# Последний романтик

Элизабет Гилберт

Он называл свой дом Черепашьим островом – в честь индейской легенды о Сотворении мира, согласно которой большая черепаха носит на спине Землю…

«Последний романтик» – это история об одном американском чудаке, который на целых двадцать лет поселился в Аппалачах и жил в диких условиях – сам выращивал себе еду, высекал огонь из двух палочек и носил шкуры убитых им животных. Элизабет Гилберт рассказывает о современном романтике, который решил оставить привычную и удобную, но ненастоящую жизнь в городе, чтоб построить свой собственный мир в лесу и позвать людей за собой.

> Посвящается двум самым потрясающим женщинам, которых я знаю, -

> моей старшей сестре Кэтрин Мердок

> и дорогой подруге Деборе Люэпниц.

> Вы даже не представляете, как вы сильно на меня повлияли.

> Именно фронтиру[1] американский национальный характер обязан своими лучшими качествами. Сила и выносливость в сочетании с любознательностью и остротой восприятия; практический и находчивый склад ума, пусть не творческий, но достаточно мощный, чтобы вершить великие дела; неуемная энергия, бьющая ключом; абсолютный индивидуализм, направленный на благие или дурные цели, и рожденные свободой деятельность и оптимизм – вот характерные черты фронтира…

> Фредерик Джексон Тернер


## Глава 1

> Какая дикая жизнь! Какой свежий взгляд на жизнь!

> Генри Уодсворт Лонгфелло; высказывание об американском первооткрывателе Джоне Фримонте, которому Лонгфелло намеревался посвятить эпическую поэму

К семи годам Юстас Конвей умел метать ножи так метко, что мог пригвоздить к дереву бурундука. К десяти попадал из лука в бегущую белку на расстоянии пятидесяти футов. В двенадцать ушел в лес один с пустыми руками, построил шалаш и неделю питался лишь тем, что росло под ногами. В семнадцать покинул родительский дом, отправился в горы и поселился в вигваме, который построил сам. Добывал огонь, потирая две ветки одну об другую, купался в ледяных ручьях и носил шкуры животных, которых убил на охоте и чье мясо съел.

Юстас переехал в горы в 1977-м. В том же году вышла первая часть «Звездных войн».

Через год, когда ему было восемнадцать, Юстас Конвей переплыл реку Миссисипи на самодельном деревянном каноэ. Водовороты на этой реке засасывали дерево высотой сорок футов и выплевывали его в миле ниже по течению. В следующем году он отправился в поход по Аппалачской тропе[2] из штата Мэн в Джорджию; почти весь путь он добывал пропитание охотой и собирательством. В последующие годы Юстас исходил немецкие Альпы в кроссовках и обогнул на байдарке всю Аляску. Взбирался по скалам в Новой Зеландии и жил с индейцами навахо в Нью-Мексико. В двадцать пять решил посвятить себя более глубокому изучению примитивных культур, чтобы освоить новые первобытные навыки. Прилетел в Гватемалу, сошел с трапа самолета и начал спрашивать прохожих: «И где тут у вас первобытные люди?» Ему указали на джунгли. Он шел несколько дней и наконец набрел на далекую деревню индейцев майя, большинство из которых никогда даже не видели белого человека. Он прожил среди них пять месяцев – учил язык, изучал религию и освоил профессию ткача.

Но самое невероятное приключение ждало Юстаса в 1995 году, когда ему пришло в голову проехать через всю Америку на лошади. Он взял с собой своего младшего брата Джадсона и близкого друга. Это был отчаянный и совершенно спонтанный поступок. Юстас не знал, возможно ли совершить верховое путешествие по Америке и даже законно ли это. Он просто поужинал с семьей в канун Рождества, надел кобуру, достал из чулана кавалеристское седло, которому было восемьдесят лет (местами оно так протерлось, что во время езды жар лошадиного тела обжигал ноги), оседлал коня и отправился в путь. По расчетам Юстаса, к Пасхе он со спутниками должен был достигнуть Тихоокеанского побережья – хотя все, с кем он делился этим планом, смеялись ему в лицо.

Трое всадников гнали коней галопом, преодолевая почти пятьдесят миль в день. Они питались мясом сбитых оленей и супом из белки. Спали в сараях и домах у местных жителей, которые были в полном восторге от их затеи, но, достигнув сухой безлесной пустыни Среднего Запада, каждый вечер падали с лошадей и засыпали прямо на земле, там, где упали. Чуть не погибли под восемнадцатью колесами грузовика, когда однажды на переполненном мосту лошади запаниковали. В штате Миссисипи их чуть не арестовали за то, что они ехали без рубашек. В Сан-Диего они привязали лошадей на газоне между торговым центром и восьмиполосной трассой. Там же на газоне и ночевали, а к полудню следующего дня прибыли на берег Тихого океана. Юстас Конвей направил коня прямо в волны. До Пасхи оставалось десять часов. Он пересек страну за 103 дня, установив мировой рекорд.

По всей Америке самые разные люди восторгались Юстасом на его лошади и задумчиво говорили: «Как бы мы хотели сделать то же самое».

И каждому из этих людей Юстас говорил: «Вы можете».

Но я забегаю вперед.


Юстас Конвей родился в Южной Каролине в 1961 году. Его семья жила в комфортабельном доме в пригороде, в новом районе, застроенном одинаковыми домами, но прямо на заднем дворе начинался лес, который еще не успели вырубить под строительство. Это был дикий нетронутый первичный лес[3] без единой тропинки. Лес, существовавший еще до открытия Америки, где и в наши дни встречались медведи и зыбучие пески. Именно в этом лесу отец Юстаса Конвея, которого тоже звали Юстас Конвей и который знал всё, учил своего юного сына различать растения, птиц и животных американского Юга. Вместе отец и сын бродили в лесах часами, разглядывали кроны деревьев и обсуждали форму листьев. И это первое, что помнит Юстас Конвей: леса, безграничные, как космос; лучи солнца, пронзающие завесу из зеленых листьев; поучающий голос отца; волшебное звучание слов саранча, береза, тюльпановое дерево [4]; и прежде незнакомое удовольствие от познания нового, сохраненное памятью тела: внимательно и долго рассматривая все эти деревья, он, еще совсем маленький ребенок, нетвердо стоящий на ногах, вскидывает голову так высоко, что чуть не падает.

Всему же остальному Юстаса годами учила мать. Она научила его ставить палатку, насаживать приманку на крючок, разводить костер, правильно вести себя с дикими животными, плести веревки из травы и искать глину в русле реки. Читать книги с замечательными названиями: «Юный путешественник Дейви Крокетт[5]» и «Мудрость дикого леса».[6] Сшивать шкуры оленя. Мать Юстаса Конвея привила ему привычку добиваться полного совершенства во всех делах. Она не была похожа на других матерей. В сравнении со среднестатистической мамой с американского Юга 1960-х она была куда отчаяннее. Выросла в принадлежавшем ее семье летнем лагере, в горах Ашвилла в Северной Каролине, где ее воспитывали как мальчишку. Неисправимая сорвиголова, опытная наездница и умелый плотник, в возрасте двадцати двух лет она продала свою серебряную флейту и купила билет до Аляски, где поселилась в палатке у реки с собакой и ружьем.

Когда Юстасу исполнилось пять, лес за его домом вырубили, очистив территорию под застройку, но вскоре семейство Конвеев переселилось в другой пригород, в Северной Каролине. Городок назывался Гастония, и его окружали дремучие леса. Как только Юстас, его младшие братья и сестра научились ходить, миссис Конвей разрешила им бегать по лесу босиком, без рубашек и без присмотра. С рассвета до заката каждая минута их детства прошла в лесу – за исключением того времени, что они проводили в школе и в церкви (потому что в планы миссис Конвей не входило воспитание дикарей).

«Наверное, я была не очень хорошей матерью», – говорит миссис Конвей сейчас, но слова ее звучат не слишком убедительно.

Прочие матери Гастонии, разумеется, ужасались при виде подобных воспитательных методов. Некоторые даже звонили миссис Конвей и с тревогой говорили:

– Разве можно разрешать детям играть в этих лесах! Там же ядовитые змеи!

Спустя тридцать лет их беспокойство по-прежнему вызывает у матери Юстаса улыбку и умиление.

– Можно подумать! – говорит она. – Мои дети всегда могли отличить ядовитых змей от обычных. В том лесу с ними все было в полном порядке.


Американскую историю можно вкратце пересказать в двух словах: сначала был фронтир, а потом его не стало. Все случилось очень быстро. Сначала индейцы, затем первооткрыватели, поселенцы, маленькие города, большие. Никто не обращал внимания на то, что происходит вокруг, – вплоть до того момента, пока дикая природа не была покорена; после этого все захотели ее вернуть. Последующий приступ ностальгии (взять хотя бы шоу Буффало Билла[7] и ковбойские полотна Фредерика Ремингтона[8]) знаменовал собой культурную панику совершенно определенного рода, в основе которой лежал вопрос «Кем вырастут наши ребята?».

Проблема была в том, что в классической европейской истории взросления провинциальный юноша, приехав в большой город, становился утонченным джентльменом, в то время как в американской традиции все было с точностью до наоборот. Американский юноша мог считаться взрослым, лишь бросив цивилизацию и отправившись в горы. Там он прощался с городскими привычками и становился сильным и работящим мужчиной. Не джентльменом, заметьте, а мужчиной.

Это был совершенно определенный тип человека – американец, взращенный природой. Он не был интеллектуалом. Его не интересовали знания и философия. Он питал «некое отвращение ко всему древнему», выражаясь словами Токвиля.[9] Обычно его можно было увидеть «мчащимся по прериям без седла и шляпы верхом на статном скакуне» (так описывал первооткрыватель Джон Фримонт героя американского фронтира Кита Карсона). В свободное от прерий время он размахивал громадным топором, «без видимых усилий срубая кедры и дубы», как подметил в XIX веке один довольно впечатлившийся иностранный гость.

Надо сказать, что для всех иностранных гостей в XVIII и XIX веке американские мужчины были сами по себе туристической достопримечательностью, причем не менее интересной, чем Ниагарский водопад, новая суперсовременная железная дорога и экзотические индейцы. («На свете нет людей тщеславнее американцев, даже французы им не чета, – писал один британский наблюдатель в 1818 году. – Американцы считают свою голову идеальной энциклопедией и уверены, что иностранцы ничему не могут их научить».) И всё же все соглашались – хорошо это или плохо, это отдельный вопрос – с тем, что перед ними новый вид человека и что определяющим качеством американцев является их находчивость – следствие того, что Новый Свет им пришлось отвоевывать у самой природы. Не обремененные классовыми ограничениями, бюрократией и нерешительностью, свойственной городским жителям, американцы за один день могли сделать столько дел, что это казалось невозможным. В том-то и дело: никто просто не мог поверить, как быстро американцы умеют работать.

Немец Готтфрид Дюден, который приехал на Запад в 1824 году с целью найти подходящее жилье для немецких семей, заинтересованных в эмиграции, писал домой в изумлении: «Строительные работы, на которые в Европе уходят века, в Северной Америке завершаются за несколько лет благодаря добровольному сотрудничеству отдельных граждан». В год приезда Дюдена фермеры из Огайо строили канал длиной 230 миль. На строительстве не было занято ни одного профессионального инженера. Дюден увидел «прекрасные города», которые расцветали на том самом месте, где два года назад не было ничего. Новые дороги, новые мосты, «тысячи новых ферм» и «сотни пароходов» – эти новые корабли были построены руками людей, умело спроектированы и работали идеально. Если американцу нужно было что-то сделать, он просто брался и делал.

Эта идея, эта концепция отважного и трудоспособного гражданина Нового Света таила в себе огромную привлекательность. Английская писательница Изабель Берд, получившая известность благодаря своим холодным, объективным очеркам о путешествиях, едва сдерживалась, казалось, от девчоночьего визга, описывая крепких парней, которых встретила в путешествии по Америке в 1850-е годы:

«Тому, кто не видел ни одного из представителей породы „мужчин с Запада“, невозможно объяснить, что это такое… Они высокие, красивые, широкоплечие и мускулистые; у них орлиный нос, пронизывающие серые глаза и курчавые каштановые волосы и борода. Они носят кожаные куртки, кожаные штаны, тяжелые сапоги с вышитыми отворотами, серебряные шпоры и кепи из алой ткани, расшитой слегка обтрепавшейся золотой нитью – несомненно, подаренной какой-нибудь представительницей прекрасного пола, пленившейся красотой и смелостью этих охотников. В их присутствии никому не бывало скучно; они умели рассказывать истории, насвистывать мелодии и петь… То были веселые и удалые песни об отчаянной жизни на Западе, рыцарские по духу и свободные, как ветер».

Конечно, меня там не было. И я не могу знать, насколько эти впечатления правдивы, а в какой мере рождены желанием восторженной иностранки поделиться сенсационными новостями. Я знаю лишь, что мы, американцы, купились на эту рекламу. Мы купились на нее и добавили ее в наш и без того полный котел доморощенных мифов. Так и появилось универсальное представление о том, какими были настоящие американцы и из какого теста они были сделаны. Ковбой Пекос Билл.[10] Лесоруб Пол Баньян.[11] Они меняли ход рек, погоняя могучих синих волов, и укрощали диких лошадей, надев на них поводья из гремучих змей. Они были непобедимыми героями, рожденными легендами фронтира. И все это знали.

И потому Фредерик Джексон Тернер был не единственным, кто забеспокоился, услышав неожиданную и официальную новость Департамента по переписи населения от 1890 года: американского фронтира вдруг не стало. Но он был первым, кто задал вопрос: чем обернется исчезновение фронтира для будущих поколений? Его беспокойство передалось другим; зазвучали новые вопросы. Кем вырастут наши ребята, если непокоренных территорий не осталось и негде будет проявить себя?

Что, если они станут изнеженными, бездеятельными слабаками?

И что, если они, боже упаси, станут похожими на европейцев?


Я познакомилась с Юстасом Конвеем не где-нибудь, а в Нью-Йорке. Это было в 1993 году.

Нас познакомил его брат Джадсон, ковбой. Я работала вместе с Джадсоном на ранчо в Скалистых горах Вайоминга. Тогда мне было двадцать два, и я изображала ковбоя с Запада, что стоило немалых усилий, потому что на самом деле я родом из Коннектикута, где прежде играла в хоккей на траве. Но я приехала в Вайоминг, чтобы обрести опыт и увидеть настоящую жизнь, которую, как мне казалось, может дать лишь американский фронтир – или то, что от него осталось.

Я искала американский фронтир с тем же рвением, что и мои родители двадцать лет назад. Тогда они купили три акра земли в Новой Англии и затеяли игру в первых поселенцев. У них были куры, козы и пчелы; они сами выращивали огородные плоды и зелень, которые мы употребляли в пищу; родители шили одежду, мыли голову в бочке с дождевой водой и обогревали дом (точнее, только две комнаты) собственноручно нарубленными дровами. Я и моя сестра росли в самых что ни на есть спартанских условиях XIX века, несмотря на то что жили в эпоху Рейгана в одном из самых обеспеченных районов Коннектикута, а наша одинокая маленькая ферма стояла на большой трассе всего в миле от загородного клуба.

И что с того? Меня с сестрой поощряли игнорировать эту реальность. Мы собирали ежевику в канавах у шоссе в домотканых платьях, а мимо проносились машины и восемнадцатиколесные грузовики сотрясали землю. Мы бегали в школу после утреннего удоя, с засохшим козьим молоком на рукавах. Нас учили не обращать внимания на ценности окружавшей нас культуры и вместо этого сосредоточиться на священном и старинном американском принципе – умении выжить в любых условиях, что считалось главной добродетелью.

Неудивительно, что, когда мне исполнилось двадцать два, я решила: не нужна мне ни магистратура, ни работа в любой из престижных сфер. У меня были другие стремления. Мне хотелось узнать пределы своих возможностей, а сделать это, как мне казалось, можно было только в Вайоминге. Меня вдохновляли родительский опыт и пламенный призыв Уитмена к американским юношам XIX века: «Не полагайтесь на книги! Полагайтесь на свою страну! Отправляйтесь на Запад и на Юг! Живите среди мужчин и будьте мужчинами! Седлайте лошадей, учитесь быть меткими стрелками и быстрыми гребцами…»

Другими словами, я отправилась в Вайоминг, чтобы стать настоящим мужчиной.

Мне нравилось работать на ранчо. Я была походным поваром. Скакала верхом на лошадях по диким полям, сидела у костра, пила самогон, травила байки, ругалась матом, научилась говорить с акцентом и в целом вела себя как классический жулик, который пытается притвориться настоящим ковбоем. Когда приезжие спрашивали, откуда я родом, я отвечала: «Лаббок, Техас». Если за этим не следовало наводящих вопросов, меня вполне можно было принять за настоящую девчонку с ранчо. Прочие ковбои даже дали мне настоящее ковбойское прозвище. Они звали меня Блейз.

Но только потому, что я сама их попросила.

Мое поведение было насквозь и полностью фальшивым, однако, как юная американка, я имела полное право притворяться. Я всего лишь следовала нашему национальному ритуалу. Притворялась не больше, чем Тедди Рузвельт сто лет назад, когда он, изнеженный денди, уехал из Нью-Йорка на Запад, чтобы стать там крутым мужиком. Он слал домой самовлюбленные, полные гордости за собственную персону письма, хвастался пережитыми трудностями и гардеробом настоящего мачо. («Вы бы меня видели, – писал он своему другу с Востока, – в сомбреро, юбке из оленьей кожи с бахромой и бусинами, чапарахо – брюках для верховой езды из лошадиных шкур – и кожаных сапогах с плетеной шнуровкой и серебряными шпорами».) Я знаю это письмо, потому что и сама писала так же многим своим знакомым. («На прошлой неделе купила сапоги из кожи гремучей змеи, – это из моего письма с ранчо родителям в 1991 году, – и уже разносила их в клочья, бегая по конюшне. Хотя какого черта! – они для того и нужны».)

С Джадсоном Конвеем я познакомилась в день своего приезда на ранчо. Джадсон был первым, кого я увидела после долгого путешествия по бескрайним горам Вайоминга, и, можно сказать, я влюбилась в него с первого взгляда. Но не влюбилась в смысле «Давай поженимся!», а в смысле «Вот это парень!». Потому что Джадсон Конвей выглядел так: стройный, красивый, в ковбойской шляпе, слегка надвинутой на глаза, и весь в пыли, что было очень сексуально. Ему осталось лишь подойти ко мне своей развалистой, ковбойской походкой (как в классических голливудских вестернах: «Простите, мэм, но я скакал всю ночь»), и я была готова на что угодно.

