Андреас Дорпален
Германия на заре фашизма

Памяти Людвига Дорпахена (1876–1942)

Введение

Несмотря на поистине драматическую роль, сыгранную им в годы заката Веймарской республики, генерал – фельдмаршал и президент Германии Пауль фон Гинденбург не избалован вниманием историков. Флегматичный и немногословный, он был начисто лишен индивидуальной привлекательности, неизменно вызывающей интерес к исторической личности. Как видный государственный деятель, Гинденбург оставил след в истории скорее своим бездействием, чем проявлением политической активности. Именно по этой причине изучение истории Веймарской республики в период его президентства дает ключ к пониманию ее трагедии. Не имея собственных политических интересов, Гинденбург почти не выступал с политическими инициативами. В то же время, способный к сильным эмоциональным пристрастиям, он умел приспособиться к доминирующим течениям и влиятельным силам своего времени. Таким образом, его оценки и принимаемые им решения дают возможность не только лучше понять его как личность, но и могут служить чувствительным барометром колебаний политического климата, коего они являлись больше следствием, чем причиной.

В то же время тот факт, что Гинденбург в годы кризиса мог стать ведущей политической фигурой государства, несмотря на очевидную ограниченность его убеждений, заключает в себе важную составляющую веймарской трагедии. Беспристрастная мудрость и решимость, которыми миф наделил его еще в самом начале Первой мировой войны, являлись именно теми качествами, в которых тогда нуждалась страна. А изменчивое счастье этого мифа, неоднозначное отношение населения к своему президенту являлись составной и показательной частью исторической судьбы республики.

Тесно связанные между собой биография Гинденбурга и история Веймарской республики ставят историка на острие спорных политических, социальных и психологических проблем, которые углубляются человеческой драмой, бросившей тень на жизнь Гинденбурга в годы его президентства. Жертва и в то же время порождение патриотического мифа, Пауль фон Гинденбург оказался втянутым в политику, которую терпеть не мог, был призван принимать решения, которых предпочел бы избежать, и пребывал в вечном конфликте между требованиями здравого смысла и велением сердца. Чтобы оградить себя от этих противоречий, Гинденбург старался оставаться на заднем плане, не занимать центрального положения на политической сцене. Он предоставлял другим брать на себя лидерство и ответственность за политический курс и конкретные действия. И все же его жизнь и последующая судьба германского государства оказались тесно связанными. Настоящее исследование посвящено и Веймарской республике, и человеку, возглавлявшему ее едва ли не в самый ответственный период ее нелегкого существования.

Глава 1
На стороне республики

Фельдмаршал Пауль фон Гинденбург, второй и последний президент Веймарской республики, начал свою службу республике уже в первые дни ее существования. Судьба нового государства, в муках родившегося 9 ноября 1918 года, была весьма неопределенной, когда маршал принял ее сторону. Новое правительство, так называемый Совет народных уполномоченных, отчаянно сражался за власть в условиях военной разрухи и политического хаоса. Основываясь на непрочном союзе между умеренными социалистами большинства и радикально настроенными независимыми социалистами, оно испытывало нешуточную угрозу со стороны коммунистов – спартаковцев и экстремистских элементов в Берлине, которые призывали голодные, измученные массы свергнуть «предателей революции» и установить советскую республику. Председателя Совета народных уполномоченных Фридриха Эберта привлекал опыт захвата власти в России большевиками благодаря установлению ими контроля над столицей. Он не сомневался, что для победы над спартаковцами и их союзниками ему необходима военная поддержка, которая могла быть обеспечена только старой монархической армией. Но Эберт не был уверен, пожелает ли Верховное командование армии оказать ему эту поддержку.

К счастью для Эберта, армейское командование тоже оказалось перед дилеммой весьма сходной с той, что стояла перед ним. Лишенное незыблемого авторитета, оно нуждалось в политической поддержке правительства так же остро, как и правительство в военной помощи. Первоочередной задачей стало возвращение войск с вражеских территорий домой. На повестке дня стояло также спасение офицерского корпуса – ядра будущей армии. Но ни одна из этих целей не могла быть достигнута без помощи стабильного, умеренного правительства, пользующегося доверием масс. Таким образом, интересы армии требовали, чтобы она выступила в поддержку Совета народных уполномоченных.

Верховное командование возглавлял Гинденбург, но с Эбертом контактировал не он лично, а его заместитель – генерал Вильгельм Гренер[1]. Семидесятилетний фельдмаршал, отпрыск старого прусского рода, жизнь и карьера которого были теснейшим образом связаны с подъемом прусско – германской монархии, вряд ли смог бы вступить в переговоры с социалистом, который, по его убеждению, присвоил себе место, по праву принадлежавшее кайзеру. Помимо существования такого рода этических препятствий, Гинденбург был не тем человеком, который мог бы взять на себя ответственность за такой решающий шаг, как сближение с Эбертом. С другой стороны, Гренер, выходец с юга Германии, был представителем среднего класса, а значит, человеком более гибким в своих взглядах и предпочтениях. На всех должностях, которые он занимал во время войны, ему приходилось вступать в контакт с социалистами, а занимаясь руководством службы снабжения, он познакомился с Эбертом и проникся к нему глубоким уважением. Именно он первым увидел настоятельную необходимость установления взаимопонимания с Эбертом, а поскольку Гренер точно знал, что Гинденбург не захочет вести прямые переговоры с лидером социалистов, то решил установить первые контакты сам, от имени фельдмаршала. Гренер не сомневался, что Гинденбург одобрит сотрудничество с социалистами, если ему объяснить возможные преимущества этого решения.

