# Дело Каллас

Ален Жермен

О соперничестве оперных примадонн ходят легенды – иногда забавные, иногда – пугающие.

Но теперь от этого соперничества повеяло преступлением…

Бутафорский кинжал заменен настоящим…

Прожектор падает внезапно – и приземляется удивительно точно…

У гильотины не срабатывает стопорное устройство – и ее лезвие приносит смерть…

Слишком много подозреваемых.

Слишком много мотивов.

Слишком трудно будет найти убийцу!..

> Посвящается Андреасу Ягги

> Мир – большой театр.

> Рене Декарт


## Первый акт

### 1

Боковой свет рельефно выделял обнаженные тела, валяющиеся на земле. Из зияющих ран вытекала густая липкая кровь. В этом нагромождении белеющих трупов временами шевелились рука, кисть, нога, ступня. Головы с оскаленными, словно заглатывающими последний глоток воздуха, ртами иногда скатывались то по одну, то по другую сторону. Плотная завеса дыма, окутывая безжизненные тела, закрывала задний план. Дым пожарища перемешивался с равнодушным туманом.

Конец резни. Добыча смерти. Следы позора, бесчестия. Свет высоко поднятых факелов разрывал тяжелые, низко нависшие тучи, уже начинавшие покрывать месиво из изрубленных человеческих тел. Под победные звуки фанфар к нему подходили солдаты. Луна, неожиданно выпутавшаяся из серых туч, освещала их. Под ее лучами цвета слоновой кости поблескивала медь кирас, наконечников пик, Щитов. Гремели трубы. От этого зрелища задрожала женщина, притаившаяся в не тронутом светом кусочке тьмы.

### 2

– Можете оставить сдачу.

– Благодарю вас, мадемуазель.

Шофер-азиат – без возраста, говорящий без акцента – бросился открывать заднюю дверцу серого с металлическим отливом «мерседеса». Прежде чем выйти, Эрма поправила черные очки в широкой оправе, пониже опустила поля шляпки и подняла воротник своего норкового манто. Сдача, наверное, оказалась немалой: об этом свидетельствовала преувеличенная услужливость шофера. Никогда она не знала, сколько нужно давать на чай. Ну что за ужасное наказание, эти чаевые! Однако из малодушия она никогда не увиливала от них. Возникавшее у нее неприятное чувство не было связано со скупостью. Просто в этом общепринятом и ожидаемом акте ей виделась унизительная милостыня, проявление лицемерного милосердия, которое сильно ее коробило.

– Счастливо оставаться, мадемуазель.

– Всего хорошего, месье.

Хорошо еще, что этот молодчик оказался настолько тактичным, что не заговорил с ней. Или это за отдельную плату? Страсть к деньгам – болезнь? А впрочем, зачем забивать себе голову подобными мелочами в такой день? Опустив голову, она вошла в пустынный двор. Сзади раздались тяжелые шаги бегущего мужчины. Не оборачиваться. Это может быть опасным. Если повезет, она дойдет до входной двери раньше преследователя.

– Ваша сумочка, мадемуазель. Вы забыли сумочку.

– О, мне очень жаль.

– Ничего страшного. Такое часто случается.

В знак благодарности и извинения она слегка улыбнулась. Рыться при нем в сумочке – было бы грубовато. Придется проявить доверчивость. Выбора у нее не было.


Когда она входила в пустой холл, с улицы послышалось тарахтение мотора отъезжающего такси. Не отвали она такие щедрые чаевые, не видать ей своей сумочки. Это уж точно. Катастрофа чудом миновала ее. Она сильно вздрогнула, услышав в пустынном холле застенчивые слова приветствия консьержа, протягивающего ей ключ. Незнакомый вроде. Возможно, сменщик. Решительно сюда может проникнуть кто угодно. Любая женщина может подделаться под нее. Мысль эта лишь на мгновение мелькнула и тут же пропала – такой обезоруживающей была улыбка молодого человека, откровенно восхищавшегося ею. Не хотелось его разочаровывать. Она только благодарно кивнула, затем повернула налево, толкнула двустворчатую дверь и направилась к лифтам.

Одна кабина уже была внизу. Она нажала кнопку четвертого этажа и, поднявшись, решительно зашагала по немыслимому лабиринту коридоров и переходов. Высокие каблучки звонко постукивали по вощеному паркету: она любила ставить такие звуковые печати. В разных местах они звучали по-разному. Для развлечения она закрыла на ходу глаза, ориентируясь лишь по стуку собственных каблуков. Ей вовсе не нужно было отсчитывать шаги – достаточно было слышать их. Вставила ключ, повернула его в обратном направлении. Такая особенность нравилась ей: поворот ключа против часовой стрелки являлся своеобразным знамением, посвящением перед входом в ее царство. Сезам, откройся!


Дверь жалобно скрипнула. Закрыв ее за собой, она задвинула щеколду. Так надежнее, никто не побеспокоит. Здесь было ее убежище.

Она положила сумочку на скамеечку, обитую, как и вся другая мебель в комнате, красным бархатом, проверила ее содержимое и не спеша, палец за пальцем, сняла свои черные кожаные перчатки. У нее оказались удивительно длинные и тонкие, очень выразительные кисти.

Через солнцезащитные очки комната казалась нереальной. Сероватые подсиненные стекла скрадывали краски и объемы. Она обратила внимание на двойные шторы, закрывающие окно. Подойдя к ним, она величественным движением, широко раскинув руки, раздвинула тяжелые пыльные полотнища. Внизу открылась странно оживленная авеню де л' Опера. Сквозь мутноватые от грязи стекла окна доносился приглушенный гул улицы. Шумок проезжавших машин, гул метро, звуки сплоченных шагов прохожих. Стояла хорошая погода. Яркое солнце заливало Париж. Прозрачность воздуха, ощущавшаяся за немытыми стеклами, подействовала умиротворяюще. Бояться нечего, все будет хорошо. Но только потребовалось нечеловеческое усилие, чтобы снять очки, лишиться защиты, оказаться перед самой собой.

Эрма включила светильники, висевшие над большим зеркалом трельяжа, и с горечью убедилась, что без макияжа она стала совсем другой, такой, какой была на самом деле, – некрасивой девушкой. Она вздохнула. Значения это не имело, так как никто и никогда не видел ее ненакрашенной. Ее истинный, пусть и неприглядный, облик был ее тайной. Его можно было считать посредником между обыденным миром и ее настоящей жизнью. Хорошо еще, что центральное отопление не отключили. Батарея была горячей.

Она сняла меховое манто и небрежно бросила его на низкое широкое кресло, которое одиноко стояло в стороне. Такие кресла внушали ей отвращение. Пошленькие, неудобные, мещанские. Сколько же килограммов она потеряла? Пятнадцать? Двадцать? А может, больше. Узкое черное прямое платье из джерси лишь подчеркивало ее новую угловатую худобу. О принесенных жертвах она не сожалела – они того стоили. Пусть все увидят то, что есть. Этим вечером она их всех доконает!

До поднятия занавеса еще четыре часа. Можно начинать обычный ритуал. Она сняла шляпку, три ряда жемчугов, лодочки из замши, медленно стянула платье, чулки, пояс с подвязками, бюстгальтер и черные кружевные трусики. Голубоватые вены, просвечивающие под кожей молочного цвета, гармонировали со светло-серыми стенами. Из дорожной сумки она достала халат из шелковистого атласа цвета яичной скорлупы, с наслаждением надела его. Пара толстых шерстяных носков дополнила одеяние. Главное, чтобы не мерзли ноги. Затем она прошла в туалетную комнату, вымыла руки, почистила зубы, прополоскала горло физиологическим раствором, гладко причесала свои каштановые волосы, крепко стянув их на затылке.

Вернувшись в гримерную, она развернула салфетку из вафельной ткани, девственно белую, с вышитыми красной шелковой ниткой ее инициалами – переплетенными Э и С, – накрыла ею гримерный столик, потом разложила на ней в тщательном порядке чудодейственные средства, способные преобразовать ее лицо в маску, которую она носила в другом мире, на публике. Основным был вазелин, изготовленный специально для нее по особому рецепту; он закроет поры, воспрепятствует потовыделению.

Сначала – наложить его, потом удалить излишек салфеткой. И сразу же все, в том числе шею, загрунтовать широкой кисточкой. Это очень важно – защитить горло и то, что будет обнажено декольтированным платьем.

Пудра сгладит все морщинки, затушует ненужные впадинки на ее лице, смягчит рельеф носа с горбинкой.

Снова удалить излишки.

Промокнуть тампоном.

Добавить последний слой и обмахнуть его очень мягкой, нежной, шелковистой щеточкой.

Вот и появилась совершенная бархатистость. Теперь ее лицо сможет впитывать любой свет, не давая отблесков. Осталось только подрисовать его и подкрасить. Глаза. Все начинается с глаз. Они должны быть видны даже на галерке.

Сначала ресницы; их надо не спеша приклеивать по одной на верхнее веко, то, которое открывается и закрывается, которое оттеняет выражение чувства и одного взмаха которого достаточно, чтобы из глаз выступили искупительные слезы.

Потом контур, его очень трудно сделать самой. Белый штрих, чтобы расширить, черный штрих, чтобы выделить, заодно немножечко увеличив, правый глаз, который меньше левого.

Наложить мягкие тени, начиная с более светлых и кончая более темными, под уже выщипанными бровями, которые надо надлежащим образом восстановить, слегка приподняв.

Терракотовые румяна на щеках растушевать до висков.

Выделить скулы.

И наконец рот, священный храм, его обвести ярко-красным. Хорошо очертить губной помадой, а затем уж работать кисточкой. Крепко, и не раз, сжать губами бумажную салфетку, пока полностью не снимется лишнее.

Позднее гримерша все подправит и доведет до совершенства – сейчас это уже не имеет значения. Теперь она может показаться публике и уже вжилась в образ, отраженный зеркалом. Неужто это она? Сама она не была в этом уверена.


А теперь можно вытаскивать на свет талисманы: маленькая иконка с изображением святого семейства, старая уродливая фарфоровая куколка, у которой один глаз больше другого, распятие из слоновой кости в футляре черного дерева с обивкой из фиолетового муара и портрет Марии Каллас в рамочке из массивного серебра. Черно-белая фотография с дарственной надписью: «Эрме в память нашей встречи в «Ла Скала». Эрма в то время была еще девочкой, статисткой в опере «Ифигения в Тавриде», поставленной Висконти. Именно ей доверили принести кинжал для сцены жертвоприношения. С тех пор она никогда больше не встречалась со знаменитой певицей. А впрочем, ей это было и не нужно; память у нее была отличная, все запечатлевалось в ней с точностью, неподвластной времени.

Примадонна тихо скончалась десять лет назад в своих апартаментах на авеню Жорж Мандель в Париже, в пятницу 16 сентября 1977 года, в 13 часов 30 минут. День, месяц, год и час глубоко въелись в память, словно татуировка в кожу.

Она поднесла к своим губам фото покойной и запечатлела на нем горячий поцелуй. Сходство Эрмы с Каллас поражало: годы неимоверных усилий принесли свои плоды. Знаменитость будто воплотилась в ней, Эрма была ее достойной наследницей. Речь шла не о вульгарном сценическом подражательстве: то было истинно божественное перевоплощение. А тело? При чем здесь тело? Оно лишь оболочка, заключающая в себе сразу двух женщин, превращая их в одну. Вместе они надушились; слившись, направились к роялю, величественно обосновавшемуся в одном из углов грим-уборной.