Джадсон нравился мне, потому что я была девушкой, и к тому же не слепой, а он был красавцем, каких поискать, – но я также сразу почувствовала, что между нами много общего. Ему тоже было двадцать два года, и он, как и я, прикидывался ковбоем. Джадсон был таким же парнем с Запада, как и его новая подруга Блейз. Мы были такими же ребятами с Запада, как Фрэнк Браун, еще один двадцатидвухлетний ковбой с нашего ранчо. Фрэнк закончил колледж в Массачусетсе, но теперь отзывался на прозвище Бак. А Хэнк, наш главный, который перед выездом любил с гиканьем крикнуть: «А ну вдарим, парни!», – тот на самом деле был сыном помощника генпрокурора Юты. Мы все играли в одну и ту же игру.

Но Джадсон был моим любимчиком, потому что наша игра приносила ему больше всего удовольствия. У него имелось небольшое культурное преимущество: он был с Юга и умел растягивать слова. Это было так круто! Уолт Уитмен пришел бы в восторг, увидев, как живет Джадсон. Он учился грести и стрелять из лука, объехал всю Америку на товарных поездах и автостопом, целовался с девчонками из всех штатов, рассказывал невероятные истории и был отличным охотником. А как он ездил верхом! Знал всякие трюки – например, когда лошадь шла галопом, он подскакивал на ней вверх и вниз – и умел проделывать разные другие впечатляющие вещи, хоть те и не имели практической ценности для работы на ранчо.

Мы с Джадсоном работали вместе в Вайоминге два года, а потом наши пути разошлись. Но мы не потеряли связь. Как солдат Гражданской войны, Джадсон прилежно писал многословные письма и отсылал их обычной почтой. Никогда не звонил – только писал. А писать ему было о чем, потому что жизнь его не стояла на месте: весной он охотился на голубей в родной Северной Каролине, летом водил рыболовные туры на Аляску, осенью работал проводником на лосиной охоте в Вайоминге, а зимой помогал туристам, приезжающим на острова Флорида-Кис, во время трофейной рыбалки.

«Хочу научиться рыбачить в соленой воде и поступить на рыболовецкое судно, – писал он в свою первую поездку во Флориду. – Живу у ребят, с которыми как-то катался верхом в Вайоминге. Разговорились с ними, и вот я здесь… Часто бываю в нацпарке Эверглейдс[12] – наблюдаю за птицами, сражаюсь с аллигаторами».

«Я не зарабатываю на жизнь, – это из его письма в первый приезд на Аляску, – а просто живу».

Джадсон не раз обещал, что приедет навестить меня в Нью-Йорке, куда я переехала после Вайоминга. («В Гудзоне есть рыба?» – спрашивал он.) Но шли годы, а он так и не заехал; а я и не надеялась его увидеть. («Значит, замуж собралась? – написал он однажды, отвечая на мое длинное письмо. – Надо было мне все-таки приехать…») А потом, спустя годы после нашей последней встречи, он вдруг позвонил. Это было само по себе удивительно. Джадсон не пользуется телефоном, когда под рукой есть почтовые марки. Но это был срочный звонок. Джадсон сообщил, что прилетает в Нью-Йорк на следующий день – ко мне в гости. Вот так взял и решил. Хочет посмотреть большой город. А потом добавил, что с ним будет его старший брат Юстас.

И действительно, братья Конвей приехали на следующее утро. Вышли из желтого такси прямо напротив моего дома и встали, являя собой самое неправдоподобное и фантастическое зрелище. Красавчик Джадсон был похож на сельского сердцееда из вестерна. А рядом с ним стоял его брат – вылитый Дейви Крокетт.

Я знала, что передо мной вылитый Дейви Крокетт, потому что прохожие на улице тут же стали кричать:

– Йоу, чувак! Это ж вылитый Дейви Крокетт, мать его!

– Зацени, братан: Дейви Крокетт. Одно лицо!

– Король фронтира, мать его!

Разумеется, некоторые ньюйоркцы приняли его за Дэниэла Буна, мать его, – но каждому нашлось что сказать по поводу этой колоритной фигуры, как ни в чем ни бывало расхаживавшей по улицам Манхэттена в одежде из оленьих шкур и с гигантским ножом за поясом.

Вылитый Дейви Крокетт, мать его.

Так я познакомилась с Юстасом Конвеем.


За два дня среди нью-йоркских небоскребов, которые вдруг стали казаться нелепыми, я узнала всё о жизни Юстаса Конвея. В один из вечеров я повела Джадсона и Юстаса в одно злачное место в Ист-Виллидж пропустить по маленькой; пока Джадсон танцевал со всеми симпатичными девчонками и рассказывал им увлекательные байки о жизни на ранчо, мы с Юстасом сели в уголке, и Юстас не торопясь поведал мне о том, как прожил семнадцать лет в вигваме в Северной Каролине, на южных склонах Аппалачей. Он называл свои владения Черепашьим островом – в честь большой черепахи, которая, согласно индейской легенде о Сотворении мира, носит на спине Землю. Юстас сказал, что ему принадлежат тысяча акров земли в лесу, совершенно неосвоенная территория, и заповедное водохранилище.

Мне стало любопытно. Как человек, который питается опоссумами и подтирает зад листьями, сумел накопить на тысячу акров девственного леса? Но оказалось, Юстас Конвей был не так уж прост. Он скупил эту землю постепенно за деньги, заработанные лекциями в местных школах, где он учил восторженную мелюзгу питаться опоссумами и подтирать зад листьями. Земля, признался он, это единственное, на что он потратил деньги за всю жизнь. Все остальное он мог сделать своими руками – построить, вырастить или убить. Он добывал еду охотой, пил воду из речки и сам шил себе одежду…

Юстас признался, что люди слишком романтизируют его образ жизни. Потому что, когда его спрашивают, чем он зарабатывает на жизнь, он отвечает: «Живу в лесу». Каждый собеседник сразу млеет и мечтательно произносит: «О лес! О лес! Обожаю лес!», – как будто Юстас целыми днями только и делает, что пьет росу с лепестков клевера. Нет, «жизнь в лесу» для Юстаса Конвея означала совсем другое.

Несколько лет назад, к примеру, он охотился на оленя зимой и увидел великолепной красоты восьмилетнего самца, который кормился в кустах. Юстас выстрелил. Олень упал. Юстас не знал, мертв ли олень, и стал ждать, не попытается ли тот подняться и убежать. Олень не шевелился. Медленно и бесшумно Юстас подкрался к тому месту, где упал олень, и увидел, что громадный зверь лежит на боку, а из носа его течет тонкая парующая струйка крови. Глаза оленя двигались – он был жив.

«Вставай, братец! – крикнул Юстас. – Вставай, и я прикончу тебя!»

Олень не двигался. Было невыносимо смотреть, как он лежит там раненный, но стрелять в упор в его прекрасную голову также невыносимо. Поэтому Юстас достал из-за пояса нож и вскрыл оленю яремную вену. Еще живой олень взбрыкнул и начал бодаться. Юстас ухватился за рога, по-прежнему сжимая нож, и началась борьба. Человек и животное продрались через кусты, скатились по откосу; олень брыкался, Юстас пытался направить острые рога в стволы деревьев и камни. Наконец он разжал одну руку и перерезал оленю шею – рассек вены, артерии, горло. Но животное все еще брыкалось. Тогда Юстас ткнул его мордой в землю, прижал голову коленями и удушил умирающего зверя. А потом обагрил руки в его крови и размазал ее по своему лицу. Юстас плакал и смеялся и в экстазе благодарил Вселенную за это чудо – удивительное существо, которое столь мужественно пожертвовало жизнью ради того, чтобы он, Юстас, мог выжить.

Вот что Юстас Конвей понимал под «жизнью в лесу».


Наутро после нашего разговора в баре я и братья пошли гулять в парк Томпкинс-Сквер.[13] Там я с Джадсоном потеряла Юстаса. Я нигде не могла его найти и заволновалась – подумала, что в непривычной среде он беспомощен и уязвим. Но когда наконец обнаружила его, он был занят приятной беседой с такой страшной шайкой драгдилеров, которых никто не хотел бы встретить в темном переулке. Они угостили его крэком; Юстас вежливо отказался, но продолжил разговор о других вещах.

– Йоу, чувак, – обращался к нему один из драгдилеров в тот момент, когда я подошла, – где ты прикупил такую крутую рубаху?

Юстас объяснил, что не купил свою рубашку, а пошил сам. Из оленьей шкуры. Он в деталях описал, как выстрелом из ружья убил оленя, освежевал его («Вот этим самым ножом!»), выдубил шкуру при помощи оленьих мозгов, раскроил ее и сшил рубашку сухожилиями, извлеченными из позвоночника зверя. Он заверил торговцев наркотиками, что это не так уж сложно и при желании они могут сделать то же самое. А случись им посетить его домик в горах, его Черепаший остров, он с удовольствием обучит их всем премудростям выживания в диких условиях.

Я сказала:

– Юстас, нам пора.

Члены шайки пожали ему руку и сказали:

– Ты крут, Юстас. Ты крут.

Вот так Юстас общается со всеми – при любой возможности старается рассказать людям о природе. При этом он не отшельник, не хиппи и не адепт апокалипсических теорий. Он живет в лесу не потому, что прячется от людей, и не потому, что выращивает марихуану, и не потому, что там у него склад оружия на случай неминуемой расовой войны. Он живет в лесу, потому что там его место. И он пытается вдохновить других людей составить ему компанию, потому что верит, что его призвание, ни больше ни меньше, – возродить американский дух, снова научив граждан нашей страны жить на фронтире. Другими словами, Юстас Конвей считает, что его призвание – изменить мир.

Черепаший остров – идеальный мир площадью тысячу акров, созданный по собственному плану Юстаса, – был задуман как школа, дикий университет, монастырь под открытым небом. После того как Юстас годами изучал примитивные сообщества, после того как дикая природа бесчисленное множество раз способствовала его саморазвитию, у него сложилась целая теория. Он убежден, что современное американское общество сможет избавиться от царящего в нем морального разложения, от жадности и недугов, лишь ощутив тот восторг, что возникает при непосредственном соприкосновении с «высоким искусством и добродетелью природы».

Он верит, что наше постоянное стремление к комфорту уничтожает неприрученную красоту природы, нашей истинной среды обитания, которая очень многому способна нас научить, заменяя ее красотой безопасной, но насквозь фальшивой «среды». Юстас видит перед собой общество, идущее по пути деградации, к которой его подталкивает пресловутая американская находчивость. Умные, амбициозные, вечно стремящиеся к большей эффективности, всего за два коротких века мы создали вокруг себя мир круглосуточного комфорта, где достаточно лишь нажать кнопку, чтобы получить желаемое. Для удовлетворения основных человеческих потребностей, таких как еда, одежда, крыша над головой, развлечения, транспорт и даже сексуальные удовольствия, нам не нужно больше трудиться, исполнять ритуалы и даже осознавать эти самые потребности. Теперь, чтобы получить всё это, нужны всего лишь деньги. Или кредитная карточка. Поэтому никто больше ничего не умеет делать. Все владеют одним узким специальным навыком, который позволяет заработать достаточно денег, чтобы оплатить удобства и услуги, необходимые современному человеку.

Но, заменив все сложности нажатием кнопки, мы что-то потеряли – и Юстас единственный, кто чувствует эту потерю. Наш народ все чаще страдает от депрессии и стрессов, и это неудивительно. Говорят, что все современные удобства служат для того, чтобы сэкономить нам время. Но что мы будем делать в это свободное время? Мы создали систему, которая удовлетворяет все наши потребности, не вынуждая нас прилагать усилия и действовать, и теперь можем заполнить свободное время… но чем?

Ну, прежде всего, для этого есть телевидение – целая куча телепрограмм, которые отнимают часы, дни, недели и месяцы жизни среднего американца. Кроме того, работа. С каждым годом американцы проводят на работе всё больше и больше времени; почти в каждой семье оба родителя (при условии, что семья полная) просто вынуждены работать полный день, чтобы иметь возможность оплатить все товары и услуги. А работа означает время на дорогу. А это означает стресс. Меньше времени на семью и друзей. Еду в машине по пути на работу. Здоровье, которое ухудшается из года в год. (За всю историю человечества ни в одной стране не было столько толстяков и ведущих сидячий образ жизни людей, как в Америке. И с каждым годом средний американец всё набирает и набирает в весе. Такое впечатление, что нам так же плевать на наше здоровье, как и на природные ресурсы: мы считаем, что, если откажет жизненно важный орган, всегда можно купить новый. Мы уверены, что кто-то другой всё за нас сделает. И точно так же мы верим, что кто-то другой посадит новый лес, если мы вырубим старый. Если вообще заметим, что леса больше нет.)

Эта позиция не только эгоистична – она также свидетельствует о том, как далеко мы ушли от истоков. Мы потеряли всякую связь с природой. Вот так всё просто. Мы больше не выращиваем плоды и овощи, поэтому нам незачем обращать внимание на ту же смену времен года. Какая разница, зима на дворе или лето, если клубника продается круглый год? Если круглый год можно поддерживать комфортную температуру 70 градусов по Фаренгейту[14] в жилище, как мы заметим, что близится осень? Должны ли мы готовиться к осени? Проявлять к ней уважение? Или задумываться о том, есть ли связь между конечностью нашего существования и осенью, временем, когда всё живое в природе умирает? А когда снова приходит весна, должны ли мы замечать возрождение всего живого? Нужно ли остановиться ненадолго и, возможно, поблагодарить кого-нибудь за это? Порадоваться этому? Если никогда не выходить из дома, кроме как на работу, нужно ли вообще замечать эту мощную, сокрушительную, невероятную и вечную жизненную силу, которая течет и изменяется вокруг нас беспрестанно?

Ответ очевиден: нет. Потому что мы больше не обращаем на эту силу внимания. Так кажется Юстасу Конвею, когда он смотрит на Америку. Он видит людей, утративших связь с естественными циклами, которые в течение тысячелетий лежали в основе человеческого существования и человеческой культуры. Утратив эту жизненно важную связь с природой, мы рискуем утратить нашу человечность. Мы не инопланетяне на нашей планете; Земля наш дом, и все живые существа состоят с нами в родстве. Эта планета подарила нам жизнь, и здесь мы умрем, а в промежутке это наш дом. И нам никогда не понять самих себя, если мы не знакомы с законами жизни на Земле хотя бы в общих чертах. Нам необходимо это знание, чтобы осмыслить нашу жизнь в более глобальном, метафизическом контексте.

Но пока Юстас видит пугающее зрелище: мы настолько оторваны от естественных ритмов, что идем по жизни как сомнамбулы: слепые, глухие, лишенные чувств. Как роботы мы обитаем в стерильной среде, в которой притупляется ум, ослабляется тело и атрофируется душа. Но Юстас верит, что в наших силах снова стать людьми. Мы снова становимся людьми, когда задумываемся о том, сколько лет той или иной горе. Когда наблюдаем за идеальным ритмом приливов и отливов, рассветов и закатов. Когда собственными глазами видим жестокую красоту убийства ради выживания. Замечая каждый нюанс нашего природного окружения, мы наконец видим картину целиком и осознаем, что каждому из нас дается лишь один ослепительный момент жизни на Земле, – и мы должны встретить эту реальность с восторгом и ощущением собственной ничтожности, покорившись законам Вселенной и исполнившись благодарности за возможность быть ее частью – пусть малой, но все-таки неотъемлемой.

Сама по себе эта идея не радикальна. Этими же понятиями оперируют все приверженцы экологического образа жизни на Земле. Но Юстас Конвей отличается от них тем, что он с раннего детства испытывал абсолютную уверенность в том, что его личное предназначение – помочь американцам вырваться из этого сомнамбулического существования. Он всегда верил, что лишь у него одного есть на это силы, лишь он один может взять на себя ответственность и стать вестником перемен. Один человек, одна идея.

А идея, собственно, заключалась в том, чтобы заманить американцев в таинственный утопический мир, построенный в лесу Юстасом. Там под его руководством они избавились бы от слабости, невежества и мелочности – последствий современного воспитания. Используя свое обаяние как приманку, он завел бы людей обратно в леса, снял с их глаз шоры, показал бы им великолепные пейзажи нетронутого фронтира и воскликнул: «Смотрите же!» Затем отступил бы в сторону и начал любоваться пробуждением.

Юстас всегда хотел, чтобы к нему приезжали дети и жили в примитивных летних лагерях, но и взрослых он принимал с радостью. Они становились его «учениками» и в течение довольно длительного времени всерьез изучали жизнь в условиях дикой природы под его руководством. Разумеется, он понимал, что невозможно затащить в лес всех американцев до последнего, и потому дал клятву выбираться в «мир» и проповедовать свою идею, быть проводником лесного духа среди людей, нести запах леса в волосах, на коже, в своих словах. Он проповедовал свою доктрину в школах, на ярмарках, в супермаркетах, на парковках и бензоколонках – одним словом, везде, где мог. Горячо объяснял свою точку зрения бизнесменам, няням, домохозяйкам, проституткам, миллионерам и наркоманам Америки.

Юстас всегда был уверен, что, вдохновившись его энергией и примером, американский народ постепенно изменится. Отдельные американцы станут более зрелыми и научатся снова быть сильными и находчивыми. Затем они оставят своего учителя и отправятся распространять новые знания среди соотечественников. Через этих проповедников идея Юстаса Конвея о жизни в идеальном согласии с природой передастся от семьи к семье, от города к городу, от округа к округу и от штата к штату, пока наконец все мы не начнем жить, как он: сами выращивать съедобные растения, разжигать огонь с помощью двух палочек и ценить дар человеческого существования. Тогда мы спасем и нашу великую нацию, и всю планету.

Таков был план Юстаса.

Слишком смело? Безусловно. Но Юстас был не таким, как все…

Его нельзя было не воспринимать всерьез. Как восторженно заявлял его брат Джадсон, а я впоследствии убедилась своими глазами, навыки Юстаса по выживанию в условиях дикой природы были поистине бесчисленны. Он умел всё. У него были все физические и умственные задатки, необходимые, чтобы преуспеть. Идеальные зрение, слух, чувство равновесия, рефлексы и сосредоточение. Развитые мышцы и легкое, но сильное тело, как у прирожденного бегуна на средние дистанции. Его тело было способно на всё, что от него требовалось. Как и ум. Юстасу достаточно было однажды услышать какую-нибудь мысль или понаблюдать за процессом, чтобы воспроизвести его в точности, закрепить навык и немедленно начать совершенствовать принципы этого процесса. Мне никогда не приходилось встречать людей, которые были бы так внимательны к своему непосредственному окружению. Цитируя слова Генри Адамса об одном из ранних американских поселенцев, можно сказать, что ум Юстаса был похож на «режущий инструмент – практичный, экономичный, острый и точный».

