говорили: ага, я тоже хочу быть матерью. Все ими становятся. Как бы не так. Типичное заблуждение. Но полагаю, истории известны исключения. Кто ищет, тот всегда найдет. Убежденная в этом, я повзрослела очень быстро. Все, что требовалось найти, – так это парня поприличней. Приличных не было. Но я не теряла времени и усыновляла гладкие камушки, мертвых мышей и птиц. Я почесывала им животики и укладывала в кровать из листьев. Я целовала их перед сном, рассказывала им сказки и говорила, что все будет хорошо. Мать должна давать положительный настрой. С бигудями в волосах, я штопала дырявые носки, и все мои детишки были счастливы. Будучи терпеливой (а я терпелива), я умела ждать и спокойно продолжала свою охоту до тех пор, пока не нашла нужного кандидата. Он меня устроил. Мы поженились. Он не возражал против детей и семьи, пока я не залетела. И мой раздувшийся живот его спугнул. И это называется любовь? Какая тут любовь. Тем лучше, скатертью дорога. Уверена, все дело было в ревности. В этой потребности в исключительном внимании. Ревность – основной компонент романтических историй. Поначалу она распаляет страсти, а потом все портит. Колумб, который якобы открыл Америку, уворовал это открытие у Лифа Эриксона. Он завидовал. Мне наплевать, что пишут в книжках. Я верю, это сделал Лиф. Исследователи. Все ищут. Никто не останавливается. Я тоже не привыкла останавливаться. Я разговаривала с сыном, сидевшим в моем животе, пела ему песни о том, что происходит в мире, и объясняла шутки. На время я завязала с травой и алкоголем. Это улучшило мой цвет лица. Я стала лучше видеть. И даже фокусироваться. Я рисовала кенгуру. Хотя мне было и не до прыжков, я чувствовала себя одной из них. Мы ходили гулять в парк, я ела арахисовое масло и сэндвичи из цельнозернового хлеба с зеленым салатом. Я смотрела на людей, они смотрели на меня. Я чувствовала себя монументом. Я была общедоступна. Все щупали мой живот, прикладывались к нему ушами и говорили: да-да, вы правы, это мальчик. Еще бы. Когда настало время, он вылупился – мой мальчик, мой мужчина. Мне было больно. Очень больно. Я этого хотела. Я была готова. Мой мальчик. Мой, мой и еще раз мой. И ничей больше. Я меняла ему пеленки и кормила грудью. Он сосал как сумасшедший днями напролет. Он не был крикуном. Я брала его на прогулку до винного магазина. Он подбирал разбитые бутылки из-под пива и ни разу не порезался. У него был здравый смысл. Он глядел мне в глаза и хмурил брови. Он знал, в чем дело. Он играл во все, что я могла для него раздобыть, и поглощал любую пищу, которую я ставила на стол. Он быстро рос. И не успела я моргнуть, он уже вырос из коляски и кроватки. Казалось, каждую неделю я ходила в «Гудвилл»[1] за одеждой большего размера. Я помогала ему с уроками даже тогда, когда он говорил, что справится. В средней школе он стал заниматься легкой атлетикой. И обычно лидировал в забеге на два километра. Я ездила на все его соревнования по всей стране. Горланила «Давай!» из первого ряда трибун. Еда укрепляет морально и физически, поэтому я налегала на хот-доги, попкорн, молочные коктейли и «Эм-энд-эмз». В некотором роде я была ответственна за его победу. По пятницам и субботам мы ходили с ним в кино. И если кто-то из его приятелей просился пойти с нами, я вела в кино обоих. Я ничего не имела против. Он дружил с хорошими ребятами. Однажды он спросил, нельзя ли нам взять с собою девочку. Этот нелепый вопрос сразил меня на месте. Я пробовала было сдержаться, но от злости меня так и распирало. Все сухожилия на моем лице вытянулись в струны. Плечи напряглись. Все тело зачесалось. И задний проход захлопнулся как вянущий подсолнух. Я выдавила: давай сегодня пойдем вдвоем, что скажешь? Сын не стал протестовать. Но назавтра этот же вопрос был поднят снова: можно ли эта самая она пойдет сегодня с нами. Я спросила его, что это еще за девушка, и он ответил: просто девушка. Так-так, значит, просто девушка. Ну что же, приводи, посмотрим. Ты у меня уже не мальчик. Ты стал совсем большим. Стал бриться по утрам. Рыгаешь за столом. Она держалась крайне вежливо, но я-то знала, что она там себе думает. И она знала, что я знала. Вот почему ее руки были сцеплены в замок, и когда мой сын к ней потянулся, она сказала: не сейчас. Конечно, не сейчас. Потом. Когда твоя старушка отсюда свалит. Как бы ни так, маленькая шлюшка, сегодня тебя ждет сюрприз. Я никуда не собираюсь. Но проблема была в том, что сын постоянно о ней думал. Он бывал у нее дважды в день. Одна мысль о ней его окрыляла, и если я пыталась занять его повседневными делами, он справлялся с ними раза в два быстрее, чем обычно. В награду я давала ему стакан молока с горой печенья, но нет, спасибо, он не голоден, его не мучит жажда. Еще как мучит. Жажда по ней. По тому, как она задирает свою юбку и дает тебе больше, чем в тебя может влезть. Настоящий наркотик: жиры и мясо. Моя жизнь превратилась в страшный сон, в кошмар, разворачивающийся наяву. Пора было положить ему конец. Голова раскалывалась от боли. Я не могла думать ни о чем, кроме его члена в этой испорченной, грязной девке. И ее ногтей, впивающихся в его спину. И того, как своим слюнявым ртом она высасывает из него все то хорошее, что я в него вложила. Я мыла этот член. Я научила его, как мочиться. Наутро после школьного выпускного я нашла записку: «Дорогая мама, мы с Памелой решили пожениться. В Мексике. Скоро увидимся. Не волнуйся. Люблю тебя, твой сын». Мне захотелось застрелить ее. Убить. Уничтожить эту шлюху. Вот до чего она довела моего сына. Он сбежал. Она украла моего мальчика. В винном магазине я купила литр виски. Снаружи околачивалось то же хулиганье, что и всегда. Затем неожиданно меня осенило, да будет славен этот миг. А почему бы вот тем двум парнишкам типа не заработать на карманные расходы, скажем, по сотне зеленых на нос? Кто устоит перед этим предложением? Я привела их к себе домой, сообразила горячего им на обед и обсудила материально-техническую базу и методы будущей работы. В завершении я сказала: отрежьте этой суке голову. Снесите ее с плеч. Эта б…екая голова вынудила моего сына сбежать из дома. Можете для начала пристрелить шлюху, это не мое дело. Я лишь хочу, чтобы вы убедились, что ее башка валяется на полу. Глаза ей можете не закрывать, какая на хрен разница. Меня это немного успокоило-уверенность в том, что скоро все изменится. Как только новобрачные вернулись, я бросилась к магазину дать сигнал моим помощничкам. Вечером Памела с сыном зашли на ужин. Я не могла отвести от нее глаз и трепетала в предвкушении того, что этот вечер будет для нее последним. Ее губы произносили комплименты моей заправке для салата. Разумеется, я дам ей рецепт. А еще рецепт пирога с зелеными помидорами и шоколадного торта с кислой капустой. Нет проблем. Настало время учиться жизни. После десерта я попросила сына поменять несколько лампочек, до которых сама не могла дотянуться. У него это так ловко получается. Затем они попрощались и поехали к ней, что в двадцати минутах езды от моего дома. Я грызла ногти. Я пялилась на часы. Секундная стрелка тащилась как калека. Я представляла их мчащимися в машине. Она усердно обрабатывает каждую часть его тела. Уверена, своим ртом она норовит совокупиться с его членом, а он безнадежно силится совладать с управлением и избежать лобового столкновения. Я знаю, как это бывает. И не боюсь высказываться вслух. Я чувствую, когда могу пригодиться. Интуитивно, на уровне химических реакций. Внутренний голос нашептывает мне в ухо. В критических ситуациях всегда требуется изобретательность. Как только я поняла, что они добрались до ее квартиры, я позвонила сыну и обезумевшим от страха голосом стала умолять его немедленно приехать обратно устранить утечку газа на кухне. Я чувствую его повсюду. Я начинаю задыхаться. Он обещал примчаться в мгновение ока. Я повесила трубку и представила его набрасывающим пальто и выбегающим из квартиры. Он уехал, совершенно не подозревая о том, что за ним наблюдали мои прилежные ребятки. Они постучались в парадную дверь дома, и один из них сказал: «Детка, я забыл дома ключи. Впусти меня по-быстрому». Это сработало. Она открыла дверь, они ворвались и набросились на нее. Они избили ее до полусмерти и разделали как тушу. Конец всему. Финал романа. Поставлена последняя точка. Мой сын снова только мой, как было в самом начале. Поцелуй мамочку. Я приложу тебя к груди. Я слышала, как подъехала его машина. Черт возьми, чуть не забыла про утечку газа. Я побежала в кухню, задула запал колонки и открыла газ на полную мощность. Затем я вернулась в комнату, размахивая руками и кашляя. Мой дорогой сынуля взмыл вихрем по ступенькам, спросил, в порядке ли я, и влетел на кухню. Точно, утечка газа. Ничего серьезного. Всего-навсего потух запал в колонке. Он все поправил. Слава богу.

Какая же я дура. Хорошо, когда в доме есть мужчина. Он утвердительно моргнул, крепко меня поцеловал и уехал. Он вернулся к Памеле, но она уже валялась мертвая, в крови, расчлененная на две неравных части. Больше никаких жен. В полиции с нами беседовали несколько часов и тщательно записали наши показания. Уже давно я не спала так сладко. Мне снились чудесные сны про моего сына: как мы вдвоем купаемся в пруду, едим, летаем… Наутро явился следователь в джинсах и настоятельно просил пройти с ним в участок для продолжения беседы. Надел на меня наручники. Очень больно, особенно когда у тебя на запястьях столько жира. Он только что арестовал двух хулиганов. Задавал вопросы. Жюри присяжных признало всех нас виновными в убийстве и приговорило к смертной казне в газовой камере. Два долгих года я проторчала в клетке, окруженная обычными уголовницами – такими же невинными, как я. Мой сын навещал меня каждый день. В нем не было ненависти ко мне. Нашу связь ничто не силах разорвать. Однако недавно он сообщил мне еще об одной девчонке, с которой встречается, и просил не злиться. Они собираются пожениться. Как тут не разозлиться? До чего он пытается меня довести? Вот что мне хотелось бы узнать.

ПРО НЕМЦЕВ

ЕСТЬ МНОГО СЛУЧАЕВ, забыть которые невозможно, но среди них всегда найдется тот, что перекликается с историей и ее впечатляющим перечнем ужасов. Позвольте мне продолжить.

Я ехал, свернувшись калачиком на заднем сиденье небольшой машины, «хонды». (Мы их бомбили. И чем же мы за это расплачиваемся?) В машине нас было трое: я, водитель и второй пассажир – с той разницей, что мне-то пришлось сидеть в одиночестве сзади, отчего я чувствовал себя единицей багажа. Однако, когда я попытался представить на заднем сидении огромный чемодан, я понял: его нахождение там было бы менее рискованным, чем присутствие моей туши, согбенной вдвое. Да, тяжела человеческая ноша. В определенные моменты жизни бывает полезно побыть в позе эмбриона, впрочем, наверное, это все мое нездоровое желание превратиться в котенка.

Водитель, мужчина с усами, густыми, как веник, – я лично сомневаюсь, что мне когда-нибудь удастся такие отрастить, даже если у меня будет целый год на подготовку и доступ ко всем на свете мазям для стимуляции волосяных фолликулов; это умозаключение построено на том простом наблюдении, что на моих предплечьях, голенях и бедрах едва можно разглядеть жалкую растительность, – так вот, водитель, у которого на четырех квадратных сантиметрах над губой больше волос, чем на всем моем теле, обращает наше внимание на двух старушек, семенящих тихонечко по тротуару, и говорит: видите вот тех двух престарелых фройляйн? Мать и дочь. Они такие забавные, ей-богу. Немки. Однажды я гулял со Спенсером. Это мой здоровенный пес. Иду себе по улице, и тут эта старушка – та, что постарше, – глядит на меня так серьезно и спрашивает с нечеловеческим акцентом: «Какая расау ваш милый песик?» Наверное, с минуту я пробовал понять, о чем она. Потом до меня наконец дошло. Она имела в виду породу. Какой породы Спенсер! И я ответил: «А-а! Лабрадор». Тут обе кивнули и пошли дальше. Водитель, он же рассказчик, развернул машину, и мы проехали мимо двух старушек снова. Младшая как-то беспомощно на нас посмотрела. Мой приятель махнул им рукой, пока старшая что-то говорила, уставившись на свои туфли.

Нацисты гордились тем, что знали, как безошибочно вычислить еврея. Мы разговариваем, смотрим и ведем себя определенным образом. Все без исключения. Мои бабушка и дедушка родились в Австрии. Каждое субботнее утро я слушаю передачу на немецком. По радио. Немецкая народная музыка. Ведущий – чистокровный немец-говорит приглушенным голосом, только по-немецки. Каждое слово он произносит медленно. Для тех, кто учит язык, я полагаю. Не то что Гитлер, который выкрикивал слова пронзительно и быстро. Для тех, кто был сведущ и жаждал социальных перемен. Неуверенно вступает аккордеон. Затем начинают петь. Сплошные ein и und. Одна песня сменяется другой. Для меня все они звучат одинаково. Впрочем, я не вслушиваюсь. Сложно переключиться с канала «Холокост» на какой-то другой. Его вещают в моем сознании двадцать четыре часа в сутки, все время. Ландшафты, пивные глиняные кружки и эти добротно сделанные автомобили. Канал «Холокост» до сих пор популярен, ведь все это так свежо в памяти, как если бы случилось вчера, ведь нет ничего проще и унизительнее, чем истребление людей.

МАЛЬЧИК В МУЗЕЕ

СЕГОДНЯ Я ЕЛ ОМЛЕТ, приготовленный отцом, с тем же удовольствием, что и всегда. Для начала он разбивает яйца в миску и бросает скорлупу, из которой тянутся яичные сопли, в раковину. Он никогда не промахивается, но пролетающая скорлупа оставляет за собой клейкие полосы белка. Я их подтираю. Мы – одна команда. Затем вилкой (отец никогда не использует венчик) он взбивает яйца до тех пор, пока не образуется пена. Он готовит омлет, добавляя чеддер в самом начале, так что, когда все готово, сыр оказывается смешанным с яйцом, а не лежит сверху, как растопленное Дерьмо. Приятно, когда можешь подобрать правильное слово. Помню, когда я только учился читать, я чувствовал себя секретным агентом, имеющим дело с едкими химикатами.

У мамы время расписано по минутам: зарядка, душ, прогулка по кварталу. Все рассчитано так, чтобы она могла остаться одна на кухне, когда Мы с отцом уже прикончим завтрак (как она выражается), разбивая вещи и чавкая как животные. И все же я считаю, что мы с отцом – настоящие джентльмены. Мы не вылизываем тарелки. Уж я-то точно. Уже не припомню, когда лизал тарелку в последний раз. Но мы чихаем, если в нос попадает перец, и рыгаем. Довольно часто. Мне нравится, как рыгает мой отец. Его отрыжка напоминает мне о том, что на планете все в порядке. Как только мы заканчиваем есть, мать может уединиться за безмятежно сваренным вкрутую яйцом без ничего и горелым тостом с мармеладом. Лично я ненавижу мармелад. Но у меня такое чувство, что со временем это пройдет и, может быть, когда я стану взрослым, я даже начну его любить. Вот только когда же я им стану? То же относится и к кофе с виски. Когда родители это пьют, на их лицах появляется улыбка, а из их ртов доносится удовлетворенное «м-м-м-м». У меня такое чувство, что они меня дурачат. Я нюхал: это пахнет хуже, чем когда ты мочишься или пердишь. Хотя, по мне, эти две штуки пахнут как раз неплохо. По крайней мере не смертельно, и я всегда смеюсь до колик, когда другие об этом сплетничают. А они вечно об этом сплетничают. Многие вещи держатся в строгом секрете. С этим просто нужно примириться. Мне не велено вляпываться в неприятности. Интересно, когда я повзрослею, все будет наоборот? И я разлюблю шоколадную колу с шоколадным пудингом? И шоколадные крекеры из непросеянной муки???