Пора разогревать голос.

Первый аккорд. Резонансы нашли на маскообразном лице свои точки, заставляющие вибрировать костяк плоти, высвобождая резонаторы.

Вдыхать, выдыхать.

Держать в напряжении воздушный столб.

Гласные, у-о-а-у-о-а-у.

Второй аккорд.

Еще на полтона выше! У-о-а-у.

И наконец, носовые французского языка, которые так трудно петь. Это – постоянная забота всех певиц.

Третий: визуализировать голосовые связки.

После четвертого аккорда они выталкивают звук. Тембр округляется, приобретает колорит. Упражнения начинают давать эффект. А теперь, не форсируя, можно перейти к вокализам. Они заставляют широко, будто в зевке, открывать рот, двигать челюстью вправо и влево, вверх и вниз. Уже какие-то другие, далекие голоса стали просачиваться сквозь стены. Это пришли остальные. Пале-Гарнье[1] погружался в будничную вечернюю какофонию премьеры. Одинаковым жестом все певицы раскрыли партитуры «Троянцев», оперы в пяти актах на слова и музыку Гектора Берлиоза по «Энеиде» Вергилия.

Ночь опьянения
И безграничного экстаза…

Сумерки за окном осветились огнями вывесок и рекламы, уличных фонарей и автомобильных фар. Солисты скоро будут не одни.

В дверь постучали.

– Это Агнесса, мадемуазель. Я принесла ваши костюмы.

Нехотя, дрожащей рукой, Эрма отодвигает задвижку.

### 3

– Ну и сволочи! Ну и накидали! Уму непостижимо! Ты только посмотри! Неряхи! Грязнули! Сволочи! Да здесь – чистить не перечистить! Никогда не видела такого бардака!

– Успокойся, Иветта. Ничего не поделаешь, это наша работа!

– Возможно, но это не причина, чтобы подсовывать нам такую грязную работенку! Ступай-ка за мешками для мусора. Найди черные. Двухсотлитровые.

Айша – хорошенькая двадцатилетняя магрибинка,[2] всегда готовая услужить и найти смешную сторону в любой неприятной ситуации, поставила свое ведро, положила рядом половую тряпку, щетку-метлу и убежала, оставив Иветту в одиночестве на художественно замусоренной реквизитом сцене. С чего начать? Следовало хорошенько это обмозговать, прежде чем приняться за работу.

Впрочем, работа мозгами тоже входила в обязанности Иветты. Начальство, оценив организаторские способности этой пятидесятилетней женщины, назначило ее шефом команды уборщиков. Такое повышение по службе давало Иветте право приказывать и, что немаловажно, говорить все, что думает, вслух и громко. Она скинула свои стоптанные башмаки. Болели распухшие ноги. Проклятый варикоз! Тяжеловато таскать восемьдесят килограммов при росте метр шестьдесят, даже героически стянув себя корсетом под рабочим лиловым халатом (стопроцентный нейлон).

– Остались только на сто литров!

– Ладно, обойдемся.

– Можно их удвоить!

Иветта спросила себя, что Айша имела в виду, нахмурила брови, пожевала губами и решила, что речь идет о прочности, а не вместимости.

– Итак, программа: все разложим по кучкам. Для ног, для ступней, для рук, для кистей, для голов, для туловищ, для мечей и кинжалов и для всего остального. Потом рассуем их по мешкам, наклеим этикетки, и пусть они сами делают с ними что хотят! Нас это не касается. Лишняя инициатива – лишние хлопоты. Возьми-ка зеленые перчатки, они больше подойдут к твоему халату, да и размером они поменьше. Ты еще молоденькая и худенькая. А я возьму розовые, это мой любимый цвет. Ну, за работу! Глянь, волосы-то еще липкие. И мокрые. О, да они воняют! Наденем-ка респираторы, не хватало еще поймать какой-нибудь вирус. Ну и мерзость! Пол хрен отмоешь. Придется из шланга поливать.

Нужно было поторапливаться. Густая кровь, начинавшая свертываться, требовала немедленно приняться за дело. Без лишних слов, но с многочисленными вздохами и односложными сетованиями обе уборщицы, закрыв рты и носы марлевыми повязками, ожесточенно выполняли свою задачу. От их двигающихся тел исходило какое-то остервенение, пахло потом и одновременно жавелем, мокрым деревом и пылью.

Часом позже выбившиеся из сил работницы с гордостью взирали на дело рук своих. Не осталось ни малейшего следа резни.

– Можно бы и перекусить.

– Я больше хочу пить.

Они сняли свои респираторы, резиновые перчатки, утерли лбы.

– Лимонаду бы сейчас.

– И то правда, Иветта. Мы это заслужили!

– В нашем шкафу стоит бутылочка. Принеси, Айша, и стаканы не забудь… чокнемся!

– Добавлю к ней зеленый лимон. Я купила его на рынке «Алигр» по дороге сюда. Захватила и свежей мяты к чаю.

– Молодчина.


Оставшись одна, Иветта подавленно посмотрела на окружавшее ее пустое пространство. Мрачновато. Глубина сцены еле освещалась высоко подвешенными лампочками, бросавшими скудный свет на плотную темень дальних углов. Страшновато! В таком месте может произойти что угодно. В углу стояли мешки с останками, окровавленная вода в ведрах чернела на глазах. А Айша все еще не возвращалась. Неожиданно раздался сильный глухой стук. Кто-то опустил железный занавес. Пол содрогнулся. По стене быстро мелькнула искаженная тень женской фигуры. Паника охватила Иветту. От страха ее седые волосы буквально зашевелились на голове. Бросив свою метлу, она кинулась на поиски подружки.

– Айша? Айша, где ты? Я иду. Подожди меня!

Крик придавал смелости. От внезапного сильного дуновения воздуха похолодела кровь в жилах.

– Есть тут кто-нибудь? Кто здесь?

В ответ – гнетущая тишина.

– Ну и трусиха же ты, Иветта! Трусишка, ничего не скажешь! – пробормотала она.

Айшу она нашла недалеко, в подсобке, та мазала свои руки кремом с хной. Первым желанием Иветты было ударить ее, но, довольная тем, что увидела свою подчиненную такой спокойной, миленькой и беззащитной, она смягчилась.

– Хочешь, я помассирую твои ноги? У меня есть хорошее миндальное масло.

Иветта сразу устыдилась своих нелепых страхов и чуть было не расплакалась. Никому-то она не нужна. Вот разве Айша иногда трогала ее до слез, пытаясь ласково утешить. Она вытянулась на куче махровых полотенец, закрыла глаза и ощутила прохладную свежесть ладоней подруги, остужающих жидкий огонь в онемевших от боли ногах. Ощущение зарождавшегося счастья поднималось вдоль них, успокаивались вены и икры. Уборщице подумалось, что это, возможно, и есть то, что называется негой, если только не райским блаженством.

– Закрой дверь. Если начальство увидит, нам достанется!


В нескольких метрах от них Жиль Макбрайен, которого все звали просто Жилу, тряся пузом, значительно больше выдающимся вперед, чем борода, бережно отращиваемая с мая 68-го, безуспешно искал на сцене свою композицию. Все трупы исчезли! Враз испарились результаты его усердного тридцатилетнего труда! Он беспомощно всплескивал руками. Рот открывался и закрывался, не произнеся ни слова. Он тщетно вращал голубыми, навыкате, глазами, тараща их во все стороны. Все напрасно! Колосс – так его прозвали за рост метр девяносто пять – был обескуражен.

Чтобы успокоиться, он неистово поскреб руками голову и некстати задел пальцами сразу развязавшуюся ленту, стягивающую волосы на затылке конским хвостом. Вот уж поистине неудачный день!

Волосы, еще рыжие, несмотря на то что Жилу было пятьдесят пять лет, рассыпались вокруг пылающего от гнева лица с ввалившимися дрожащими щеками. Его охватило неукротимое желание все крушить, рвать зубами. Он яростно разорвал ленту, обмотавшуюся на пальцах, и в приступе безумия, не соображая, что делает, сунул ее в рот, разжевал и вмиг проглотил. Ирландские корни взяли свое. Не дай Бог попался бы ему сейчас кто-нибудь под руку: удушил бы.

А тут еще почему-то вкус мокрой тряпки во рту! Противно. Он сплюнул. Из нагрудного кармана спецовки вынул небольшой школьный блокнотик на пружинке с листками в красно-зеленую клеточку и лихорадочно перелистал его. Сюда он вносил разные заметки и схемки размещения декораций и реквизита на сцене. Ошибки нет. Все написано черным по белому. Тридцать одна кисть, восемьдесят ступней, девятнадцать голов, шестнадцать рук, восемнадцать ног, шесть торсов, двенадцать мечей, одиннадцать кинжалов и несколько метров кишок – все испарилось.

Никакого следа.

Ни капли крови. Какой-то кошмар! Меньше чем через час должен начаться прогон. Что скажет он статистам, хористам, помощнику режиссера? Ведь все они должны увидеть картину побоища! И тем не менее вчера вечером, когда он уходил из Оперы, останки резни лежали на своих местах! Сцена бойни происходила на площадке в двенадцать метров длиной и восемь метров шириной.

Словно для того чтобы отвести сглаз, он измерил ее шагами, отбивая ритм овернскими сабо, с которыми не расставался с тех пор, как его назначили уполномоченным профсоюза. После этого назначения он вообразил себя театральным деятелем, значительным, громогласным, легко узнаваемым. При слове «Жилу» все, от рабочих до солистов, знали, о ком идет речь, и это очень облегчало его работу.

Вдруг в отдаленном «саду»[3] он заметил что-то черное, слабо поблескивающее при скудном рабочем освещении. Он приблизился. Все разрубленные на куски тела были там. Упакованы в пластмассовые мешки, снабженные этикетками. Опять эти ослицы постарались! Они даже не унесли свои вещи! Даже пару стоптанных башмаков оставили. Они что, инструкцию не читали, эти клячи! Наверняка они где-нибудь поблизости, пол еще влажный. Кипя от ярости, он прошел за сцену и направился к подсобке. Дверь оказалась закрытой изнутри. Плевать. Мощным ударом ноги он вышиб ее.

Иветта и Айша спали. Первой снилось, что ноги ее стали такими легкими, что можно было слегка подпрыгнуть, взмахнуть ресницами и полететь в воздушном потоке. Что до второй, то та была поглощена приготовлением кускуса. Не важно какого. Скажем, королевского, со всеми пряностями, с овощами и мясом. Только не со свининой! Но, каждый раз приподнимая крышку, чтобы вдохнуть аромат томящегося на медленном огне варева, она вынуждена была вынимать из котла человеческие ступни, кисти и головы, которые всплывали на поверхность ужасного томатного соуса с плавающими в нем среди горошин нута непонятными сгустками и комками.

Так что новый шок потряс Иветту меньше, чем Айшу. Старшая уборщица воспользовалась неустойчивым равновесием Жилу, который, онемев от дохнувшей на него черноты подсобки, запутался в собственных сабо, и выбежала. Инстинктивно, еще не сообразив, что произошло, она завопила:

– Убивают!