Людям с таким складом ума свойственна шокирующая честность. Когда я однажды спросила Юстаса, есть ли что-нибудь, что он не умеет делать, он ответил: «Нет, наверное, ничего, что давалось бы мне с большим трудом». Другими словами, его убежденность в том, что он может изменить мир, подкрепляется уверенностью в своих силах. Добавьте к этому непоколебимую силу воли и твердую жизненную позицию прирожденного реформатора. А еще обаяние, которое воздействует на каждого, с кем Юстасу случится вступить в разговор.

На Черепашьем острове я впервые побывала в 1995 году. В середине моего отпуска Юстас должен был покинуть горы, и я поехала с ним. Ему пришлось выйти из леса (а он часто это делает), чтобы рассказать о жизни в лесу, заработать денег и разнести благую весть. И вот мы проехали через всю Северную Каролину и очутились в маленьком летнем лагере, где детей учили экологически ответственному образу жизни. Группа угрюмых подростков собралась в столовой в ожидании вечернего мероприятия, и на первый взгляд все они казались придурками – кричали, хамили, толкались, визжали и хохотали. Задачей Юстаса было увлечь этих деток идеей жизни на лоне природы.

«Ничего хорошего из этого не выйдет», – подумала я тогда.

Юстас, в джинсах и клетчатой рубашке – в тот раз обошлось без оленьих шкур, – вышел на сцену и зашагал к микрофону. На шее у Юстаса висели два больших клыка койота. К поясу был пристегнут нож.

Дети по-прежнему визжали, пихались и хихикали.

Юстас, худой и серьезный, стоял у микрофона, сунув руки в карманы. Помолчав немного, он сказал:

– Я не привык кричать, поэтому и сегодня буду говорить тихо.

Толчки, визг и смех прекратились. Кривляющиеся подростки в благоговении обратили взоры на Юстаса. Мертвая тишина наступила как по команде, клянусь. Прямо как в книжке «Учителю с любовью».[15]

– Я ушел в лес, когда мне было семнадцать, – заговорил Юстас. – Я был немногим старше, чем вы сейчас… – И он поведал о своей жизни.

Дети смотрели на него, как загипнотизированные: в тот момент можно было каждому из них делать прививку, и они этого не заметили бы. Юстас рассказал им о выживании в условиях дикой природы и своих приключениях и произнес свою знаменитую речь о мире коробок и мире кругов.

– Я живу среди природы, где все взаимосвязано, все представляет собой круг, – сказал он. – Времена года сменяются по кругу. Наша планета круглая и движется вокруг солнца. Вода в природе также перемещается по кругу – падает с неба и разносится по Земле, распространяет жизнь, а затем испаряется. Я живу в круглом вигваме и развожу костер круглой формы, а когда ко мне приходят близкие, мы садимся в круг и разговариваем. Жизненные циклы растений и животных также кругообразны. Я живу на лоне природе и вижу это своими глазами. Древние люди понимали, что наш мир представляет собой круг, но мы, люди современные, больше этого не замечаем. Я не живу в зданиях, потому что здания – это мертвое место, где ничего не растет, не течет вода, где кончается жизнь. Я не хочу жить там, где нет жизни. Люди говорят, что я отказываюсь жить в реальном мире, но на самом деле это они, современные американцы, живут в мире придуманном, потому что разорвали связь с естественными жизненными циклами…

– Круговорот жизни яснее всего предстал передо мной, – продолжил Юстас, – когда я ехал на лошади по Америке и увидел труп недавно погибшего койота. От жары в пустыне тело койота превратилось в мумию, но вокруг зеленым кольцом уже росла свежая трава. Животное отдавало земле питательные вещества, и та возрождалась снова. Тогда я понял, что это не смерть, а вечная жизнь. Я вынул у койота зубы и сделал себе это ожерелье, которое всегда висит у меня на шее, чтобы я не забывал этот урок…

– Но жизнь сегодняшних людей – представляет ли она собой круг? – спросил он. И сам ответил: – Нет. Их жизнь – это коробка. Они просыпаются каждое утро в коробке – своей спальне, – потому что другая коробка рядом начинает пищать, сообщая, что пора вставать. Едят завтрак из коробки, а потом выбрасывают эту коробку в другую коробку. Потом выходят из коробки, в которой живут, садятся в коробку на колесах и едут на работу, а это еще одна большая коробка, разделенная на сотни маленьких коробочек, где люди целый день сидят и смотрят в коробки перед собой – компьютерные мониторы. Когда кончается день, все снова садятся в свои коробки на колесах и едут домой, в свои коробки, где весь вечер сидят у телевизора – коробки, которая их развлекает. Они слушают музыку из коробки, едят еду из коробки и складывают в коробку свою одежду – всю свою жизнь они проживают в коробке! Знакомая картина?

Дети засмеялись и захлопали в ладоши.

– Вылезайте из своих коробок! – призвал детей Юстас. – Вы не обязаны жить так, потому что кто-то сказал, что это единственно возможный путь. Вы не прикованы к своей культуре! Это не единственный способ жить – люди тысячелетиями жили по-другому!

Он говорил еще час, после чего зал взорвался аплодисментами, как на собрании религиозных фанатиков. После лекции Юстас сел на край сцены, выпил из стеклянной бутылки свежей родниковой водой с Черепашьего острова – он везде ее с собой носит. К нему с благоговением подходили притихшие дети, а директор лагеря горячо пожал ему руку и вручил чек на щедрую сумму в скромном конверте. Дети окружили Юстаса плотным кольцом. Самый крутой хулиган в рэперском наряде подошел и встал рядом с Юстасом. Ударив себя кулаком в грудь, он торжественно произнес:

– Ты рулишь, чувак. Ты реально клевый.

Юстас откинул назад голову и рассмеялся. Другие дети выстроились в очередь, чтобы пожать ему руку, после чего забросали его вопросами.

– А вы можете прямо сейчас развести костер?

– Могу.

– Если бы вас высадили голым посреди Аляски, вы бы выжили?

– Думаю, да. Но если бы у меня был нож, было бы проще.

– Вам было страшно, когда вы впервые ушли в лес?

– Нет. Цивилизация гораздо страшнее леса.

– А ваши родители злились на вас, когда вы ушли?

– Отец не понимал, почему я не хочу жить в современном доме с удобствами, но мама все поняла.

– Вы когда-нибудь болеете?

– Редко.

– А к врачу ходите?

– Никогда.

– Вы умеете водить машину?

– А как бы я сегодня сюда добрался?

– Вы пользуетесь какими-нибудь современными инструментами и приборами?

– Постоянно пользуюсь бензопилой, чтобы расчищать от зарослей землю. Телефоном. Пластиковыми ведрами. Да, пластиковое ведро – это вещь! У меня много корзин и коробок из коры и травы, я знаю, как их делать, и много раз пользовался примитивными методами добычи воды. Но пластиковые ведра, скажу я вам, значительно упрощают дело. Ух! Пластиковые ведра! Чудо. Жить без них не могу.

– А зубная щетка у вас есть?

– В данный момент нет.

– А расческа?

– Раньше у меня была расческа из дикобраза. Но теперь нет.

– Как это из дикобраза?

– Из его щетины.

– И как вы ее раздобыли?!

– Однажды, когда я отправился в поход по Аппалачской тропе, дикобраз спас мне жизнь, и в его честь я сделал расческу из его щетины.

– А как дикобраз спас вам жизнь?

– Он дал мне еду, когда я умирал с голоду.

Последовала длительная пауза: дети пытались понять, что это значит. Потом они хором произнесли: «А-а-а…» – и расспросы продолжились.

– Почему вы умирали с голоду?

– Потому что еды не было.

– Почему не было еды?

– Дело было зимой.

– А сколько времени вы дольше всего не ели?

– В течение двух недель, а потом убил того дикобраза.

– Покажете расческу из его щетины?

– У меня ее больше нет. Как-то раз принес на лекцию вроде этой и показал ребятам примерно вашего возраста, а потом кто-то ее украл. Можете представить, как я расстроился?

– У вас есть ружье?

– Даже несколько.

– Вы когда-нибудь убивали человека?

– Нет.

– А жена у вас есть?

– Нет.

– Почему?

– Наверное, я пока не встретил подходящую женщину.

– А вы хотите жениться?

– Больше всего на свете.

– В лесу бывает одиноко?

Юстас не сразу ответил. Задумался, а потом с улыбкой сказал:

– Только по вечерам.


Позднее тем вечером, когда мы с Юстасом остались наедине, он признался, что у него сердце разрывается, когда он общается с современными американскими подростками. Да, он находит с ними общий язык, но люди не способны понять, как глубоко ранит его невежество этих детей, их безответственность в личных отношениях, неуважение к старшим, зацикленность на материальных желаниях и полная беспомощность, которой никогда не встретишь, скажем, у детей амишей.[16]

Но я невнимательно слушала жалобы Юстаса, потому что мне не давали покоя несколько вопросов.

– Хотела спросить о сегодняшней лекции, – сказала я. – Вас везде так встречают?

– Да, – ответил Юстас.

– Люди любого возраста, из всех социальных групп?

– Да.

Я задумалась и после паузы спросила:

– Как вы думаете, почему эти дети так внимательно слушали вас сегодня?

Юстас ответил так быстро, однозначно и прямо, что у меня по спине пробежали мурашки.

– Потому, – сказал он, – что они сразу поняли: я настоящий. Раньше им наверняка не приходилось встречать настоящих людей.

## Глава 2

> Мой сын, мой палач,

> Беру тебя на руки,

> Маленький и смирный, ты только что встал,

> Согрею я тебя своим теплом.

> Дональд Холл, «Мой сын, мой палач» [17]

Зимой 1975 года, когда Юстасу Конвею было четырнадцать, он начал новый дневник и в самом начале написал:

«Я, Юстас Конвей, живу в довольно большом доме в Гастонии, Северная Каролина. У меня есть мать и отец, а также двое братьев (Уолтон и Джадсон) и сестра (Марта). Я увлекаюсь индейскими ремеслами и фольклором. Недавно организовал группу для исполнения индейских танцев. В группу вхожу я, мой брат Уолтон (старший из двух), Томми Моррис – это мой близкий друг, он живет в двух кварталах от моего дома – и Пит Моррис, брат Томми. Их отец покончил с собой примерно два года назад, но мать скоро опять собирается замуж. Я хожу в музей естественной истории Шиле,[18] как только появляется возможность, потому что мне там нравится, и нравятся люди, которые там работают. Я сам чуть не устроился туда на работу! Моя комната похожа на музей. Я завесил стены индейскими рисунками и фотографиями индейцев, медвежьими шкурами, которые прислал мне дядя с Аляски, и всякими индейскими вещицами, которые сделал сам. Больше в моей комнате уже ничего не помещается, там очень мало свободного места, а есть еще столько вещей, которые я не могу там хранить!»

Он был необычным ребенком. Постоянно был чем-то занят. Ходил каждый день в школу, разумеется, – но лишь потому, что так было необходимо. После школы ехал на велосипеде в музей Шиле – небольшой естественно-научный музей с запылившимися диорамами времен Первой мировой войны, изображавшими флору и фауну Северной Каролины. Именно там была его настоящая школа: директор музея, мистер Алан Стаут, проникся симпатией к мальчику и всегда был рад видеть его под крышей музея, ставшего для Юстаса сказочным убежищем.

А Юстаса сложно было не полюбить. У него была потрясающая широкая улыбка, хоть улыбался он редко – был серьезным мальчиком, что мальчикам вообще несвойственно. Стойкий в своих увлечениях, он интересовался геологией, антропологией, историей, биологией – всем, о чем слышал. Мистер Стаут разрешал Юстасу целыми днями возиться в подсобках музея, и мальчик был в полном восторге. («Никто не знает об индейцах больше мистера Стаута, – с благоговением писал Юстас в своем дневнике. – И еще он пишет прекрасные акварели – пейзажи Теннесси, где он родился и вырос».) Никогда мистер Стаут не встречал таких детей, как Юстас, и больше не встретит. Стоило дать этому мальчику книгу, как он прочитывал ее от корки до корки, задавал с десяток вопросов, а к следующему вечеру просил новую. Когда мистер Уоррен Кимзи, музейный спец по набиванию чучел, показал Юстасу, как очищать от шкуры и потрошить убитого кролика, мальчик повторил операцию с фанатичным стремлением к совершенству и тут же потребовал другого кролика, чтобы улучшить свой навык.

«Уоррен в музее новичок, – писал Юстас в своем дневнике. – Но он уже успел стать мне ближе всех. Он нравится мне больше всех людей в мире».

Юстас был прекрасным помощником. Его энтузиазм не угасал ни на минуту. Юстас был всегда рад помочь подмести в кладовой или взять на себя любую обязанность, даже если от нее отказались все остальные. Мистер Стаут даже разрешил ему проводить в музее репетиции индейских танцев. Юстас был главным в группе, а мистер Стаут – кем-то вроде тренера. Он возил ребят на соревнования, учил их шить и украшать бусинами традиционные индейские танцевальные костюмы, довольно сложные в изготовлении. Когда Юстас стал старше, мистер Стаут начал брать его в байдарочные походы на реку Катавба Саут-Форк, где он собирал образцы воды для государственных исследований по экологии. Иногда они с Юстасом вдвоем ходили в походы, и мистер Стаут с восхищением наблюдал, как паренек ловит, убивает, свежует, жарит и ест гремучих змей.

Юстас не просто нравился мистеру Стауту – директор уважал мальчика. Считал его гением. Внимательно следил за взрослением Юстаса Конвея, как Томас Джефферсон – за взрослением своего юного соседа по имени Мерриуэзер Льюис[19] (мальчик, о котором президент всегда вспоминал, что тот «даже в юном возрасте обладал невиданной смелостью, предприимчивостью и прозорливостью»). Кроме того, мистер Стаут чувствовал, что Юстасу просто необходимо где-то проводить время после школы – где угодно, только не дома. Он не знал подробностей жизни семьи Юстаса, но встречал его отца, а этого было достаточно, чтобы понять, что жизнь в «довольно большом доме» на Дирвуд-драйв была несладкой.

И вот Юстас коротал время в музее, после чего убегал в леса за домом. Проверял капканы, охотился на черепах, протаптывал тропинки. И всё, что видел во время своих лесных вылазок, описывал в дневнике. Он вел дневник много лет, но не записывал в нем свои переживания, а скорее дотошно фиксировал все, что произошло с ним за день (от приключений на природе до более рутинных событий), и составлял длинные списки того, что предстоит сделать на следующий день.

«Сегодня кормил червяками малыша каймановой черепахи. Смотрел фильм про мальчика и его ручного голубя, репетировал пляску с обручами[20] и начал готовить перья для украшения боевого посоха.[21] Потом тренировался играть в настольный теннис. Я делаю успехи. Намерен читать Библию каждый вечер, пока не дочитаю до конца. Возможно, возьмусь за головной убор, который должен быть украшен настоящими перьями из индюшачьего хвоста».

«Сегодня наткнулся на трехдневный след пумы. Поймал пятнистого полоза длиной пять с половиной футов. Поставил капкан на енота в том месте, где видел следы трехдневной давности. Надеюсь поймать его, чтобы использовать его шкуру».

«Начал читать книгу „Войны с западными индейцами“. Начал работу над чучелом оленя – набил две ноги… Марта сказала, что на Гарднер-Парк-драйв сбили белку. Я освежевал ее и заморозил – разделаю потом».

Целая страница в его детских дневниках была озаглавлена «Лягушки». Там он записывал информацию и наблюдения. («Сегодня поймал трех древесных лягушек и посадил в свой террариум объемом 10 галлонов. Наутро обнаружил в поилке кучку икры. Еще я поймал саламандру и подсадил ее к лягушкам. По-моему, одна лягушка умерла, потому что я давно не видел их втроем…»)

На первый взгляд Юстас был кем-то вроде Генри Торо[22] в миниатюре. Но не совсем. Хотя он был внимателен к окружающей среде, у него никогда не было (и не появится) умения Торо наслаждаться природой в праздности. (К примеру, Торо писал: «Порой летним утром, приняв ванну, как обычно, я мог сидеть на залитом солнцем крыльце от восхода до полудня, погруженный в раздумья среди сосен, орешника и сумахов,[23] в полном одиночестве и тишине».) Юстас Конвей никогда не стал бы предаваться подобному праздному декадентству. Даже в детстве он никак не мог сидеть часами и наблюдать за движением солнца в небе – слишком много у него было деятельной энергии. Юстаса постоянно обуревала жажда действия. Его скорее можно сравнить с юным Тедди Рузвельтом, который тоже был энергичным и целеустремленным ребенком, тоже учился у мастера-таксидермиста, с такой же увлеченностью создал мини-музей естествознания в собственной спальне и так же аккуратно фиксировал научные наблюдения в своих детских дневниках. Юного Юстаса Конвея, как и Тедди Рузвельта, можно назвать «человеком действия».

Друзей у Юстаса было немного. Он слишком отличался от других детей и даже в возрасте десяти лет это понимал. Глядя на своих ровесников, он видел ребят, которые часами просиживали перед телевизором, а потом обсуждали то, что увидели, и подражали телевизионным персонажам. А он не знал ни одного из этих героев.

Еще у других ребят были странные увлечения. В школьной столовой они играли в игру с непонятными правилами: надо было украсть у других мальчиков карандаши и разломать их надвое; кто сломает больше всего карандашей, получает больше очков. Эта игра вызывала у Юстаса недоумение и расстраивала его. Разве можно с таким неуважением относиться к чужой собственности? Ведь карандаши сделаны из дерева и стоят денег. Он также видел, как в классе мальчишки тратили целые семестры на то, что рисовали гоночные машины в тетрадках – причем каждую на новом листке! Даже тогда Юстас недоумевал: какая напрасная трата времени… и бумаги. Казалось, этим мальчишкам просто нечем заняться. Они умели лишь драться и ломать вещи. Но Юстас всегда мог найти себе полезное занятие; никаких часов в сутках не хватило бы, чтобы выполнить и изучить всё, что ему хотелось.

Многие соседские ребята знали его и участвовали в его жизни, но не были друзьями в обычном для детей смысле: они скорее уже тогда были его учениками. К примеру, Юстас шел по улице, обернув вокруг шеи черного гигантского большеглазого полоза, что не могло не привлечь внимания. Дети собирались вокруг Юстаса и задавали вопросы, а он рассказывал им о повадках и жизни змеи и поручал собрать еды для нее, а особо заинтересованных брал с собой в лес и учил ловить змей самостоятельно. Даже старшие ребята ходили с Юстасом в лес: он учил их строить крепости, следя за процессом, и ходить по болотам в поисках еды для ручных черепах.