Отец взбалтывает яйца, зачем-то все время нервно их помешивая. Яйца фактически могут приготовиться и без посторонней помощи, например, где-нибудь на тротуарах Техаса. Я отвечаю за тосты. Отец выкрикивает: тосты! – и делает отмашку рукой. Это наш условный знак. Сегодня на завтрак тосты из черного хлеба (он делается из ржаной муки), так что если они у меня немного подгорят, это будет не так заметно. Я намазываю их маслом, как только они выскакивают из тостера. Нож я держу левой рукой. Я левша: я открываю двери, чешу голову и кидаюсь помидорами левой рукой. Плохо одно: левше никт-о не пожимает руку. Все потому, что люди думают, мы – какие-то чародеи. Отец отправляет в рот содержимое огромной деревянной вилки сразу после того, как поделил еду на две порции. Большому куску рот радуется. Это всем известно. Мы перчим омлет и едим. Отец читает газету. Я смотрю в окно. Обоим удается не поперхнуться.

То, что родители успели вдолбить в меня до сегодняшнего дня, прилипло ко мне, как редкая болезнь, от которой невозможно избавиться. Я выражаюсь их словами. Их фантастический мир атаковал мой мозг, прорвался внутрь и теперь переваривается где-то у меня в желудке. Так что в некотором смысле все эти слова – мои собственные, хотя пока еще и не все. Мне кажется, я слепо подражаю своим родителям. Я рад, что у меня есть такая возможность. Если бы они собрались выпрыгнуть из окна или съесть слона, я бы к ним присоединился. Мое неловкое копирование тоже бывает захватывающим зрелищем, хотя я и испытываю угрызения совести по поводу его несовершенства. Удивительно, как часто я все путаю, не говоря уже о том, что и в высоту мне тоже надо будет подрасти. Стоя я могу упереться подбородком кому-нибудь из взрослых пока что исключительно в пупок. Так что моя трагедия – в моей точке зрения. Когда меня было еще меньше, я думал, что пупки у людей отваливаются, когда те по-настоящему взрослеют. Развенчана еще одна теория.

Мой отец – глава семьи. Как и любой отец.

Сегодня воскресенье. По воскресеньям мы ходим в церковь. Я не против церкви. Да и пения тоже. По-моему, звучит забавно, очень похоже на рыдания. Но самому мне петь неловко. У меня скверно получается. Так сказал учитель в школе. Я смотрю на стариков, которые вот-вот умрут. У них такой вид… В общем, не стоило им вставать с постели. Почему все так боятся умереть? Интересно, смерть сильно отличается от сна? Без кошмаров? Я ненавижу спать. Когда я умру, может, мне повезет увидеть всамделишный кошмар? Я люблю рассматривать людей. Их руки и ноги. И здоровенные коричневые туфли. И глаза. Они как мраморные шарики с мыслями.

После церкви мы пойдем в музей. До этого я никогда не был в музее. Не знаю почему, но мне не нравится делать то, чего я прежде никогда не делал. Меня это раздражает и тревожит. И у меня кончается терпение, потому что это тупо. Это как если учитель на экзамене задает тебе кучу вопросов. Кому понравится, когда человек, который завтра исчезнет навсегда, заставляет тебя думать о чем-то, до чего тебе нет дела?

У МЕНЯ ЕСТЬ ОГРОМНАЯ СОБАКА. Его зовут Локатор. Он – шотландская овчарка. Он подбрасывает меня до школы. Я мчусь по тротуару, сидя на нем верхом. Но это все же медленнее, чем на машине. Локатор – слишком большой, чтобы жить в доме, так что он спит под моим окном. Честно говоря, он – не совсем моя собака. Однажды он поплелся за мной до дома, и я дал ему еды. Сначала была вода, потом молоко, яйца, хлеб и остатки пиццы. Он не уходил до тех пор, пока я не лег спать. Родители говорят: никаких животных. Непросто жить с таким ограничением. Они говорят, что когда я повзрослею, то смогу держать кого угодно. Имеется в виду в другой галактике. Они утверждают, что собака испортит им занавески и ковер. Из-за собаки стоимость дома резко снизится.

Первую неделю своей жизни я провел в ящике комода, где отец хранил свои носки. Затем родители купили мне кроватку, и следующий год я – чистый и уделавшийся, снова чистый и снова уделавшийся – жил за решеткой. Я помню, как лежал там на спине, зная, что однажды я стану слишком большим для этой крохотной тюрьмы и меня опять переместят куда-нибудь, где будет больше места и не будет прутьев. Славно быть младенцем. Я ничего не имею против. По преданию я был сносным. Но толстым, поэтому меня посадили на диету очень рано. Обезжиренное молоко. Даже стыдно. Необходимость вынуждала довольствоваться тем, что было, и я обожал мух, которые на меня садились. Они меня смешили, потому как я не имел понятия, что это переносчики инфекций, которых следует дубасить мухобойкой. Насмерть. Как положено. Я был бессловесным крохой, сопевшим в уютном гнездышке, над которым склонялись большущие квадратные головы с красными губами, и я периодически задыхался.

Мне хочется попасть в ад, потому что в аду все мертвецы бегают вокруг без одежды и я мог бы целый день на них глазеть. Вот перед тобой возникает задница удручающего вида и просит об элементарных вещах: подотри меня! Укуси меня! Рассказывать дальше? Когда я смотрю, как целуются и трахаются родители, меня всегда мучает вопрос, как им удается не пердеть и не рыдать при этом. Их задницы сверкают в воздухе, и они стонут так, как будто рядом грозно блеют разъяренные козлы. Отец всегда сверху. Своей волосатой спиной он целиком и полностью скрывает маму. Они напоминают собой научный эксперимент: аморфный и затруднительный. В аду я тоже буду бегать голым и стану своим собственным мультяшным персонажем, перепрыгивающим через огненные реки, раскачивающимся на венах Сатаны и возглавляющим ватагу чертей.

Я бы хотел быть Тарзаном в Африке. Быть Суперменом в Нью-Йорке мне неинтересно. Мне нравится Джейн и друзья Тарзана, обезьяны, и его слон.

Я ЗНАЮ, ЧТО В МУЗЕЕ есть всякие картины и скульптуры. В газете я прочел про то, как один музей купил какую-то современную картину за два миллиона долларов. Там было написано, что такое мог бы нарисовать даже ребенок. Наверное, покупка картины за такие большие деньги должна была меня шокировать, как и кровавые убийства, но этого не происходит. Газеты я читаю очень редко, только если нам задают по гражданскому праву написать доклад о последних событиях. После завершения статьи о взрослых, которые рисуют на уровне младенцев, я жду до обеда и даже дольше, чтобы удостовериться, что родители тоже не будут больше читать газету, и карандашом проделываю дырки в фамилии автора. Когда я обрушиваюсь на его инициалы, у моего орудия – карандаша – ломается грифель.

Отец говорит, что два миллиона-заоблачная цифра и звучит абстрактно. Я оставляю свои размышления на этот счет. Некомфортно, когда тебя бросают одного в темноте. Я закрываю глаза. Теперь меня никто не видит, и мы квиты. С закрытыми глазами я вижу то, чего никто, кроме меня, никогда не увидит: например, специальную игрушечную птицу с огромным клювом, которая не собирается меня убивать, а только неподвижно скользит в воздухе сложенными крыльями, дождь из разрывающихся капель света, перевернутые машины, проезжающие по крышам.

Я вижу картины везде. Картины-это рисунки, сделанные краской. Я знаю, звучит это, конечно, глупо, но это правда. Мы рисуем в школе. Рисую я лучше, чем пою. Не только я так думаю: самые высокие оценки в моем табеле успеваемости как раз по рисованию. Мама хранит мои табели на кухне, в выдвижном ящике буфета, что рядом с телефоном. В том ящике, где лежит целая тонна наточенных карандашей. Преподаватель музыки прервал меня через пять секунд после начала песни, когда я пытался поступить в школьный хор. Он сказал: этого более чем достаточно, молодой человек, до свидания, хор прекрасно обойдется без вас. Следовало его избить, но он был прав. Даже не пойму, зачем я вообще решил пройти этот отбор. Странно и даже немного смешно. Я мог бы изменить внешность и спрятаться где-нибудь в заднем ряду, продолжая свои темные делишки, время от времени попадая в такт с остальными.

Наверное, я – злобный мальчик. Это очень даже возможно.

Несмотря на то что, как известно, Земля – круглая, многие вещи говорят нам обратное: чушь, наша земля – совершенно плоская. И люди с нее постоянно сваливаются.

Мне нравится рисовать. Приятно размазывать что-то жидкое. Однако я рисую всегда одно и то же: нож, торчащий прямо из лица, и кровь, бьющую струей. Много крови. Я изображаю кровь так, как если бы это были слезы или дождь. Моим друзьям нравится, но учительница говорит, что мне стоило бы заняться чем-нибудь еще, например пейзажем. Как и другие дети, я хожу в школу с мыслью, что какой-нибудь талант свалится на меня с неба или я сам воспылаю к чему-нибудь любовью, что в этом деле я преуспею и оно проведет меня по жизни. Я буду платить налоги и улыбаться. Все, что мне нужно, – это один-единственный талант. Может, выбрать чистописание? По нему у меня всегда хорошие отметки.

Скульптуры есть по всему городу. Они торчат из асфальта, как выкидыши природы или напоминания об удачных авиакатастрофах.

В воскресенье мне никогда не удается послоняться где-нибудь с друзьями. После церкви, мы, как правило, идем в гости к долбанутым дядюшкам или тетушкам и прочим дегенератам и что-нибудь едим. В прошлое воскресенье я порвал струну у гавайской гитары, а мой дядя сказал отцу, что он только что купил себе новую гитару. Моя мать состроила рожу, когда он это произнес. Она считает, что дядя нарочно говорит так, чтобы унизить моего отца. Может, мне его убить? После службы мы толпимся у церкви, и все кивают головами. Я никого тут не знаю и знать не хочу. Я хочу пойти домой и покидать в небо мяч. В церковь меня одевают как игрушечного бизнесмена. Потом мы с отцом сидим на веранде в ожидании мамы. Он называет ее великолепной. Она напоминает дамочек из журналов, которые покупает. Мы приветствуем ее громкими возгласами и одобрительно хлопаем по плечу, когда она в конце концов выходит из дома. Мы оба говорим ей, что она прекрасно выглядит (к тому же она приятно пахнет-в спальне у нее стоит целый галлон духов). Она благодарит и спрашивает, почему мы оставили дверь открытой, приглашая внутрь всех окрестных мух.

Мама отрывает от календаря месяц. Она хранит оторванные за все годы листки в секретном месте (в шкафу за унитазом, в шляпной коробке, под старыми вонючими одеялами). Поздно ночью, когда все спят (кроме меня), мама разговаривает с прошедшими месяцами в той же манере, что и днем со старыми фотографиями в кладовке. Она обращается прямо к ним, трясет головой, целует их и плачет. На фотографиях изображены ее умершие родители, двоюродные братья и сестры и она сама в моем возрасте. Я видел эти фотографии: все люди на них какие-то печальные и одеты в коричневую мешковатую одежду. Я не считаю маму сумасшедшей только потому, что она разговаривает с бумагой. Я сам разговариваю с тысячей людей, которые в ответ никогда не промолвили и слова.

Я выношу свою раскладушку на прогулку. Ее запросто можно трансформировать в самолет. Контрольная панель располагается у меня на животе. Я – единственный обученный пилот, Какое-то время я рею вокруг дома перед тем, как разбомбить город. Сразу после взлета я застаю мать в кладовке. Всю в слезах. Не знаю, отчего она плачет. Мне почему-то кажется, тут далеко До летального исхода и это хорошие слезы, если такие, конечно, существуют. Мама-тихий человек, как и отец. Они открывают рот лишь в случае необходимости. Большую часть реплик они посылают друг другу глазами. Обычно это долгие, запутанные разговоры. И потом вдруг неожиданно они произносят что-то типа «Да, дорогой!» или «Хотел бы я, чтоб все было так просто!» Я – их копия. Я тоже ни с кем не разговариваю подолгу, так как большая часть разговоров уже имела место в моей голове и озвучивать их просто не имеет смысла.

ВОСКРЕСЕНЬЕ ТЕЧЕТ ОЧЕНЬ МЕДЛЕННО. Все отнимает целую вечность. Я мог бы вырыть себе могилу и заживо себя похоронить прежде, чем сосед закончит начатую фразу. Нас пригласили в гости на обед, но отец отказался, потому что сегодня мы пойдем в музей.

Мама сидит за рулем, а отец дает ей ценные указания. Он указывает ей, когда быть осторожной, когда перестраиваться в другой ряд и когда поворачивать влево или вправо. Всегда существует кратчайший путь. Это город моего отца. Он не раз видел его в миниатюре. Из офисов в небоскребах, с борта самолетов и у себя в уме, когда напрягается. Отец имеет о нем некоторое представление. Он говорит: паркуемся здесь. Он точно знает, какое место лучше для парковки. И как ему только удалось все это запомнить?

Мы запираем машину и проверяем дверцы. Отец долго смотрит на нее, как если бы она неожиданно поменяла цвет. Аллея через парк скульптур выглядит свободной. Одна штуковина явно обращена к зрителям моего возраста. Это огромный мобильный телефон, сделанный из стали и выкрашенный в красный, желтый и черный цвета. Мне он не нравится. Наверное, это называется как-то вроде «Карабас в стране карапузов». Не прикасаясь ко мне, он будто бы щиплет меня за щеку, как та пожилая дама с волосатыми бородавками из овощного магазина. Однажды я дам ей в живот. Мысленно я давно уже это сделал. Вот еще одна скульптура: поленица бревен, аккуратно сложенных одно на другое. Игрушки для циклопов, полагаю. Может, к ним подведено электричество и если я до них дотронусь, то умру? Мне нравится.

Какой-то мужчина играет на флейте. Ее звуки прокрадываются сквозь листву деревьев, а затем просачиваются в сырую почву, которая помогает им не улететь прочь. Это была поэзия. Благодарю. В ногах у музыканта стоит консервная банка с монетами и долларовыми банкнотами. У меня есть монета в 25 центов. Пожалуй, я принесу ее в жертву величию музыканта. Даже несмотря на то что его музыка звучит немного глупо и слащаво, как будто вокруг тебя кружатся маленькие феечки.

Вымощенная камнем дорожка спускается по ухабистому зеленому склону. На лицах родителей проявляются гримасы боли, когда они наклоняют головы, чтобы подлезть под низко свисающими ветками деревьев. Интересно, водятся ли там, наверху, белки? Белки так же опасны, как и крысы, которых я лично боюсь даже больше, чем львов или белых акул. Я знаю: это глупо. Крысы едят ту же пищу, что и люди, поэтому мы их и не любим. Зато людям нравятся белки, люди ими просто очарованы. Эти прелестные создания устраивают представления на туго натянутых телефонных проводах и проворно поедают грецкие орехи маленькими кусочками. В них полно заразы. Они переносчики бешенства. Я знал одного мальчика, которому пришлось делать уколы в живот от бешенства. Всего их было девять, по одному каждую неделю. От этого его живот стал пухнуть и болеть. Вообще-то он был уже не мальчик, а взрослый мужчина. В его возрасте уже не плачут, но уколы сделали из него сущего ребенка, и он чуть не умер. Я сам не был с ним знаком, я прочел про него в журнале «Тайм», когда ждал маму в салоне красоты. Она таскает меня с собой. Там я узнаю много нового.