Айше повезло меньше. Сто двадцать килограммов заведующего постановочной частью обрушились на нее, опрокинув заодно и котел с кускусом. Вне себя от того, что испорчен ее рецепт, она так кусалась, царапалась и извивалась, что Жилу, ошеломленный таким отпором и болью, скатился с нее.

– Насилуют! – заорала Айша что есть мочи.

Паника доделала остальное. Последовала безумная погоня по кулуарам, за кулисами, по сцене. Выскочи они в зал, им, возможно, и удалось бы спастись. Но помешал рок: железный занавес был опущен. Уборщицы оказались в западне. Грозный, разъяренный Жилу, расставив руки, уже приближался к ним. Колосс жаждал крови.

– Вам остается ровно сорок пять минут, чтобы все восстановить! Одна нога здесь, другая – там!

### 4

В артистической уборной, соседней с гримерной Эрмы Саллак, Сара фон Штадт-Фюрстемберг, стоя перед большим зеркалом в позолоченной раме, украшенной фигурками ангелочков с арфами и лирами, репетировала смертельный удар. Реквизитор только что принес ей оружие: помпезно отделанный кинжал с хитрым устройством. Достаточно было снять предохранитель, чтобы острое лезвие при соприкосновении с кожей чудесным образом быстро убралось в рукоятку, создавая иллюзию проникновения в плоть. Смотрится это великолепно, риска – никакого, иллюзия – полнейшая.

Чуть позже придет костюмерша и пристроит под костюмом, напротив сердца, маленький пластиковый мешочек, заполненный красной липкой жидкостью. Ударить посильнее – и мешочек лопнет, выпустив из себя алую струйку, которая добавит реализма к действу. Саре очень хотелось немедленно провести этот опыт, потому что на последнем прогоне он не удался, но костюм был только один, а времени на его чистку уже не оставалось. Совсем скоро – начало спектакля.

«Надо бы подумать, как окровянить кисти рук. Когда я подойду к авансцене и протяну их публике, это будет выглядеть очень эффектно». Она налила из термоса чашку тминной настойки с медом и лимонным соком. Прополоскала горло. Теплая ароматная жидкость мягко смочила голосовые связки. Она попробовала их, взяв высокую ноту, и убедилась, что все в порядке. Какая жалость, что в этой опере она должна убить себя в конце второго акта! Никогда она не простит Берлиозу такое быстрое убийство. Но еще досаднее то, что в конце пятого акта она не участвует в финальном апофеозе, и никто уже не вспомнит о ней. Все будут очарованы ее соперницей. Да, действительно, роль Кассандры совсем невыгодна, хотя и интересна. Все лавры пожинает Дидона. Триумфальный выход в третьем акте, чудесный дуэт с Энеем в четвертом и возвышенная смерть в конце пятого. Именно этот, последний образ в финальной сцене унесет с собой публика после закрытия занавеса. Это несправедливо.

Она вздохнула, от души зевнула, потянулась и вернулась к своему отражению в зеркале. Да, руки подводят: уродливы. Порозовевшие от плохого кровообращения, с узловатыми фалангами, недостаточно длинные, с опухшими контурами. Однако грех жаловаться: костюм определенно удался. Античное драпе из шелковистого джерси цвета слоновой кости выгодно подчеркивало формы, делая ее выше и стройнее, чем на самом деле. Красивая бижутерия, скопированная с римских оригиналов и достойная дочери Приама, облагораживала осанку троянской пророчицы. К тому же ей совсем не нужен был парик! Не то что той, за стенкой. Длинные русые волосы, густые, вьющиеся от природы, были предметом восхищения всех парикмахеров, которые, завороженные такой богатой шевелюрой, сразу превращались в талантливых стилистов-визажистов. Она встряхнула головой, убеждаясь, что шиньон и диадема закреплены намертво. Ничто не шелохнулось. Ну а что касается макияжа, то бояться здесь нечего. Как же она красива! Правильное и утонченное лицо с большими зелеными глазами, благородного рисунка губы не очень-то нуждались в разных разрушительных притираниях. Легкие мазки вмиг убирали десяток лет, делая ее моложе сорока. Свой возраст она благоразумно скрывала. Та, другая, могла бесконечно сидеть на диете, сколько угодно размалевываться, но никогда ей не сравняться с Сарой.

Мысль об этом привела ее в хорошее настроение. Она начала возбуждаться. Все эти дружеские послания, все эти цветы горячили голову. Они были повсюду. Пышные букеты и скромные букетики стояли прямо на полу. Она наугад вытащила одну карточку, засунутую в букет роз. «К черту, Кассандра».[4] Подпись: «Дидона, царица Карфагена».

– Какая лицемерка!

Она разорвала визитную карточку. Чтобы успокоиться, открыла коробку шоколадных конфет, подаренных неизвестным почитателем, выбрала одну со сливочной начинкой, откусила половинку и тотчас же закрыла крышку. Слишком плохо для голоса. Подавляя влечение к сладкому, попозировала перед зеркалом, приступила к вокализам, последним перед тем, как окончательно онеметь до начала первого выхода, когда она, с блуждающим взглядом, в смятении, появится в волнующейся толпе. Чтобы не утомить голос, Сара довольствовалась еле слышным напевным повторением текста:

Исчезли греки!
Но какой коварный план
Скрывается за их уходом?
Какая странная поспешность!
Не я ль ее вам предсказала?

Живот взорвался страшной болью. Она вскрикнула, согнулась пополам, опрокинула пустую чашку, которая разбилась на навощенном паркете. Кусочки фарфора сложились в крест. Семь лет несчастий! Плохое предзнаменование. Она тщетно боролась с нахлынувшими на нее суевериями. Бесполезно. Это было сильнее ее! Никаких гвоздик! Никаких зеленых платьев! Никаких веревочек![5] Избежать этого легко, но против внешних проявлений не попрешь.

С удвоенной силой возобновилась забытая на несколько секунд боль. Ей знаком был этот симптом, который не отстанет от нее до самого выхода на сцену. Ее терзал страх. Ужасный яд! Никогда ей не удавалось от него избавиться. Колики усиливались. Она дотащилась до кушетки. Вытянулась на ней. Полегчало. Приступ был таким сильным, что она по-настоящему испугалась. Лишь бы спеть сегодня вечером! Усилием воли Сара напрягла мышцы лица, горла, языка и запела mezzo voce:[6]

Не будет любви и веселых песен,
Нежные грезы уйдут безвозвратно!
Страшная участь меня ожидает,
В неумолимом законе жизнь моя тает!

Слава Богу! Голос безупречный, гибкий, теплый, хорошо звучит. Боль не испортила его. Как хорошо, что она поберегла его позавчера на генеральной! Партнеры, конечно же, были недовольны – и дирижер, и режиссер, и сам директор Оперы. Да ну их. Она им еще покажет этим вечером! Придет весь Париж. Будут критики, меломаны, а главное, директор «Метрополитен-оперы», специально прибывший из Нью-Йорка, чтобы послушать ее. Он намерен предложить ей роль в будущем сезоне.


А та изойдет завистью. От этой мысли Сара осмелела и встала. Спазмы она сможет контролировать дыханием. Только бы приручить их, чтобы они не появлялись неожиданно. Она взяла с гримерного столика кинжал, проверила действие хитроумного устройства. Скоро настанет его очередь.

### 5

Эрнест Лебраншю, поднимавшийся по ступеням широкой лестницы Пале-Гарнье, был завсегдатаем, журналистом «Мира меломанов». К его критическим статьям прислушивались. От него ничто не ускользало. Партитуры он знал наизусть. И горе тому, кто осмеливался транспонировать ноту или вставить каденцию там, где ее не должно быть. Замкнутый, проведший тридцать унылых лет на преподавательской работе в университете, всегда мечтавший быть артистом, ни блондин, ни брюнет, ни высокий, ни коротышка, ни красивый, ни безобразный, ни толстый, ни худой с неприметной, непритязательной внешностью, он был каким-то бесцветным, прозрачным.

Однако за круглыми очками поблескивали умом близорукие, довольно красивые, хотя и небольшие, глаза, серо-голубые, с жестоким, как закаленная сталь, всевидящим и проницательным взглядом. Зная это, он взял себе привычку никогда не смотреть людям прямо в лицо, всегда делал вид, что разглядывает какую-то точку на полу. Таким образом он избегал ненужных приветствий. Слащавые любезности и вычурная светскость так называемых просвещенных меломанов больше не беспокоили его. Заметив Лебраншю, главный администратор Оперы подошел к нему и лично вручил пригласительный билет и пресс-релиз.

– Надеюсь, вы хорошо проведете этот вечер. Ваше кресло в центре первого ряда. Соседом вашим будет директор нью-йоркской «Метрополитен-опера»; он уже там. Мы, разумеется, встретимся в антракте на сцене. Я предупредил, чтобы вас пропустили.

Журналист поблагодарил и стал подниматься по лестнице для почетных гостей. Величественная архитектура, задуманная для того, чтобы себя показать и на других посмотреть, сейчас поразительно контрастировала с видом парижской публики, одетой как попало. На мраморных балконах, окружавших зрительный зал, только иностранцы, особенно немцы, американцы и японцы, вырядившиеся в вечерние костюмы, казалось, принадлежали к прошлому, но к прошлому, о котором они ничего не знали. Ну а женщины по большей части были смешны в длинных дорогих платьях, розовых, голубых или зеленых, украшенных шелковыми ленточками, вышивкой гладью ручной работы или нейлоновыми кружевами. Некоторые красотки выставляли напоказ висевшие на плечах сумочки из чистой свиной кожи или шевро. Другие были обуты в сандалии Scholl; у одной на ногах были даже Birkenstock! Эта-то уж, вероятнее всего, находилась в свадебном путешествии: какая-нибудь медсестра! Что за обывательщина! Сам он носил костюмы только цвета маренго. Прямые, слегка обуженные, но прекрасно сшитые и хорошего качества – кашемировые зимой, хлопковые летом. И туфли со шнурками у него были сделаны по индивидуальному заказу. Туфли – это роскошь в одежде. Приходилось постоянно ухаживать за ними при помощи крема и шерстяной тряпочки.

Иветта, которая не пересчитать сколько перечистила обуви, сразу обратила на них внимание: зеркало, да и только!

– Опрятный мужчина, наверняка важная шишка.


Благодаря своему статусу – шеф бригады уборщиц как-никак – она получила от дирекции два пригласительных билета. Редчайший случай. Обслуживающий персонал не был приглашен даже на предпоследний прогон, предшествующий генеральной и премьере. С ней, конечно же, была и Айша. Подруги приоделись. На старшей был темно-синий дамский костюм, в котором она обычно по воскресеньям ходила к мессе. Младшая надела очаровательное, очень простенькое платьице, розовый цвет которого выгодно оттенял золотистость ее ванильной кожи.

– Ну и хорошенькая же ты, все при тебе! Жаль, если ты кончишь, как я, погрязнешь в мытье и уборке. Сплошная тоска!

– Возьмите программку! – прервала ее сетования билетерша.

– Возьмем по одной. Останется на добрую память. А в антракте хлопнем по бокалу шампанского. Я угощаю.