Но в школе у Юстаса друзей не было. Без полоза на шее, который мог служить темой для разговора, и лесного пейзажа как свидетельства собственного авторитета он был совершенно безнадежен в общении со сверстниками. В столовой сидел с такими же изгоями, как он сам – умственно отсталыми школьниками, детьми с ортопедическими скобками на ногах и отпрысками беднейших семей Гасконии, на которых было грустно смотреть. Но и с этими детьми он не дружил. Они даже не знали его имени. Просто обедали вместе каждый день и с виноватым облегчением отводили взгляд, когда школьные задиры выбирали себе новую жертву.

Но был среди учеников один мальчик по имени Рэнди Кейбл, который переехал в Гастонию недавно. Его родители были горцами из аппалачской деревни. Они переехали в обеспеченный пригород, чтобы найти работу на местных фабриках. У Рэнди тоже не было друзей. И вот как-то раз в седьмом классе он как обычно играл один на перемене на самом краю детской площадки, где кончался асфальт и начинался лес. Другие дети затеяли шумную игру в бейсбол, но Рэнди Кейбл не умел играть в бейсбол. Он бродил на опушке леса и вдруг нашел черепаху. Едва он стал разглядывать ее и трогать палкой, когда к нему подошел Юстас Конвей – высокий, смуглый и серьезный мальчик.

– Любишь черепах? – спросил он.

– А кто их не любит, – ответил Рэнди.

– Я все о черепахах знаю. У меня на дворе живет больше сотни, – сказал Юстас.

– Да ладно.

– Правда. Хочешь, приходи ко мне домой, я тебе покажу. Рэнди Кейбл подумал: ага, как же.

Но после уроков приехал к Юстасу на велосипеде и собственными глазами убедился, что тот говорил правду. На его дворе действительно жила обширная и ухоженная колония черепах. Несколько десятков клеток и ящиков, в которых проживало более ста черепах разных пород, стояли в тени и были снабжены системой подвода и отвода воды. С шестилетнего возраста Юстас кормил их и ухаживал за ними по круговому графику, тщательно фиксируя всё происходящее в своем дневнике.

Юстас любил черепах. Ему нравился их характер, спокойствие и идеальное душевное равновесие, аура безмятежности и древности, которую они вокруг себя создавали. По части черепах у Юстаса был настоящий талант. Он мог найти черепаху где угодно. Заметить даже хорошо спрятавшуюся черепаху, у которой торчит из травы всего один квадратный дюйм панциря. В детстве Юстас даже пару раз слышал звук, который издают черепахи. Он молча шел по лесу, и вдруг до него донеслось это почти беззвучное шипение, когда черепаха быстро втягивает в панцирь голову и лапы. Юстас остановился, замер, оглянулся и увидел ее – маленькую коробчатую черепаху всего в трех футах. Она спряталась в зарослях, укрывшись в своем панцире.

Юстас разработал целую систему по отлову хитрых расписных черепах, которые обитали в прудах и озерах. Притаившись с удочкой на лесистом берегу, он закидывал в воду приманку – большой кусок жирного бекона – в паре футов от греющейся на солнце черепахи. Затем он медленно проводил приманку мимо черепахи, пока та не улавливала запах и не сползала в воду. Тогда Юстас осторожно подманивал ее к берегу, а потом выскакивал из кустов, прыгал в воду с сетью наготове и хватал черепаху, прежде чем та успевала в испуге нырнуть на дно.

Дома он сажал пойманную черепаху в один из фанерных ящиков: каждый такой ящик был изготовлен специально с учетом нужного для животного количества тени, воды и травы. У Юстаса жили замыкающиеся черепахи, иловые черепахи, коробчатые и расписные. Он кормил их раками, овощами и червями (последних разводил сам под бревнами, аккуратно разложенными в лесу за домом). Черепахи Юстаса были так довольны жизнью, что размножались в неволе. Еще у него на заднем дворе жили змеи и осиротевший детеныш лисицы по кличке Спутник. (Местный житель нашел животное и принес в музей, чтобы там о нем позаботились, – а мистер Стаут отдал его Юстасу.) Это была империя Юстаса, где царил полный порядок; именно такой ее увидел Рэнди Кейбл в тот день. Деревенскому парнишке вроде Рэнди всё это показалось раем. И мальчики стали друзьями.

«Сегодня впервые ходил к Рэнди Кейблу домой, – написал Юстас в своем дневнике вскоре после того, как показал Рэнди черепах. – Он показал мне свой лес и ручей. Видели следы ондатры, енота, птицы и кошки. Рэнди показал мне ондатровую нору в глинистом берегу ручья. Сделали птичий силок из длинной веревки и положили приманку – кусок хлеба. Дрозды всё ходили и ходили вокруг нее, но ни один не зашел внутрь петли. Еще мы наделали кольев для ямы-капкана. А я снял шкуру с кролика, чтобы сшить из нее телогрейку».

Так шли месяцы и годы. Юстас запомнился Рэнди странным и любопытным ребенком: он много знал и смотрел на окружающий мир с несвойственной большинству двенадцатилетних ребят восприимчивостью. Видел даже мельчайшие детали. Например, однажды он сказал Рэнди: «Любишь шоколад? Знаешь, как лучше всего его есть? Положи маленький кусочек под язык, и пусть там растает. Тогда вкус останется надолго, и ты научишься его ценить».

Юстас обожал Рэнди Кейбла и его отца, который вырос в горах и знал всё об охоте, рыбалке и съедобных дикорастущих травах, которые можно собрать на берегу реки. Юстас бегал к Рэнди при любой возможности. А вот Рэнди заходил к Конвеям намного реже. Там было не очень уютно. Мать Юстаса была милой женщиной, но вот мистера Конвея Рэнди побаивался. Особенно жутко было ужинать в доме Конвеев. Во время еды дети и мать почти всегда молчали. Мистер Конвей сидел во главе стола, мрачный и саркастичный; чтобы вывести его из себя, достаточно было пошевелиться. Казалось, всё его внимание было направлено на Юстаса. Стоило мальчику заговорить, как отец принимался его передразнивать. Если Юстас рассказывал что-нибудь о случившемся с ним за день, мистер Конвей насмехался над сыном, называл все его увлечения «глупыми детскими играми». Когда он спрашивал, как Юстас написал последнюю контрольную работу по математике, и получал ответ, который ему не нравился, – на мальчика обрушивался град оскорблений и насмешек.

– Ты идиот, – говорил Юстасу отец. – Никогда не встречал такого тупицу, как ты. И как у меня мог родиться такой придурок? Что мне прикажешь думать? Ты просто ни на что не годен и никогда ничему не научишься.

И мистер Конвей призывал других детей вместе с ним посмеяться над невиданной тупостью их никчемного старшего брата. И они с охотой соглашались – как те непопулярные дети с ортопедическими скобками на ногах из столовой, которые всегда были рады, что издеваются не над ними, а над кем-то другим.

Еще Рэнди Кейбл заметил, что отец Юстаса постоянно придирается ко всем насчет поведения за столом. Прежде ему никогда не приходилось бывать в «приличном» доме и сидеть за столом, где соблюдались столь строгие правила. Если Юстас ел слишком быстро или брал не ту вилку, отец готов был его буквально затоптать за «нелепые и примитивные» манеры. Поэтому Рэнди боялся даже взять вилку; у него дома его никогда не стали ругать бы за что-то подобное. С тех пор прошло тридцать лет, а Рэнди до сих пор не может понять, почему мистер Конвей был так зациклен на столовом этикете. «У нас за столом, – говорит он, – каждый занимался своим делом и помалкивал».

Что ж. Можно сказать, что и у Юстаса дома было то же самое.


Для того чтобы мужчина назвал первенца в свою честь, есть, на мой взгляд, немало причин. Я понимаю, что этот обычай, как правило, является всего лишь социальной условностью (особенно на американском Юге), но мне кажется, что он несет в себе более значительный смысл. Кое-кто говорит, что это тщеславие, – но у меня есть подозрение, что дело тут в качестве, противоположном тщеславию, а именно неуверенности в себе. Это побуждение кажется мне трогательным и полным надежды – словно отец, испугавшись ответственности при появлении на свет новой жизни, нового мужчины, нового соперника, обращает тихую молитву к небесам, надеясь именем ребенка создать некую связь между ним и собой. Если ребенок носит знакомое имя, то уже не воспринимается как чужак или возможный узурпатор. Отец может без страха взглянуть на новорожденного сына и сказать: ты это я, а я это ты.

Но в том-то и дело, что он не ты, а ты не он. Посему этот обычай хоть и успокаивает, но таит в себе немало риска.

Полное имя мистера Конвея – Юстас Робинсон Конвей III, а своего сына он называл Юстас Робинсон Конвей IV. C самого начала двое различались лишь этим определением: большой Юстас и маленький. Они даже внешне были похожи, маленький на большого: одинаковые широко распахнутые и умные карие глаза под тяжелыми веками. И поначалу Юстас-старший был очень рад появлению в доме маленького Юстаса. Он замечательно ухаживал за малышом, любил его, гордился им, был к нему внимателен, терпелив, нежен и хвастался его успехами. Готов был играть с ним постоянно. Когда малыш подрос, водил его в лес за домом, показывал на деревья и говорил: «Смотри…»

Юстас был умным и увлекающимся ребенком – и это неудивительно, ведь его отец сам был общепризнанным гением. Гордость старого богатого рода землевладельцев и предпринимателей из южных штатов, он получил специальность инженера-химика и докторскую степень в Массачусетском технологическом институте. (В школе закончил несколько классов экстерном, в колледже перескочил через несколько курсов и защитил магистерскую диссертацию, когда ему было немногим больше двадцати.) В том, что касалось чисел и науки, у него был настоящий дар. Даже больше, чем дар: это была любовь. Алгебра открывала свои загадки Юстасу-старшему с такой же простотой, с какой дается гармония наделенным музыкальным слухом. Физика? Он души в ней не чаял. Тригонометрия? Сплошное удовольствие. Химия? В химии для него вообще не было загадок – эта наука казалась ему простой, занятной и увлекательной. Головоломки, фигуры, таблицы, уравнения – в этом была вся его жизнь. Он сам себя описывал как человека, «чьим существованием управляет чистая логика». Был ли он тщеславным? Возможно. Даже если и так, вполне логично быть тщеславным в мире, где все остальные – не более чем до абсурда беспечные существа, которые делают выбор, основываясь не на безупречной логике, а на прихотях и эмоциях.

С двадцати до тридцати лет Юстас Робинсон Конвей III работал в университете Северной и Южной Каролины, где читал курс химического машиностроения студентам ненамного его моложе. Работа была хорошая, но ему не нравилась сама академическая среда с ее бесконечными интригами. Ему всегда было сложно работать с людьми. В конце концов он бросил преподавание и устроился в частную компанию – на химический завод. Там он тоже не общался с ровесниками, но его уважали и даже немного боялись за его интеллект. Бывший коллега, для которого Юстас-старший был доктором Конвеем, вспоминает, как однажды пришел к нему с вопросом касательно одной химической формулы. Желая дать как можно более подробный ответ, доктор Конвей начал писать уравнение на доске; он писал и добавлял все больше данных, пока не удалился в другую область химии и, увлекшись, не исписал всю доску. Его коллега, разумеется, ничего не понял.

Суть в том, что Юстас-старший был влюблен в свой интеллект и потому наверняка с восторгом наблюдал за эволюцией интеллекта у своего сына. Он с увлечением наблюдал, как его тезка мудро решает все те удивительные дилеммы, с которыми сталкиваются младенцы в своем развитии. Вот он учится отличать солнечный свет от тени. Узнавать лица и предметы. Вставать на ноги. Складывать слова в предложения. Стоит показать ему листок, и он по его форме назовет дерево. Этот ребенок гений! Еще чуть-чуть, и он начнет решать математические уравнения просто так, для забавы!

И тут Юстасу-младшему исполнилось два года.

В день рождения за завтраком – маленький Юстас всё еще сидел на высоком детском стульчике – Юстас-старший вручил сыну подарок. Перед уходом на работу ему не терпелось посмотреть, как мальчик с подарком играет. Это была головоломка. Но она оказалась слишком сложной для двухлетнего ребенка; маленький Юстас несколько раз попытался ее сложить, отчаялся и быстро потерял интерес. Миссис Конвей вспоминает, как ее муж словно обезумел и напустился на малыша. «Он начал кричать на него и говорить ужасные вещи». Ребенок ничего не понял, до смерти испугался и завопил во весь голос, а когда миссис Конвей попыталась вмешаться, муж накричал и на нее – за то, что балует сына и хочет сделать из него тупицу и неудачника. Нет, вы только посмотрите! Это же простейшая задача! Решение очевидно! Только умственно отсталый ребенок не в силах сложить простую головоломку.

Стоит ли говорить, что с этого момента жизнь Юстаса легче не стала. Она превратилась в кошмар. Мистер Конвей решил, что сын издевается над ним, притворяясь тупицей из упрямства, – и потому мальчику нужна дисциплина. Юстас вспоминает (а его мать и братья подтверждают), что его воспитание скорее напоминало военный лагерь, чем обычное детство. Стоило маленькому Юстасу совершить самую малую провинность – например, взять без спросу молоток из отцовского чулана с инструментами, – как его запирали в комнате, где он часами сидел без еды и воды. Если он не успевал доесть всю еду до крошки за определенное время, Юстас-старший вынуждал его сидеть за столом весь вечер – даже если ребенок засыпал прямо на стуле. Если во время игры Юстасу случалось вырвать кусок дерна из отцовской лужайки, отец бил его деревянным веслом. А случись ему постричь траву против часовой стрелки, – а не по часовой, как приказал отец, – его ждал скандал и суровое наказание.

Когда Юстас-старший вспоминает об этом сейчас (как ни странно, он не прочь поговорить о тех временах), он признает, что допустил ошибку. Да, возможно, он был слишком суров. Но его интересовало лишь одно – как вырастить идеального ребенка. А гнев был результатом острого разочарования, вызванного неожиданными неудачами сына.

– Всем людям свойственно думать, что они могут контролировать своих детей, – но теперь я понимаю, что это невозможно, – сказал он мне. – Лучше вообще ничего не планировать – просто позволить им быть такими, какие есть, и вырасти такими, какими должны стать. Но в молодости я этого не понимал. Когда у меня родился сын, я так обрадовался, что решил, будто могу сделать Юстаса таким, каким хочу его видеть. А потом выяснилось, что ребенок он трудный. А мне хотелось, чтобы он был таким, как я!

– Это каким же? – полюбопытствовала я.

– Прежде всего способным учеником, как я. Никогда не думал, что мой сын не сможет научиться считать! Я часами просиживал с ним, пытался заставить его сосчитать горстку монет, но он был совершенно неспособен! Полная противоположность моим ожиданиям. Я надеялся, что мы вместе будем работать над проектами, но с ним было невозможно работать. Он всегда был проблемным ребенком. Я его совсем не понимаю. Мы друг друга не понимаем.

Как-то раз я спросила мистера Конвея:

– Вы не жалеете, что ваши с Юстасом отношения сложились именно так, а не иначе?

Он ответил сразу, будто ждал, что я задам ему этот вопрос:

– Я очень несчастен из-за того, что наши отношения не сложились. Это самая большая неудача в моей жизни. Но я не знаю, как это исправить. Не думаю, что у нас когда-нибудь будут хорошие отношения.

– Неужели надежды нет?

– Я отказываюсь признавать, что не любил сына. Может, кто-то скажет, что это так. Я не знаю. Мне кажется, я очень его любил. Я был счастлив, что у меня появился сын. Я же вам уже рассказывал. Никак не мог дождаться его рождения.

Юстас Конвей тоже помнит эти монеты. Каждый вечер час за часом его отец раскладывал их стопками на полу в гостиной и требовал, чтобы Юстас решал задачи на сложение, деление и умножение. Он помнит страшную пустоту в голове, которая возникала при этом каждый раз; помнит, как отец запрещал ему ложиться спать, пока он не решит все задачи правильно, до полуночи заставлял его сидеть напротив стопок монет, один вид которых стал вызывать у него страх. Помнит, как плакал, а отец кричал. Помнит унижения и бесконечные издевки.

Реакция мистера Конвея на поведение старшего сына была и чрезмерной, и глубоко личной. Как будто с самого начала он принял решение не хвалить ребенка ни за что, и это решение доходило до откровенного абсурда. Когда в связи с успехами группы, исполнявшие индейские танцы, фотографии Юстаса начали печатать в газетах, его отец нарочно отказывался читать эти статьи. («По мне так это полный бред, – говорил он, – но вы не хотите меня слушать».) Когда Юстасу вручили награду Смитсоновского института за молодежные достижения, отец не пришел на церемонию.

Однажды в Рождество Юстас-младший потратил все карманные деньги и купил отцу орешков и пачку жевательной резинки. Он знал, как отец любит орешки и жвачку. В утро Рождества Юстас, нервничая, вручил подарок отцу. Тот принял его, сказал спасибо, но так и не открыл.

Вдобавок ко всему, Юстас плохо учился. Если в детском саду он еще делал успехи (в его рекомендации написано, что он хорошо прыгал, сам себе завязывал шнурки, ладил с другими детьми, с готовностью выполнял поручения и знал свой номер телефона), то ко второму классу скатился до одних троек, учился очень средне и, по словам одного из преподавателей, «нуждался в помощи родителей при выполнении домашних заданий».

«Юстас совсем не старается, – писала его учительница в третьем классе. – Он должен выучить наизусть таблицу умножения».

Какой ценный совет! Семилетнего Юстаса и так насильно держали за кухонным столом по четыре часа каждый вечер. Отец запирал дверь и закрывал ставни, таким способом изолируя себя и мальчика от остальных членов семьи, и в мертвой тишине орал на ребенка, который тем временем делал задание по математике. Помощь родителей? Юстас и без того при мысли о школе сжимался, как пружина; он до смерти боялся домашних заданий и в панике ждал кошмарного ежевечернего ритуала, представлявшего собой замкнутый круг бесплодных стараний, неудач и наказаний. О таком виде издевательств над детьми не пишут в газетах. Отец Юстаса не прижигал его тело сигаретами. Но не сомневайтесь: травма, нанесенная отцом Юстасу, была очень глубокой. Юстас был до такой степени несчастен, что его страх нашел физическое проявление. Все детство он страдал запорами – «слишком боялся даже ходить в туалет».

«Каждый вечер, – вспоминает Юстас, – неделями, месяцами, годами мой отец словно отрезал мне ноги. Потом обрубки, оставшиеся от ног. Потом руки. А в конце разрубал меня надвое».

В доме было еще трое детей: Уолтон, Марта и очаровательный малыш Джадсон. Все они описывают свое детство по-разному, что вполне логично, ведь с годами обстоятельства быстро меняются. Когда родились другие дети, им так и не пришлось испытать на себе тот груз, который их отец взвалил на Юстаса.