Когда мне было десять, я написал книгу. Она называется «Операция „Ликвидатор“». В ней описываются похождения десятилетнего детектива Бобби Ликвидатора, самого крутого пятиклассника, которого когда-либо видала начальная школа в Вандерлэнде. Он раскрывает преступления неуловимого вора, специализирующегося на краже ластиков, и притаскивает его в кабинет к директору. Ему также удается поймать братьев Булыжник, которые держали в заточении президента школы, пока тот не умер. Несмотря на то что Бобби всего десять лет и он маленького роста, он заставляет нарушителей порядка думать дважды. При помощи своей рогатки и колодок для пыток. Его вопль способен парализовать даже взрослого, он быстро бегает и не чувствует отвращения к девчонкам. Моя вторая книга называется «Неприятности, с которыми может столкнуться черепаха». Она рассказывает о серьезных препятствиях на пути хрупкой черепахи. Что делать, когда не можешь перевернуться обратно на живот, получаешь отказ на участие в бегах или падаешь в котел? Книги имеются в свободном доступе, но пока только в одном экземпляре – у меня в комнате.

– Макс, ты не проголодался? – спрашивает меня мама.

– Нет, – отвечаю я.

– А мы с отцом чего-нибудь поели бы. Ты не возражаешь, если мы заглянем в кафетерий?

– Не возражаю, мне все равно. (Возможно, я передумаю, когда увижу всякую еду.)

И точно. Я уже передумал. Ответ «нет» бывает порой более положительным, чем «да». По-настоящему никто из нас не голоден, просто мы боимся наконец увидеть, что же там внутри музея. Родители берут себе по кексу с голубикой и по чашке кофе. Отец называет его напитком настоящих солдат. Я останавливаюсь на лимонном желе с застывшими внутри вишнями мертвецов. С присущими моим родителям нервозностью и крайним педантизмом они принимаются за свои кексы, пытаясь скрыть какие бы то ни было признаки охватившего их смятения. Они-эксперты по сдиранию вощеной бумаги с кексов и отделению их верхней части от нижней, за которым следует разделение на четвертинки и восьмушки и закидывание каждого кусочка в рот кончиками пальцев. Они подмигивают друг другу. Один из них что-то напевает. Не могу понять, кто именно. Когда родители ругаются, трудно поверить, что они любят друг друга на самом деле. Я думаю, один из них убьет другого.

– Хочешь попробовать? – Отец протягивает мне кусочек.

– Нет, – отвечаю я, – может, ты хочешь вот этого? – Я указываю ложкой на желе.

– Пожалуй, не откажусь. Оно освежает.

Отец подается вперед, упираясь руками в колени. Он закрывает глаза и открывает рот. Отец чистит зубы каждое утро, но они все равно грязные и желтые. Я зачерпываю для него ложечку. Он задерживает желе во рту и вздохом выражает свое удовольствие. Так он изображает ребенка. Не знаю почему, но маме нравится, когда он это делает. Иногда отец даже сосет палец. При этом они хотят, чтобы я вел себя как настоящий мужчина. Отец растапливает желе во рту, полощет им горло и засасывает внутрь. Он улыбается, зажимая вишенку между зубов.

– Неужели это для меня? – спрашивает мама.

Ее глаза сияют. Она наклоняется вперед, приоткрывает губы и закрывает глаза. Отец языком проталкивает вишенку ей в рот. Эти вишни вымачиваются в той же хрени, которую доктора вкалывают в мертвецов. Я могу съесть целую банку таких вишен.

Мы промокаем рты салфетками и встаем. У отца промокание занимает немного больше времени, потому что он носит усы. Стрелы его усов нацелены вниз, что придает ему дьявольский вид. Родители берутся за руки и выходят из кафетерия. Я тащусь позади. Ненавижу держаться за руки. Они останавливаются и ждут меня. Я прохожу мимо. Держаться за руки отвратительно. Я хотел бы стать ничейным. Не быть больше ничьим сыном. Перестать быть мальчиком, чьи озабоченные родители самолично удостоверяются в том, что его шнурки завязаны, а нижнее белье – чистое до безобразия. Я хочу, чтобы люди думали, что я – мусорный контейнер с дикими кошками и бродячими немецкими овчарками. Если я окажусь единственным человеком, которому это будет известно, ничего страшного, я-то знаю, что это правда. Я говорю: лучше закуйте мои ноги в кандалы, только не заставляйте держать за руку какого-нибудь взрослого. Я совсем не жажду попасть в СЧАСТЛИВЫЙ МИР ДЕТСТВА. Не то чтобы я против взрослых, они представляют собой нечто такое, к чему хочется стремиться, но все же я не хочу трогать их так много. Они постоянно толкают меня обратно в детскую коляску. Я уже отработал свое время. Я больше не хочу быть заключенным. Дайте мне возможность хотя бы убить кого-нибудь для начала. Раскровить морду. Не сажайте меня лишь за то, что мне всего десять лет.

Я продолжаю идти вперед и поднимаюсь вверх по лестнице, настолько широкой, что на ней запросто могло бы разместиться человек двадцать, поставленных на расстоянии шага друг от друга. Здание музея напоминает гигантскую версию нашей церкви. С одним исключением: в церкви не висят плакаты с датами предстоящих событий и странными именами. Они оповещают о чем-то мне совершенно не известном, как невразумительные специальные предложения, которыми в супермаркете бывает так заинтригована мама. Я замечаю билетную кассу и подхожу к ней. Это маленькая, причудливая, стоящая особняком кабинка. За окном сидит билетерша, которой лет даже больше, чем моим родителям. В синей униформе. Я лезу за кошельком.

– Три, пожалуйста, – говорю я. У меня есть одиннадцать однодолларовых банкнот. Один билет стоит три доллара, так что я укладываюсь.

– Сколько тебе лет? – спрашивает билетерша.

– …Одиннадцать. (Может быть, я недостаточно взрослый, чтобы ходить по музеям?)

– Младше двенадцати – бесплатно, – объясняет она.

– Ну тогда два взрослых. Только побыстрее, пожалуйста. Мои родители почти что подошли.

– Великолепно, ты хочешь заплатить за них? – Она улыбается, глядя через мое плечо.

Мама и папа стоят за моей спиной. Билетерша забирает у моего отца двадцатку в обмен на два билета, пятерку и стопку бумажек по доллару.

ОТ ПОСЕЩЕНИЯ МУЗЕЯ мурашек по спине не пробегает. Он вполне мог бы сойти за обычный универсальный магазин. Отец сует билеты в протянутую руку сонной девице. Она похожа на медсестру – одетая во все белое и в странном треугольном головном уборе. Слева от нее стоит полицейский и рассказывает ей, как он кого-то проучил. Он так увлечен, что даже не обыскивает нас. В который раз мне удается уйти безнаказанным. Он даже не подозревает, что́ я уже натворил и что́ собираюсь натворить в следующий раз. Простофиля. Зато он, наверное, владеет каратэ. Он мог бы насмерть каратировать отца. А я бы выхватил у него ствол и спас отца. Я бы закричал: не двигаться, чувак! Не то яйца отстрелю! И я бы заехал ему по яйцам так, что его глаза повылезали бы из орбит. Я подобрал бы их с пола и сказал: «Чего пялишься? Я тебя не боюсь!» И вручил бы ему пыльные глаза, чтобы он снова мог ими пользоваться, пусть и не по прямому назначению. Если отец свалится с обрыва, я окажусь внизу, как раз под его огромным пикирующим телом, и предотвращу падение. Единственное, что будет способно сокрушить меня, – так это его слезы. Я увижу, как плачет мой отец. Мироздание треснет пополам. Все станет нереальным. Все вокруг окажутся шпионами, и никому нельзя будет доверять. Кругом одни стукачи. Другой полицейский показывает нам направо, как будто бы мы клоуны какие или психи.

Не могу поверить своим глазам: лев вцепился какому-то мужику в задницу. Такая скульптура. Мужик вопит, но выглядит это так, будто бы он поет. Возможно, такой он представляет свою смерть. Вероятно, что это сюжет из Библии. Эдуард, мальчик из школы, сказал, что хочет умереть как-нибудь эдак. Еще он сказал, что хотел бы проглотить гранату (не думаю, что она влезет ему в рот) или чтобы индейцы пустили прямо ему в сердце девяносто девять стрел. В высоту мужик около трех метров, волосы у него как толстые макаронины. И он и лев – целиком белые в черную крапинку. Они напоминают пол на почте – холодные, как бутафорское мороженое из мрамора. Похоже, мужик – самый древний силач на свете. Ему около семидесяти. У него отовсюду выпирают огромные мускулы. А на груди торчат маленькие нелепые соски. Одна из лап льва – он выглядит как-то по-человечески – вспарывает мужику правое бедро. Это самая неистовая вещь на свете. Правая рука мужика застряла в расщепленном пне. День для него явно не сложился. На этой оптимистической ноте оба уплывают вдаль. Последнее, что я вижу, – это ступни мужика – огромные, костлявые, со вздувшимися венами.

Вот еще одна скульптура: девица и два мужика – все с макаронными прическами. Тот, что постарше, сидит на корточках, опираясь на правую руку. Большой палец его левой руки вжат в правый глаз. Он так страдает. Но угнетает его не то, что мужик помоложе стоит с растопыренными ногами, почти упираясь своим задом ему в лицо, будто пытаясь пернуть, а то, что на руках молодой держит обнаженную девицу. Старый мужик, наверное, ревнует: ему хорошо видна ее голая грудь. Рот у нее раскрыт. Она смеется. Или зовет на помощь? Правой рукой она пытается сдержать напор молодого мужика и подать какой-то сигнал старому. Ее левая рука при этом явно стремится к небу. Что это значит, я не знаю. Все трое так переплелись, что смахивают на спиральную лестницу.

А вот еще одна голая троица: гигантский бородатый мужик в центре и два мужика-лилипута – по краям. Предполагается, что эти двое – дети. И неважно, что свои озабоченные лица они позаимствовали у взрослых. У всех троих с плеч свисает по непонятной простыне. Между ног у каждого болтается по загогульке, похожей на собачью какашку. Это их пенисы, но выглядят они так, как будто вот-вот отвалятся. Вокруг их ног и рук изогнулась самая длинная и жирная змея на свете. Она полна решимости. Лилипуты встревожены, а большой мужик явно чем-то недоволен. Каждая вена на его теле вздута, все мускулы напряжены. Его коленные чашечки скорее смахивают на усохшие черепа обезумевших чудовищ. Я наконец-то отыскиваю голову змеи. У нее огромные, глубоко посаженные глаза. Она вот-вот вопьется мужику в бок. Теперь понятно, отчего он так возбужден.

Каждая скульптура сделана из куска камня невероятной величины. Сложно поверить, что человеческими руками. Для персонажей, которые живут в этих скульптурах, это наихудшие моменты жизни, зато для скульптора, который все это сделал, это лучшее, что только могло произойти.

Надо куда-нибудь прилечь. Не могу больше ни на что смотреть. Перепуганные люди с макаронными волосами, отбивающиеся от диких животных, которые их терзают и пожирают. Мне страшно за них. В то же время это невероятно клево.

Родители где-то потерялись. Наверное, они в другом зале. На меня смотрит какой-то тип. Похоже, он собирается чихнуть. Его нос с шумом набирает воздух, но в решающий момент ничего не происходит. Он направляется ко мне. Одну ногу он волочит, она у него парализована. Но он, похоже, к этому привык: уж больно ловко вонзает в пол свою золоченую клюку. Словно по линейке: через одинаковые промежутки. Он останавливается и начинает чихать. И вдруг резко перестает. А может, он вовсе не чихает, а… Зачем он так вылупился на меня? Его глаза притягивают. Мысленно он говорит мне: «Слушай меня, мальчик: я – твой новый хозяин. В этом месте тебя подстерегает опасность. Твои родители умерли. Ты не должен здесь находиться. Я превращу тебя в свою новую ногу, и ты будешь невидим. Ты поведешь меня по жизни. Попрощайся с детством». Он стоит от меня в полуметре. Его дыхание производит шума больше, чем посудомоечная машина. У него голубые глаза и неровные желтые зубы. Как только он вновь принимается чихать, я бросаюсь к выходу. Пожалуй, самый жуткий тип на свете.

Я шагаю дальше. Почему бы мне не заблудиться еще больше. В следующей комнате полно картин. Вот я прохожу мимо раздавленного помидора; ножа рядом с разрезанным лимоном; мимо женщины на качелях и людей, идущих по тропинке рука об руку; мимо сборища ярмарочных вурдалаков; мимо крылатых ангелов в церкви… Голова раскалывается. Вокруг все кружится. Тем не менее я все еще ощущаю себя Максом – все тем же Максом. Я – Макс. Так зовут того, кто сидит внутри меня. Непонятно, что со всем этим делать. Это невыносимо. Хочется выпрыгнуть из кожи вон и улететь. Вместо этого я прохожу в следующую комнату. Там опять картины. И взрослые, которые шепчутся друг другом и покачиваются на каблуках с заложенными за спину руками. Я бегу вверх по ступенькам. Все картины в новом зале черные. Я – скверный малый. Я в высшей степени неисправим.

Поэтому я ложусь прямо на пол. В этом помещении люди ведут себя на редкость тихо. Черный цвет заставляет их заткнуться. Им кажется, что они на похоронах. Из живота доносятся странные звуки. Туда они попадают туда из ковра, на котором я лежу. Целое море голосов. Непонятное шипение. Ропот призраков, ищущих успокоения. Работающий кондиционер. Я гребу по полу как по воде. Мимо проплывают щиколотки и голени взрослых.

Я тут вот о чем подумал. Когда я умру, я тоже превращусь в скульптуру. Но только под землей, в гробу. Я буду лежать в костюме, как сейчас, с цветами на груди. Когда будет идти дождь, вода будет просачиваться в землю, и мы вместе с другими мертвецами будем намокать. Уверен, что это будет самый освежающий напиток, который нам когда-либо приходилось пробовать. Я знаю, как важно для привидений быть сухими. В этом секрет их дееспособности. Но почему-то я уверен, что мокрое приведение может делать такое, что его сухим, мертвецки белым братьям и не снилось. Вот почему я так хочу покончить с собой.

Мне хочется поскорее оказаться под землей. Прямо сейчас. Еще я видел фильм, в котором человек совершил самоубийство. Это выглядело клево. Приведения – совсем как люди. Только им больше нравится стоять, а не сидеть; молчать, а не болтать и апельсиновый сок вместо молока. У каждого из них своя индивидуальность. Некоторые стремительные и симпатичные, другие – неуклюжие и страшные. Бабушка говорила, что тоже станет призраком и чтобы я ее остерегался. Теперь она им стала. Она умерла два года назад. От нее плохо пахло. Она не чистила зубы последние лет тридцать. Ехать с ней на заднем сиденье было сущим адом. Обычно она сидела у камина и ногой расковыривала дырки в ковре. И после этого родители не разрешают мне завести собаку. В следующий раз я им скажу: «А как же насчет бабушки? Разве она не понижала стоимость дома?» Тогда меня совершенно точно выпорют.

Мой отец всегда старается убедиться, что во время его порки я плачу, а не смеюсь, к примеру. Чтобы остаться в живых, я буквально вынужден говорить что вроде: «Вот же, папа, это мои слезы. Клянусь Богом, я не смеюсь. Смотри: ыа-а-а, ы-ыа-а-а». Это еще одна вещь, которой мне пока не удалось понять: почему мой смех его так распаляет. Призрак бабули наверняка сидит сейчас напротив моей кровати и играет на пианино, которое она взяла с собой. В молодости она исполняла целые концерты. Она по-прежнему в хорошей форме. Обычно она играет какую-нибудь радостную танцевальную фигню и напевает. От ее пронзительного чирикания кровь стынет в жилах. Прости, бабуля, что прозвал тебя дурындой. Мне нравилось, как это слово звучало в «Героях Хогана»[2]. Я знаю, это оскорбительно, но я думал, ты не слышала, что говорили окружающие. А ты отшлепала меня и рассказала все родителям, после чего они побили меня уже как следует. Так что мы квиты, и мне необязательно говорить «Прости меня, дорогая бабушка», но я скажу, потому что я по тебе скучаю.