Заполнялся красно-золотой зал под нежно-голубой, нежно-зеленой, нежно-желтой росписью потолка, над которым поработала кисть Марка Шагала. Гул зала смешивался со звуками настраиваемых инструментов, доносящимися из оркестровой ямы. Но всех перекрывали флейтист, тянувший бесконечную нисходящую гамму, и ударник, подтягивавший кожу своих литавр. За занавесом царило настоящее возбуждение. Пришел в движение сценический мир. Заведующие постановочной частью, осветители, реквизиторы, машинисты, бригадиры[7] и прочие беспрекословно выполняли приказы распорядителя, директора сцены.

– Спустите дальнюю декорацию с колосника…

– Поднимите задник с небом к колоснику… на первый план его…

– Поправьте кулису на «дворе»! Поосторожнее с прожекторами…

За кулисой «сада» один заведующий постановочной частью объявлял в микрофон:

– Начало спектакля через пятнадцать минут. Статистам и хористам просьба спуститься на сцену.

В артистической, находящейся за сценой, прохаживались несколько солистов, укутанных в шали или в шерстяных шарфах, наброшенных на плечи и обернутых вокруг шеи. В отдельном помещении музыканты – мужчины во фраках, женщины в длинных черных платьях – докуривали последнюю сигарету, проверяли свои инструменты, в лоследний раз просматривали партитуры. Казалось, ничего общего между этими профессионалами нет, и тем не менее через короткое время они сольются воедино, станут зависеть друг от друга.

– Через пять минут все на сцену, – протрещал громкоговоритель. – Последнее предупреждение музыкантам.

– Алло, контроль? Говорит центральная.

– Начнем с опозданием минут на пять, в «солонке»[8] еще очередь…

В это время дирижер и постановщик прошли по уборным, давая последние наставления и желая успеха, произнося в зависимости от национальности исполнителей: «Той, той, той», «Break a leg» или «К черту».[9] Костюмерши осматривали хористов, то поправляя их костюмы, то снимая с рук забытые наручные часы. Гримерши, парикмахеры, специалисты по парикам наносили последние штрихи, приглаживая, взлохмачивая, а реквизитор проверяя, чтобы у всех было все, что нужно.

– Никак не могу найти свой кинжал! – пожаловался один молодой человек, наряженный солдатом.

– Хорошо, что у меня есть запасной! Держи и не потеряй. Только он без ножен… Поосторожнее… не порежься… Это настоящий.

– О'кей, мерси.

– Я поставил по обе стороны сцены коробки с канифолью для танцовщиков и для тех, на ком сапоги. Подошвы скользкие, так что натирайте их. И вытирайте ноги перед выходом на сцену, покрытие на ней непрочное…

Напряжение возрастало, нагнетаемое оркестрантами, которые извлекали из своих инструментов душераздирающие звуки, перерастающие в немыслимую какофонию.

– Вниманию осветителей: некоторые прожекторы барахлят. Прошу разогреть восьмой и двенадцатый!

– Последний звонок. Повторяю: последний звонок. Прошу всех на сцену. Займите свои места.

– Тишина, и всех к черту. Гасите свет в зале.

– Направьте луч на дирижера.


Аплодисменты в зале: машина запущена.

У Иветты и Айши, сидящих в ложе бенуара друг за другом, в глазах стояли слезы. Еще бы, впервые в жизни они присутствовали на представлении оперы!

– Запускайте дымоиспускатели.

– Занавес.

Неожиданно появились рельефы высвеченной боковым светом декорации. Греческий лагерь у стен Трои, покинутый осаждавшими. Рассеялся густой дым, открывая взору в левой стороне сцены знаменитую цитадель, тогда как в правой стороне, над полевым жертвенником, ближе к авансцене, возвышалась могила Ахилла.

Глядя одним глазом в партитуру, другим – на сцену, Жилу железной рукой руководил своим войском.

– Посылайте детей…

– Теперь – народ…

– Танцоры, танцоры…

– Солдат посылайте…

– Пастухов…

Уж десять лет мы в стенах этих!
Ха-ха!
Ах! Какое счастье вновь дышать
Чистейшим воздухом полей!

Толчки, прерывистые ритмы: оркестр отвечает хористам.

Накинув на плечи лисье манто, Сара фон Штадт-Фюрстемберг ждала за кулисами своего выхода. Руки заледенели… Мандраж спазмами сводил живот… Она мысленно повторяла первые музыкальные строки своей выходной арии:

Исчезли греки!
Но какой коварный план
Скрывается за их уходом?
Какая странная поспешность!
Не я ль ее вам предсказала?

Жилу стоял сзади. Он сделал знак костюмерше, чтобы та занялась дивой. С несвойственной ему мягкостью, контрастирующей с грубоватой внешностью и грубым мужественным голосом, он снял с ее плеч мех, прошептал на ухо, что она великолепна, и легонько подтолкнул ее рукой. Ласка. Ободряющая.

С тревожными глазами, дрожащая, Кассандра вышла на сцену.

Огни рампы поглотили ее. И как всегда бывало, мандраж исчез. Ее окружила толпа. Она уже не принадлежала себе. Тело ее раздвоилось, переходя в другой мир. Она знала, что в этот вечер многим рискует, что не удержится в рамках своей роли. Ослепленная, не видя знака маэстро, она начала петь в темный, затаивший дыхание зал. Эрнест Лебраншю достал из кармана блокнот и ручку. Что касается директора «Метрополитен-опера», то он раскрыл на коленях партитуру Берлиоза. Свободная, горделивая, властная музыка овладела звуковым пространством, и в этом грандиозном наступлении ей помогали все бога Вергилия.

### 6

До оставшейся в одиночестве Эрмы долетал городской шум. Первый акт подходил к концу. Ее уборная напоминала кладбище в день похорон. Консьерж неустанно приносил цветы. Это было отвратительно. Смутный запах тления смешивался с удушливым ароматом лилий, роз, ирисов. Скоро они начнут гнить. Изящные букеты не могли сопротивляться теплому воздуху комнаты. Стебли обмякали, клонились. Цветы увядали. Листья еще держались, но надолго ли их хватит?

Ее внимание привлек конверт, подсунутый под дверь. Она подобрала его, вскрыла. Текст был напечатан на старенькой машинке: «Мы жертву принесем печальным божествам из царства мертвых». Она узнала слова, которые должна будет петь Дидона. К чему такое зловещее послание? Зависть? Злоба? Глупость? Вполне естественно, что кое-кто ее ненавидел. Ведь среди этой поющей братии были только посредственности. Они могли издавать только звуки, тогда как она… она работала над текстом, над каждой фразой, вникала в смысл слов, слетавших с ее губ. Слушатель, зритель должен разобрать каждый слог, иначе ему не будет интересно.

Второй акт только что начался. Лицо ее осветилось улыбкой. Слюнки потекли при мысли, что можно пройти за кулисы и посмотреть, как будет подыхать та, белобрысая. Когда Кассандра окажется перед кулисой авансцены, она не сможет не заметить ее. Вот будет презабавно! Эта девица на высокой ноте может дать петуха! Да, такого удовольствия пропустить нельзя. А последующий антракт будет большим, и будет время подготовиться.

– Ты идешь со мной, Мария, не так ли?

Две женщины в одном теле – одна видимая, другая нематериальная – направились к сцене, предварительно позаботившись спрятать драгоценности и закрыть грим-уборную на ключ. В музыкальных театрах всегда опасались воров. Никогда не знаешь, откуда они берутся: тут и административные работники, и техники, артисты, стажеры, безбилетники… Слишком много народу снует в здании, за всеми не уследишь. Впрочем, такие неблаговидные поступки часто совершались самими работниками театра. Но даже пойманного с поличным коллегу оставляли в покое. Главенствовал закон умолчания. Одним словом, лучше уж принять меры предосторожности. Береженого Бог бережет.

Два дежурящих пожарника потеснились, уступая место Эрме и ее тени-двойнику. На сцене большой хор женщин окружал Кассандру.

И в эту роковую ночь
Свободными и чистыми сойдем
На адский берег.

Взгляд дивы пересекся с презрительным взглядом той, что стояла в кулисе. Растерявшись от присутствия соперницы, она забыла взять лиру, которую ей протягивала одна троянка. Только появление греческого военачальника, подошедшего к ней с поднятым мечом, привело ее в себя и заставило скомкано сделать запоздалое движение. Не сбились группы струнных инструментов, медных труб, литавр, барабанов; не нарушилось разнообразие звучаний и нюансов, контрастных ритмов; не смолкло мощное звучание.

Музыка, которую ничто не смущало – ни шум, ни тишина, добавляла свои озвученные реплики к певческому ряду.

Умрите, достойные славы,
Разделяя мою судьбу.

Ни та, ни другая не слышали реплик солдат. Впившись взглядом в глаза Дидоны, Кассандра чудесным, слегка осипшим голосом пропела:

Мы презираем ваши подлые угрозы,
Чудовища, упившиеся кровью.

Затем, выхватив кинжал, она подошла почти вплотную к месту, где стояла Эрма, и вонзила его себе в сердце. Липкое красное пятно расплылось на ее груди. Никогда еще искусство этой трагедийной актрисы не достигало таких вершин. Она была неузнаваема.

Смотри, боль – это ничто.

Поликсена, выбитая из колеи неожиданным смещением, в последний момент на лету подхватила протянутый ей кинжал и тоже принесла себя в жертву. На сцену уже выходили другие солдаты.

О, вражьи боги! О безумие!
Пролилась кровь
После резни…

Объединенные единой утробной ненавистью, обе женщины, две соперницы, не отрывали глаз друг от друга. Горячее дыхание певицы коснулось лица ее слушательницы.

Мы все уже в пути в потусторонний мир,
И не страшна нам ваша ярость…

Не обращая внимание на убивающих друг друга троянцев, на крики ужаса греков, пытающихся их остановить, Кассандра, вся в крови, шатаясь, нарушая все установки постановщика, как можно ближе подошла к Дидоне, упала к ее ногам. Затем, с огромным усилием приподнявшись, она подползла к рампе, в умоляющем жесте отталкивая окровавленными руками угрожающие ей воображаемые призраки. Женщина и актриса соединились, истекая злобой и кровью: душа ее уже была во власти смерти: она в последний раз повернула голову к кулисе и крикнула врагине, притаившейся в тени:

– Италия!

Упавший, словно нож гильотины, занавес положил конец этой агонии.

– Браво!

– Восхитительно!

– Какая возвышенность!

– Примадонна!

– Я онемел при виде ее смерти.

В громе овации слышались восхищенные комментарии, но Сара фон Штадт-Фюрстемберг не вышла на поклоны. Публика наконец успокоилась. Иветта и Айша, полагавшие, как и многие зрители, что все поклоны будут происходить после окончания спектакля, направились в главное фойе. Остался лишь Эрнест Лебраншю, почуявший, что тут что-то не так. Для выяснения он прошел за кулисы.

Чутье его не подвело: драма на сцене продолжалась.

– Чего ей вздумалось менять место? Она обычно точно исполняет все указания.

Журналист посмотрел на постановщика и главного осветителя, которые прибежали отругать актрису, но их гнев угас, как только они увидели певицу, недвижно лежащую на полу.