Самого младшего, Джадсона, почти не затронул наиболее драматичный период в жизни семьи; как свойственно младшим детям, он пребывал в счастливом неведении. Хоть он и называл отца «упрямым эгоистом», он никогда его не боялся. Джадсон был очаровательным малышом; отец любил его и ласково называл Жучком. К тому же, когда родился Джадсон, Юстас-старший уже забросил свою затею по воспитанию идеальных детей, передал их матери и – его собственные слова – «удалился в подвал», погрязнув в молчаливых раздумьях о своей тяжелой судьбе. Поэтому Джадсон и избежал основного удара.

Так и вышло, что детство Джадсона было похоже на летний лагерь, где никогда не кончались каникулы. У него был старший брат Юстас, который брал его с собой в лес, учил лазать по горам и показывал прочие крутые штуки, связанные с дикой природой. С самого рождения Джадсон стал для Юстаса чем-то вроде особого проекта: он стремился увести его из дома в лес, где было намного безопаснее. Пытался вывести Джадсона за пределы видимости Юстаса-старшего. Это было сознательно решение, и Юстас ясно помнит, когда его принял. Он понимал, что Уолтона с Мартой уже не спасти (отец уже успел «промыть им мозги», считал он), – но когда родился Джадсон, Юстас взглянул на него и решил: «Этот мальчик будет моим. Я спасу ему жизнь». В ответ Джадсон начал боготворить Юстаса, хотя сегодня он признает: «Я никогда не был выдающимся учеником, каким хотел видеть меня Юстас. Я был ленивым. Он все время говорил что-то вроде: «Пойдем свежевать оленя!» А мне хотелось остаться дома и поиграть с фигурками героев «Звездных войн». Но я готов сделать всё, лишь бы быть рядом с ним».

Марта, единственная дочь в семье, была серьезным и ответственным ребенком, и она помнит, что ее детство кардинально отличалось от жизни ее подружек. У нее были змеи, черепахи и лисьи детеныши, которых надо было кормить; у нее были живые птицы и долгие лесные экспедиции с Юстасом («он был нашим главарем»), во время которых случались всевозможные приключения. Она помнит все те опасности, которые ей пришлось одолевать вместе с братом. Сколько дней они провели на берегу порожистых речек, в самодельных домиках на деревьях и наблюдая за ядовитыми пауками! Марта выросла и стала очень ответственной и заботливой матерью и даже представить не может, почему ей со старшим братом вообще разрешалось заниматься такими вещами без присмотра взрослых. Она помнит, что их отец был суров, – но также помнит свою непоследовательную и чрезмерно либеральную мать и постоянную родительскую ругань по поводу вопросов воспитания. («Когда же вы наконец договоритесь!» – хотелось крикнуть ей тогда.) А Юстас… Юстас, по ее словам, «сам напрашивался на неприятности», потому что не учился так хорошо, как рассчитывал папочка, и был слишком упрямым.

Что касается Уолтона Конвея, он почти не помнит свое детство. Оно видится ему «сплошным пятном, широкими темными мазками». Правда, он помнит, что в детстве его преследовал повторяющийся кошмар: ему снилось, что отец ведет его в подвал, привязывает к столу и отрезает руки и ноги. И еще помнит один случай, когда ночью родители поругались, и отец кричал на мать и грозил «заколоть ее ножом для льда». А еще вспоминает отца, который склонился над десятилетним Юстасом и грозился «размозжить ему башку».

Но всё же Уолтон уверен, что всё было не так плохо, как говорит Юстас. Отцу были свойственны проблески любви – например, когда он вытирал слезы ребенку, который свез колено. А как же та кошмарная ночь, когда Уолтон пригрозил сбежать из дому и отец выломал дверь в его комнате, застал мальчика в тот момент, когда тот вылезал в окно, чтобы убежать, и выбросил его из окна? Нет, он, конечно, его не выбросил. Не может быть, чтобы мистер Конвей нарочно выбросил сына из окна второго этажа; нет, он «всего лишь немного меня подтолкнул», говорит Уолтон.

Ну да ладно. Одно Уолтон помнит точно – что вовсе не его отец был главной причиной несчастий и проблем в доме. Нет, главной причиной был Юстас. Это Юстас всегда был проблемой. Даже в раннем детстве он всегда осложнял всем жизнь. Был угрюмым, недовольным, капризным ребенком и «не делал домашнюю работу». Папа был строгим и вспыльчивым, но ему можно было угодить, притворившись послушным. Уолтону и Марте, которые всегда учились лучше всех в классе, решение семейных проблем виделось очевидным: если бы Юстас хорошо учился, отец был бы доволен. Если бы Юстас перестал упрямиться, отец прекратил бы кричать на мать и остальных детей.

«Почему нельзя было просто признать, что он прав? – спрашивал Уолтон у Юстаса много лет спустя. – Почему нельзя было уступить? Почему ты должен был всегда делать всё по-своему, даже в два года, – всё делать ему назло? Почему вечно ему перечил и выводил его из себя?»

Однако если попросить привести конкретный пример, Уолтон не может вспомнить ни одного раза, когда Юстас действительно перечил отцу. И всё же Уолтон уверен, что так и было. Мало того, его представление о Юстасе как о строптивце, бросающем вызов отцу, его равноправном и упрямом противнике («даже в два года») в точности совпадает с тем, как Юстаса описывает сам мистер Конвей. Видимо, все младшие дети в семье покорно усвоили то, что им внушили. Однако образ своенравного малыша никак не вяжется с рассказами людей со стороны, которым приходилось бывать в доме Конвеев в те годы. Мистер Стаут из музея Шиле вспоминает, как его приглашали на ужины в дом Конвеев и маленький Юстас ел в полной тишине, с забитым, нервным видом, старательно пытаясь «ни в коем случае не взглянуть отцу в глаза».

Тетя Юстаса вспоминает, как однажды, когда ему было четыре года, отец разбудил мальчика среди ночи, притащил вниз к гостям и вынудил отвечать на сложные математические вопросы. Каждый раз, когда малыш ошибался, Юстас-старший насмехался над ним и унижал, видимо, рассчитывая, что его словесные издевки развлекут гостей. Это продолжалось до тех пор, пока мальчик не расплакался. В этот момент тетя вышла из комнаты, потому что просто не могла больше на это смотреть. Тогда она подумала, что это самый «садистский и отвратительный способ издеваться над ребенком» и дала себе обещание никогда больше не возвращаться в дом Конвеев.

И как и мистер Стаут, тетя Юстаса не припоминает, чтобы в течение вечера мальчик хоть раз сказал отцу что-то вроде «Пап, может, хватит?».

А вот когда Уолтон вспоминает, как отец грозился размозжить Юстасу башку, – у него при этом возникает только один вопрос: что Юстас опять сделал не так, что разозлил папочку? Когда вспоминает, как отец грозил заколоть мать ножом для льда, то думает: наверное, они опять ссорились из-за Юстаса. И если Юстаса часами запирали в комнате без еды и воды, значит, он действительно вел себя плохо.


Пожалуй, труднее всего в этой истории понять, где была мать, пока над ее ребенком так издевались. Как случилось, что Карен Конвей, в прошлом Карен Джонсон, неугомонная наездница-чемпионка, отважный лесоруб, девчонка, которая в двадцать два года продала свою серебряную флейту и купила пропуск на Аляску – как случилось, что такая женщина не смогла защитить сына? Почему она не оградила Юстаса-млад шего от отца?

Она и сама до сих пор не может это объяснить. Наверное, дело в том, что брак – слишком сложное дело, и ни одна семья не может избежать трагедий. Сейчас миссис Конвей утверждает, что боялась мужа. Ей доставалось не меньше, чем сыну. (Любимым развлечением мужа было подстрекать детей посмеяться над матерью, которую он обзывал «большим жирным бегемотом».) Друзья и родные умоляли ее оставить мужа, но ей не хватало смелости уйти, по крайней мере, надолго. Отчасти это объясняется тем, что миссис Конвей была глубоко религиозна и верила, что развод – один из смертных грехов. А отчасти… как знать? Кто знает, почему женщины не бросают мужей? Она помнит лишь, что когда пыталась встать на защиту сына, это еще больше злило мужа, и наказания становились более суровыми. Поэтому она быстро решила, что для блага самого мальчика лучше не вмешиваться.

Вместо этого она придумала, как помочь сыну втайне. Она тайком поддерживала его, словно он был диссидентом в тоталитарном государстве, посаженным в одиночную камеру. Иногда – я это не придумала – подсовывала ему записки («с любовью от того, кто любит тебя и больше всего о тебе заботится»), но также проявляла свою любовь наедине, когда никто не видел. Она научила его жизни в лесу и разрешила свободно там бегать. В лесу Юстас имел возможность не просто быть лучшим, но и вздохнуть полной грудью, ничего не опасаясь вдали от бушевавших в родном доме торнадо. А еще Карен внушила сыну – и это был самый важный ее поступок – тайную, но сильную уверенность в том, что он, Юстас Робинсон Конвей IV, когда-нибудь вырастет и изменит мир – что бы ни говорил и ни делал его отец.

Теория о том, что человек может изменить мир, не была ее собственным изобретением. Она усвоила ее от отца, выдающегося философа-идеалиста C. Уолтона Джонсона. Дед Юстаса по материнской линии был уникальным человеком, ветераном Первой мировой войны, и все его звали Шефом. Вскоре после возвращения с войны Шеф Джонсон основал в Северной Каролине филиал американских бойскаутов. Он хотел работать с детьми, потому что знал, что именно способно превратить хилых мальчишек в сильных мужчин, способных изменить мир. Он верил, – нет, пожалуй, стоит пойти дальше и назвать это не просто уверенностью, а несгибаемой научной догмой, – что это превращение лучше всего достигается в сложных условиях фронтира, неосвоенной земли, и, как многие американцы до и после него, был обеспокоен тем, как исчезновение дикой природы повлияет на воспитание американских мальчиков. Шеф Джонсон не собирался спокойно стоять и смотреть, как американские мальчишки вырастают изнеженными бездельниками, как их расхолаживает «влияние города, которое размягчает мозги и ограничивает восприятие».

Ну, уж нет. Пока он жив, этого не будет. Итак, первый отряд бойскаутов в Северной Каролине был хорошим началом, но Шеф быстро разочаровался в программе – ему казалось, что мальчиков в бойскаутской организации слишком балуют. Поэтому в 1924 году на 125 акрах горной территории близ Ашвилла основал частный летний лагерь, установив в нем крайне строгие правила. Он назвал его «лагерь «Секвойя» для мальчиков, где слабые становятся сильными, а сильные – великими». (К сожалению, нет свидетельств о том, удалось ли слабым стать великими, но готова поспорить, что они старались изо всех сил.) У Шефа было лишь одно требование к своим подопечным и сотрудникам: чтобы те неустанно стремились к физическому, моральному и интеллектуальному совершенству во всех сферах жизни. Тогда, и лишь тогда, смогут они стать людьми, способными изменить мир.

«В каждую эпоху возникает необходимость в людях, способных изменить мир, – писал Шеф в одном из многочисленных опубликованных трактатов на эту тему. – И в каждую эпоху находятся люди, откликающиеся на эту необходимость, – как откликнулись Аристотель, Галилей и Вильсон[24]… Эти люди верили, что в силах изменить мир, и готовили себя к решению предстоящей задачи. Их влекла непреодолимая сила. Ни один человек не способен изменить мир, если не верит с глубочайшей убежденностью, что именно он может сделать уникальный вклад в современное общество. Скажете, это тщеславие? Вовсе нет! Это всего лишь осознание своей миссии и смелость дойти до конца. Тот, кем движет внутреннее убеждение, что у него есть миссия, которую он должен выполнить во что бы то ни стало, что он рожден исключительно для этой цели, что он должен исполнить свой долг и исполнит его – такой человек способен изменить мир».

Шеф считал, что лучше всего воспитывать таких героев на природе и с самой юности. Он писал: «В настоящих американских мальчишках слишком силен дух первооткрывательства, чтобы в городе чувствовать себя как дома». И вот он предложил родителям избавить детей от «эмоциональных стрессов городской жизни» и переселить их в «лагерь, где все добиваются цели», где «величие гор» в сочетании с обучением у наставников, которых директор сам отобрал за «способность к зрелому, здоровому, мудрому и ответственному лидерству», помогут ребятам вырасти такими, как «задумано природой и самим Богом», и стать «настоящими мужчинами».

При этом лагерь «Секвойя» не был гитлерюгендом. Шеф свято верил, что ни одного американского мальчишку, даже если он слабак и неудачник (сейчас это кажется невероятным с учетом того, в какое время всё происходило, но цвет кожи и религиозные воззрения не имели никакого значения для Шефа), нельзя лишать возможности стать человеком, способным изменить мир – благодаря обучению в лагере «Секвойя». Ваш сын – «обычный здоровый мальчик» с «превосходными физическими данными»? Что ж, в таком случае он вернется из «Секвойи», «приумножив свои природные способности». Но что если ваш ребенок «замкнут, слишком умничает и порой перечит старшим»? Без колебаний отправляйте его в «Секвойю»; свежий воздух научит его «необходимости развивать физическую силу под стать умственной». Ребенок «робок, застенчив, не умеет заводить друзей»? В «Секвойе» его научат общаться. Ваш мальчик задира? Наставники объяснят, что унижать других – «трусливое и презренное поведение». Даже если ваш сын «толстый увалень, которого все дразнят», – его стоит отправить именно в лагерь «Секвойя»: даже если он не станет обладателем идеальной фигуры, то, по крайней мере, научится «воспринимать шутки с юмором и реагировать на них с достоинством».

Мать Юстаса Конвея была единственной дочерью Шефа Джонсона. (Есть чудесная фотография «Секвойи» в 1940-е годы: весь лагерь выстроился рядами в соответствии с возрастом. В объектив улыбаются вытянувшиеся по струнке вожатые, серьезные мальчики с одинаковой стрижкой – и одна маленькая девочка со светлыми волосами и в белом платье, которая сидит в самом центре. Пятилетняя дочка Шефа, в будущем мать Юстаса Конвея.) Карен выросла в лагере, и все детство ее окружали не только леса и мальчики, но и идеалы. Она любила отца и принимала его догмы с куда большей готовностью, чем ее братья. И когда пришло время выходить замуж, Карен выбрала себе в мужья любимого отцовского вожатого. Она влюбилась в Юстаса Конвея III, блестящего молодого человека, который казался живым воплощением святейших принципов Шефа: строжайшая личная дисциплина, физическая мощь, университетский диплом.

И хотя ее муж, став винтиком корпоративной машины, забросил идеалы воспитания юных умов на природе, сама Карен никогда не переставала верить в лес. И когда родился ее первенец, даже не сомневалась в том, какие методы воспитания выбрать. Свободная жизнь в сложных условиях, постоянно понуждающая на подвиг, и непременно в лесу. Именно благодаря матери Юстас в возрасте семи лет мог метнуть нож и пригвоздить к дереву бурундука. В десять лет подстрелить бегущую белку на расстоянии пятидесяти футов стрелой, выпущенной из лука. А в двенадцать уйти в лес в одиночку, с пустыми руками, чтобы самому построить укрытие и жить охотой.


В то время как мистер Конвей терпеливо объяснял мальчику, какой он жалкий идиот, миссис Конвей каждый день ходила в библиотеку и приносила Юстасу тонны книг – воодушевляющие биографии американцев: Джордж Вашингтон, Дейви Крокетт, Дэниэл Бун, Авраам Линкольн, Кит Карсон, Джон Фримонт, Эндрю Джексон, Джеронимо,[25] Красное Облако,[26] Сидящий Бык.[27] То были серьезные рассказы о героизме, дикой природе и силе духа. Вот кто должен стать твоим кумиром, говорила мать Юстасу, когда отец не слышал. Вот каким человеком ты должен стремиться вырасти – способным изменить мир.

Юстас Конвей даже в детстве (и особенно в детстве) воспринимал сказанное буквально и усвоил мораль этих рассказов так четко, будто его мать приставила ему к уху воронку и влила ему их прямо в голову. Когда он прочел о том, что храбрые индейцы проверяли свою моральную и физическую выносливость, пробегая несколько миль по пустыне с полным ртом воды, но не глотая воду, он попробовал точно так же пробежать несколько миль по лесу. Когда Юстас узнал, что первооткрыватели фронтира годами носили одни и те же штаны из оленьих шкур, он принял решение сшить себе такие же и никогда не надевать другие. Прочитав о том, что Льюис и Кларк взяли с собой в экспедицию столько же бумаги и чернил, сколько еды и пуль, он начал вести дневник. А узнав о том, как одного отважного индейца бросили на вражеской территории в битве с поселенцами и тот, раненный и покинутый всеми, с простреленным коленом, прятался в канаве, укрывшись листьями, поедал ползающих по нему крыс и так пережил зиму… что ж, этот сценарий было трудно воспроизвести, но Юстас отдал дань духу рассказа, попросив семейного дантиста поставить ему пломбу без обезболивания. Он хотел научиться терпеть физическую боль.

Еще в начальной школе Юстас ежедневно таскал с собой по шесть героических биографий и приключенческих книг. Читал книгу в классе, пока ее не отнимала учительница, потом брал другую. Когда и вторая книга попадала в руки учительницы, брался за третью, четвертую и так далее. Когда наконец учительница отбирала все, просто смотрел в окно и придумывал проекты, основанные на прочитанном. К примеру, он был всего лишь в пятом классе, когда начал строить пятиэтажный домик на дереве (с подвалом и коридорами, которые тянулись к ветвям соседнего дерева), следуя описанию подобного дома в «Швейцарском Робинзоне».[28]

Разумеется, школьные учителя понятия не имели, что делать с этим странным мальчиком, который не проявлял интереса к занятиям. И когда Юстас перешел в пятый класс, учительница вызвала миссис Конвей для разговора.

– Мне кажется, Юстас просто неспособен к обучению, – сказала она.

Но было уже слишком поздно: Юстас уже получил свое образование – по крайней мере, в том, что касается навыков и идеалов, привитых ему матерью. А поскольку ее понятия о воспитании противоречили идеям мужа, фокус был в том, чтобы не пытаться объединить эти философии в одну воспитательную доктрину, а применять их отдельно друг от друга, одну – открыто, на виду у всех, а другую – тайно, но последовательно. Юстас терпел отцовскую суровость и унижения лишь по вечерам и выходным, а его долгие свободные дни в лесу заполняли воодушевляющие материнские уроки. Обоих родителей объединяло одно: абсолютная однонаправленность. Оба ставили Юстаса в центр внимания, где он удостаивался высокой похвалы или был унижен. Мать Юстаса внушала ему, что он может изменить мир и любое дело на Земле ему под силу; отец твердил о его никчемности.