В этом есть что-то странное: я целыми днями извиняюсь. Каждую ночь я думаю о том, что натворил, и о тех людях, перед которыми я извинялся: о маме, папе, толпе вовремя подсуетившихся соседей, учителе или школьном товарище. Уму непостижимо, сколько людей хотят услышать извинения в свой адрес. Кого-то я задел, разлил кому-то молоко и спрятал чей-то завтрак; мой мяч перелетел через забор; я корчил рожи в классе, изображал звуки сирены, автокатастрофы и взрывов; я пульнул своей козявкой и игрался со слюнями; нанес финальный сокрушительный удар разломанному карандашу и навалял мальчишке (девчонок бить не положено, не то мисс Найт расскажет миссис Нинигар, нашей директрисе, и та позвонит родителям; затем они соберутся вместе и вылупятся на меня); ел сахарные тянучки перед обедом и не захотел есть то, что приготовила мама; заглядывал ей под платье (а это неплохая идея); меня стошнило прямо в постели, а не в ванной; ссал в гараже, в переулках разжигал костры, поджаривал на них жуков и, наконец, курил. В различных комбинациях я делаю все это практически каждый день.

– Прошу прощения, сэр, – полицейский стучит меня по плечу. Наверное, он обращается ко мне. – Во время посещения музея в позиции ниц находиться запрещается, – говорит он.

Он длинный как каланча. С квадратными плечами. Еще один малый, сделанный из камня. Я знаю, что если не пошевелюсь в течение следующей секунды, то приведу его в бешенство.

– Вам ясно, что вам сказали? – спрашивает он. – С вами все в порядке?

– Что значит «в позиции ниц»? – интересуюсь я.

– Давайте, молодой человек, поднимайтесь с пола, – отвечает он, – foe то мне самому придется вас поднять.

Он упирается ладонями в бока и повисает надо мной, отстукивая время своим черным полированным ботинком. Очередная стычка с законом. Я встаю и направляюсь в соседний зал. Часть зала изолирована разделительной лентой. На ней написано: «ХОДА НЕТ». Гм-м-м… интересно, что там дальше. Надо проверить.

На стене висит картина обнаженной девочки. Я думаю, ей столько же лет, сколько мне. У нее зеленые глаза. Она в зеленой комнате. Мне нравится зеленый. Он выглядит жутковато. Она стоит на фоне тонкой белой занавески, которая колышется за ее спиной словно фата. Сверхъестественным образом занавеска ищет с ней соединения. Белые цветы на ткани все подслушивают, а бахрома обладает хваткой осьминога. Над правым плечом, будто стрекоза, висит огромный розовый цветок и пялится на девочкину грудь. Она бледна, как мраморные люди снизу, хотя скорее ее кожа походит не на мрамор, а на прозрачную древесину. У нее большие розовые уши и голубые вены, сбегающие вниз по животу и бедрам. В волосах у нее красный обруч; волосы собраны и заплетены в косичку, конец которой лежит на левом плече как видоизмененный хвост. Ее пупок торчит наружу; вокруг пупка у нее желтый кружок. Она напугана. Что-то случилось? Дыхание у тебя совсем перехватило. Ты напряжена как постовые на дежурстве. Я тоже замерзаю, когда напуган. Почему у тебя грязные руки? Ты где-то рылась или что-то закопала? Ты хочешь пить? Могу побрызгать на тебя водой. Уж не собираешься ли ты блевать? Жаль, что не видно кончиков твоих пальцев и остальную часть ног. Ты такая тихая. Чем бы ты занималась, если бы меня здесь не было? Вздремнула бы? Я сплю в пижаме, заправив пижамную рубашку в штаны. Не люблю, когда мой пупок к чему-то прикасается. Ты хочешь жить со мной? Родителей я выселю. Сейчас они, наверное, опрашивают всех полицейских, может, те меня встречали. Интересно, они меня застрелят, если увидят, что мы с тобою разговариваем? Я буду защищать тебя. Можно мне снять тебя со стены? Обещаю, что не сделаю тебе больно. Ты вовсе не тяжелая. А это, должно быть, твоя штучка. Ты потрясающе выглядишь. Я еще никогда ни одной не видел, хотя и знаю, что это именно она. Пожалуй, я тоже сниму одежду; здесь так жарко. Тем более что в костюме я все равно выгляжу довольно глупо. Я сяду здесь. Ты сядешь тут. Можно тебя поцеловать? Картины вовсе не такие нежные, как выглядят. У тебя пухлые розовые губы. Ты пахнешь как желейный пончик. Будем друзьями. До этого у меня никогда не было подружки. Ты – вроде мальчишки, только волосы длиннее. И твоя штучка – впуклая. А у меня выпуклая, смотри. Я знаю чудные компьютерные слова для их обозначения. Моя называется пенис, а твоя – вагина. Мне нравится их произносить. А тебе нравится здесь жить? Мне бы понравилось. Везде ковер и совсем нет мебели. Там, где я живу, пол – деревянный. Если долго на нем сидеть, начинает болеть попа. Смотри, мой пенис шевелится, ой, а теперь он краснеет и поднимается вверх. Надеюсь, я ничем не заболел. Я чувствую себя нормально, но вроде и не очень. Я чувствую себя как на эскалаторе, который несется вниз на огромной скорости. Можно мне тебя потрогать там? Ты можешь потрогать меня, если хочешь. Пожалуй, я не пойду в туалет. Я знаю, у тебя оттуда бывают кровотечения. Тебя это пугает? Когда ты успела стать такой сообразитель; ной? Мне нравится кровь. Можно мне засунуть это тебе туда? Ты такая скользкая. Интересно, как ты… Я видел, как это делали мои родители, но не разглядел, что именно. Можно я так его оставлю ненадолго? Это чертовски приятно. Интересно, почему ты мне так сильно нравишься? Меня как будто ударило электрическим током – в хорошем смысле слова. И я как будто бы лечу. У меня кружится голова. А у тебя не кружится? Какая ты смешная. Пожалуйста, поцелуй меня еще. Спасибо. Думаю, теперь все же стоит одеться. Мне не хочется уходить, но пора идти. Может, мне удастся взять тебя с собой. Я мог бы засунуть тебя под пиджак, но, боюсь, что ты не влезешь. Не могу поверить, что ты почти что мальчик, как и я. Где мой второй носок? Терпеть не могу белье. Мама заставляет меня поддевать футболку, чтобы я не простудился. Хочешь понюхать мои ботинки? Они воняют. Ты кажешься мне гораздо более настоящей, чем девчонки в школе. Они собираются в кружок и голосуют, кто из них самая клевая. Они показывают пальцами на мальчишек и притворяются, что умирают. И зло смеются. Я знаю, что, скорее всего, они – хорошие, просто тщательно это скрывают. Ты рассказала мне, что тебя пугает. Ты позволила мне себя испачкать. Ты рассказала мне, что заставляет девчонок становиться жестокими и пугливыми. В некотором роде я тоже это чувствую. Мне бы хотелось быть такой же кошарой, как ты.

МЯСО ДЛЯ РАЗДЕЛКИ

МОИ ЛЮБИМЫЕ КУСКИ – я их просто обожаю. Голова и торс. Я откладываю их в сторону. Остальное выбрасываю. Руки, ноги, ступни. От них меня воротит. Пальцы на ногах. Их я тоже не люблю. Зато мне нравятся локти. Меня будоражит их угловатость. И вдруг раз: в следующую минуту она исчезла. Теперь они округлые и вялые. Без разницы, чьи именно. Мои, ваши. Для такого случая подойдут любые. Чьи угодно. Я щиплю себя за локоть и возбуждаюсь. Я занимаюсь этим целый день.

Люди не ценят голову. Пока она на месте. Пока она не окажется отрубленной, насаженной на шест или не поникнет у вас в руках. Тут вы ее обнюхиваете. Дергаете за ухо. Никто не кричит. То, что некогда горланило так громко, теперь является абсолютом тишины. Поделенным на куски. Мое беззвучное упоение.

Я обращаюсь к голове. Я начинаю с ней спорить. Затем теряю терпение и швыряю ее через всю комнату.

С глухим звуком она врезается в стену и шмякается об пол. Почти беззвучно. Как мешок с песком. Звук человеческой плоти, разбивающейся о деревянный пол, поистине незабываем. Я бы даже назвал его классическим.

Этим утром я обзавелся новым чемоданом. Красным. За двадцать четыре доллара. С уценкой. Вместо изначальных двадцати девяти. По-моему, выбор цвета очевиден. Внутри прекрасно помещаются голова и торс. Я никогда не перестану удивляться тому, как хороши виниловые материалы. Недороги, выглядят как кожа, и любое пятно можно моментально оттереть.

Я закрываю крышку. На этом радость заканчивается. Она исчезает так же, как меркнет свет, если закрыть глаза. Быстро и бесстрастно. Туманные очертания все еще плывут перед моим разгоряченным взором. Мой нос заложен. Через крышку я не чувствую запаха, который нахожу благоуханным в высшей степени: запаха разлагающегося мальчика.

Вечер среды – время отбросов. С близлежащих гор приходят скунсы. Вразвалочку они направляются к соседской помойке. Это еще один запах, который я обожаю, – запах скунсов. Они великолепны. Неторопливые и ранимые. Разве это не забавно: животные-вонючки подбирают смердящие отбросы! Для протокола – раз уж я тут перед вами разоткровенничался – другие непопулярные запахи, любимые мною почти столь же, как вышеперечисленные: сыр, бензин, сера, запах моих подмышек и моего пердежа. Когда я пержу (а делаю я это просто потрясающе), я вижу человека, сидящего в моем сортире. Он стонет, но не сказать, чтобы он был несчастлив.

Я ОТКРЫВАЮ ЧЕМОДАН. Мальчик на месте. Он по-прежнему со мной. Да благословит его Господь. Даже если он и не был примерным мальчиком. Не сойти мне с этого места, если был. Тут уж меня не проведешь.

Я достаю из чемодана голову. Она весит не меньше, чем грудной ребенок. По-моему, у тебя неприятности, дружок. Переступаю через упавшие на пол трусы. Хочу поиграть с головой. Я тыкаю ее лицом в свою прыщавую задницу: чмок, чмок. Мне никогда не удавалось избавиться от прыщей на ягодицах. Признаться, я чувствую себя довольно глупо, нанося всякие подростковые средства для проблемной кожи себе на это место. В моем-то возрасте. Но тем не менее продолжаю их наносить. Я делаю попытку. Я засаживаю голову мальчика поглубже себе в зад. Лицом внутрь. Его шаловливый курносый носик, по консистенции уже похожий на эскимо, чмокает щель в мой клоповник. Я пытаюсь пернуть. Ничего не выходит. Я чувствую, там определенно есть чему выйти, но, к несчастью, видимо, слишком глубоко.

Судя по отражению в зеркале, висящем на стене, дырка в моей жопе выглядит так же, как и в чьей угодно другой. Вы думаете, будет лучше назвать ее «пупочком наизнанку»? По-моему, это не меняет дела. Она просто у меня есть-плотная кожная складка. И это значит, что я здесь: живу и продолжаю дышать. Некоторые себя щиплют. Отличное занятие. Помогает проверить, не пропали ли вы куда-то. Попробуйте. Я лично все еще тут.

Я подношу голову мальчика к своему животу и трусь членом о его переносицу. Вы посмотрите, какой попался терпеливый! Благодарю, дружок. Вхожу в его упрямый рот и трахаю это серенькое личико. Нужно сменить ремешок для часов. Этого хватило на шесть месяцев. Я думал, они служат дольше. Вытаскиваю член наружу. Целиком. Хочу на него полюбоваться. Эй, там внизу, привет! И до конца засовываю обратно. В этом, собственно, все дело. Засадить так глубоко, как только можно. Я поворачиваю голову по кругу. Медленно, как зубчатое колесо. Интересно, когда же мой дружок в последний раз чистил эти зубки. По меньшей мере пару дней назад. Уж я-то знаю. Я люблю чувствовать зубы. Мне нравится боль. Вот так! Хорошо! Именно так! О-о-о-о да, мой мертвый маленький засранец! Пустоголовая дрянь! О боже, ты не можешь со мной этого сделать! И когда я выстрадал всю боль, какую только мог, я выдергиваю член и кончаю ему прямо на глазницы.

Убийство и расчленение малолетних мальчиков сделало меня нормальным человеком. Я стал лучше. Потребовалось, правда, время, чтобы это осознать. Например, я научился давать, не ожидая ничего взамен.

АДМОР

Я КАК РАЗ ЗАКАНЧИВАЛА развешивать одежду по веревкам – для просушки, – когда этот тип выскочил и напугал меня. Спрятался, главное, за этой своей штуковиной – небольшая такая пушка или как там ее: дуло из очень толстого стекла на деревянном треножнике. Звук у нее еще такой гулкий, дребезжащий, как у пылесоса, когда на тебя нацеливается. Короче, эта штука как выдвинется на меня. Чуть не ужалила. Аж сердце из груди выскочило. Колени так и подкосились.

Муж мой, Криз, в этот момент как раз высовывает свою черепушку из-под дома. Рожа у него такая грязная, что и сказать неприлично. Тип этот, значит, направляет свою пушку на мужа, а потом на нашу машину (мы ее как раз собрались ремонтировать). И тут до меня доходит. Я аж покраснела со стыду. Эта его хитрая штуковина – вовсе никакая ведь не пушка. Это ж у него кинокамера такая новомодная. Снимал незнакомец кино, значит.

Выходит он, короче, из-за своей камеры и представляется. Пытается запечатлеть, говорит, упадок здешних мест. И раз такое дело, не могли бы-ли-вы-ли-бы вы, то есть я, для него все то же самое повторить еще раз: снять, значит, белье, бросить обратно в корзину и заново развесить. Я, понятное дело, поворачиваю немного голову в его сторону и сплевываю. Прямо на дерево, значит. Делаю вид, что не слышу.

Отец тем временем возился на крыльце: остругивал ножом очередного своего жирафа. Сидит он, значит, с деревяшкой между ног и усохшей головенкой на длиннющей шее (глаза навыкате, уши оттопырены) и стругает. Когда закончит стругать, отполирует и поставит на полку над камином, где у него собралось уж целое царство… этого… животного мира. Дети (у меня их шестеро) носятся по двору и надрывают себе глотки.

Незнакомец все это тщательно снимает. И тут на меня накатывает такое чувство, что моя жизнь – это тарелка еды, а этот тип будто все пожирает. И два помощника у него имеются, тоже с камерами на ножках. Бегают повсюду, «запечатлевают» наше небо, пруд и деревья.

Сами-то, сразу видно, не местные. На машинах номера не нашего штата, да и одежда будто только что из магазина. Суетятся себе, значит, на нашей собственности – нервозные, словно полицейские при досмотре. Бойкие такие да надутые. Называют меня «мэм», ишь ты. Рожи у самих отдраены, хорошенько выбриты; зубы белые, так и сверкают. Насчет повторения – это они, конечно, промахнулись: что ж мне для их величества двойную работу делать? Плевала я на их учтивость.

В общем, подумала я, что будет лучше пойти и рассказать об этом Адмору. О том, что понаехали, мол, всякие с камерами и нагло «запечатлевают» его землю. Потому что, если кто-то разбил сахарницу, я лично хочу узнать об этом раньше, чем схвачу ее и она развалится у меня в руках. Взяла я и, не попрощавшись, направилась к Адмору, прямиком через овраг. Рассказывать, что происходит. Имею право на законный перерыв. Иду себе, почти как на прогулке, трясу руками на ветру. Не идти же к нему с мокрыми руками.

Адмор построил все дома в округе. Равно, как и еще один, особенный дом, в который так никогда и не перебрался. Он построил его для себя и своей будущей жены. Сам забивал гвозди, сам чертил углы. Вот только ни одной бабенки так у него и не завелось. Дом он обставил мебелью, хотя и не снял с нее чехлов. Думаю, не стоит его подкалывать насчет срока гарантии.

Виной всему его угрюмость. Из-за этой его черты ни одна баба в жизни не отважится поцеловать его хотя бы в щеку. Или сварить ему кофе. И уж тем более похоронить как человека. Однако Адмор убежден, что небеса просто обязаны выдать ему жену хотя бы за одну его терпимость. Интересно было бы узнать, какая небесам-то польза от его терпимости. Вот, значит, предположим, я. Мужнина жена. Характер у меня ужасный. Я громко разговариваю сама с собой, когда занимаюсь по хозяйству. К тому же у меня безобразные ступни и особенно мизинцы (спасибо, что они вообще у меня есть). У меня частенько подгорает ужин. И я регулярно порчу своему мужу не один час сна, а, может статься, и всю жизнь, тем, что храплю. Но Адмор, даже в свой семьдесят один год, все еще надеется жениться.