– Позвольте, позвольте… Расступитесь, пожалуйста! – вмешались пожарные.

Хористы и статисты покинули сцену. Пришел дежурный врач: массаж сердца, искусственное дыхание «рот в рот».

Эрма, не двинувшаяся с места, поняла, что план ее не удался. Она совершила тактическую ошибку. Эта певичка, дающая платные уроки, превзошла саму себя; мало того, у нее был талант. Какая роковая ошибка! Хоть бы она сдохла!

– Придется сделать ей укол, – решил врач.

К группе подошел заметно взволнованный директор театра.

– Что случилось? Ей дурно?

– Смотрите, она открыла глаза, – заметили пожарные.

– Да, она дышит, – тоже подтвердил прибежавший Жилу.

– Поклоны! Я выйду на поклоны.

– Успокойтесь, вам сейчас нельзя вставать, – пытался вразумить ее врач.

– Я хочу выйти на поклоны! Поклоны!..

– Уже поздно, антракт начался. Публика разошлась, но вам достались овации. Это триумф, моя дорогая… Такого я не видел за все время, что руковожу театром.

Эрма почувствовала, что пришла пора дать знать о своем присутствии.

– Миленькая, как же ты нас напугала! Ты была божественна! Неоспоримо божественна. Не правда ли, господин директор, она была божественна? В жизни не слышала ничего подобного. Волнение доконало ее, бедняжку. Ты, случайно, не страдаешь эпилепсией? Слава Богу, я успокоилась. Извини, что не могу побыть с тобой, но мне нужно закончить подготовку. Я поднимусь к себе. Не желай мне удачи, это приносит несчастье.


Сара слишком ослабла, у нее не было сил отвечать. Но если бы только можно было слышать, что она думает, то мы бы услышали проклятия и пожелания смерти Эрме Саллак.

– Мы отправим вас в гостиницу. С вами поедет медсестра.

– Спасибо, доктор. Спасибо, господа пожарные.

Директор помог Саре встать. До чего же она была бледна! Живой труп, вышедший из хаоса! Стершийся грим, длинное платье в пятнах крови дополняли это апокалиптическое видение.

– Поднимемся сначала в вашу уборную. Вы способны идти?

– Позвольте мне, господин директор. Я ей помогу.

Жилу взял ее на руки.

– Я понесу ее.

Сара оценила силу и пыл заведующего постановочной частью. От этого мужчины исходила успокаивающая ее уверенность. Жизнь постепенно возвращалась к ней. Следующее представление состоится лишь через три дня, у нее будет время оклематься. Она расслабленно обвисла в руках несшего ее гиганта.

Запах, исходивший от рыжего ирландца, возбудил ее, но в ней еще жила Кассандра, ее голос.

Смерть уже кружится надо мной,
И видится зловещий блеск
Ее холодных и разящих глаз!

Забыть, забыть эту героиню, прочно вошедшую в ее плоть и душу; вспомнить о ней потом, после… Она закрыла глаза и предалась тайным мечтам. Она будет его любовницей…

### 7

Вражда между двумя женщинами возникла еще тогда, когда они, дебютантки, учились на курсах актерского мастерства у Марии Штадер[10] на берегу озера Цюрих. Сара происходила из зажиточной эльзасской семьи. Немецким она владела в совершенстве, чего нельзя было сказать о маленькой Лине, которая в то время еще не звалась Эрмой.

Она была итальянкой по происхождению, дочерью греческих эмигрантов; отец ее сумел получить должность ночного сторожа в миланской «Ла Скала», а мать, чтобы свести концы с концами, за нищенскую плату шила на дому. Девочка, конечно же, не умирала с голоду, но и земные радости не очень-то разнообразили ее серенькую жизнь. Вот разве что репетиции, на которых она присутствовала, спрятавшись в самом темном уголке зала… Слабая здоровьем, рахитичная до наступления половой зрелости, она оставалась очень замкнутой вплоть до дня, когда к ней привалила удача, которую она не упустила. Потребовалось заменить без подготовки одну отсутствующую девочку – актрису в спектакле, и она предложила себя. Да, насмотрелась она достаточно и наизусть выучила эту роль. Так что – никаких проблем; она знала, что ей нужно было делать.

Так она вошла в чудесный мир оперы. Там же зародилась ее страсть к Марии Каллас. Примадонна была для нее одновременно матерью, которую она хотела бы иметь, и актрисой, которой она мечтала стать. Когда ей было почти шестнадцать, все заметили, что она способна брать три октавы. Девушка свободно могла спеть партию Травиаты, которую выучила наизусть, по слуху, не взяв ни одного урока. Тогда Общество друзей «Ла Скала» взяло на себя расходы по ее обучению. Эльвира де Идальго согласилась прослушать ее и подтвердила надежды меценатов. Девушка восприняла эту новость с крайней сдержанностью; такое поведение позволило ей лучше скрыть свою тайную клятву: она обязательно сравняется с Марией Каллас.

Эта цель придавала ей невероятную силу. Ни одна подружка, ни один товарищ не заставили ее свернуть с выбранного пути. У нее была одна-единственная помеха: лишние килограммы, неумолимо набиравшиеся даже при жесточайшем ограничении в питании. Для борьбы с ними она ушла из своей семьи и сменила имя по достижении совершеннолетия.

Ей как раз исполнилось восемнадцать, когда она встретилась с Сарой. В той было все, что она ненавидела, все, чего не было у нее самой: она была красива, богата, ухожена, у нее не было отбоя от поклонников, чувствовалось, что ей доставляют удовольствие ее тело, движения, слова… Ко всему прочему, она могла поглотить невероятное количество еды и не прибавить в весе ни грамма. У Сары же сразу вызвали неприязнь самомнение Лины, ее вид обиженного ребенка, скрытность, не идущая ей полнота и особенно длинные кисти ее рук.

Впрочем, она не очень-то церемонилась, и не раз некрасивой однокашнице приходилось слышать ее нелестные замечания в свой адрес; это было тем более обидно, что Сара быстро догадалась об огромном вокальном потенциале этой уродины. Три недели стажировки оказались жестоким испытанием для бедной греческой эмигрантки с ярко выраженным итальянским акцентом.

С тех пор обе женщины никогда не встречались. Саре фон Штадт-Фюрстемберг и невдомек было, что нынешняя Эрма Саллак была той самой ужасной Линой, с которой она когда-то познакомилась в Швейцарии. Так что у второй было неоспоримое преимущество перед первой.

Тем не менее, когда начались репетиции «Троянцев», обе попытались сбить всех с толку, прикидываясь подругами. Но Эрма была злопамятна. День ото дня атмосфера все более раскалялась: возникла напряженность, маскируемая лицемерными улыбками. Пока еще не происходило прямых столкновений, поскольку певицы участвовали в разных сценах. Но каждая со злорадством наблюдала за работой другой, расточая медоточивые комплименты, приправленные ядом. И чем больше разгоралась взаимная ненависть, тем более комплименты изобиловали вызывающими подозрение похвалами, нежными словами и слащавой лестью. Ничто не могло погасить этот пожар. И сегодня вечером они достигли точки невозвращения.

Обо всем этом размышляла Эрма, придя в свою уборную. Надо же, какую оплошность она допустила! Помогла врагу добиться триумфа! Очень глупо. Она сорвала свое раздражение на костюмерше, обвинив ее в том, что та плохо зашила ее драпе, потом – на парикмахерше, придравшись к тому, что царская диадема криво сидит на парике.

– Надо быть повнимательнее! Здесь театр, а не кабак!

Бедные женщины терпели: ничего не поделаешь – премьера. В этот вечер солисты всегда нервничают, и не стоит принимать близко к сердцу их придирки. Наоборот, не надо им перечить, их следует успокаивать. Но только гримерше удалось успокоить певицу.

– Хотите, я буду рядом с вами за кулисами?

– Конечно, спасибо.

Не позволить себе отвлекаться на эти досадные помехи. Идти до конца в своих честолюбивых устремлениях. Быть сильной. Нервы были напряжены, задрожали руки. Пересохло горло. Надо бы оживить его: она несколько раз глубоко вдохнула и выдохнула, несколько раз опробовала голос. Постепенно к ней вернулось самообладание, тело стало послушным, восстановилась мягкая бархатистость гортани.

– Взгляните, как вы красивы.

В зеркале отразилась богиня в одеянии, украшенном драгоценными камнями. Черные узорчатые вуали, шлейфом тянувшиеся за платьем, удлиняли фигуру трагедийной актрисы. Сейчас она стала той, которая всегда была для нее недосягаемым идеалом: она стала Марией Каллас.

Как по мановению волшебной палочки, исчезли все тревоги.

– Скажи, Мария, ты будешь со мной сегодня вечером, не так ли? Ты будешь там? Никто об этом не узнает. Это наш секрет.

– Вы что-то спросили, мадемуазель?

– Нет, я просто вживаюсь в роль.

– Вы великолепны.

– Гм-м, может быть… Но самое трудное впереди. Еще предстоит выход на сцену.

– Можете не волноваться, я была на ваших последних репетициях… Вы изучили партитуру и вжились в образ как никто.

– Правда, никто?

– Истинная правда.

Голос из громкоговорителя призывал артистов из гримерных на сцену.

– Пожалуйста, все на сцену… Последний звонок перед третьим актом…


В центре просторного зеленого зала возвышался трон, залитый густым золотистым светом прожектора, его окружали символы земледелия, торговли, искусства. Эрма взошла на него, поправила свой костюм, закрыла глаза и превратилась в Дидону.

Занавес поднялся в тот момент, когда празднично настроенные карфагеняне начали приветствовать свою царицу:

Встречался ли день подобный
После ужасной бури?
Повсюду нежный зефир гуляет!
Наше жгучее солнце
Лучами своими
Жестокость смиряет.

Народные песни, дождь цветов, качающиеся пальмовые ветви.

Государыня, высвеченная лучом, отвечала своему народу с высоты пьедестала. Первые ноты – самые опасные. Начало должно быть безупречным. И она добилась этого, звучный и звонкий голос, хорошо округленный, а главное – волнующий, идущий из глубины души: «Голос сердца, который, единственный, до другого сердца доходит».[11]

Семь лет уже прошло
Со дня, как, злобу отвлекая
Тирана-палача
От моего высокого супруга,
Бежала вместе с вами я
Из Тира к этим африканским берегам.

С этого момента все происходило, словно в другом мире. Эта партитура органически срослась с ней. Она с наслаждением находила в ней неоклассические музыкальные цитаты из великого Глюка. Вспомнилась «Ифигения в Тавриде». Она упивалась романтизмом мелодичных переливов, современностью былых дерзаний.


Эрма была захвачена действом, ее и Марию обуревала жажда мщения. Женщина и актриса, слившись воедино, черпали свои силы в античной истории, и силы эти, не разрывая связь, влекли их к неумолимому концу третьего акта. Понятия времени на сцене уже не существовало; ход его не сознавался: лишь бы глубже погрузиться в музыку, резонирующую, детонирующую! Она сама стала оркестром, одним из его инструментов. Звуковой прибой, разбивавшийся о музыкальный ряд, взрывался, разбрасывая брызги нот.

И сделав это,
Перед благою жертвой,
Спокойствие в душе
Я обретаю.