Поскольку Юстас воспринимал всё буквально, он верил обоим родителям. Непонятно, как у него голова не взорвалась от всех этих противоречий. Но неудивительно, что в детстве ему казалось, будто он является объектом крупного и садистского научного эксперимента. Что вся жизнь его проходит в огромной лаборатории и его просто проверяют, а его реакции пристально изучают ученые, которых он не видит и чьих мотивов не понимает. Разве можно придумать этому какое-то другое объяснение? Как объяснить, что днем он получает тайное письмо от матери, где написано, что он «красивый, храбрый, бесстрашный, умный и любящий сын», что им «можно только гордиться» и за него надо «воздавать благодарность Небесам» – и в тот самый день пишет в дневнике, что отец сравнил его с «тупым черномазым из трущоб»? «Мне хотелось его убить, – добавляет Юстас. – Не знаю, что со мной будет».


Он спал всего несколько часов в сутки. Остальные члены семьи ложились спать, а Юстас не спал до двух, трех, четырех утра. Доделывал домашнюю работу, которая всегда казалась ему рутиной – за исключением тех случаев, когда он должен был написать доклад на тему вроде «Вигвамы, их прошлое и настоящее». А потом, закончив с уроками, брал свой дневник и исписывал целые страницы рассказами о событиях и наблюдениях.

«Сегодня впервые в этом году ходил к озеру Робинвуд. Поймал большую самку расписной черепахи, которую отпустил в прошлом году зимой перед спячкой».

«Сегодня наконец увидел всех трех черепах в террариуме одновременно!»

«Сегодня Рэнди Кейбл поймал саламандру-альбиноса, и я ее заспиртовал».

«Черному большеглазому полозу нравится его новая клетка».

Он перечитывал дневник, отслеживая свои успехи по выживанию в лесу. Каждый день он ставил перед собой трудные цели по выживанию в условиях дикой природы, потому что, как сам позднее сказал, «вырос в среде и в семье, которая не предусматривала никаких ритуалов становления. Пришлось изобретать их самому».

Сделав записи в дневнике, Юстас не ложился до самого утра и увлеченно совершенствовал свои навыки в вышивании и плетении корзин. Он мог несколько месяцев работать над одной лишь парой мокасин из кожи оленя: сидел при тусклом свете, раскрыв на кровати старую книгу об индейском прикладном искусстве, и копировал сложные узоры из бусин со старых индейских нарядов. Это помогало ему отвлечься.

Мир трагических крайностей, в котором он жил, воспитал из него ярого перфекциониста. Ему было важно проживать каждую минуту своей жизни так, чтобы она была абсолютно идеальной. Это делалось и для того, чтобы уменьшить вероятность отцовских издевок, и для того, чтобы доказать матери, что ее похвала заслуженна. Юстас установил для себя невообразимо высокую планку. (Спустя годы он сокрушался в своем дневнике, что так никогда и не испытал «бесценной свободы детства»; над ним постоянно нависала «угроза неудачи»). Даже наедине с собой, даже ночью, когда он тайно работал над своей любимой индейской вышивкой, его действия должны были быть безупречными – иначе работа не принесла бы никакого удовлетворения. Распарывая неидеальные швы и пробуя снова, Юстас нашивал каждый ряд бусин до тех пор, пока те в точности не воспроизводили работу древних мастеров-шайенов.[29] В своей комнате на Дирвуд-драйв он делал произведения искусства, о которых другой ребенок даже бы не помышлял.

Наконец, выбившись из сил, он выключал свет и пытался уснуть. Иногда лежал в темноте и слушал, как ругаются родители. Часто плакал. А часто засыпал, прижав к горлу охотничий нож. Прикосновение лезвия к шее странным образом успокаивало. Успокаивала мысль, что в любой момент, если станет слишком плохо, он может покончить с собой. Осознание, что у него есть выбор, всегда дарило Юстасу спокойствие, необходимое, чтобы уснуть.

## Глава 3

> Полагаю, мало кому удалось испытать такое счастье, как нам в нашем положении, за много сотен миль в обдуваемой ветрами глуши. Я часто говорил брату: видишь, как мало нужно природе, чтобы жить в довольствии? Счастье, спутник удовлетворенности, находится в нас самих, а не в наслаждении внешними факторами.

> Дэниэл Бун

Дейви Крокетт сбежал из дома в тринадцать, спасаясь от гнева отца. Отец Дэниэла Буна бил сыновей, пока те не начинали молить о пощаде, – но Дэниэл ни разу не сломался. («Ты не умеешь умолять?» – спрашивал его отец.) Все дни он проводил в одиночестве в лесу, подальше от отцовской территории, и к пятнадцати годам обрел репутацию одного из лучших охотников в лесах Пенсильвании. Джону Фримонту, исследователю дикой природы, было пять, когда он лишился отца. Отец Кита Карсона тоже погиб (на него упала ветка горящего дерева; он оставил жену с восемью детьми, которых ей пришлось воспитывать в одиночку), и в шестнадцать Кит сбежал из дома. Покоритель гор Джим Бриджер остался сиротой в четырнадцать.

В то время в этом не было ничего необычного. Товарные поезда, идущие на Запад, везли немало мальчишек, сбежавших из дома по разным причинам, – и можете быть уверены, многие из них подались на фронтир, потому что считали, что даже самая опасная неизведанная земля в мире лучше того, что происходит в их родном доме в Новой Англии, Виргинии или Теннесси. В наших учебниках истории много пишут о том, что именно влекло юношей на фронтир, но я не слишком удивлюсь, если окажется, что они вынуждены были податься туда из-за плохих отношений с жестокими отцами.

Так уж сложилось: в каждом поколении есть своя «новая волна ребят», которые бросили родной дом и готовы отправиться куда угодно, лишь бы подальше от отца. Это хороший способ быстро населить страну, хоть и не идеальный для внутреннего благополучия наших семей. Именно это пытался сделать Юстас Конвей – сбежать. Его детские годы были одной сплошной травмой, и он мечтал лишь об одном – удрать от всего этого.

«Перед сном, – писал он в дневнике в четырнадцать лет, – отец заходил в комнату и учил меня, как вести себя с людьми. Говорил, что я думаю только о себе. Что никто никогда меня не полюбит, что я пытаюсь всеми руководить и не делаю ничего для других. Мне кажется, бежать из дому глупо, но в лесу мне было бы лучше. Если я всё же уйду, то постараюсь не возвращаться, даже если буду умирать с голоду. Всё лучше, чем это».

Но он не стал принимать поспешных решений и вытерпел еще целых три года. Лишь окончив школу, как полагалось, Юстас Конвей пошел своей дорогой. Взял своими руками сделанный вигвам (старая женщина из индейского племени, которая знала Юстаса в те годы, описала этот вигвам как «самую красивую вещь, которую когда-либо видела»), нож, несколько книг – и был таков.

«Надеюсь, что со мной всё будет в порядке, – написал он в дневнике, когда ушел из родительского дома, – и я выбрал путь, который мне подходит».


За этим последовали, пожалуй, самые счастливые годы его жизни. Из имущества у него были лишь вигвам и мотоцикл. Юстас жил в горах и у подножия гор недалеко от Гастонии. Он разобрал и собрал свой мотоцикл, чтобы узнать, как работает мотор. Сам сшил всю свою одежду. Ел крапиву и охотился на мелкую дичь с помощью духового ружья племени чероки, используя самодельные дротики. Вырезал тарелки и миски из дерева, отполированного барсучьим жиром. Делал кружки из глины, взятой со дна ручья – того самого, где купался. Спал на траве, на шкурах животных. Плел веревки из коры и собственных волос. Расщепил кору белого дуба и сплел из нее корзины. Готовил на костре и грелся у костра – и в течение трех лет не брал в руки спички.

«Мой дом выглядит вполне сносно, – писал он в дневнике, когда привел в порядок свое новое убежище. – И я надеюсь устроиться в нем и познать себя. В этом мне поможет тот образ жизни, который я веду в данный момент». Он не сразу привык к новой жизни. («Ночью пошел дождь, и я нехотя поднялся и закрыл дымовые отдушины – а надо было сделать это перед сном».) Но Юстас Конвей понял почти сразу, что наконец зажил той жизнью, которая ему предназначена. «Проспал до семи, – записал он в дневнике после одной из первых ночевок в вигваме, – а потом солнце пробилось сквозь полотняные стены задымленной палатки и привлекло мое внимание к миру. Встал, умылся родниковой водой. Как же моему телу нравится то, что я делаю! Всем счастливого дня!»

Его вигвам был замечательным – он был и крепостью, и храмом, и домом, который совершенно удовлетворял Юстаса своей легкостью и возможностью быстро перемещать его и не оказывал на него никакого психологического давления, в отличие от слишком неподвижного дома в классическом понимании. Вигвам можно было собрать и разобрать в течение нескольких минут, упаковать, погрузить на багажник машины друга, поехать в школу и поставить на игровой площадке, на радость детишкам (в тот же день его пригласили читать лекции о природе). Или взять на индейскую церемонию в другой штат и провести выходные, танцуя и общаясь с американскими индейцами, с которыми с годами подружился. Или отдать на хранение, пока сам путешествуешь по стране автостопом, просто потому, что так захотелось. А можно было жить в вигваме где-нибудь в лесной глуши, испытывая восторг от того, что его никто никогда не найдет.

После школы Юстас устроился на работу, но продержался недолго. Он уехал в Теннесси, где работал учителем природоведения в учебном заведении для трудных детей и детей-инвалидов – школе «Бодайн». Он прекрасно ладил с учениками, хотя был немногим их старше, – а вот с начальством отношения не ладились. Дело в том, что Юстаса Конвея не радует работа под чужим началом. Это противоречит его натуре. Он тут же поругался с директором, который пообещал, что разрешит ему жить в вигваме на школьной территории, и не сдержал обещание. А Юстаса Конвея не радуют люди, которые не держат обещания.

От негодования Юстас не находил себе места и поехал в гости к другу по имени Фрэнк, который тоже любил лес и учился в колледже в Алабаме. Они отлично провели время. Бродили по лесу, упражнялись в стрельбе из старого ружья, рассказывали анекдоты. Но у Юстаса было чувство, что его друг чем-то озабочен. Юстас прямо об этом спросил, и Фрэнк рассказал, что расстался с подругой и вся его жизнь пошла коту под хвост: он бросил заниматься спортом, бросил учебу и работу. И не имел ни малейшего представления, что делать дальше. Когда он закончил свой грустный рассказ, Юстас выпалил («слова просто соскочили у меня с языка, как лягушка с горячей сковородки»): «А давай пойдем в поход по Аппалачской тропе».

Он до сих пор не может вспомнить, откуда взялась эта мысль. Просто вдруг она пришла ему в голову.

– Точно, – сказал Фрэнк. – Давай!

И вот Юстас позвонил директору школы «Бодайн» и сказал, что увольняется (об этом не стоит и жалеть; директор оказался трусом, нарушившим слово, да и вообще, кому нужна работа?). Через четыре дня двое молодых людей стояли на автостанции в Монтгомери, штат Алабама, и ждали автобуса, который отвезет их в Бангор, штат Мэн. Внезапность и смелость их решения удивила даже мать Юстаса, которая обычно поощряла такого рода приключения.

«Твой звонок с новостями очень меня удивил, – писала она ему в коротком письме, надеясь застать его перед отъездом. – Что-то я не уверена насчет этого похода. Понимаю, зачем ты решил его предпринять, и согласна: это очень полезное дело. Но, с другой стороны, это решение свидетельствует о твоей неспособности держать слово и понять, что важнее». Затем она добавила несколько провокационную, и очевидную, мысль – видимо, чтобы подкрепить свои опасения: «Твой отец называет тебя прохвостом и никогда не успокоится, если ты не начнешь серьезно относиться к жизни и думать о будущем. Он считает, что тебе нужно больше работать, быть более ответственным и держать данное слово. Он тебя не одобряет!»

М-да. Кто не слышал эти слова в девятнадцать?

Приключения начались сразу же… с приключения. Юстас с Фрэнком купили билеты на автобус, но не могли сесть в него, не решив одну последнюю проблему. Они ждали на станции девушку, подругу Фрэнка, которая должна была принести спальный мешок – важнейшую в походе вещь. Они ждали и ждали, но девушка так и не пришла. Они умоляли водителя автобуса подождать, но в конце концов ему пришлось уехать, чтобы не нарушать график. Фрэнк и Юстас были в отчаянии. А потом, спустя всего несколько секунд после того, как отъехал автобус, появилась девушка со спальным мешком. Фрэнк с Юстасом сели в ее фургон и помчались вдогонку за автобусом. Когда они его наконец догнали, Юстас попросил девушку ехать рядом. Они начали сигналить, размахивать руками, однако, хотя другие пассажиры смотрели на них во все глаза, водитель делал вид, что их не существует. Но Юстас Конвей не из тех, кто спокойно позволяет себя игнорировать, и он ни в коем случае не хотел упустить свой автобус в Мэн. Поэтому он попросил девушку (которая гнала машину со скоростью семьдесят пять миль в час) поравняться с окном кабины водителя. Затем Юстас опустил стекло, вылез из окна, забрался на крышу фургона и встал, держась одной рукой за багажник, а в другой сжимая билеты – свой и Фрэнка. Он стал размахивать билетами и громко кричать водителю: «Пустите нас в автобус!»

«В этот момент, – вспоминает Юстас, – водитель, видимо, решил, что лучше затормозить и подобрать нас. Все пассажиры громко приветствовали нас, а одна полная дама сказала, когда мы шли по проходу: „Ну, вы даете, ребята! Прямо как в кино!“».

Они добрались в Мэн, доехали до Бангора автостопом, и тут выяснилось, что приехали они слишком рано – не сезон. Рейнджеры предупредили, чтобы они даже не думали заходить в лес, где снегу по колено, а земля покрыта толстой ледяной коркой. Разумеется, предупреждение друзья проигнорировали и вышли в горы на рассвете следующего дня. В тот день они видели белоголового орлана, который держался в ледяном разреженном воздухе на неподвижно распростертых крыльях. Юстас и Фрэнк отправились в путь, опередив на месяц других походников.

Одного они не предвидели: что в пути им будет постоянно не хватать еды. Всё время. Они постоянно были голодными. Проходили по двадцать пять – тридцать миль ежедневно почти без еды. С собой у них были овсяные хлопья и… впрочем, это почти всё, что у них было. С утра оба съедали по чашке жидкой овсяной каши. Фрэнк быстро проглатывал скудный завтрак и печально смотрел на Юстаса, который смаковал каждую ложку, словно ел шоколад. На первом отрезке пути на тропе им почти не встретилась дичь, на которую можно было бы поохотиться; было еще слишком рано, животные не успели подняться так высоко в лес, а кроме того, земля была покрыта твердой коркой льда, так что съедобные растения не могли сквозь нее пробиться.

Когда друзья добрались до Нью-Гемпшира, уже почти обезумев от голода, Юстас заметил в кустах стаю куропаток. Достав свернутую веревку, которую хранил в кармане, он сделал лассо диаметром около восьми дюймов, намотал веревку на длинную палку и подкрался к одной из птиц. Накинув лассо ей на шею, он затянул петлю, дернул за веревку и оторвал птице голову. Фрэнк закричал от радости, заплясал на месте и стал обнимать и целовать Юстаса. Куропатка тем временем по-прежнему хлопала крыльями и забрызгивала кровью плотный белый снег. «Бог свидетель, – вспоминает Юстас, – от этой птицы ничего не осталось». Они съели все, включая мозги и лапки и, так и не наевшись, уничтожили все до одной кости.

Голод послужил такой сильной мотивацией, что они стали прекрасными охотниками. Юстас научил Фрэнка ловить птиц с помощью лассо (к счастью, сам он научился этому, еще играя с Рэнди Кейблом), и они крадучись двигались дальше по тропе на юг. Кроме птиц, ели раков, форель, ягоды, крапиву – всё, что попадется. Убивали гремучих змей и вспарывали им живот, чтобы посмотреть, нет ли внутри крольчат или чего-нибудь съедобного; потом съедали и змею, и содержимое ее желудка. Однажды Юстас даже убил дикушу,[30] запустив в нее камень. Он увидел птицу и подумал: я хочу ее съесть, – а потом взял первый попавшийся булыжник, швырнул, убил чудное существо и съел до косточки – одни перья остались.

Друзья твердо решили жить только охотой и собирательством. Но чтобы опробовать подобный образ жизни, они выбрали странное и отнюдь не лучшее место – облюбованная туристами Аппалачская тропа многие годы так сильно эксплуатировалась человеком, что еду здесь было найти труднее, чем в обычном лесу. И Юстас понимал, что с точки зрения сохранения окружающей среды нет ничего хорошего, если каждый турист и дальше будет делать то же, что делает он. Он осознавал всё это и даже чувствовал себя немного виноватым из-за того, что пользуется и без того обедневшей землей, но всё-таки продолжил эксперимент. Юстас знал, что за прошедшие тысячелетия люди из примитивных племен проходили огромные расстояния пешком, питаясь лишь тем, что попадется на пути, и был уверен, что и ему с Фрэнком это под силу. Но факт оставался фактом: они умирали с голоду.

Они ели, когда представлялся шанс поохотиться и собрать ягоды; они копались в отбросах, а бывало, даже воровали. Добравшись до парка Бэр-Маунтин в штате Нью-Йорк, друзья попали на праздник Четвертого июля: сотни пуэрториканских и доминиканских семей устроили в парке пикник. Для Юстаса и Фрэнка это было настоящее блаженство. С каким восторгом они обнаружили, что все мусорки в парке завалены рисом, бобами, недоеденной курицей, воздушной кукурузой и тортами в красивых коробках! Они были как та крыса на ярмарке в «Паутине Шарлотты»[31] – двое всеядных в раю. Под звуки сальсы они перекрикивались, склонившись каждый над своим баком: «Тут целый кусок ветчины! О боже! Сладкий картофель!»

Но забавнее всего оказалось в Мэне, когда они сошли с тропы и остановились в небольшом городке, пробыв несколько дней у семьи, которая держала на дворе «коммунальную» свинью. Коммунальной свинья называлась потому, что все жители города кормили ее отходами со своего стола, а когда наступало время резать хряка, мясо делили на всех и запасали на зиму. Об этом любопытном обычае Юстас и Фрэнк узнали в тот день, когда хозяйка напекла пирогов с яблоками и вручила ребятам ведро очисток для свиньи. Оказавшись на улице, Фрэнк с Юстасом переглянулись, посмотрели на очистки и хором сказали: «А ну ее, эту свинью». И, спрятавшись за сараем, умяли все очистки. После этого друзья любезно предложили хозяйке освободить ее на время от обязанности самой кормить свинью. И по сей день, рассказывая об этом случае, они упоминают лишь о том, что добрые люди из того маленького городка выбрасывали слишком много хорошей еды. А славная коммунальная свинка не прибавила в весе ни грамма, пока в городке гостили Юстас Конвей и Фрэнк Чэмблес.