Он ждет женитьбы, поджав старческие губы, скрестив на груди руки и упершись в землю отекшими ногами. Сама видела, какие они у него раздутые. Когда он заходит за деньгами (за съем жилья), я наливаю ему лимонаду. Сильно сомневаюсь, что он когда-нибудь перешагнет порог.

Как я и ожидала, он взорвался. Его и без того красное лицо от злости прямо-таки побагровело. Он разорался, расплевался и ринулся к нашему дому пулей. Если в его возрасте вообще уместно сравнение с пулей. Короче, иду я за ним и предвкушаю. Нет, я сама-то – против насилия. Но раз такое дело, предпочитаю быть свидетелем, испытывающим отвращение, чем вовсе пропустить дельную разборку.

Подходим, значит, к дому; ребята с камерами уже укладывают свои манатки. Толкуют меж собой о чем-то на своем киношном языке. И главное, смеются. Тут Адмор на них как разорется. Пошли вон, говорит, с моей земли. Никому, говорит, не позволю третировать нас, добропорядочных фермеров, как каких-то кроликов подопытных. Требую, мол, чтоб вы катились к черту. И немедленно. Стоит и горланит, что они не имеют права вторгаться в нашу жизнь. Но не тут-то было. Не произвело это на них должного впечатления, значит.

Тогда Адмор достает откуда-то из-за пазухи обрез и делает два выстрела, не глядя. Оба мимо. Тут один из парней возьми и вякни, что старый хоть и сбрендил, наверняка стреляет холостыми. В ответ Адмор встает в позу поудобнее и попадает парню прямо в грудь. В мгновение ока пуля делает из парня настоящего мужчину. Разве что мертвого. Он кидает на Адмора свой последний взгляд – ошеломленный и такой несчастный, как будто его подстрелили в первый раз. И напоследок сипит: «Зачем вы… было совсем не обязательно…» Но хлынувшая горлом кровь не оставляет ему шанса завершить фразу. Его рубашка в клетку – такая чистая и новая – вся намокает кровью. Из рук выпадает все, что он держал. Он морщится от боли или, может, пытается улыбнуться и обеими руками отчаянно зажимает продырявленное пулей место. Кровь хлещет у него по подбородку. Он качается. И, изогнувшись, падает на землю.

А Адмор все продолжает орать, чтобы незнакомцы поторапливались. Кто, мол, желает быть вторым.

Мы все стояли и сопели в две дырочки. Смотрели, значит, то на Адмора, то на появившегося откуда-то цыпленка, который, видимо, решил, что главное действующее лицо в этой пьесе – он. Все мы были сами как подстреленные, в дымке. Я не смотрела Адмору в глаза. И без этого я знала, что они похожи на два крошечных истребителя. Вместо этого я пялилась ему на ноги. Он их расставил, как беременная утка.

У Адмора, конечно, взрывной характер. Но мало у кого из нас он лучше. Тут в окру́ге все такие. И этого не поправишь. Такая у нас натура.

Я так и не сказала Адмору, что эти парни… Ну в общем, несмотря на то, что они вызывали подозрение своими неместными номерами и тому подобным, были на самом деле весьма любезны. Если честно, настолько любезны, что даже заплатили нам за неудобства. Фактически мы получили месячную плату за жилье. И эти деньги принадлежат нам на законных основаниях. Мы честно их заплатим за жилье.

Я думала об этом всю ночь и даже утром. Прокручивала, значит, раз за разом в голове. Снова и снова. От этого у меня образовалось забавное чувство. Я бы даже сказала, нехорошее. Видимо, его и называют чувством вины. Шевелилось, одним словом, где-то у меня внутри – сосущее такое, так и тянуло за душу. Мне даже стало дурно. Надеюсь, Адмор был прав, что подстрелил этого парня. И еще надеюсь, что я правильно сделала, что все ему рассказала. Потому что единственный способ отбить у другого охоту тебя использовать – это отбить ее навсегда. И это всем известно. Иначе тебя тут же возьмут за рога, и ты успеешь лишь крикнуть: «Почему именно я?» Кто и сколько отобрал у нас на этот раз – вопрос, конечно, спорный. Может статься, что и ничего. От этого вопроса мне как раз и делается дурно. Все слишком уж запутано. Я думаю, все дело в том, что я люблю быть центром внимания. И мне понравилось, когда меня снимали. Теперь мне так и хочется увидеть, как же я выгляжу на пленке.

ПОДЛИННОЕ Я

ЕСТЬ ОДНА ИГРА, которая стоит того, чтобы в нее сыграть. Как и того, чтобы воспринимать ее всерьез. Это особая игра. И для нее существуют особенные дни (точнее, ночи), когда все тихо и спокойно. Именно так я это представляю. И от этого у меня учащается дыхание, по телу пробегает нервная дрожь и хочется сбежать с работы на час раньше. Приходится многим жертвовать. Оно того стоит. Это весело. А также эксцентрично, непристойно и весьма цинично.

Затягиваюсь сигаретой. Боже, это комната великолепна. Интересно, о чем думал архитектор. Моя жизнь проходит в перевернутом корыте. Хоть утопии.

Ночь выдалась теплой. Это последняя сигарета. Затягиваюсь. Выпускаю дым. Может, шампанского? Нет, лучше оставить это на потом: пусть станет кульминацией всего. Или все же «да»? Да, да, да, да! Сию секунду. Мне необходимо сейчас же ощутить живительную пену. Выдающиеся люди всегда держат в холодильнике бутылку на случай, если в их дверь вдруг постучится непредвиденное: хандра, любовная интрижка или торжество. Разве тут предугадаешь.

Кто скажет тост? Вот перед вами этот болезный мужчина, который, даже несмотря на сотни недостатков, не потерял вкуса к жизни. Мы… любим тебя.

О, благодарю вас. Очень мило с вашей стороны. А теперь хватит на меня пялиться. Займитесь своими делами. Я сейчас приду.

Не уходи. Побудь с нами.

Мне надо. Это срочно.

Захожу к себе в комнату, беру ножницы. Вальсирую с ними до игровой, то есть до ванной. Взгляд в зеркало. Ты – настоящий мужчина. Совсем недурственно. Спасибо. Всегда пожалуйста. Теперь избавься от трусов. К черту, к черту, к черту. Смотри-ка, а внизу-то – член. Кто им сегодня будет ужинать? Тот, у кого хороший аппетит, я полагаю. Отрежем у трусов промежность и спустим их пониже, на бедра. Теперь это не трусы, а юбка. А ты – танцор румбы. Задай всем жару, дружище! А вот и волосатенькие яички. Висят и ждут внимания. Вот и мы! Хоть кто-нибудь нас сегодня пощекочет? Эй вы, на заднем ряду, заткнитесь.

О, это так жестоко.

Так уж и быть, ребятки, давайте хорошенько вас почешем. А то я вас совсем забросил. Я вас по-прежнему люблю. А теперь прощайте.

Спасибо, Господин.

Намажем рот губной помадой. Очень сочно. В каждое ухо вденем по сережке (большие кольца). Теперь очередь накладных ресниц. Наклеиваем и кладем немного туши. Капельку румян. Застегиваем лифчик. Готово.

Красота – страшная сила.

Берем лассо.

(Театрально, с явным равнодушием.) Ты выглядишь потрясающе, дорогая. Но, знаешь, я слишком устал за день. Я просто не в состоянии никуда идти. (Зевает.) Боюсь, что тебе придется наслаждаться свиными отбивными в одиночестве, если тебе действительно так сильно надоело сидеть одной в четырех стенах.

(Засовывая руки в карманы. С раздражением.) Неужели? А я считаю, что ты лишь притворяешься домоседом, а сам изменяешь мне на стороне.

Не будь идиоткой. (Делает рукой отмашку). Я люблю только тебя. Ты – мое все. Мой молот и наковальня. Все существа на Земле меркнут в сравнении с тобой. Есть только ты. (Слюнявит указательный палец и выводит в воздухе слово «ТЫ»).

(Складывая руки на груди.) Могу поспорить, что у тебя есть кто-то на стороне. И этот кто-то сейчас ждет в условном месте, пока ты подашь ему сигнал, три раза включив и выключив свет.

(Оборачиваясь в три четверти. Руки на бедрах.) И как это только приходит тебе в голову? Избавь меня от этого ослиного упрямства. (Потягивается, потирает шею.) Что ты затеяла? (Слегка сжимает шею.) Мне больно. (Борется.) Оставь меня в покое. (Лассо накинуто на шею.) Что ты вытворяешь? У тебя не в порядке с головой? (Высовывает наружу язык.)

О мой маленький мерзавец. Прости. Неужели я отгадала ваш шифр? И что, этот секретный агент уже в пути? Спешит устранить утечку информации в нашем унитазе? (Затягивает веревку сильнее, слегка бьет по лицу.) Что-то подсказывает мне, что назревает большой скандал.

(Продолжает бороться.) Немедленно замолчи.

(Швыряет его к стене напротив зеркала.) Сам заткнись. (Мощный удар в лицо.) Ты – мерзкий подхалим! Ловкач! Неблагодарная свинья!

(Испуганно, ничего не понимая.) Ай! Мне же правда больно. У тебя разыгралась паранойя. (Пытается засунуть конец веревки в рот, размазывает помаду.) Прекрати это. Что ты делаешь с лассо? Ты порвешь мне рот. Отпусти меня. (Перебрасывает веревку через голову и затягивает вокруг шеи.) Хватит! Мне трудно дышать. (Кашляет, показывая язык.)

Ты выглядишь полным идиотом. Старым идиотом. Закрой рот, когда готовишься к смерти. (Дважды стучит ногой по полу.) О, кажется, это стук в дверь! Ох уж мне эти твои сюрпризы. (Берется за подбородок, насмешливо вопрошая.) Забавно, кто бы это мог быть? (Затягивает веревку туже.)

Прекрати меня душить. Я не шучу. (Давится.) Я… не могу… дышать.

(Доволен собой.) Ты думал, что можешь выпихнуть свою старушку за дверь на пару часиков и устроить интимное свидание с каким-нибудь распутным, прекрасно сложенным юнцом. (Удар в живот.) Прости, что порчу вам все удовольствие. (Еще удар.) Но ты просто дрянь. Сейчас ты сдохнешь вместе со своим вялым членом. (Звонкий удар лицом о зеркало.)

(Колотит руками, сплевывает.) Пожалуйста, хватит. Прошу тебя. Надо открыть дверь. Это всего лишь Милтон. Я правда задыхаюсь. Ты что, собираешься меня убить? (В слезах.) Я же тебя люблю. (Начинает петь.) Тебя и никого другого. Ты должна мне поверить.

Меня от тебя тошнит. Да, я собираюсь с тобой покончить. (Удар в лицо. Наматывает всю веревку и затягивает. Разбивает голову о противоположную стену.) Такие, как ты, не смеют топтать эту землю ни секунды. (Мощный удар.) Ты слишком стар. Посмотри на себя, ты весь в морщинах. Ты – тошнотворный мешок с дерьмом. (Вставляет в рот кляп.) Я ненавижу твой язык. Жирный и вонючий. (Еще удар.) Я ненавижу звуки, которые он издает. (Удар.) С тобой покончено. Ноги моей больше здесь не будет. (Удар.)

(Беззвучно.) Не бросай меня.

ЛОБКОВЫЕ ВОЛОСЫ

КАКОГО Я ПОЛА, не имеет значения. Думаю, такое могло случиться с кем угодно во Вселенной, с любым, у кого есть волосы на теле. Это не значит, что я говорю, отталкиваясь от собственного опыта (именно от него я и отталкиваюсь), или это рассказал мне кто-то из друзей (мне тут же возразят: «У тебя нет друзей»). Не то чтобы (и об этом уже было сказано много раз) на моем теле чрезмерное количество волос. И я не оправдываюсь тем, что кто-то из так называемых клиентов сообщил мне это. Я работаю по найму и зарабатываю очень мало. Я не работаю с людьми, я работаю на них. Так что слова «клиент» или «коллега» в моем случае неприменимы. Это просто к сведению. Кроме прочего, это правдивая история – вот почему я хожу вокруг да около, – и, как отмечено в начале, она могла бы произойти с каждым. Так что позвольте высказаться. В порнофильмах, которые мне довелось видеть, актеры весьма корректны в том, что касается извлечения лобковых волос изо рта. Однако в реальной жизни мой партнер – мишень, на которую изливается океан животных фантазий, доводящих меня до скрежета зубов, – почему-то взял привычку сплевывать мои лобковые волосы во время оральных безобразий. Мне стоило бы гордиться тем, что я вообще имею возможность спариться с другим человеческим существом (правда), – ведь в мире так одиноко – и тем благословенным фактом, что оно столь искусно лижет и покусывает X (еще какая правда), тем более что оно готово встретиться с X лицом к лицу совершенно добровольно. Я так сочувствую всем Неудовлетворенным и Отверженным (не могу сдержать злорадства), я вижу слезы в их глазах, вижу, как их трясущиеся руки тянутся к волшебным палочкам или волшебным дырочкам, а затем быстренько отдергиваются. Какой в этом смысл? Лишение оральной любви вынуждает идти на крайние меры – свернуть себе шею или сломать поясницу, – по сравнению с чем выплевывание моих лобковых волос не так уж страшно. Если бы не вызывало крайнего замешательства и не приводило к спаду нарастающего возбуждения до исходной нулевой отметки. Но если уж говорить совсем честно, оно намертво отшибает всякое желание. С другой стороны, если бы волосы с моего лобка служили кому-то зубной нитью или закуской перед обедом, меня бы это расстроило не меньше. Аргументом в пользу сплевывания может служить экономия ненужных телодвижений. Зачем же останавливать руку, трудолюбиво блуждающую по груди или вонзающуюся в глубины зада, дабы выжать из меня все соки (которых там никогда не было), для того чтобы позаботиться о такой незначительной и банальной вещи, как застрявший в зубах лобковый волос. Действительно, зачем, когда его можно просто сплюнуть в любую сторону (слава богу, не в лицо). И он приземляется где-нибудь в другой части постели, предварительно оросив слюной мою ногу. Но самое отвратительное – это звук. Люди плюют в урны. Бейсболисты сплевывают табак, чтобы расслабиться, чтобы напомнить себе, что они – мужчины, чтобы сказать: «Я на воле, это моя работа, я – зверь, мне некого бояться». Мне же в плевках преуспеть не удалось. Когда я собираюсь плюнуть, слюна растекается по губам и в результате оказывается на одежде. Но истинная проблема вовсе не в плевках, а в том, что они вызывают у меня тревогу относительно собственной промежности: прежде всего относительно наличия у меня половых органов – волшебной палочки или волшебной дырочки, – а также поддержания их в должном виде (радующими глаз и все остальное). Кому понравится обильная кустистость непролазной карликовой чащи меха, забравшаяся в рот? Жаждущих нет, это понятно. Может, сто́ит все сбрить и держать это место гладким (вдобавок я буду выглядеть моложе) до тех пор, пока секс все еще присутствует в моей жизни? Вопрос закономерный. Буду иметь это в виду. Плевок в своей основе рефлекторен, а слюна – всего лишь одна из любовных жидкостей. Но это делается каждый раз, без исключений, в течение пятнадцати секунд. Некоторое колебание вначале, затем голова поворачивается и наконец… тьфу-у-у! Позже, когда увлажняется все остальное и происходящее захватывает партнера, контроль теряется и никто уже не в состоянии сказать, не забралась ли в рот еще парочка волос с лобка. И это замечательно, это говорит о том, что все не так уж страшно. И вообще мне повезло, что я могу вдохнуть поглубже и высказаться на эту тему. Полагаю, это Дарвин заявил: «Была бы голова, остальное приложиться». Я сотру половые органы в порошок, лишь бы добиться человеческого понимания. Вы уж меня простите. Я ничего не могу с собой поделать: этот звук вызывает у меня ощущение конца света. Такова моя природа. Я не горжусь волосами на лобке и, честно говоря, вообще не понимаю, чем тут гордиться. Даже если волосы на лобке светлые или рыжие, они выглядят как парша, даже паршивее, нагло вылезая из кожи. Однако есть нечто подкупающее в волосистости лобка, когда об этом думаешь или смотришь на него при правильном освещении. Если бы мне довелось получить лобковый волос по почте, например прикрепленным к любовному письму, даже от вышеупомянутого индивида, который, как уже говорилось, со всей откровенностью их сплевывает, меня бы охватило возбуждение и, может быть, даже некоторый испуг. И это от одного-единственного волоса (в мире, где растут и кучерявятся триллионы его собратьев), вырванного из естественной среды и одиноко лежащего на листе бумаги (а не выплюнутого чьим-то ртом как непрожеванный хрящ). В журналах, где есть изображения обнаженных мужчин и женщин, их безупречные промежности демонстрируют нам свои лобковые волосы так невинно, как если бы это была петрушка, а у мужчин этот заскорузлый кустарник и вовсе будто исчезает с появлением гордо торчащего члена. И в заключение, когда всем все понятно о моем затруднительном положении, я скажу вот что: если мне суждено построить из лобковых волос дом, прошу прощения за неудобства.