И наконец, собрав все свои душевные силы, Дидона быстрым шагом поднялась по ступеням к костру. Дойдя до него, она неистовым жестом сорвала с Энея тогу и бросила ее в очистительный огонь. Модуляции голоса уже свидетельствовали о приближающемся самопожертвовании, подтверждаясь словами:

Несчастной любви
Зловещие знаки
Вместе с горем моим
В этом пламени сгинут.

Затем медленно, с уязвленной гордостью, она вытащила из ножен кинжал возлюбленного и с силой вонзила его в себя. Холодная сталь вошла в горячую плоть. Боль – ничто, но рана была глубока.

К чему кричать!
В своей крови
Царица умирает.

Музыка уносила ее, трагедия сопровождалась песнью. Публика в зале затаила дыхание. Эрнест Лебраншю отложил свой блокнот. Иветта и Айша приросли к своим креслам. Какой реализм!..

Рим… Рим…
Бессмертный…

Карфагенская царица рухнула; проклятием прозвучал пунический воинственный клич; ярость, звучавшая в нем, резко контрастировала с торжественностью триумфального марша.

Так пусть на суше и на море
Потомки наши
С оружием в руках
Однажды устрашат весь мир!

Вздымающиеся к небу языки пламени стали финалом драмы. Пурпурный занавес стыдливо и тихо закрыл его от глаз зрителей. Ни единым словом не нарушились последние затухающие аккорды; каждый насколько можно продлевал магию мгновения. Мокрая от пота и крови, дива тем не менее нашла в себе силы, чтобы встать и выйти на поклон. Но перед восхищенными зрителями склонялась уже умирающая. Тишину разорвали бурные, горячие аплодисменты. Овации с восторженными криками: «Браво!» Разгул страсти. Цунами.

– Видишь, Мария, мы выиграли. Роль, которую ты никогда не пела, я спела для тебя, вместе с тобой. Кассандра позеленеет от зависти. Она так и не поняла, что, для того чтобы победить, нужно было идти еще дальше.

На девятом вызове Эрма, теряя силы, могла лишь просунуть голову между складок красного бархатного занавеса. Живое когда-то лицо уже покрывалось маской смерти. Слабым и неловким взмахом руки она завершила свое последнее появление.

### 8

«Мир меломанов» от 30 сентября 1986 года

ДВЕ ЛЕГЕНДЫ, ОБЪЕДИНЕННЫЕ СМЕРТЬЮ

> Гектор Берлиоз, при жизни ни разу не слышавший свой шедевр в цельном исполнении, вероятнее всего, не был вы разочарован вчера вечером новой постановкой «Троянцев», которой Национальная Парижская опера открыла сезон в Пале-Гарнье.

> Не будем говорить о красивейших декорациях; забудем о великолепных костюмах и о восхитительной игре света; о слаженном оркестре с его многообразием духовых инструментов и о дирижере, умело, точно и деликатно прислушивавшемся к голосу певцов; забудем о чудесном хоре и тонкой хореографии; наконец, забудем о самой постановке, не лишенной, впрочем, некоторых шероховатостей; об Энее, сыгранном правдоподобно и талантливо; о Коребе, Нарвале, Иопасе, Гиласе, Пантее, Аскании, Приаме, Синоне, Поликсене, которые были безупречны; забудем и о витавшей над всем этим тени Гектора Берлиоза – и все ради того, чтобы удержать в памяти Кассандру и Дидону.

> Сара фон Штадт-Фюрстемберг в роли троянки превзошла саму себя. Кстати, ничто ни в первом акте, ни в начале второго не позволяло предположить, что она на это способна. Как и обычно, в ее несколько холодной, очень сдержанной интерпретации персонаж мало походил на того, кем он должен был бы быть. Каково же было изумление мое и парижской публики, когда мы увидели, как эта мудрая и утонченная актриса буквально взорвалась искрами трагедийного таланта, о котором никто не подозревал! Смерть ее персонажа войдет в историю оперного искусства: этот крик боли, крик любви, вышедший из мелодийного ряда, из канонических слов либретто. Она выплеснула свою агонию модулированным криком, отнявшим ее последние силы. Она даже не смогла выйти на поклоны перед занавесом. Любители оперы долго будут помнить об этом акте самопожертвования.

> После такого взрыва у Эрмы Саллак, дебютировавшей в роли Дидоны, оставался единственный выход: превзойти свою коллегу. Что она и сделала. У великолепно игравшей с самого начала третьего акта многогранной актрисы, вошедшей в роль царицы Карфагена, волнующей и убедительной, пол сцены буквально – не побоюсь этого слава – горел под ногами. Ее голос, внешние данные заставили вспомнить о Марии Каллас и чудесно подходили изображаемому персонажу. Вместе с ней мы были уже не в театре, а в Африке; перед нами был не вымысел, а реальность; мы уже не жили, а умирали. Кинжал, который она вонзила в себя, вонзился и в нас, обагрив нас кровью. Ее агония была нашей агонией. Ее бездыханное тело окружали наши мертвые тела. Благодаря этой божественной интерпретации и мастерски сыгранной роли Кассандры мы приобщились к легенде – к легенде об античности, о несравненных примадоннах, о сверхъестественном и параллельных мирах, к легенде о музыке.

> Эрнест Лебраншю

### 9

Где-то далеко завывали сирены «скорой помощи». Неоновый свет. Блестящие стены. Въедливый запах вареных овощей, компота, асептиков и лекарств. Носилки. Лифты. Операционная. Странные существа в масках и зеленых халатах. И повсюду – руки в резиновых перчатках. Все куда-то бегут. Переливание крови. Срочно. Общий наркоз. Длинный черный туннель.

– Черт побери, она кончается! Реанимация! Провалиться пониже, еще ниже.

– Нет, папа, хватит. Перестань, ты делаешь мне больно.

– Пожалуйста, не трепыхайся.

– Передайте мне компресс.

– Мама, мама, зачем ты позволяешь ему это делать? Мама!

– Грязная шлюха. Хватит врать. Это твой грех. Ты мне больше не дочь. Проваливай! Ты вечно недовольна!

Пронзительные крики вонзились в виски.

– Какой голос! Феноменальный!

– Скальпель.

– Когда я вырасту, я пойду еще дальше, я стану величайшей певицей мира!

– Пошевеливайся, Бьянка.

– Шов не будет заметен.

Ночь сгущалась. Чудодейственная усталость растекалась по ее капиллярам, венам, артериям. Блаженство захватывало больное тело, плавающее в бредовых волнах. Память была во власти горячки и нервного возбуждения. Среди беспорядочных воспоминаний глубоко запрятанное прошлое вырывалось из недр бессознательного. Франсуа Миттеран приходил к ней с визитом, но лицо было не его: это было лицо Марии Каллас.

– Не беспокойтесь. Все думают, что я президент Республики, но на самом деле я дива. Впрочем, фамилия Каллас происходит от Скала. Вы прибавляете одно «л», переставляете буквы, и – фокус удался! Вообще-то я пришел забрать ваш голос. Голос – вечная проблема руководителей государства. Он им всегда нужен. Не надо сердиться на меня, дитя мое. Расслабьтесь, я не причиню вам боли. Я только посмотрю, годятся ли для чего-нибудь ваши голосовые связки. Высуньте язык, скажите: а-а-а!

– Не открывай рот, крепче сожми челюсти.

– Уходи, Бьянка!

Нажать на кнопку звонка. На помощь! Я хочу пить. К чему здесь полицейские в форме перед застекленной дверью? А эта кровать? Ведь это не моя кровать!

– Вы слышите меня, мадемуазель? Вы меня слышите?

Не отвечать, притвориться мертвой. Нет, никаких цветов, венков – только молитвы. По нашей дорогой усопшей.

– Я сделаю ей еще один укол.

– Они хотят убить меня!

Царица, я – Эней!
Не в добрый час мой флот
Ветрами к вашим берегам прибило.

Но Эней похож на Кассандру, а у Кассандры лицо моей матери. Но только в профиль. Анфас – это мой отец! Что за идея нацепить нос клоуна! Нет, папа, хватит. Остановись, папа, я не хочу играть с тобой. Нет, ты мне делаешь больно. Я не люблю щекотки. Мне больно.

– Вы думаете, она выкарабкается?

– Состояние критическое. Вы бы отдохнули, господин директор. Мы вам сообщим, когда она очнется или если будут осложнения.

О чем они говорят? Почему здесь директор Оперы? Разумеется, я очнусь. Следующее представление будет через три дня! Я поправлюсь. Боже, я и забыла! Мне больше нельзя открывать рот, они хотят украсть мой голос. Заговор, проделки секретных служб. К счастью, мои документы в порядке. Исчезнуть… я должна исчезнуть.

– Мама! Я получила ответ от Министерства культуры Италии. Мне выделили стипендию для учебы за границей. Взгляни, это указано во всех письмах.

– Я не понимаю по-французски.

– Но это на итальянском!

– На итальянском! Но ведь я гречанка!

– Почему вы называете меня мамой?

– Потому что ты моя мать.

– Вы ошибаетесь, мадемуазель.

– Ты не узнаешь меня? Это из-за моих килограммов. Я толстая, но я похудею, вот увидишь. Все будет как прежде.

Да, худеть, худеть: я похудею. Malista.[12] Тогда не будет проблем.

– Обращай внимание на свое «фа»! Не бери его снизу. Повтори. Еще.


Нет, папа, мне не хочется повторять. Гм-м, как приятен холодный компресс на лбу. Не открыть ли глаза, чтобы посмотреть, не ушли ли они? Надо бы встать. Невозможно. Меня привязали! Нет, папа, не привязывай меня, я ничего не скажу маме. Нет, только не рот, не рот. Умоляю, не затыкай мне рот!

– Полагаю, она начинает приходить в себя.

– Только не разговаривайте, вам нужно отдохнуть.

Отдохнуть, мне отдохнуть? А тут еще эта Бьянка, которая насмехается надо мной. Я только и делаю, что отдыхаю. Отдохнуть! А мои зрители, почитатели? Они ошибаются, умерла не я, а Дидона. Кажется, я начинаю понимать, что со мной произошло. Они думают, что я ее труп. Я должна им сказать, что они заблуждаются. На сцене все не по правде, а понарошку! Кстати, Марии со мной нет, и это доказывает, что они ничего не поняли. Ладно, посплю еще немного, и когда останусь одна, порву свои узы и убегу! Kalinikta.[13]

– Она уснула.

– Инспектор спрашивает, когда он сможет ее допросить.

– Нужно подождать, пока болеутоляющее перестанет действовать как снотворное.

– Хорошо, доктор.

– Приходите к завтраку, мозги у нее, должно быть, прояснятся, если только не возникнет послеоперационных осложнений.

### 10

«Мир меломанов» от 1 октября 1986 года

> В последнюю минуту мы узнали, что вчера вечером в Пале-Гарнье произошла трагедия. Драматическое сопрано Эрма Саллак якобы неумышленно ранила себя, воспользовавшись настоящим кинжалом вместо реквизитного во время сцены самопожертвования Дидоны. Сгоряча актриса, не осознав случившегося, даже сумела несколько раз выйти на поклоны, не замечая, что ее костюм испачкан не поддельной кровью, а настоящей. Силы оставили ее только после девятого выхода. Она упала, потеряла сознание и сейчас находится в коме.