Их путешествие удалось во всех отношениях. Движение вперед, восторг, новые открытия, преодоление трудностей и откровения – всё это каждый день ждало их на пути. Между друзьями возник особый контакт, чувство неразрывного родства. Их взгляды относительно дикой природы и проблем современного американского общества совпадали; они оба были глубоко увлечены индейским фольклором и философией. Юстас рассказывал Фрэнку о своих проблемах с отцом, а Фрэнк – о своих разногласиях с отцом и чувствах к подруге Лори. Этих ребят объединяло то, что они были абсолютно серьезны; в них не было ни капли циничности, равнодушия и самолюбования, свойственных их поколению в целом. Они были откровенны друг с другом и ничуть этого не стыдились.

Их не смущали даже разговоры о Боге. Оба выросли в семьях баптистов-южан, где преданность вере и фундаментализм воспринимались как нечто само собой разумеющееся. Дед Юстаса, Шеф Джонсон, был христианином до мозга костей, человеком несгибаемой морали, и мать Юстаса пыталась привить религиозные догмы своему первенцу. И в детстве Юстас был замечательным христианином. С малых лет стал звездой воскресной школы – любознательный, понятливый, внимательный. Всегда обожал Иисуса Христа. Юстасу страшно нравилась история о том, как Иисус вошел в храм и, обнаружив там торговцев, «опрокинул их прилавки к чертовой матери». А особенно близок ему был тот отрывок из Библии, где говорилось, как Спаситель уединился в дикой глуши, чтобы найти ответы на важные вопросы.

Но с возрастом Юстас разочаровался в верующих и церковных лидерах. Он чувствовал их неуверенность и лживость. Каждое воскресенье сидел между папой и мамой, которые склонили голову, и слушал напыщенную проповедь. И с каждым разом, к неудовольствию Юстаса, ему всё больше приоткрывались лживая природа этого действа и суровый контраст между показным образом благополучной семьи и реальным разладом в семейных отношениях. Этот глубокий разлад каждое воскресенье родители задвигали на полку, чтобы не потревожить соседей. Вскоре он взял привычку разглядывать другие «благополучные» семьи в церкви. Все они были нарядно одеты, все сидели на скамьях, склонив голову, а он не мог не думать о том, какие кошмары скрываются под сборником церковных гимнов.

Его всё больше начал раздражать христианский цикл «молитва – грех – покаяние – молитва – грех – покаяние». Неужели никто не видит, что это не более чем разновидность морального взяточничества, причем невиданного размаха? Грешишь – и получаешь немедленное прощение; идешь и грешишь снова, потому что знаешь, что тебе снова всё простится. Такое поведение казалось Юстасу глупым, трусливым и недостойным. А откуда вообще взялось мнение, что все люди рождены грешниками? И если людям так нравится Библия, почему бы им просто не следовать совершенно ясным указаниям, которые она дает, и перестать лгать, обманывать, красть, убивать и ходить к шлюхам? Сколько раз нужно перечитать десять заповедей, чтобы наконец дошло? Просто перестаньте грешить, и всё! Живите так, как вас учили! Тогда не надо будет ходить в церковь каждое воскресенье, преклонять колени, плакаться и каяться! Тогда у всех появится куча времени, которое можно провести на свежем воздухе, в лесу, а именно лес, по мнению Юстаса, был «единственным местом, где можно найти истину. Там нет лжи, обмана, иллюзий, лицемерия. Это всего лишь реальное место, и все существа в нем живут по совершенным правилам, которые никогда не менялись и не изменятся».

Разумеется, в силу своего характера и индивидуальности Юстас вскоре отказался ходить в церковь и стал сам искать ответы. В подростковые годы он прочел множество книг о самых разных религиях мира и остался верным заветам христианства, добавив к ним кое-что из других верований. Его вдохновляли древние суфийские мистики, возносившие восторженную хвалу любви; будучи сосредоточенным перфекционистом, он инстинктивно склонялся к основному буддийскому постулату – что достигнуть просветления можно лишь путем постоянного созерцания своего сознания. Ему импонировала даосская идея о том, что люди подобны воде, и они должны огибать твердые препятствия, меняя форму и принимая природные очертания, и что лишь терпение точит камень. Нравились философские уроки восточных боевых искусств, которые учили тому, что если отступить перед агрессором, то он не сможет навредить тебе, а навредит лишь себе самому.

Почти в каждой религии он находил что-то для себя и готов был говорить о Боге с кем угодно, включая мормонов, свидетелей Иеговы и кришнаитов в аэропорту. Но ближе всего ему были верования американских индейцев. Он узнал о них от индейских вождей, с которыми познакомился в музее Шиле, и в ходе собственных антропологических исследований. Юстас полностью разделял идею о том, что Бог – или Божественная сущность – есть в каждом живом существе на планете и что всё на планете является живым. Не только звери, но и деревья, и воздух, и даже твердые камни – всё это является вечной и неотъемлемой частью жизни на Земле.

В этом взгляды Юстаса и его спутника по Аппалачской тропе, Фрэнка, полностью совпадали. Оба были убеждены, что Бога можно обнаружить лишь в природе. Именно поэтому они ступили на тропу – чтобы обнаружить Божественное присутствие в окружающем мире и в себе. И их ничуть не смущали разговоры об этом «Божественном», которые они вели каждый вечер. По вечерам друзья доставали самодельные индейские трубки, курили и молились; их объединяла вера в том, что трубка – инструмент молитвы, а дым – священное воплощение их мыслей, обращенных в космическое пространство. Юстас и Фрэнк понимали, что кому-то вид двух белых парней, курящих трубку мира, может показаться нелепым и даже возмутительным. Но они не просто играли в индейцев – они проходили ритуал взросления, проживали жизнь с полной серьезностью и вместе встречали трудности и открытия, которые нес каждый новый день. Именно этот контакт больше чего-либо еще Юстас ценил в путешествии.

А потом они дошли до Пенсильвании, и Юстас Конвей встретил девушку.

Ее звали Донна Генри. Ей было девятнадцать лет, она училась в колледже в Питтсбурге, и Юстас познакомился с ней на пенсильванском отрезке Аппалачской тропы. Донна пошла в поход на выходные с тетей и двоюродной сестрой, и поход обернулся сплошным мучением, потому что тетя и сестра были в ужасной физической форме и напихали в рюкзаки слишком много вещей и припасов. Поэтому в момент встречи с Юстасом Донна не шла, а сидела на тропе, устроив вынужденный привал по требованию родственниц. Она сидела и пыталась не слушать, как тетя с сестрой жалуются на натертые ноги, боль в мышцах и ноющую спину… и тут появился Юстас Конвей.

К тому времени Юстас начал избавляться от вещей, которые считал ненужными. Продвигаясь всё дальше на юг и ближе к Джорджии, он устал нести кучу вещей и, положившись на старый принцип «чем больше знаешь, тем меньше нужно», постепенно выбросил всё, кроме спального мешка, ножа, веревки и котелка. Он даже избавился от одежды. Последнюю тысячу миль пути он прошел обнаженным, связав вместе две банданы и используя их в качестве набедренной повязки. Не оставил даже куртки, чтобы согреваться. Когда он шел, ему не было холодно; когда не шел, то спал. Когда лил дождь, Юстас надевал на голову пакет для мусора. Устав от скучной ходьбы (он преодолевал тридцать миль в день, и даже такой темп казался ему скучным), принимался бежать по тропе.

Таким он и предстал перед Донной Генри в тот день на тропе: худое, загоревшее до черноты, бородатое и дикое существо почти без одежды, но в кроссовках, несущееся сквозь лес со скоростью койота. Несмотря на худобу, тело его состояло из одних мышц. И у него было потрясающее лицо. Увидев Донну, он остановился. Она поздоровалась, Юстас ответил. А потом улыбнулся своей чудесной улыбкой, и в тот момент Донна почувствовала, что больше не замечает ни тети, ни сестры, ни тяжелого рюкзака. Все растворилось в сиянии этой улыбки, и у Донны осталась лишь уверенность, что жизнь ее никогда уже не будет прежней.


Я люблю порассуждать на тему сексуальной жизни своих знакомых. Можете считать это хобби или извращением – оправдываться я не буду. Просто констатирую факт. При этом должна признаться, что, несмотря на то что моя голова несколько месяцев была занята Юстасом Конвеем, у меня ни разу не возникло мысли о нем как о человеке, который занимается сексом. Особенно в сравнении с его братом Джадсоном, который ни с чем, кроме секса, у меня не ассоциируется. Но мне почему-то казалось, что Юстаса не занимают такие обычные и приземленные вещи. Мне казалось, что секс ему просто не нужен.

Когда я впервые увидела братьев вместе, я сразу заметила этот резкий контраст. В том баре в Ист-Виллидж Джадсон флиртовал и танцевал со всеми существами женского пола, что оказывались в его поле зрения. Юстас же сидел в углу, выпрямив спину, и совершенно серьезно рассказывал мне о том, как здорово пить воду из ямки в земле. О том, как солнечные лучи, просачиваясь сквозь листву деревьев в Аппалачах, влияют на процессы в организме. И о том, что лишь те, кто живет в глуши, способны познать главную истину существования – что смерть всегда рядом с нами, она так же близка и важна, как и сама жизнь, и этого не надо бояться – это священная истина, которую нужно восхвалять.

«Я гуру, – казалось, говорит он, паря где-то высоко над нашим миром. – Ты можешь верить мне и следовать за мной, но не вздумай со мной заигрывать…»

Этот человек купался в ледяных ручьях, поэтому вряд ли у него были проблемы с либидо. И всё же – именно это меня и смутило – Юстас Конвей позиционировал себя как эпического американского героя. А сама идея романтической или плотской любви, увы, напрочь отсутствует в классическом американском эпосе.

Как заметил в своей мудрой книге «Любовь и смерть в американской литературе» писатель Лесли Филдер, мы, американцы, – единственная нация в мире, для которой романтическая любовь никогда не являлась понятием священным. У остального мира есть Дон Жуан – у нас есть Пол Баньян. В «Моби Дике» нет любовной линии, Гекльберри Финн так и не нашел себе подружку, Джон Уэйн и помыслить не мог о том, чтобы променять свою лошадь на какую-то там жену, а Дейви Крокетт и подавно не ходит на свидания.

Эволюция этих персонажей проходит на фоне одной-единственной их истинной любви – природы. Они всё делают сами или с помощью верного скакуна. Женщины существуют для того, чтобы их спасать и отдавать должное их красоте, прежде чем умчаться вдаль на фоне заката – в одиночестве. Иногда это приводит к странному результату: в то время как во всей мировой литературе обычно женщины ревностно оберегают свою святую невинность, в американском героическом эпосе именно мужчины столь же упорно хранят добродетель.

Возьмем в качестве примера «Зверобой» Джеймса Фени-мора Купера. Нэтти Бампо, красавец, смельчак, умница и к тому же холостяк, так и не женится, потому что, реши он это сделать, ему пришлось бы бросить свою идеальную жизнь в уединении фронтира, где он наслаждается полной свободой. Мало того что Зверобой не женится, – ему как будто вообще не нравятся девчонки! Когда ослепительная красотка Джудит Хаттер, неглупая, и смелая к тому же, буквально предлагает ему стройную, темноволосую и ясноглазую себя, он отвечает вежливым отказом, несмотря на то что уже целую вечность торчит в горах в одиночестве. Правда, при этом замечает, что будет вечно уважать ее, и если вдруг нужно будет как-нибудь спасти ей жизнь, пусть обращается.

Джудит, разумеется, ничего не понимает. Что за непробиваемый экземпляр этот одичавший герой в оленьих шкурах? Не то что красавчики капитаны охраны, что родились в городе, но живут в бараках по соседству и любят флиртовать и танцевать! Она даже предлагает Нэтти поселиться вместе с ним в лесной глуши, вдали от удобств цивилизации, но он все равно ей отказывает! Неужели Зверобой не знает, что такое любовь?

«А где же тогда твоя любимая, Зверобой?» – спрашивает Джудит, пытаясь хоть немного прояснить ситуацию.

«В лесу, Джудит, – отвечает он (и речь его свидетельствует не только об отношении эпического американского героя к женщинам и окружающей среде, но и о банальном неумении складывать слова в предложения). – Она – теплый дождь, что капает с веток; и роса на поляне в лесу; и облака, парящие в голубом небе; и птицы, поющие в чаще; и пресный источник, водой которого я утоляю жажду; и все чудесные дары Божьего провидения!»

«Ты хочешь сказать, что никогда не любил женщину, но больше всего тебе милы твои поляны и жизнь в лесу?» – спрашивает Джудит. (Женщины в этих романах иногда немного туповаты, зато отлично позволяют развить мысль.)

«Это так, Джудит», – отвечает Зверобой.

И посылает красотку Джудит утолять жажду из чьего-нибудь еще пресного источника.

Так вот. Я довольно хорошо начитана и к тому же впечатлительна. Поэтому разве можно винить меня в том, что, взглянув одним глазком на Юстаса Конвея, я вообразила, что он и Нэтти Бампо по прозвищу Зверобой – одно и то же лицо? Они даже внешне похожи и одеваются одинаково («ростом около шести футов, в мокасинах, легкого, худощавого телосложения, не лишенного, однако, мускулатуры, которая свидетельствовала о небывалом проворстве»). Да и кто, как не Юстас, писал мне письма, полные эротичных, но при этом совершенно невинных описаний, вроде такого: «Рассвет застал меня на дереве, где росло множество спелых вишен. Я смотрел с высоты на своего коня, а мой рот и ладони были наполнены вишнями – и их было еще много». Да, решила я, природа – вот единственная любовь Юстаса, а Божье провидение – единственное, в чем он нуждается.

Но я ошиблась.

В 1981 году на Аппалачской тропе пути Юстаса Конвея и Донны Генри пересеклись. Донна – спортивная, общительная и очень симпатичная девушка – сразу приглянулась Юстасу, а он понравился ей. Они поздоровались, затем улыбнулись друг другу. Донна не знала, почему из одежды на нем всего два платочка, поэтому сразу же предложила ему еды, сгорая от любопытства. Отчасти ей хотелось накормить Юстаса для того, чтобы задержать его подольше, потому что он понравился ей с первого взгляда, а отчасти – чтобы разгрузить рюкзаки двух нытиков – тетки и сестры. Юстас съел всё, что Донна ему дала. Он мог есть сколько угодно, точно умирал с голоду. Впрочем, так и было.

Когда он сказал, что ему нужно пополнить запас воды, Донна воскликнула: «Мне тоже!», – и они прошагали милю до ближайшего ручья. Юстас рассказывал ей о приключениях, пережитых на пути из Мэна. Донна Генри пришла в такой восторг, что пригласила его поужинать со своими родственниками. Во время ужина Юстас съел все их припасы до крошки, одновременно рассказав о своих приключениях, своем вигваме и примитивном образе жизни.

Донна сказала Юстасу, что он может устроиться на ночлег рядом с ними. Юстас принял приглашение и, когда небо потемнело, а костер догорел, забрался в палатку Донны и прижался к ней всем своим стройным мускулистым телом. С этого момента Донна, считайте, пропала.

Наутро, уже по уши влюбленная, Донна отправила тетку с сестрой обратно со всеми вещами, а сама следующие двадцать пять миль прошла вместе с Юстасом. Донна была в прекрасной форме – прошлым летом она ходила в поход с друзьями из колледжа, – так что без труда поспевала за Юстасом. Они шагали, разговаривали, ели ежевику прямо с куста, а Юстас рассказывал Донне о каждой травинке, камне и веточке, что попадались на пути.

В конце концов Донне пришлось вернуться в реальную жизнь, в Питтсбург, но ей этого не хотелось. Юстас сказал, что они – хорошая команда, и Донна была с ним согласна – так и есть! И время для того, чтобы объединиться, было самое подходящее, потому что, как выяснилось, Юстасу предстояло лишиться своего верного спутника. Фрэнк Чэмблес решил прекратить путешествие, так как слишком скучал по своей подруге Лори и чувствовал, что у него еще есть шанс всё исправить, если он закончит поход и направит все силы на примирение. Юстас понимал друга и принял его искренние извинения. И всё же ему было очень жаль потерять спутника – ведь до конца пути оставалась всего какая-то тысяча миль. И вот он увидел, как хорошо держится на тропе Донна (не говоря уж о том, что делить с ней палатку было очень приятно), и его осенило. Он предложил ей встретиться с ним в Виргинии спустя несколько недель и продолжить поход. Донна предложение приняла. В тот момент она была готова пойти хоть в Исламабад, лишь бы снова увидеть Юстаса Конвея.

По прошествии нескольких недель она села на ночной автобус, захватив рюкзак и спальный мешок, и поехала на юг навстречу Юстасу. Бегство Донны с каким-то худосочным парнем в одной набедренной повязке настолько рассердило ее мать, что та даже не сказала дочери «до свидания».

М-да. И с кем из нас не случалось то же самое в девятнадцать?

Донна думала, что поход по Аппалачской тропе с Юстасом Конвеем подразумевает задушевные беседы, прогулки, наблюдение за природой, романтику – и так будет весь остаток пути. И действительно, в первый день похода Юстас не отходил от нее и рассказал ей много интересного о деревьях и цветах. Однако на второе утро пути он рано проснулся и сказал: «Сегодня я пойду вперед. Хочу пройти тридцать миль. Встретимся на стоянке в обед». С тех пор они больше вместе не ходили. Каждый день она шла без него по тропе. Он выходил на рассвете – она шла следом. Единственным средством общения были записки с руководящими указаниями, которые он ей оставлял. «Донна, вода в 20 футах налево. Там же хорошее место для отдыха». Или: «Впереди тяжелый подъем, но я знаю – ты справишься!»

По вечерам она нагоняла его в лагере, который он разбивал к ее приходу. Они ели еду из помойки, или пойманную дичь, или гнилые объедки, а потом ложились спать. Иногда Юстас долго не засыпал и полночи рассказывал Донне о том, как мечтает изменить мир, – и ей очень нравилось его слушать. Донна никогда не была счастливее, чем в те дни, за исключением, пожалуй, того момента, когда он назвал ее своей «маленькой итальянской крепышкой».