УЛОВИ ХОД МЫСЛИ

ВОТ ОНИ – две сексапильные ученицы пятого класса, Лиза и Конни. Как обычно, с тонной макияжа на лице у каждой и в обтягивающих джинсах. Бринь-бринь-бринь. Я играю на гитаре. Она висит у меня на шее. Бяумс… уа-уа-уа. Я собираюсь их обоих трахнуть. Хотят они этого или нет. И стукнуть членом о судейскую кафедру. Но, Ваша Честь, я только хотел ее подразнить. Бяумс. Спеть им серенаду о напряжении в моей сети. Изгой в зале Мирового Сексуального Суда. Показать им пару фокусов, развернуть вокруг своей оси и направить поперек улицы. Увидимся дома. Лишь бы не ждать слишком долго. Промедление смерти подобно. Лиза и Конни на меня постоянно глазеют. Ох уж мне эти сексуальные глазки – мишени для игрищ. Нарисуем диаграмму вовлеченных в эту историю округлостей: пара болтается у меня в мошонке и две пары наливаются кровью в их глазницах. Всего шесть. Два моих против их четырех. Итак, по крайней мере, нам известно, с чем мы имеем дело. Все эти кругляшки работают в парах. Их бегающие распутные глазенки (эксперты в деле секса – что ж, посмотрим) и мои бряцающие незрячие бубенчики (лучшие специалисты в своем деле – доказано). Если подвести окончательный итог, выходит, три комплекта. Хотя как же это я мог забыть. Ведь и у меня имеются глаза. Так что теперь все уравновесилось. Однако Лиза и Конни смешали оба моих набора в однородную массу, наполняющую отныне одну-единственную клетку. Но будьте уверены, с их наборами я сделаю то же самое: превращу все их выпуклости и входные отверстия в компактное целое. В финале счет будет один к одному. Можете отнести данные этой задачи в математический класс и рассчитать вероятность.

Компания приятелей, с которыми мы вместе околачиваемся там и сям, именует меня Шефом. Они зовут меня Брямс (у меня периодически без всяких причин возникает тремор левой руки, правда, на игре не отражается), а также Генерал, Монарх и Пчела-убийца (у меня выходят зловещие соло). Я могу харкнуть на девять метров. Еще я постоянно охаю, щурюсь, чешу затылок и хромаю (после того как разбился на мотоцикле). Они считают, что я не в себе, и это принципиальный момент. Это означает, что я абсолютно самодостаточен в самом невероятном смысле этого слова, словно здоровенная конфета. Я смущаю людей своим взглядом. И они начинают меня уважать, потому что я вселяю в них страх. Я способен на все. Это очень важно. Я выпрыгивал из окон, гнал задом на автомобиле одного пижона на скорости восемьдесят километров в час при отсутствии покрышек, а затем и вовсе сбросил эту машину с обрыва, выиграл как-то сто долларов на спор, съев десять гамбургеров за пять минут (три из которых я честно спрятал за пазухой, пока никто не видел), головой нокаутировал менеджера паба за то, что он не хотел продавать мне пиво, превратил в сплошное месиво лицо одного парня на пляже парой камней за то, что он обозвал моих друзей дегенератами, еще устроил несколько внушительных пожаров, спас грудничка из пожара, устроенного кем-то другим (и отказался потом от интервью с репортерами), прыгал с крыши дома своего приятеля, бросал кирпичи в школьного охранника, нассал на стол медсестры, выдрал серьгу из уха преподавателя музыки за то, что он обозвал мою игру халтурой, заклеймил одного пацана, словно фермер корову (поставив ему букву К в кружочке, для чего купил специальное клеймо на ярмарке Роуз Боул за пятьдесят центов).

Итак, я на своем мотоцикле (ультрамодные шины, низкий руль, мегакруто) еду за двумя телочками, направляющимися домой. Волосы уложены не лучшим образом, но пережить это можно. Когда у меня будет машина, я покончу с жизнью в том виде, в котором она нам всем известна. А затем воскресну в новом образе, каким бы он ни был. Стану гладиатором. Или кучей грязи. Или плакучей ивой. Лиза и Конни оборачиваются. Тоже мне фрейлины. Хихикают. Я – актер, у которого нет реплик. Публика хохочет, потому что им больше ничего не остается. Я – робот-убийца, и в моем распоряжении – две хихикающие телочки. Я мысленно набрасываюсь на их плоть: обсасываю их мордочки и тереблю их писечки – по одной каждой рукой. Пусть визжат. А затем их смоет приливной волной, которая раскрасит все в молочный цвет. Чух-чух. Я прекрасно знаю, что именно мне хотелось бы с ними сделать и что я достаточно большой мальчик, чтобы это смочь, потому что (и в школе это знают все) я делал это сотни раз. Трахал телок. Мелких шлюшек, подобных этим, и постарше. Постарше моей мамаши. Я трахался с ними потому, что они знают, что делают. Стоит им только увидеть член, как они запрыгивают на него в поисках удовольствия. И погружаются в это удовольствие, словно ныряльщики, оставаясь на глубине и не всплывая на поверхность за глотком воздуха. Они играют с моим членом во всякие игры («разбей губы» или «а ручки-то вот они»), издавая сумасшедшие хлюпающие звуки. Киски в возрасте обожают дикие скачки. «Ударь меня, – просят они, – сделай мне больно, Бобби». Они стонут и хватают меня за задницу. И начинают биться в долгих спастических конвульсиях. Отчаянно добираются до сочного О. Другой раз тетка вдруг скажет: «Порви меня, давай, разорви меня в клочья». Мы падаем на четвереньки, я таскаю ее за волосы, а она кричит: «Да, да, да!» У нее был южный акцент, у этой дамы. Это было ультраклево. Для них секс – это даже лучше чем деньги. Мне даже не приходится их у них вымогать. Они сами вручают мне десятки и двадцатки. Им просто хочется умереть. Вот, что я думаю. По крайней мере, они так себя ведут. Чудн?. Зачем убивать кого-то, кто хочет умереть? Когда ты спустил все деньги на ветер, нужно всего-навсего унизить их снова. Убивать надо тех, кто в состоянии оказать сопротивление, только тогда это утоляет жажду. С маленькими шлюшками все по-другому. Они визжат. Они очарованны. Они очень стараются вести себя как взрослые. На деле же они сначала перемажут тебе весь член губной помадой, а потом все бросят и начнут румяниться. Обычно они восклицают что-то вроде: «Ах, он растет! Он загибается налево!» И смеются. Ты говоришь им, чтобы они глубже взяли его в рот, а они обижаются, словно их оскорбили. Словно ты выходишь за рамки процедуры. Когда твой член обсосан полностью, это все равно, что спать под одеялом, которое не закрывает ноги.

Лиза и Конни – самые сексапильные девчонки в школе, потому что у них красивые мордашки. К тому же они откровенно глупые. Эта сексуальность странным образом сквозит даже в их манере говорить. Все предложения, слетающие с их язычков, кончаются словами «типа» или «хреновина». Все кажется им неопределенным и приводит в замешательство. Они считают, что то, чем мы собираемся заняться, – это нечто изощренное. Они пускают пыль в глаза, выпендриваются, называют друг друга «подругами». Они хотят доказать, что они тут самые крутые и опытные и что могут сосать член, не выглядя при этом слабоумными. Что по определению невозможно. Я делал это тысячью разных способов: задом наперед, вверх ногами, даже с сигаретой во рту.

Итак, Лиза и Конни пригласили меня домой, в милую зелено-желтую квартирку Конни в двух шагах от школы. Дворец для супер…и. С задернутыми занавесками, сквозь которые пробивается солнечный свет. Грубая е…я в дневное время. Суть лета. Восхождение по моему дереву. Исследуйте мою корневую систему и будьте ей благодарны, ибо именно ей я обязан своим существованием. Именно она таит в себе мегавсплеск. Бринь-бринь-бринь, бринь-бринь, бяумс, бяумс. Только они почему-то пугаются, когда я велю им раздеваться. Как будто этим занимаются как-то по-другому. Начинают смеяться и говорят, чтобы я раздевался первым. Ну я хватаю бейсбольную биту, ту, что стояла возле двери, и заявляю, что для начала я отбил бы пару мячиков и только после этого они удостоятся лицезреть волосы у меня на заднице. Они опять смеются. Так что мне приходится треснуть каждой из них по голени, чтобы им стало понятно, что я не шучу. Что это деловой разговор. Деловой в том смысле, что у меня есть розга, которая так не нравится цивилизованному миру, штуковина, дурак, болван, одноглазая собака, которая украла Рождество. Наигранным голосом псевдо-полицейского я говорю им: «Оглохли, что ли! Пре-. красно знаете, о чем я говорю. А когда я говорю, надо делать. Так что вам предстоит принять главное решение в вашей жизни. Раздеться! Тупые шлюхи!» Они обе в своей «школьной форме»: облегающих, порванных на заднице голубых джинсах и черных колготках, одетых снизу. Раз, два, и готово! Вся одежда снята. Послушные как солдаты. Раздевались и плакали (время-то детское). Теперь ложатся на ковер перед камином. Теперь это уже не романтично. Хотя по-прежнему есть нечто, что мне хотелось бы попробовать. Встаю на колени. Конни первая. В конце концов, мы у нее дома. Я вхожу в нее. Нет, не своим членом-убийцей. Пока всего-навсего бейсбольной битой. Пока что я разогреваюсь. Лиза опять начинает скулить, и Конни к ней присоединяется. Настоящая волчья нора. Бита не очень подходит по размеру, но зато смотрится отлично. Велю им заткнуть свои глотки, а не то их жизнь закончится на центральном кладбище. Но они не затыкаются, так что мне приходится вскочить на ноги и изобразить ангелочков у них над головами. Но от этого они начинают еще больше сопливиться, словно треснутые яйца. Я целую их, стягиваю с себя трусы и запрыгиваю теперь уже на плаксу Лизу (без применения физической силы не обходится, но Генерал всегда на чеку). Сэр, да, сэр, затем настает черед помятой Конни.

На следующий день ко мне домой заглядывает полиция и интересуется у моих родителей, дома ли я. И для разнообразия я дома. У меня короткий перерыв в многоступенчатых полевых исследованиях. Нет ничего лучше эмпирического доказательства. Факты нелицеприятны, но они проливают свет. Полиция забирает меня в участок. Родители даже не спорят. Они никуда не годятся. Я бы не назвал их даже соотечественниками. И уж тем более братьями по духу, по крови или хотя бы по слюне. Просто никуда не годные родители.

– Мне по…ую! – говорю я. – А вас на…уй!..бать вас по сто раз на дню.

Вот как они обращаются с элитой: губят ее на корню. Великие мира сего были подобны мне. Непобедимые братья-берсерки. В участке я высказываюсь исключительно по делу. Выражаясь блестящим английским языком, я продолжаю произносить слова, которые привносят в мою жизнь такую вещь, как цель:

– …бать вас в жопу, вонючие ублюдки….бать,…бать, не пере…бать.

Я говорю это медленно. Потом быстро. Согласен, что звучит это не особенно свежо, зато означает предельно много. С каждым употреблением этого слова на свет рождается новый, едва уловимый оттенок смысла. На это они мне отвечают (тоном судьи Уолтера, приказывающего бегать на коленях):

– Нет, крысеныш, этот фокус у тебя не пройдет, даже не надейся. Учитывая тяжесть совершенного преступления, сюсюкаться с тобой никто не будет. Ответишь по всей строгости закона. Как взрослый. Получишь путевку в жизнь, крысеныш. С билетом в один конец, ты понял? Все, достаточно с меня идиотизма. Беру последнее слово. Теперь будет звучать моя версия событий:

– Жизнь начинается прямо здесь. Она воплощается в моем лице. В моих глазах. По правде говоря, я вижу все наоборот. А местами и подавно ничего не вижу, кроме черноты. Позвольте объяснить. Однажды темной ночью пятнадцать лет назад доктор Зол (я хорошо запомнил его имя) поменял мои глаза местами. Мать в тот момент за мной недосмотрела. Доктор Зол уронил их на пол, но никто их не вымыл. И вот вам результат: левый, глаз у меня вместо правого, а правый – вместо левого. Большая часть инопланетных пришельцев-зомби-друзья моих родителей, судя по их маниакальным именам: Слош, Зурзур, Блисс. У отца тоже случилось что-то с глазом. Он выражается словно ученый. Теперь он на моей стороне (и мама тоже) и молит Бога, чтобы меня признали невиновным. Похлопывает меня по плечу и говорит, что иногда мы все слишком бурно на что-то реагируем. Я спрашиваю у него, что приключилось с его глазом: он у него красный и слезится. Он отвечает, что когда из тебя перестает выделяться юмор, то рано или поздно нервы начинают лопаться от давления:

– К черту мою внешность, сынок, я оклемаюсь к заседанию суда. В этом нет ничего необычного, учитывая, сколько мне лет. Очень любезно, что ты поинтересовался.

Я на секунду закрываю глаза. Нет ни единого направления, в котором меня не тошнило бы смотреть. Я думаю о тех днях, когда я стеснялся даже прикасаться к девчонкам. Бывало, я просто сидел напротив какой-нибудь из них – в другом конце комнаты, как истукан. И мне казалось, что все, что от меня требуется, – это сидеть и пялиться на них. И что-то обязательно случится. Девчонка сама подойдет, заберется рукой мне под одежду, и вот мы уже трахаемся. Но они так и продолжали сидеть на месте и скучать, задавая себе один и тот же вопрос: все ли со мной в порядке. Они больше не посмотрят в мою сторону. Их родители скоро придут с работы. Они ожидали животной страсти. Что ж, в то время я был слишком робок. Наверное, это тоже шло в зачет, но только никогда не окупалось в самый ответственный момент. В скромности есть особое обаяние, но она никак не способствует раздеванию. Еще я думаю об гороподобных, обожравшихся арахиса слонах, топчущих детишек в зоопарке просто потому, что они так огромны, что просто не замечают, что на что-то наступили. Или о львах и тиграх, преследующих и разрывающих в клочья все, что движется, особенно зебр и антилоп. Равно как и все тех же детишек в зоопарке, если те попадают им в клетку. Последнее слово: дайте мне гитару. Это будет для всех недовольных в этом зале. Нет, серьезно, я думаю о миссис Франчайз, моей учительнице испанского. Метр двадцать ростом. В прошлом году она написала моей матери записку: «Куда же запропастился старина Бобби? Я по нему соскучилась. Мы все соскучились. Думаю, стоит отыскать его и вернуть обратно». Бринь, бринь, уа-уа-уа. Довольно сюрреалистично. Мать показала мне записку:

– Знаешь, мне тоже очень хотелось бы узнать, – сказала она, моргая и улыбаясь, словно вурдалак, – куда это наш старина запропастился.

Давайте будем размышлять логически. Но только, пожалуйста, без паники. Я думаю, можно уверенно утверждать, что старина Бобби к нам больше не вернется. В процессе эволюции он был проглочен новым Бобби.