> Глубокая рана, которую она в пылу действия нанесла себе, явилась причиной внутреннего кровотечения. Диву срочно отвезли в центральную больницу, где ее прооперировали специалисты. Тем не менее прогнозы главного врача пока что осторожны. Потребуется еще сорок восемь часов, чтобы точно узнать, выживет ли актриса после этого ужасного случая.

> Эта трагедия послужила причиной всплеска сочувствия и симпатии к ней со стороны коллег, работников театра и почитателей. Из Елисейского дворца на ее имя пришла телеграмма с пожеланием быстрейшего выздоровления. Национальная Парижская опера решила отменить постановку «Троянцев» на неопределенное время. Дирекция посчитала, что в таком положении было бы нетактично искать замену певице, кроме того, никто не сможет исполнить партию Дидоны с таким же блеском.

> Сара фон Штадт-Фюрстемберг, исполнительница роли Кассандры, заявила, что этот несчастный случай свидетельствует о том, насколько тонка граница между реальным и воображаемым мирами и как мало иногда требуется для того, чтобы полностью слиться со своим персонажем. Сказала она и о том, что сама была в состоянии шока из-за нервного истощения после возвышенной смерти Кассандры, которую продемонстрировала нам в конце второго акта. Она тепло отзывается о своей коллеге и подруге: «Профессионализм, талант, скромность и благородство Эрмы могут служить примером. Она – из породы тех, кто возносит наше искусство до небес».

> Полиция начала расследование причин этой трагедии. В качестве свидетелей будет допрошен персонал Оперы. Пока неизвестно, оправится ли дива от ранения.

> Редакция газеты будет регулярно информировать своих читателей о ходе этого ужасного дела, которое глубоко потрясло мир оперного искусства.

> Небрежность? Умышленное самоубийство? Вопрос остается открытым, и мы постараемся раскрыть эту тайну, найти ответ на последний вопрос.

> Эрнест Лебраншю

### 11

– Добрый день, доктор.

– Здравствуйте, господин инспектор.

– Ну, как там сегодня наша больная?

– Она хорошо перенесла операцию. Жизнь ее вне опасности, но она ничего не помнит. Это меня беспокоит.

– Вы считаете, такая амнезия надолго?

– Чем больше времени проходит, тем выше риск осложнений. Три дня – срок немалый. А как идет ваше расследование?

– Похоже, никто ничего необычного не заметил. Я допросил ее костюмершу, гримершу, парикмахершу – все напрасно. Ничего не знают и техники, артисты, уборщицы, консьерж. Так что главное должно содержаться в ее показаниях. Может быть, именно в них скрывается истина.

– Кофе?

– Охотно. Без сахара.

Мужчины были примерно одного возраста – около пятидесяти, – у них была одинаково спокойная манера общения. Оба – высокие, стройные, сухощавые, с редкими волосами с проседью, усатые, с симпатичными, несколько усталыми лицами, с мешками под глазами, с квадратными подбородками и ямочкой посредине, с полными губами и одинаково большими носами. Но врач был брюнет с черными глазами, а полицейский – зеленоглазый блондин. Будучи холостяками, они заполняли свое одиночество не дающей скучать работой и с первого взгляда почувствовали, насколько похожи и близки. Посмотрев друг на друга, оба спросили себя, не зародится ли после этой деловой встречи между ними дружба…

Сами не зная почему, они расхохотались; может быть, для того чтобы изгнать из мыслей этот вопрос.

– Вы хотите повидаться с ней?

– Да, если вы не против.

– Поосторожнее с вопросами, она еще очень слаба.

– Даю слово.

Инспектор вышел из кабинета доктора Отерива и направился к свидетельнице. Сторож, дежуривший у двери Эрмы, поздоровался с ним. Впечатляющие букеты цветов преобразили больничную палату, превратили ее в настоящую артистическую уборную. На стане, напротив никелированной кровати, кнопками была прикреплена большая афиша «Троянцев», подобная тем, что клеятся на рекламных тумбах. Многие технические работники театра и артисты оставили на ней свои автографы, написали ободряющие слова: «Возвращайся поскорее», «Величайшей Дидоне всех времен», «Карфагенской царице», «Эрме», «Нам тебя не хватает!».

На ночном столике лежало не меньше тонны телеграмм, писем, открыток, плюшевых игрушек. Полицейский обратил внимание на банку с медом. Приклеенная к ней этикетка, написанная от руки, гласила: «Урожай Пале-Гарнье, лето 1986». Сразу вспомнилась статья, посвященная Парижской опере. В ней говорилось, что под крышей здания развелись ульи, а в подвале скопилось столько воды, что там завелись рыбы. Значит, это не выдумка. У изголовья выздоравливающей медсестра устанавливала капельницу.

– Как она?

– Лучше, гораздо лучше.

– Не могли бы вы оказать любезность и оставить нас одних?

– Конечно, я подожду в коридоре.

– Благодарю.

Инспектор придвинул как можно ближе к кровати единственное свободное кресло. Неужели это сухонькое беззащитное существо и есть та знаменитая певица, о которой трубят все газеты? Та, которой уже три дня посвящены первые полосы газет и центральные сообщения в теле– и радионовостях. Он поколебался, прежде чем взять ее за руку – это было бы слишком фамильярно, – однако все-таки доверился своей интуиции. Какие же у нее длинные пальцы! А кожа нежная и мягкая, но нездорово горячая, влажноватая. Эрма открыла глаза.

– Кто вы?

– Я инспектор Легран из криминального отдела. Хотелось бы задать вам несколько вопросов.

– Зачем?

– Из-за несчастного случая, жертвой которого вы стали.

– Несчастный случай?

– Да, вы ударили себя кинжалом.

– А, так вот почему на мне эта ужасная повязка! Как же это произошло?

– Вы ничего не помните?

– Абсолютно ничего.

– Но все-таки что-нибудь? Ваши последние воспоминания?

– Помню, что была за кулисами вместе с моей гримершей, вышла на сцену… и все. Дальше – черная дыра.

– Помните ли вы о кинжале?

– О кинжале?

– Да, о том, которым Дидона убивает себя.

– Разумеется. Но это был безопасный театральный реквизит.

– Где тем вечером был этот кинжал?

– Думаю, там, где всегда. На одном из больших столов, предназначенных для реквизита, в левой или правой части сцены. На репетициях я брала его оттуда; там же он лежал и на генеральной.

– Вы сами положили туда этот предмет?

– Нет, главный реквизитор. Вы его в чем-то подозреваете? – предположила больная.

– Я его уже допрашивал. Он сам в недоумении, – ответил полицейский.

– К сожалению, больше ничем вам не могу помочь. Будьте любезны позвать медсестру, она нужна мне.

Инспектор встал, собираясь уходить, но у двери обернулся.

– Еще один, последний вопрос…

– Да?

– Был ли кто-нибудь с вами настолько в плохих отношениях, что мог желать вашей смерти?

Певица долго молчала.

– Нет, насколько мне известно, – с трудом произнесла она.

– Вот моя визитка. Я кладу ее на ваш столик. Звоните мне, если вспомните хоть какую-нибудь мелочь. А сейчас я вас оставляю. Отдыхайте. Зайду завтра.

– Как хотите, – выдохнула Эрма Саллак.

### 12

Сара фон Штадт-Фюрстемберг проснулась в прекрасном настроении! Жилу оказался превосходным любовником, мужественным, выносливым, изобретательным. Но, кроме физической близости, между ними не было ничего. Впрочем, он никогда и не оставался на ночь. Какое счастье не видеть утром его в своей кровати и завтракать одной!

Она немедленно открыла газету на рубрике «Спектакли» – ее приносили ей каждое утро вместе с завтраком. Она увидела там то, что и ожидала: свою фамилию крупным шрифтом и красивую фотографию, представляющую ее в выгодном свете. Объявлялось о ее ангажементе в «Ковент-Гарден», где она будет исполнять партию Кармен в будущем сезоне, затем – партию сестры Бланш де Ла Форс в «Диалогах кармелиток» в Одеоне Герода Аттика[14] в Афинах, и наконец будет петь Мелизанду в «Метрополитен-опере». В другой статье Эрнест Лебраншю писал и об Эрме Саллак. Дива на какое-то время покидала оперную сцену и аннулировала все ангажементы после ужасной трагедии, пережитой в Пале-Гарнье. Далее следовало описание ее театральной карьеры, и то и другое, и пятое и десятое…

Совсем неинтересно! Сообщалось также, что не было подано никакой официальной жалобы, поэтому инспектор Легран вынужден закрыть дело, считая его бесперспективным. Доктор же Отерив полагает, что его больная оправится не скоро. Болей на здоровье, старушка! Черт бы тебя побрал! Наконец-то я избавилась от этой чумы!

Она отпила апельсинового сока, съела круассан, намазанный сливочным маслом и клубничным вареньем.

«Чревоугодие погубит меня!» – подумала Сара.


Несчастный случай пришелся как нельзя кстати. Отменив серию спектаклей Берлиоза, Парижская опера сумела сохранить свое лицо, так как не нашлось бы исполнителей, способных повторить смерть Кассандры. Так что этот вечер премьеры войдет в историю театра, станет мифом, чтобы «эпатировать публику» – добавляли свидетели этого события. Еще одно выражение из закулисного жаргона, вошедшее в разговорную речь!

Это вызвало у Сары улыбку. Именно благодаря эпатированной публике и становятся легендой при жизни, а она была полна решимости поддерживать удавшийся образ. После этой истории ее гонорары выросли вдвое! Ее агент был на седьмом небе! Завтра утром она отправляется в зарубежные гастроли: в последнюю минуту была составлена программа исполнения французских мелодий. Все театры уже развесили афиши!

Она вздохнула. Жаль, что не будет Жилу… а впрочем, оно и к лучшему: к чему тащить в будущее эту деревенщину! Ей представилось, как она знакомит его со своими родителями, и расхохоталась! Ну и глаза были бы у них! Хватит и записки, чтобы отделаться от него. Она раскрыла бювар в кожаном переплете, вынула из него лист писчей бумаги и ручку с гербом Георга V.

> Друг мой,

> пришло время расстаться. Моя карьера зовет меня к новым горизонтам; наши дороги расходятся. Завтра я буду далеко. Не пытайся искать со мною встречи; все артисты одинаковы. Жертвуя вами, я сохраню воспоминания о преданном друге.

> Сара.

Ну вот, не очень убедительно, но действенно! Она запечатала конверт и положила его на ночной столик. «Отправлю его завтра из аэропорта. А теперь в ванную. Какое счастье получать бешеные деньги и ничего не делать! Приму ванну с пеной и ароматами». Она вошла в просторную ванную комнату, выложенную розовым мрамором, повернула позолоченные краны в виде слоновых хоботов, наполнила круглую величественную ванну, разделась, потом погрузилась в пузырящуюся, благоухающую пену.

«Боже, до чего же хорошо!»

Огромное спасибо, мадемуазель Саллак, вы очень любезны. Мерси боку. Этот парижский медовый месяц восстановил мою форму. Жаль только, что вы не подохли на больничной койке. Однако ж надо и меру знать: не все сразу!