Вся эта дикая природа была ей в новинку. (Один раз, когда они проходили мимо стада на лугу, она спросила: «Это коровы или лошади?») Но Донна была открыта всему новому и ничего не боялась. Однажды, прошагав двадцать пять миль, они ужинали вместе. Садилось солнце, и небосвод был удивительно красив. Донна сказала: «Юстас, а давай взбежим на гору и посмотрим закат!» И это после того, как они прошли двадцать пять миль! Он часто говорил, что она «одни сплошные мышцы», и называл ее самым неприхотливым попутчиком. Она была готова на всё, лишь бы поспевать за своим парнем. Мало того, Донна верила во все его мечты и хотела помочь ему их осуществить. Он вдохновлял ее и вселял в нее жизненные силы. Наступало утро, и он первым выходил на тропу, а Донна шла через некоторое время следом без колебаний и вопросов. Сейчас Донна говорит, что этот ритуал стал «символом их отношений».

«Я просто согласилась на его условия, – вспоминает она. – Меня словно влекла за ним какая-то магнетическая сила, заставляющая преодолевать по двадцать пять – тридцать миль в день. Я была стройной и сильной, и мне хотелось показать ему, что я могу быть с ним на равных. Я совершенно потеряла голову от любви. И пошла бы за ним на край света».


Когда Юстас Конвей вспоминает тот поход по Аппалачской тропе, перед его глазами возникает не Фрэнк Чэмблес и не Донна Генри. Хотя Юстас готов отдать должное своим попутчикам, которые покорно следовали за ним и никогда не жаловались, – он, вспоминая те прекрасные несколько месяцев в лесу, чаще всего представляет себя в одиночестве. Наконец-то он остался один. Вырвался из родного дома, сбежал от тирании отца и оказался наедине с собой.

Он помнит, что от боли в ногах при ходьбе текли слезы, но он ни разу не остановился, потому что еще в детстве приучил себя терпеть физическую боль, как храбрый индеец. Помнит, что порой так мучился от жажды, что перед глазами расплывались круги. Помнит, как пришел в городок Пеарисбург, штат Виргиния; он стоит на тропе, и там есть гостиница и продуктовый магазин. Юстас так долго голодал, что решил побаловать себя обедом. Настоящим обедом, купленным за американские деньги, а не продиктованной суровой необходимостью трапезой из кролика, полупереваренного гремучей змеей и добытого из ее желудка. Вот что Юстас написал об этом обеде:

«Я купил самую спелую, большую и прекрасную дыню, которую только можно представить. Картонку яиц: две с половиной дюжины. И эти яйца были не маленькие. И не средние. И даже не большие. Это были гигантские яйца. Еще я купил половину самой огромной буханки белого хлеба, которую смог найти. Пакет молока и пачку йогурта. Кругляшку маргарина, кусок сыра и одну большую луковицу. После чего пошел на кухню в гостинице, обжарил на маргарине лук и сделал гигантский омлет из всех яиц, добавив в него натертый кусок сыра. Всё это я съел. Потом поджарил весь хлеб и посыпал его оставшимся сыром. Выпил целый пакет молока. Съел йогурт. А потом – спелую, восхитительную дыню. Когда я закончил обед, не осталось ни крошки, но я по-прежнему не мог сказать, что наелся досыта. Зато впервые за много месяцев почувствовал себя сытым. „Да, наконец-то я поел хорошо“, – подумал я тогда».

Еще он помнит другой долгий день в Виргинии, когда шел до поздней ночи, чтобы выполнить ежедневную норму пройденных миль. Он шел по темной проселочной дороге в сельской глуши. Был вечер пятницы, и деревенские парни разъезжали на своих пикапах, слушали музыку и выпивали по пути на вечеринку. Увидев Юстаса, они остановились спросить, куда он идет.

– Приятель, может, тебя подвезти? – спросили ребята.

– Нет, спасибо, – отвечал Юстас.

– Откуда идешь?

– Из Мэна.

Его ответ, казалось, ничуть не впечатлил деревенских парней.

– А куда путь держишь? – полюбопытствовали они.

– В Джорджию, – сказал Юстас – и услышал недоверчивый возглас:

– Это дурачьё топает пешкодралом до самой Джорджии! Видимо, деревенские ребята просто не знали, где находится Мэн.

Потом им стало жалко Юстаса, они угостили его пивом и укатили восвояси. Юстас шел в темноте, попивал пиво, мурлыкал себе под нос и слушал песни виргинских цикад. Он как раз допил банку, когда мимо проехал очередной пикап. Послышался вопрос:

– Может, тебя подвезти, приятель?

И повторился слово в слово недавний разговор – вплоть до последней фразы «Это дурачьё топает пешкодралом до самой Джорджии!».

Поход Юстаса закончился в сентябре 1981 года, накануне его двадцатого дня рождения. Путь занял четыре с половиной месяца. Юстас написал сам себе письмо с поздравлениями – проникновенное письмо, из тех, какие пишут только в двадцать лет, искреннее и преисполненное гордости и изумления от осознания грандиозности только что свершенного подвига.

> Солнце скрылось за горной грядой, и тени сгущаются над лесом. Сегодня мой последний вечер на Аппалачской тропе, последняя ночь «долгого и нескончаемого путешествия». Я начал его так давно, что это кажется туманным сном. За это время я сильно изменился. Я стал мужчиной. Индейцы дали бы мне новое имя: Охотник на Ястребов. Теперь мои цели и принципы высоки, как у самого Короля Птиц. Я о многом могу рассказать. Я много где побывал и много кого повстречал. Все эти люди были разными, но по большей части хорошими. Я научился молиться чаще и принял немало даров от Божественного провидения. Я верю, что Бог запланировал это путешествие для меня еще до того, как я об этом узнал… То, что подвигло меня отправиться в путь, поначалу было довольно простой причиной, но со временем наполнилось глубиной и опытом. В начале пути я стремился найти хороший способ стать ближе к природе и познать себя. Кажется, и то и другое мне удалось. Я очень доволен. Я хотел бы, чтобы дневной свет позволил мне закончить эти мысли, но ночь наступает, и тени уже не видны. Ночные звери вышли на охоту, и я должен следовать циклу, который избрал.

> Юстас Р. Конвей

И с тех пор он действительно следовал этому циклу. Все его последующие путешествия и свершения выросли из этого похода. К примеру, когда спустя несколько месяцев Юстас сидел за столом в Северной Каролине, устроив себе пикник, и свежевал енота, к нему подошел мужчина и сказал:

– Юстас Конвей? Я видел вас на Аппалачской тропе – вы чистили змею. Помню, мы разговорились о приключениях на природе.

Мужчина представился Аланом Йорком, и они поговорили немного, а потом Алан сказал:

– Хотите вместе пойти в поход вокруг Аляски? Юстас ответил:

– Не уверен, что Аляску можно обойти пешком, но вот на байдарке наверняка можно обогнуть.

Так они и сделали. Юстас и Алан проплыли на байдарке кругом всего штата, сражаясь с холодом и сильными волнами, а всего в нескольких дюймах под ними проплывали сельди и лососи, киты и бурые водоросли.

После такого приключения путешествие по мексиканским деревням, где Юстас учился гончарному ремеслу и плетению корзин, и вовсе показалось плевым делом. Поездка в Мексику прошла так успешно, что воодушевленный Юстас полетел в Гватемалу, сошел с трапа самолета и спросил первого встречного: «И где тут у вас первобытные люди?» А ведь всё началось с Аппалачской тропы. И, вспоминая себя девятнадцатилетнего на Аппалачской тропе, Юстас всегда ярче всего видит один момент – момент, который до сих пор считает самым счастливым в жизни.

Он в Нью-Гемпшире. Миновал Мэн, не умерев с голоду и не замерзнув до смерти. Он переходит гряду. Повсюду разливается розовый утренний свет, делая четче тени на снегу, льду и гранитных скалах. И это всё. Обычный вид Белых гор в конце зимы. С годами Юстасу предстоит побывать в сотне мест от Аляски до Австралии и Аризоны, куда более интересных, чем это, и увидеть самые невероятные панорамы нашей планеты; и возможно, что этот вид был не самым красивым в его жизни, а этот переход – не самым героическим, не одним из тех, что заставляет сердце биться чаще, за спиной у него будут переходы и посложнее. Но именно тогда, утром в Белых горах, Юстас Конвей почувствовал себя свободным. Он почувствовал себя человеком и понял, что именно здесь хочет быть в эту секунду. Он понял, что способен совершить то, что делает сейчас, и всегда знал, что способен на это – у него просто не было возможности принимать решения самостоятельно. И этот момент наполняет его смирением, восторгом, чистотой, глубиной понимания и чувством избавления без меры, потому что именно в эту секунду он осознает, что на этой высокой и прекрасной горе отец его не увидит. Он его не достанет. И никто не достанет. Теперь никто не сможет его контролировать и не от кого ждать наказания.

Юстас стоит на перевале, не в силах пошевелиться от счастья, и ошеломленно похлопывает себя по бокам. Так чувствуют себя смертники, которым удалось спастись, потому что винтовки солдат расстрельного взвода дали осечку; он даже проверяет, нет ли следов от пуль – и их нет. Воздух пахнет сладко, Юстас слышит биение своего сердца и смеется, смеется, понимая, что невредим.

И это лучший момент в его жизни, потому что именно в эту секунду Юстас Конвей впервые понимает: он выжил.

## Глава 4

> Мы немного обескуражены таким количеством планов социальной реформации. Некоторые даже читать не умеют, а все равно припасли в кармашке жилета проект нового общества.

> Ралф Уолдо Эмерсон

Когда осенью 1981 года Юстас Конвей вернулся в Северную Каролину, он стал искать новое место, где поставить вигвам. Он знал, что если поискать не спеша, то можно найти отличное местечко. В те годы Юстас только начал жить взрослой жизнью, и если ему нужно было поселиться на одном месте надолго, он легко находил пристанище на земле добрых людей, которые разрешали ему у себя обосноваться, и питался тем, что дает эта земля.

«Уникальность моя в том, что я живу в индейском вигваме, – объяснял Юстас в письме, написанном добровольно с целью рассказать о себе северокаролинскому землевладельцу, чьи замечательные владения он заприметил. – Я искал место, где бы осесть грядущей осенью, и увидел ваши земли. Хотел бы узнать, не разрешите ли вы мне разбить лагерь у ручья. Денег у меня немного, но небольшая арендная плата мне вполне по карману. Я мог бы быть сторожем и присматривать за вашими владениями. С уважением и пониманием отнесусь к вашему решению. Я вложил в письмо конверт с маркой и обратным адресом для ответа, а также газетную вырезку, где более подробно рассказывается о моем образе жизни».

Юстасу наверняка было нелегко выбрать, какую именно вырезку послать хозяину – ведь в последнее время о нем часто писали в газетах. Он был очень популярен и стал любимчиком репортеров Северной Каролины, которым нравилось наведываться в гости к «спокойному и непритязательному, очень скромному молодому человеку», который жил «в условиях суровее спартанских, не позволяя себе даже такой роскоши, как спички для разведения костра».

Газетчики любили его, потому что он был идеальным героем. Красноречивый, умный, вежливый, очень фотогеничный, с захватывающей историей – юный Юстас Конвей и его вигвам были мечтой любого редактора, публикующего материалы об интересных людях. Юстас жил охотой и собирательством, как жители гор в прошлом веке, но при этом не был злобным приверженцем крайних взглядов, который отказывается платить налоги и разглагольствует о неизбежном вымирании белого человека. Любил природу и имел склонность ее идеализировать, но был вовсе не тщедушным хиппи, предлагающим людям бегать голышом и обниматься с деревьями. Жил в изоляции от общества, но не был отшельником, бегущим от мира, о чем свидетельствовало вежливое гостеприимство, с которым он встречал представителей прессы. Да, он бросал вызов своим сверстникам, заставляя их задуматься о современном американском образе жизни, но был при этом вежлив и правильно строил речь, разыгрывая карту студента-отличника со всеми, кто сомневался в его респектабельности.

Насчет студента-отличника все верно. Любопытно, но после похода по Аппалачской тропе Юстас решил поступить в колледж. Странный выбор для человека, который так ненавидел учебу. Но Юстас всегда верил, что сможет хорошо учиться, если избавится от давления отца. И так и вышло: в колледже у него были одни пятерки даже по математике. Можно с уверенностью сказать, что в местном колледже Гастон таких студентов, как Юстас, больше не было. В кампусе он стал настоящей знаменитостью благодаря своему вигваму, одежде из оленьих шкур, спокойному голосу и рассказам о приключениях в горах и на реке Миссисипи. Другие студенты воспринимали его так, как в дальнейшем будут воспринимать все в течение жизни. Девчонки были от него без ума, иначе и не скажешь; ребята стремились во всем ему подражать. Он потихоньку становился похожим на себя нынешнего, его внешность становилась все более экзотической и привлекательной: широкие скулы, четко очерченные губы, широко расставленные глаза с тяжелыми веками, длинный нос с горбинкой. Юстас был в прекрасной форме: увидев его по возвращении из путешествия по Аппалачской тропе, его друг сказал, что тот выглядит как «высокая каменная скала». Каштановые волосы почернели. У него была смуглая кожа и белые зубы. В его лице абсолютно не было вялости: сплошные косые линии, тени и острые грани. Он был существом удивительной жизненной силы и выглядел так, словно его вырезали из дерева. От него пахло зверем, но это был чистый запах. В его сторону оборачивались. Он был популярен и вызывал всеобщий интерес.

Скотт Тейлор, студент, который учился с Юстасом в те годы, вспоминает: «…с широкой улыбкой, в одеждах из оленьих шкур, он казался самым крутым парнем в мире. Мне очень хотелось посмотреть, как там у него в вигваме, – но не напрашиваться же в гости». Спустя некоторое время Скотт все-таки напросился. Стоял «прекрасный дождливый осенний день», и Юстас усадил гостя у ручья и заставил резать овощи для рагу. Скотт никогда не делал ничего подобного, и этот опыт был для него как удар электрическим током. Он вырос в консервативной семье в пригороде, рано женился и поступил в колледж, чтобы изучать химию. Всё, что Юстас говорил или делал, было для него потрясением и откровением.

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru

# Примечания

1

Фронтир – это граница между освоенными и неосвоенными поселенцами землями. Исторически фронтиром называлась зона освоения земель первыми поселенцами в США. Фронтир занимал территорию современных штатов Северная Дакота, Южная Дакота, Монтана, Вайоминг, Канзас, Небраска и Техас, которая постепенно расширялась и перемещалась на запад вплоть до Тихоокеанского побережья. В настоящее время под фронтиром подразумеваются неосвоенные территории.

2

Аппалачская тропа – самый протяженный в мире (3218 км) размеченный маршрут для пешеходного туризма в североамериканской горной системе Аппалачи.

3

Первичный лес – это лес, который никогда не вырубался и не горел.

4

Тюльпановое дерево – дерево из семейства магнолиевых с цветками, по форме напоминающими тюльпаны.

5

Дейви Крокетт – герой американского фронтира, первооткрыватель и солдат, ставший известной фигурой американского фольклора.

6

«Мудрость дикого леса» – культовая книга Эллсворта Джегера о выживании в условиях дикой природы, впервые опубликованная в 1945 году. Содержит сведения о том, как разводить костры, плавать на байдарке, использовать нож и топор, сооружать шалаши из подручных материалов, использовать лекарственные растения.

7

Шоу Буффало Билла – шоу бродячих артистов, в котором Дикий Запад представал в идеализированном виде.

8

Фредерик Ремингтон (1861–1909) – американский художник и иллюстратор. Его картины посвящены старому американскому Западу (в основном на них изображены ковбои и индейцы верхом на лошадях).

9

Алексис де Токвиль (1805–1859) – французский историк, социолог и политический деятель. Провел всесторонние исследования политического устройства США и жизни рядовых американцев, результаты которых изложил в книге «О демократии в Америке» (1835).

10

Пекос Билл – легендарный ковбой, фольклорный герой Дикого Запада.

11

Пол Баньян – герой американского фольклора, мифологический лесоруб, гигант нечеловеческой силы.

12

Эверглейдс – национальный парк в штате Флорида, самая большая дикая болотистая субтропическая местность Соединенных Штатов.

13

Томпкинс-Сквер – городской парк в Ист-Виллидж.

14

21 градус по Цельсию.

15

«Учителю с любовью» (1959) – роман Э. Р. Брэйтуэйта о работе с трудными учениками в лондонской чернокожей школе.

16

Амиши – христианская секта, проповедующая простую жизнь и отказ от современных удобств.

17

В стихотворении «Мой сын, мой палач» американского поэта Дональда Холла говорится том, как рождение ребенка заставляет родителей задуматься о том, что они смертны.

18

Рудольф Шиле – американский энтузиаст, коллекционер камней и минералов, основавший музей естествознания и планетарий в Гастонии в 1961 году.

19

Мерриуэзер Льюис (1774–1809) – американский путешественник, офицер. Вместе с Уильямом Кларком (1770–1838) возглавлял экспедицию по освоению Луизианы в 1803 году.

20

Пляска с обручами – индейский танец, демонстрирующий ловкость танцора, который сложным шагом ступает среди больших обручей. Их может быть до четырех, и танцор иногда подбрасывает их, подцепив ногой, так что они падают на землю через его голову.

21

Боевой посох – это посох, на котором американские индейцы делали зарубки по числу пораженных в бою врагов.

22

Генри Дэвид Торо (1817–1862) – американский писатель, поэт и естествоиспытатель, автор книги «Уолден, или Жизнь в лесу», в которой описал простую жизнь на лоне природы.

23

Сумах – распространенный в Северной Америке род кустарников.

24

Имеется в виду Томас Вудроу Вильсон (1856–1924), 28-й президент США и крупный ученый прогрессивного направления.

25

Джеронимо – вождь племени чирикауа, возглавил сопротивление индейцев в 1885–1886 годах.

26

Красное Облако – вождь одной из групп общины оглала в 1860-е годы. Война, которую он вел в 1866–1868 гг. в долине реки Паудер, заставила власти США вывести армию из фортов вдоль Бозманского тракта и завершилась подписанием договора в форте Ларами, который до сих пор играет важную роль в борьбе индейцев за свои права.

27

Сидящий Бык – вождь и шаман из общины хункпапа, один из почитаемых героев народности сиу. Возглавил последнее крупное выступление американских индейцев против США, пытаясь воспрепятствовать заселению земель племени.

28

«Швейцарский Робинзон» (1812) – роман пастора Йоханна Давида Висса (1743–1818) о швейцарской семье, выброшенной на необитаемый остров. Классика детской литературы.

29

Шайены – племя североамериканских индейцев.

30

Дикуша – разновидность тетерева, встречающаяся в Канаде и Северной Америке.

31

«Паутина Шарлотты» – знаменитая детская повесть-сказка американского писателя Э. Б. Уайта (1899–1985).