ОКАЖИТЕ ЛЮБЕЗНОСТЬ

НАВЕРНОЕ, ЭТО ВСЕ из-за острых сосисок. Никаких обид, только не подумайте, что я жалуюсь. Я не занимаюсь подобного рода нытьем. Нет-нет. От этого все равно не будет никакой пользы: ни вам, ни мне. Да и вообще. Спросите любого. Все вам скажут, что здешние острые сосиски – мое любимое блюдо. У меня есть кое-какие планы, и я вам о них расскажу, раз уж именно это от меня и требуется. Но сначала позвольте рассказать вам о своем желудке, который был готов вот-вот взорваться. Как я уже заметил ранее, мне кажется, что все дело было в том, что я что-то не то съел. Стыдиться тут, в общем-то, нечего. Это была типичная агония с так хорошо знакомой мне болью. Я потер свой дряблый живот и пощипал вялые мускулы. Новая боль вычитается из старой. Так что я стал ждать, пока обе пройдут. Тут мое внимание привлекло что-то на потолке. Я поднялся на ноги. Стоя, я разглядел на потолке двух пауков, но они тут же скрылись под штукатуркой.

«Ага, я тоже умею делать такие фокусы, – подумал я, – но вот ведь что любопытно – когда вылезаешь обратно, ты все еще того же пола? Неплохо бы глотнуть водички». Я вышел в холл, и тут меня накрыло. Ноги одеревенели. Я ощутил, что Всемогущий наш Господь обратил на меня чересчур пристальное внимание. Меня бросало в дрожь и выворачивало наизнанку. «Быштро в шортир!» – прошамкал он. И тут меня будто насквозь прострелили из ружья. Я аж подскочил на месте. Мой сфинктер, этот демонический мускул, сжался. Меня штормило. На окаменевших конечностях я умудрился добраться до уборной. Еле дыша. Внутри меня имелся запас кислорода, но я почему-то никак не мог им воспользоваться. Я был на пороге смерти. Срочно на толчок! Стянув штаны, я плюхнулся на сиденье, и то, что было повинно в этом злокозненном желудочно-кишечном мятеже, словно ракета, просвистело прямой наводкой в глубины унитаза. Одно движение, и вот моя проблема, теперь такая очевидная и коричневая в своей болезненности, смывается с глаз долой. Я улыбнулся и даже немного посмеялся, как обычно, над своими неурядицами и над тем, что постоянно наступаю на одни и те же грабли. Со мной случается одно и то же. Постоянно. Каждый раз, как бы я ни старался этого избежать. И меня это уже пугает. Большинство людей заранее испытывают беспокойство. Что-то внутри дает им сигнал приготовиться к кое-каким рокировкам. Кому угодно, но не мне. Позвольте мне начать с этой жажды, которую я испытываю. Я называю ее дырой, потому что мне представляется, что именно так она и выглядит. Круглая дыра. Совсем не обязательно глубокая. Позвольте мне начать все сначала. Я прошу вашего разрешения сделать небольшое отступление (чтобы кое на что взглянуть) – скажем, часов на двенадцать. С шести утра до шести вечера. Надеюсь, это не слишком много. Лучше всего делать отступления утром (это честное время суток). Так что я вернусь к обсуждению этого деликатного вопроса, который нам всем так нравится, во время ужина. Надеюсь, это будут острые сосиски. Я, видите ли, боюсь того, что никогда больше не потяну ноздрями воздуха, пахнущего свежескошенной травой или деревом с лесного склада. Знаю, это звучит сентиментально. Но разве не все мы в чем-то сентиментальны? Навоз, хлорка и всевозможные цветочки. Деревья, пахнущие спермой. Бензин – этот навязанный нам запах. Когда я был ребенком, мать как-то поскользнулась и упала на заправке «Мобил». Времени почистить одежду у нее не было. Мы гнали целый день – так торопились домой. Так что оставшуюся часть дня от нее пахло бензином. Этот запах вызывал у нее слезы, но мне он понравился. Не надо стесняться этого запаха – носите его, если он к вам прилип, как это делала моя мать. Вот что я думаю. Убивать себя я не собираюсь. Эта мысль никогда не приходила мне в голову. Она все больше крутилась снаружи. Вокруг да около. На эту предполагаемую прогулку я пойду спокойным шагом: никакого бега (я знаю, это вредно), ничего такого – только четкие, выверенные шаги. Левой, правой; левой, правой. И я незаметно проскользну отсюда туда. Это будет идеальное решение проблемы для парня типа меня, ударяющегося в слезы от тоски по вещам, между которых он оказывается. Я плачу, когда вижу, что люди любезны по отношению друг к другу. Я страшно сентиментален. И мне чертовски недостает зависти. Я испытываю искреннюю радость за этих людей, которые воздерживаются от взаимных оскорблений. Я восхищен их самообладанием. Пролито уже слишком много крови. Это общепринятое мнение. Я промокаю слезы и стираю с рукава сопли, а поблескивающие полосы у меня на руках напоминают о том, что я вновь вступил в дивизион угрюмых. Ипохондрик высшего разряда. Слюна у меня во рту беспокоит меня (а именно – что я должен глотать, а не плевать, плевать, плевать) больше, чем мое будущее. Мне хотелось бы почувствовать нечто человеческое, но я знаю, что это слишком амбициозно и расплывчато. Так что, вполне возможно, в этом и есть моя цель. Человеческое непонимание. Нет. Я бы сказал, что никого не будет рядом со мной. Я бы сказал, что у меня много работы и мне нужно побыть одному. Мне необходимо сконцентрироваться. Мне требуется уединение. Вы впустую теряете время, околачиваясь поблизости. Именно поэтому мне требуется ваше разрешение. Я оказался на земле для того, чтобы ходить и думать, а не для того, чтобы меня преследовали люди, потакающие моим слабостям (что подразумеваете вы и эта великодушно предоставленная возможность). Иногда я смотрю на свое лицо и спрашиваю себя: «А не гриб ли я?» У меня ужасное лицо. Какое-то никчемное. Один повар сказал мне, что пищевая ценность грибов равна нулю. Я испытал шок. Всю свою жизнь я считал, что грибы – наш основной овощ. Окружающие не позволяют мне плакать. Они вынуждают меня останавливать свои слезы. Так что я прекращаю плакать. Слезы не есть моя цель (это если по этому поводу имеются какие-либо сомнения). Я проведу свою жизнь в одиночестве. Если бы вы дали мне месяцев шесть отпуска, я искренне верю, что смог бы найти себе пару. Но за двенадцать часов этого точно не случится. Я бы пооколачивался в многолюдных забегаловках, представляясь холостяком тем, чьи глаза меня поманят. Я бы быстро освоился. Надеюсь, что это не столь важно – мое общение с другим человеком. Видите ли, люди взаимодействуют со мной по-разному в диапазоне «любовь – ненависть». А у меня есть только одна цель – заполнить чем-то мою маленькую дырочку. Вытянуть ноги там, где это не запрещено, обмякнуть, перестать смущаться по поводу элементарных вещей, вспомнить свой первый день рождения (уж один-то у меня точно был – к первому родители обычно относятся щепетильно) и сколько сахарной глазури я размазал по лицу. Фотографии. Если бы меня представили днем позже, она – эта сокровенная карточка – была бы сложена мною и аккуратно засунута в передний карман. Я знаю, какими ненадежными могут быть задние карманы. Мне хорошо известно, как вещи ездят в них туда-сюда, затем выскальзывают, падают и валяются где-нибудь на тротуаре. Вам известно о каждом моем шаге, а мне – о том, что сделать его есть привилегия, что мне оказано доверие и что я должен быть за него ответственным (даже если на самом деле мне никто не доверяет). Я признателен за это. Если моей голове суждено слететь с плеч (хоть я и не вижу причины для этого), я бы предпочел быть уверенным в том, что она не покатится по улице и не расстроит похоронную процессию или просто не отлетит в толпу. Если я буду снимать с себя одежду, обещаю сложить ее стопкой (как меня учили), чтобы другие мужчины или женщины могли ею воспользоваться после меня. Кажется, я обнаружил еще один из своих интересов: раздевание. Я чувствую себя дружелюбнее, будучи голым. Это имеет отношение к свежескошенной траве. Мне хотелось бы утопить свою задницу, локти и живот в свежескошенной колючей траве. Я бы не стал ее есть, потому что мне хорошо известен темперамент моего желудка. Простые вещи могут быть очень опасными. Но я вздремну, и мне приснятся животные (полярный медведь, выдра, обезьяна и мангуст). Моя задача – вернуться улыбающимся. И я собираюсь достичь этого просветленного состояния, будучи расторопным и держа свою антенну торчащей вверх и готовой улавливать всю, в том числе и второстепенную, информацию. И еще я буду дышать. Дыхание много значит для меня. Оно многое мне дает. Обычно больше, чем достаточно. Я буду прикасаться к вещам, которые мне нравятся, и буду осторожным и внимательным по отношению к вещам, которые не столь приятны. Но и к неприятным вещам я тоже буду стараться прикоснуться. Дерево. Я люблю дерево. Прижимаюсь к нему щекой и прокатываюсь всем лицом по его поверхности. Это порождает желание целоваться. Но лучше я не буду пускать слюни. Влага пагубна, я знаю. Покоробившаяся доска – жалкое зрелище. Так что я буду осмотрителен и аккуратен. Я совсем не хочу заработать занозу. Когда мне было девять, я занозил себе членик, и мой отец пришел ко мне с раскаленной иглой, говоря, что намерен положить этому конец. Я выпорхнул через окно, а следующее, что я помню – как я сосу желе через соломинку. Вы даже не можете себе представить, какими опасными могут быть занозы. Есть еще какие-то проблемы, с которыми я столкнулся? Их слишком много, чтобы перечислить все, так что я просто откровенно признаюсь: они есть. Я упустил пару неплохих возможностей. За мной увязалась большая птица. Она нарезает круги над моей головой, поджидая, когда я упаду и сдохну, чтобы сожрать меня. Ситуация «выживает сильнейший» налицо. И чем дольше я продолжаю держаться на ногах, сопротивляясь смерти, тем более голодной становится птица. Я радостно продолжаю идти по улице. Моя отвага обращает на себя внимание. Птица делает жалкую попытку атаковать мою голову. Я уворачиваюсь от сильной гадины. Если белый сгусток попадет мне в глаза, она меня одолеет. Она расклюет меня на части, пока я буду пытаться вновь что-либо увидеть. Птица, безнравственная до мозга костей, отчаянная и злобная, устремляется вниз и атакует меня снова, несмотря на все мои преимущества. Щипок когтями и удар клювом – это максимум, который я могу позволить. Я хватаю птицу за горло и сжимаю так сильно, что она испускает дух. Именно так. Я не военный, однако тоже верю в самооборону. В том, что касается некоторых вещей, я силен, как персонаж комиксов. Надеюсь, вы знаете, что это справедливо для всех мужчин и женщин. Дремлющие внутренние силы. Я не говорю, что все мы боги или что я стремлюсь стать одним из них, но все мы – способны иногда отличиться. Интересно, что произойдет, когда банда новорожденных младенцев оторвется от материнской груди и попытается пожрать меня своими беззубыми ртами? Но это уже совсем другая история. Нет, я не стал бы хватать их за ноги и колотить их одутловатые тельца о стену. Я бы стал нашептывать им разные истории-то, что пренебрегали делать их родители. Например, о коллизиях водителя автобуса, или о прорыве канализации, или о дурачествах кровельщика. Я доставляю удовольствие. Прямиком направляюсь в бакалейную лавку, покупаю пачку жвачки и надуваю пузыри до тех пор, пока челюсти не начинают отваливаться. Я прогнозирую безупречное путешествие, словно я безупречный агнец. Я хранил это в тайне. Никто из живущих на планете этого не знает. Никто из ныне живущих. Это известно некоторым духам, но они держат свои рты на замке. Станьте приятелем духов, и вы поймете, что такое настоящая преданность. Я имею в виду самую крутую верность. Когда стены покрываются холодной кофейной испариной (а такое случается), духи уверяют меня, что беспокоиться не о чем. Секреты размножаются внутри меня, и я запросто могу умереть, если не буду аккуратен (от давления и всего такого). Но пока я еще не взорвался. Поразительно, насколько прочен человеческий эластик. Привидения обдувают меня струями прохладного воздуха. Я готов написать свое имя тысячу раз, если хотите. Если это единственный способ заставить вас поверить мне. Каждый раз, когда я нахожусь в группе людей, я про себя выкрикиваю названия известных книг и их знаменитые первые предложения. Это вселяет в меня мужество и помогает оставаться невидимым, безоружным или просто быть частью группы. Я чувствую себя как без рук, когда они просто свисают с обеих сторон. Присоединение – мой статус. Я могу одеться в цвета земли или во все голубое – в зависимости от настроения группы. Летом – в желтое или оранжевое. Думаю, в вопросах групп я профессионал. Все здесь одеты в белое, но я-то знаю, что никто из нас не святой.

Притворяюсь немного грустным, чтобы не показаться слишком счастливым. Я желаю всего хорошего своим соседям и их семьям. Я поделюсь своей одеждой, если кому-то холодно. Я отдам им свои волосы, если они переживают по поводу того, что лысы. Мой отец лысый, но ему это нравится. Он до сих пор расчесывается. Он расчесывает свою лысину, а когда чистит зубы или бреется, то строит рожи, репетируя цирковое представление, которое до сих пор так и не сыграл. Но это правда: нет предела моей ответственности. Я всегда вовремя принимаю таблетки. Я люблю их так же, как друзей. Я не позволил бы таблетке упасть. Я и есть мои таблетки (если можно так выразиться), и еще: я никогда не пропускаю телевизионных программ. Это основополагающее качество в моем любовном арсенале. Мультик про прикольного быка Буллвинкля начинается ровно в шесть утра. В пять сорок пять я начинаю прогревать телевизор. К этому времени я уже принял душ, но ни за что не дотронусь до молока, пока не увижу его рога.

ПРОГУЛЬЩИКИ

ШКОЛЬНЫЙ НАДЗИРАТЕЛЬ в черной форменной фуражке и с приколотым отличительным значком обнаружил в бассейне трех резвящихся мальчишек. Он сразу же узнал их: это были мальчики из школы. Вот только имен вспомнить не смог. Он воображал себя человеком, который умел видеть нечто хорошее даже в самых скверных вещах. «Семя добродетели с легкостью обнаруживается даже в дурных поступках, – говорил он на школьных собраниях, – и не было случая, чтобы я его не разглядел». У него были здоровенные, устрашающего вида руки. Они были похожи на два ломтя свиного окорока. Трое братьев бултыхались в бассейне. Каждый раз, когда один из них собирался сделать что-нибудь эдакое, например прыгнуть в воду спиной или плашмя на живот или сделать «бомбочку», он кричал двум другим, чтобы они на него смотрели. Своей сверхдлинной левой рукой школьный надзиратель выловил из воды ближайшего к нему мальчишку и кинул его в свой столитровый дерюжный мешок. Затем он выудил и второго пацана, который затаился на дне в самом глубоком месте бассейна, задержав дыхание. Надзиратель зачерпнул его сачком, сделанным их собственных шорт и длинной палки, и швырнул в тот же мешок. При помощи самострела офицер загарпунил последнего из прогульщиков и, постепенно сматывая катушку и подтягивая его к себе за задницу все ближе и ближе, словно рыбу, вытащил из воды и его. Он был брошен все в тот же мешок. Когда все трое оказались внутри, надзиратель завязал мешок тугим узлом и стремглав понесся в школу.

Упираясь друг другу локтями и коленками в почки, подмышки и глазницы, братья все же смогли избежать удушья, т. к. догадались расковырять маленькую дырочку, имевшуюся на дне дерюжного мешка. Как только она увеличилась до размеров их голов, они выскользнули из мешка и спаслись от него бегством в своей крепости, пока он бежал за ними и выкрикивал им вдогонку всякие непристойности. Оказавшись внутри, парни налетели друг на друга, вопрошая: «Что же нам теперь делать? Надзиратель нас убьет». Офицер совсем запыхался и действительно хотел убить мальчишек. По крайней мере одного из них, заставив остальных с ужасом наблюдать его смерть. Как же еще их можно проучить?

Вспоминают заколотые немецкие солдаты: «Во время войны этот школьный надзиратель убил десятки безоружных солдат». Он не был горд этим и яростно пытался избавиться от воспоминания о том, как их горячая кровь била струей ему в лицо и попадала в глаза.