Ах, если б в миг такой
Он был бы здесь со мной,
То, право, не напрасно
Мог назвать меня прекрасной!
Маргарита, это ты ли? Это ты ли?
Отвечай мне, отвечай, отвечай мне поскорее![15]

## Антракт

### 13

– Жан-Люк? Бертран у телефона. Я вам не помешал?

– Как вы себя чувствуете после вчерашнего?

– Тяжеловато в желудке… Немного перебрал кассуле,[16] но оно того стоило. Бистро не отличается привлекательностью, и тем не менее…

– Да там готовят лучшее кассуле в Париже!

– Не спорю. Вкусно.

– Вкусно? Вы хотите сказать: отменно! Его аромат до сих пор щекочет мне ноздри…

– Довольно, у меня сейчас слюнки потекут!

– Тогда пообедаем вместе! Я вас приглашаю.

– Невозможно. Через пятнадцать минут у меня операция.

– Сожалею, что отнимаю у вас время. Кстати, в «Мире меломанов» я прочитал одно объявление… Вы помните о той певице, которую я допрашивал в прошлом году?

– Эрма Саллак?

– Нет, другая: Сара фон Штадт-Фюрстемберг.

– Ах, та, блондинка…

– Совершенно верно. В следующем месяце она будет петь в «Ковент-Гарден». Так вот я и подумал, а не воспользоваться ли нам этим, чтобы провести несколько дней в Лондоне…

– Минуточку, я взгляну в свое расписание… Да, пожалуй, это можно устроить. Я могу освободиться во второй уик-энд или в третий, да еще прихватить пятницу и понедельник.

– Тогда лучше во второй… Спектакль состоится вечером в субботу.

– Считаете, нам удастся достать билеты?

– Стоит мне намекнуть коллегам из Скотленд-Ярда, что это требуется для моего расследования, уверяю вас: два кресла в партере нам обеспечены… да к тому же в девятом ряду.

– Почему в девятом?

– Да просто так. Я нахожу, что это простенько, со вкусом и не так бросается в глаза… не то что на первых двух!..

– А отель?

– Вы мне доверяете?

– Естественно.

– Значит, жилье тоже на мне.

– Позвольте мне хотя бы заказать билеты на самолет!

– Договорились.

– Хорошо. А пока что я прощаюсь… Меня ждет больной.

– Всего хорошего, Жан-Люк… Еще раз спасибо за вчерашний вечер.

– Всего хорошего, Бертран. До скорого.


Доктор Отерив и инспектор Легран одновременно повесили трубки: один – в кабинете центральной больницы «Отель-дье», другой – в занимаемом им кабинете на Ке-дез-Орфевр.[17] Такая эскапада в Англию обязательно упрочит их дружбу. При этой мысли улыбки заиграли на лицах хирурга и полицейского. Да, поистине – отличная идея эта небольшая прогулка!

## Второй акт

### 14

Жан-Люк и Бертран сошли с самолета в аэропорту Хитроу. Пройдя таможню, они взяли билеты на поезд, который должен был доставить их из аэропорта на вокзал Виктория-стейшн, где у них была назначена встреча. По дороге они с удовольствием разглядывали пейзажи лондонского предместья: никаких высоких зданий, только аккуратные, словно по линеечке поставленные, домики с ухоженными палисадниками. Как же не похоже это на пригород Парижа!

Через тридцать минут они уже увидели Эмму Джонсон, ожидавшую их на платформе.

– Миссис Джонсон? Миссис Джонсон?

– Ах, Бертран! Ты совсем не изменился!

– А вы как поживаете?

– Еще держусь! – заверила старая дама, которая, несмотря на свой возраст, сумела сохранить красоту молодости и прекрасные волосы, белокурые, но уже присыпанные пеплом. Одетая в элегантный костюм из бежево-белой ткани «куриная лапка»,[18] она выглядела настоящей английской леди. Бертран и Эмма расцеловались.

– Позвольте представить вам моего друга, доктора Отерива.

– Мое почтение, мадам.

– Добро пожаловать в Объединенное Королевство, доктор. И спасибо за то, что привезли нам хорошую погоду. Возьмем такси или пройдемся пешком?

– Багаж у нас мизерный, рук не тянет, до дома миссис Джонсон десять минут ходьбы, так что сумки нам не помеха.

– В таком случае пойдем пешком.

Все вместе они повернули налево и направились в сторону Слоан-сквер.

– Осторожнее, Жан-Люк, под машину попадете! Движение здесь правостороннее. Когда переходишь улицу, надо смотреть наоборот!

– Ничего, привыкнете! А скажи-ка, Бертран, – обратилась она к инспектору, беря его под руку, – наверное, лет десять ты не был у меня? Помню, как ты приехал в первый раз: застенчивый такой, робкий. Сколько тебе тогда было, четырнадцать?

– Пятнадцать.

– Да, действительно, ты на год старше моих сыновей. Он вам говорил, доктор, что они переписываются с Биллом?

– Да, в общих словах.

– Они были неразлучны. Раз пятьдесят побывали друг у друга. Мой был без ума от Франции, а Бертран обожал Англию. Но самое смешное – они выбрали одинаковое поприще: оба стали полицейскими! Ну, еще несколько метров, и мы дома.

Дом № 15 по Саут-Итон-плейс находился в довольно уютной юго-восточной части Лондона. Спокойная улица в спальном районе, почти похожие друг на друга особняки, непорочно-белые, у входа с двумя колоннами, поддерживающими балкончики, покрытые черным лаком входные двери, к которым вели несколько широких ступенек. Другие лестницы, с красивыми коваными перилами, спускались в полуподвальные помещения.

– Вот мы и пришли.

Интерьер оказался довольно-таки причудливым, наблюдалась смесь разнородных стилей, вкусов и привычек, что объяснялось прошлым владелицы дома. Эмма, бельгийка по происхождению, – отсюда ее превосходный французский, – в одном из путешествий встретила своего будущего мужа, майора Джонсона, служившего в то время в Индии. Произошел, как говорят французы, «удар молнии», иначе – любовь с первого взгляда. От счастливого брака родилось двое детей. Однако впоследствии майор, бывший на тридцать лет старше Эммы, узнав о смертельном диагнозе, установленном врачами, – рак костей, – пустил себе пулю в лоб. Ему было девяносто лет. Своему семейству он оставил предсмертное послание: «Не печальтесь. Я счастливо прожил свою жизнь, чего и вам желаю. Да не отразится на вас моя смерть! Я очень хорошо использовал отпущенное мне судьбою время».

Эмма, всегда любившая мужчин старше ее и неприязненно относившаяся к больным, с удовлетворением восприняла такой конец и решила следовать советам своего покойного мужа. Ни в чем не нуждаясь, она воспитала своих детей в любви к жизни и привила им привычку к счастью, подобно тому, как прививают черенок; приучила их находить радости во всем, даже в самом неприятном.

Одним словом, это была весьма симпатичная женщина, энергичная, несколько экстравагантная, всегда в хорошем настроении; она без усилий и элегантно несла груз своих семидесяти лет. Склонная к эксцентричности, Эмма соответствующим образом обустроила свое жилище: сувениры, привезенные из Индии, викторианская мебель, фламандский антиквариат, унаследованный от родителей, были художественно разбросаны тут и там, стояли вперемежку, вызывающе держа себя в этом отлаженном беспорядке. На диванах и канапе небрежно лежали шкуры бенгальских тигров; на рояле разместилась коллекция слоновых бивней; везде – подсвечники, ковры, изящные безделушки. В разных местах, демонстрируя обложки, лежали плашмя раскрытые книги: «Госпожа Бовари» Гюстава Флобера, «Чувство и чувствительность» Джейн Остен, «Дама с камелиями» Александра Дюма. Чтобы сесть, нужно было сначала освободить стул или кресло и положить снятое на соседнюю стопку, не нарушив ее равновесия.

– Я поселю вас внизу, в комнате близнецов. Ах, дорогой доктор, я забыла вам сказать, что у Билла есть брат-близнец – Боб. Роберт Джонсон – почти ваш коллега, он выбрал не хирургию, а психиатрию. Подростками они приводили в ярость Бертрана, выдавая себя один за другого. Они даже мне морочили голову: так они были похожи.

– А теперь?

– Да и теперь все по-прежнему! Стоит им захотеть, и вы не узнаете, кто есть кто! – подтвердил Бертран.

– Вот ключ, так что вы будете полностью независимы, приходить и уходить сможете, когда захотите. Атебе, Бертран, я не смогу дать твою бывшую комнату. Я сдала ее одной хористке из Оперы. Все не так одиноко, когда я остаюсь одна в этом большом доме. Я скоро познакомлю вас с ней, за чаем. А пока приводите себя в порядок, встретимся в гостиной в пять часов, если это вас устраивает.


Оба мужчины спустились в отведенную им комнату в полуподвальном помещении. В ней все еще чувствовалось присутствие мальчишек: на стенах висели фотографии футболистов, вымпелы, флажки, флаги были прикреплены к стенам, обитым полотном из бежевого джута. Под ногами пружинил, поглощая шум шагов, густой напольный ковер цвета ржавчины, а низкий потолок создавал ощущение, что вы находитесь в коконе. Центр комнаты занимали две одинаковые кровати с белыми льняными покрывалами. На широком бюро черного дерева в стиле конца XIX века вполне могли улечься валетом несколько человек, но сейчас на нем лежали пара ракеток, крикетное било, перчатки и мяч. Чернильные пятна, каракули на дереве свидетельствовали о том, что в свое время за этим столом делали домашние задания. В одном из углов посетителям улыбался задравший хобот слоненок в натуральную величину.

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru

# Примечания

1

Здание «Гранд-опера», парижского оперного театра. Называется так по фамилии французского архитектора Шарля Гарнье (1825–1898). – Здесь и далее примеч. авт.

2

Так во Франции называют выходцев из стран Магриба (Алжир, Тунис, Марокко).

3

На театральном жаргоне – левая сторона сцены. Правая сторона сцены называется «двор».

4

Пожелание удачи.

5

Артисты очень суеверны. Так, в театре не произносят слово «шнурок» – вместо него говорят «нитка». Считается, что зеленый цвет и гвоздики приносят несчастье.

6

Вполголоса (um.).

7

Ответственные за «сад» и «двор».

8

Помещение у входа в театр, где раздаются пригласительные билеты, бронь, контрамарки на свободные места.

9

В данном случае – на немецком, английском, французском.

10

Мария Штадер (1911–1999) – знаменитая швейцарская певица, считающаяся одним из самых удивительных моцартовских сопрано.

11

Слова Альфреда де Мюссе.

12

Да, чудесно (греч.).

13

Спокойной ночи (греч.).

14

Одеон – в Древней Греции помещение, предназначенное для музыкальных выступлений и состязаний певцов. Сохранились развалины Одеона, построенного Геродом Аттиком в память его жены Региллы на юго-западном склоне Акрополя в начале 161 г. н. э.

15

Ария Маргариты из оперы Ш. Гуно «Фауст».

16

Рагу из бобов с птицей или мясом, запеченное в глиняной миске.

17

Набережная в Париже, где находится министерство внутренних дел Франции.

18

Ткань с шашечным расположением крестообразного плетения.