На всех четырех стенах крепости было написано: «ВЗРОСЛЫМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН! УБИРАЙТЕСЬ ВОСВОЯСИ ПОДОБРУ-ПОЗДОРОВУ! СМЕРТЬ НАРУШИВШИМ ЭТОТ ЗАПРЕТ!» Школьный надзиратель проигнорировал эти надписи и, вытря ноги о коврик с изображением черепа и скрещенных костей, стал колотить в дверь. В ответ на это мальчишки просунули руки под дверью, ухватились за коврик и дружно выдернули его из-под офицера. Он сверкнул ногами в воздухе и приземлился на ягодицы. «Все! Это война! – закричал он, Хулиганье желторотое! Считайте, что вы – трупы!» Мальчишки хоть и испугались, что их забава обернется для них еще более жестоким наказанием, но так и не смогли удержаться от смеха. Ничего не казалось им лучше, чем удавшаяся попытка сбить офицера с ног. Стараясь протаранить входную дверь при помощи телеграфного столба, школьный надзиратель каким-то образом очутился под фундаментом сооружения, где его заклинило. Дышать было нечем. Но прежде чем оказаться расплющенным насмерть, он умудрился откопать себя. Но тут ребята привели в действие свою самодельную арбузную базуку. Это была месть надсмотрщику за использование им гарпуна и самострела. Тяжеленный арбуз раскололся о его голову, выплеснув свой сладкий сок со всеми семенами ему налицо, причем задняя половинка, падая вниз, задела его уже пострадавшие ягодицы. Как только к офицеру вернулось самообладание, он решил поджечь крепость и приказал пацанам выходить с поднятыми руками. Они нанесли моральный и физический ущерб блюстителю порядка, находившемуся при исполнении. Они оказали сопротивление при задержании. «Захотели поучаствовать в боях без правил, сопляки, ну тогда держитесь у меня!» Ответа не последовало. Постройка продолжала гореть. Дверь распахнулась. Внутри никого не было. Только три бугорка под одеялом на кровати в клубах дыма. Без сомнения, прячущиеся мальчишки. Отгоняя одной рукой дым, другой рукой офицер сдернул с кровати одеяло, и его взору предстали три обгорелых детских трупика, скрючившихся в позе эмбриона. Они имели неодолимое сходство с закопченными на вертеле цыплятами. В приступе крайнего отчаяния школьный надзиратель повалился на пол и зарыдал. Это он зажарил этих цыпляток. И не как-нибудь, а живьем! Этот он превратил их в маленькие тушки хорошо прожаренного мяса с хрустящей корочкой. «Господи, верни их! – вопил он. – Я всего лишь хотел напугать их. Хотел выбить из них дурь. Я просто хотел сунуть их физиономией прямо в пекло, но лишь на мгновение, чтобы они больше никогда не решились проявить непослушание. Но теперь это выглядит как настоящее убийство. Как будто я убил трех мальчишек. О, пожалуйста, Господи, верни их!»

За сим я снимаю очки со своего потасканного жизнью лица, протираю их краем рукава рубашки и, взяв в руки линейку, указываю ею на классную доску доброй воли. Если бы в основе истории, которую я повествую, лежало стремление к нравоучению, тогда она ничем не отличалась бы от истории Дональда Дака и трех его племянников. Так что я вынужден поставить себя в неловкое положение, приоткрыть завесу скрытого смысла и признаться в своем духовном родстве с тремя пацанами. Все, что я намеревался дать понять, – это что мне бы хотелось быть четвертым братом. Тем, который не фигурирует в истории, но является членом их банды. Может быть, не кровным, биологическим братом, хотя мне хотелось бы сродниться с ними и кровью (так что будем считать это уже случившимся) – этой жирной, маслянистой жижей, которая циркулирует у меня под кожей неизвестным мне образом. Я нахожу определенное удовольствие в том, чтобы проливать чужую кровь, так что я действительно духовно сродни этой троице. Поэтому братья возродятся в моей голове, продлив мне как рассказчику удовольствие от моей словесной мастурбации, и я позволю им шагнуть в бездну их собственного выбора. Им проще стать мной, чем мне перевоплотиться в них. Доселе я не давал им разгуляться. Я был невидим до тех пор, пока не проболтался. И наверное, мне стоит опять ускользнуть из вашего поля зрения, вернувшись на свое прежнее место, с которого я буду сдержанно и осторожно высказывать свое авторитетное мнение. Но для начала позвольте вам пожаловаться, на каких стульях мы сидим. А сидим мы на отвратительных стульях, скажу я вам, на стульях, напоминающих по форме бочонки, которые вынуждают наши обрюзгшие тела искривляться, и поэтому, когда мы добираемся наконец до огромных, излишне комфортных кресел, мы чувствуем себя маленькими, скукожившимися и прибитыми к земле, а наши изнывающие от боли верхние конечности даже не дотягиваются до подлокотников. И эти презренные стулья с протершейся местами обивкой, которые мы все равно считаем своей опорой, воняют и изнашиваются так же, как и наши презренные тела. Если бы хоть что-то было как надо. Вот что означает быть живым. Сознание – самая страшная из наших тюрем. Красивые места, в которые нам иногда удается убежать, – лишь хрупкая декорация на заднем плане жизни по сравнению с изматывающим давлением, которое постоянно гнетет наш маленький, но «совершенно незаменимый» мозг. Все это запихивается в него через некое отверстие, которое рано или поздно надрывается, воспаляется, становится болезненно чувствительным и постоянно мокнет. И нам ничего не остается, кроме как получать от этого удовольствие. Мы тоскуем по необъяснимому. Приливы и отливы наших прихотей – для нас как жвачка. Но однажды она прилипает к нашему небу и уже не приносит нам никакого удовольствия. Граждане удостаивают своим взглядом звездно-полосатое государственное имущество, курсируя по Голливудскому бульвару на своих допотопных коптилках и с чувством восклицая: «Посмотрите на меня. Это моя земля». Это кричит бомж, у которого только и есть, что выхлопная труба. По мере того как зубы вываливаются из наших ртов, мы все меньше требуем от правительства. И так до тех пор, пока наши интересы не представляет уже никто. А меньше, чем никто, уже не бывает. И как только нам удается выпасть из социума, мы с ликованием принимаемся за уничтожение соседских газонов, лишая их растительности, но зато усеивая ею все вокруг – в соответствии с только нам одним понятной упорядоченностью беспорядка.

Те несколько матросов, за которыми шпионит морская разведка, не являются героями нашей истории, даже несмотря на то что пересели в автомобили и ковыряются у себя в носу, делая вид, что они – рядовые налогоплательщики. История, которую я рассказывал, ждет нас, как преданная собака. Она мечтает получить в качестве поощрения что-нибудь сладкое да хорошую прогулку. Если бы я сам не собирался размяться, я бы, пожалуй, дал ей пинка, да так, чтобы она сдохла. Просто для того, чтобы разбить сердце всем сентиментальным людям. В зале суда Ветхий Завет оказывается под ладонью у каждого, и уверенная ложь, струящаяся после этого из их ртов, провозглашается новой истиной. Запомните, хорошие парни лгут. После всего вышесказанного давайте зададимся вопросом, как же государственный служащий, школьный надзиратель, мог совершить то, что совершил (искалечил, кокнул, отправил на тот свет, лишил жизни, прикончил, порешил) трех наших невинных сограждан на заре их жизни. Это выше человеческого понимания. Только подумайте: зажарил живьем! А потом обезглавил и выпотрошил, засунув их сердца, печенки и мозги обратно в их мертвые тела через разорванные задницы. Повторение этих действий в словесной форме может быть воспринято в некоторых кругах с тем же осуждением, что и сами эти отвратительные действия (кровь, пролитая мысленно, не отличается от крови, которой запачканы руки; это интеллектуальный эквивалент греха). Однако в кругу пацанов той банды, к которой принадлежат наши герои, прошедшие школу бездельничанья и лодырничанья, и где кишки и внутренности считаются чем-то забавным и захватывающим дух, кто-то должен это сделать. Но кто осмелится совершить нечто подобное? Кто смог бы изувечить и начать хихикать. Я лично стараюсь быть, как все: делаю то же, что и другие.

Итак, школьный надзиратель воззвал к Господу Богу Иисусу Христу, и как только вокруг него запрыгали языки пламени, уткнулся носом в земляной пол, отклячив свой массивный зад. «Господи, прости мою душу грешную! Я понял, что натворил. То есть я понял, что натворил, но никак не могу поверить в то, что я настолько глуп. Пожалуйста, пусть все это будет неправдой. Приставь им обратно их головы, и пусть они плюнут мне в лицо и обложат меня самыми скверными словами на свете». И в этот момент с потолка на веревочке спустился ангел. С крыльями и с нимбом – все как полагается. И обратился к школьному надзирателю. Он сказал, что в связи с тяжестью его преступления, ему придется стоять в снегу и звонить в колокол, взывая к Армии Спасения, до конца своей жизни, потому что Бог в данном случае ничем не может ему помочь. Вне его компетенции повернуть время вспять. Этим он не занимается и никогда не занимался. На этих словах крылья ангела загорелись, и пламя чуть не перекинулось на эфемерный нимб. И лишь тогда школьный надзиратель услышал чьи-то смешки, доносящиеся откуда-то со стропил, и увидел двух братьев, балансирующих на одной их балок. Очередной приступ гнева охватил все его существо. Может, он вообще не подходит для работы с детьми? Он моментально сцапал подвешенного мальчика-ангела, а затем отловил и двух оставшихся, связал каждого по отдельности и всех вместе и погнал в школу, словно каторжников в кандалах. На дверях школы висело объявление: «НА ВРЕМЯ ЛЕТНИХ КАНИКУЛ ШКОЛА ЗАКРЫТА». А это значит, что они и не обязаны были быть там. Они могли резвиться, сколько их душе угодно. Все это время он совершенно напрасно их преследовал.

В отсутствие школьных занятий надзиратель почувствовал себя совершенно бесполезным, отрезанным от мира и предоставленным воле волн. Он застонал как раненная корова. Его лицо перекосилось от боли, являя миру все новые и новые гримасы ужаса. Его руки – длинная левая и нормальная правая (казавшаяся короткой по контрасту с левой) – производили неконтролируемые движения в воздухе, словно полоски резины в аэродинамической трубе. Он разыскивал детей целую вечность. Он мог причинить им вред. Он причинил им вред. Разве он был рожден для того, чтобы убивать детей? Вот что его интересовало. Некоторые только этим и занимаются: истребляют их, словно игрушечных, и потом съедают с потрохами, словно кусочки сочного мяса. Надзирателю стало нехорошо. Он побрел вниз по улице и вдруг остановился. Постояв, он повернул налево, прошел какое-то расстояние и снова остановился. Свернув затем направо, он не выдержал и опять застонал. На дворе стоял июль месяц, а ему казалось, что скоро Рождество. Куда же подевались северные олени? Но и разгуливающих по парку беглых жирафов он не видел, и не было отчетов о нападении львов.

Мальчишки, которые все это время наблюдали за ним, вдруг заявили: «Ты вроде говорил, что мы можем плюнуть тебе в лицо. А еще пнуть и обложить матом? А там, глядишь, ты смог бы позволить нам и убить тебя. Мы могли бы для начала медленно порезать тебя, потом как следует отбили бы утюгом, подвесили головой вниз и напоследок освежили бы ледяной водой. Или кипяточком. Мы читали о таком в книжке про пытки, которую сперли из книжного. Когда у человека нет денег, он вынужден красть, чтобы выжить. Теперь мы знаем, например, как правильно загнать топор в спинной мозг или удушить при помощи рук, проволоки или резинового шланга. Мы выучили всякие медицинские словечки, которые приводят в ужас наших родителей, но производят впечатление на учителей». Тогда, как история Моби Дика олицетворяет борьбу буржуазии с пролетариатом в девятнадцатом веке, наша история могла бы стать миниатюрным олицетворением обратного.

На это школьный надзиратель, наш современный Ахав[3], наш представитель власти, которая постоянно эксплуатирует рабочий класс, сказал лишь: «Делайте что хотите. Можете даже обратить меня в свою веру».

Итак, вчетвером мы затолкали школьного надзирателя обратно в нашу крепость. Все деревянные сооружения полностью выгорели, и невредимым остался лишь наш бункер, сделанный из стали и бетона. К такому развитию событий мы были готовы уже много месяцев. Сжечь нас заживо, а потом кричать «Я невиновен! Я просто хотел вернуть их в школу!» – все это мы проходили. Уж кому не знать о деспотических стратегиях со стороны государственных служащих. Мы повалили школьного надзирателя на пол, а затем вздернули за лодыжки на потолочной балке при помощи веревки и груза. Так как мы еще не больно высокие и достаем ему где-то до пупка, нам пришлось воспользоваться лестницей. Процесс оказался довольно сложным, но мы справились, так как были организованы и мотивированы. Затем мы раздели его до гола. Его жирное брюхо выглядело довольно странно, повиснув в непривычном направлении. То-то мы всегда называли его свиньей. Хотя у нас и мысли не было, что он и вправду может выглядеть как свинья, если подвесить его голым вниз головой. И тут школьный надзиратель расплакался. Мы велели ему заткнуться и сказали, что он ведет себя как ребенок, но он никак не унимался. Тогда мы поставили ему под голову таз и только после этого достали свой скальпель. Мы произвели глубокий надрез через весь живот, и вниз побежала струя крови. Его внутренности вывалились наружу, как рождественские игрушки из переполненного мешка. Фиолетовые сосиски кишок выпадали из него прямо у него на глазах. Все они размотались сами собой без посторонней помощи, образовав на полу неровный круг около двух с половиной метров в диаметре. Школьного надзирателя вытошнило. И как назло, все мимо таза. Он не был на нас зол, но когда мы начали сшивать все обратно, оставив содержимое его брюха на полу, он громко возмущался, выражая свое несогласие. Мы влили в него полтора литра крови, взяв у каждого из нас примерно поровну. На следующий день мы спустили его вниз и уложили горизонтально, запихнув ему в рот четыре маленьких картошки. И он вроде бы даже им обрадовался и стал просить чашку кофе. Мы настояли на «кока-коле». Затем мы принесли ему стул. Сидя перед нами с кишками наружу, голый школьный надзиратель являл собой нашего личного монстра, укрощенного и вонючего, содрогавшегося в конвульсиях, будто кающаяся машина греха, – тип личности, особенности которого мы только начинаем постигать. Он придирался к швам на своем теле до тех пор, пока они совсем исчезли. Каждый день в одно и то же время мы слышали, как на улице лает собака. Мы принесли ему радио, чтобы он мог наслаждаться соревнованиями пивоваров. Мы сами из Висконсина. Школьный надзиратель заявил, что представляет себе все так живо, будто соревнования были настольной игрой. У игроков были весьма своеобразные имена, как, например, Юнт или Молитор. Прежде нам никогда не удавалось посмотреть своими глазами на то, как занимаются сексом. Так что нам очень хотелось, чтобы школьный надзиратель занялся сексом, и мы притащили ему лаявшую во дворе собаку. Она вела себя тихо, предварительно задобренная. Она облизала школьному надзирателю пальцы ног и лицо и сожрала пару метров его кишок. Офицер погладил кобеля по спине. Без злого умысла тот пометил пол. Видимо, пес нервничал. Он смотрел на нас умными и покорными глазами. Школьный надзиратель открыл кобелю пасть и вынул наружу его язык. Кобель вырвался и стал бегать кругами по бункеру с оглушительным лаем, пока мы его не остановили. Школьный надзиратель так ничему и не научился. За это мы помочились на него все разом. Ему это понравилось. Так мы провели свои летние каникулы. Двенадцатого сентября мы сперли из магазина пару огромных голубых джинсов и фланелевую рубашку для школьного надзирателя и попросили его это примерить. Это был первый день школьных занятий, и нам хотелось, чтобы он выглядел добрым и мягким, располагая к себе, а не отталкивая учащихся.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Сеть магазинов для неимущих в США.

Вернуться

2

Комедийный телесериал о солдатских буднях, популярный в 60-70-х гг.

Вернуться

3

Персонаж романа Г. Мелвилла «Моби Дик, или Белый кит».

Вернуться