Утром 10 ноября Гренер отправил Эберту телеграмму, в которой информировал о желании Гинденбурга наблюдать за возвращением войск. Со своей стороны, фельдмаршал «ожидал», что правительство обеспечит перевозку, снабжение продовольствием и содействие в поддержании военной дисциплины. Не получив ответа, Гренер позвонил Эберту по прямой линии, соединявшей штаб армии в Спа с кабинетом Эберта в рейхсканцелярии. Они довольно быстро нашли общий язык. Гренер еще раз подтвердил желание Верховного командования контролировать вывод армий с фронтов. В свою очередь он потребовал от имени Гинденбурга обещания, что правительство поддержит фельдмаршала и офицерский корпус в принятых мерах по наведению порядка и дисциплины в армии. Офицерский корпус, заявил он, ожидает, что правительство активизирует борьбу против большевиков, для чего предоставляет себя в полное распоряжение правительства. Эберт с радостью принял эти условия. «Передайте фельдмаршалу глубокую благодарность правительства», – с чувством сказал он.

Прежде чем передавать благодарность Эберта, Гинденбурга следовало проинформировать о соглашении, достигнутом от его имени. Как и ожидалось, Гинденбург одобрил действия генерала, поскольку понимал, что сотрудничество с новым правительством является единственным способом обеспечения стабильности. К тому же он был рад, что Гренер взял на себя инициативу в весьма неприятных переговорах с новыми властями. Гинденбург продолжал сохранять полную пассивность на протяжении последующих недель и месяцев, не беря на себя никаких обязательств и не принимая серьезных решений. Гренер вспоминает: «Он едва ли когда – нибудь активно участвовал в принятии решений, без которых нельзя было обойтись. Его информировали обо всем, после чего он занимал выжидательную позицию, желая посмотреть, как сложатся дела». Однако для Гренера молчаливого согласия Гинденбурга было достаточно. Оно обеспечивало ему поддержку собственных подчиненных, многие из которых поначалу не желали служить новому республиканскому правительству. Однако они смирились с этой необходимостью, увидев, что даже их почтенный главнокомандующий склонился перед новой реальностью.

Соглашение, заключенное между Эбертом и Гренером в тот судьбоносный день – 10 ноября, было соглашением между равными участниками и не предусматривало подчинения Верховного командования армии правительству. Оба партнера получили власть из разных источников: Эберт считал себя доверенным лицом нации, а Гинденбург, от лица которого выступал Гренер, был назначен на свой пост кайзером. Как и в дни монархии, армия и правительство стали равными и независимыми партнерами, но только теперь не существовало монархии, которая их объединяла.

С точки зрения участников, соглашение заключало в себе серьезный риск для обеих сторон. Эберт стремился к такой Германии, где каждый гражданин сможет пользоваться возможностями демократии и свободой развития личности, а армия будет выполнять необходимую, но все же второстепенную функцию оборонительной силы. Теперь же он вынужден был делиться сомнительным авторитетом своего нового правительства с армейским командованием, в монархистских и антипарламентских настроениях которого он не сомневался. В свою очередь Гинденбург и Гренер должны были оказывать поддержку республиканскому, социалистическому и антимилитаристскому правительству, по отношению к которому, являясь преданными монархистами и профессиональными военными, могли находиться только в оппозиции. Они не представляли себе государства, в котором армия была бы всего лишь инструментом власти и не служила также духовной опорой для недисциплинированного по своей сути населения. Поэтому они не желали довольствоваться второстепенной ролью. Как пишет Гренер в своих мемуарах, «мы надеялись обеспечить, благодаря своему вкладу, часть власти в новом государстве для армии и офицерского корпуса. Если бы мы преуспели, то, несмотря на революцию, сумели бы сберечь в новой Германии лучший и самый сильный элемент наших древних прусских традиций». И все же, несмотря на очевидный риск, ни одна из сторон не видела иного выхода, кроме сотрудничества.

Верховное командование получало и некоторые ощутимые выгоды от соглашения: пакт позволил генералам вернуть свои войска обратно в страну, а оградив офицерский корпус от социальных потрясений, позволил ему сохраниться в качестве цельного организма, имеющего собственные цели и систему ценностей. Преимущества, полученные от установления взаимопонимания с армией, для правительства были менее очевидны. Хотя соглашение Эберта – Гренера обеспечило упорядоченное возвращение армии, но, учитывая ее усталость и низкий моральный дух, ее невозможно было использовать в политических целях. Она не могла оказать действенную помощь в борьбе против спартаковцев и других бунтарей. Ее главный вклад в выживание республики заключался в том, что имя Гинденбурга стало ассоциироваться с неким молчаливым партнерством с новым режимом. Сам факт, что фельдмаршал желал сотрудничать с новым правительством, позволял офицерам оставаться на своих постах и принимать новые назначения. Поэтому, когда в декабре 1918 года открылась вакансия прусского военного министра, полковник Вальтер Рейнхардт, которому этот пост был предложен, принял его, но только заручившись согласием фельдмаршала. Когда стали организовываться новые военные формирования, и другие офицеры также с готовностью предложили себя в распоряжение нового правительства, поскольку не сомневались, что могут рассчитывать на одобрение Гинденбурга.

Существование двоевластия в новом государстве оказало положительное влияние на его силовую структуру, но оно также способствовало сохранению социальных и политических разногласий, которые позже терзали республику на протяжении всего недолгого периода ее существования. И, повинуясь неотвратимой исторической логике, эти проблемы, тесно связанные с, хотя и неявной, близостью Гинденбурга к процессу создания Веймарской республики, привели его спустя несколько лет к посту ее президента.

Человек, который помог Веймарской республике выжить на самом раннем этапе ее существования и которому было суждено сыграть столь незавидную роль в годы ее упадка, был самым неподходящим кандидатом на этот пост.

Пауль (Людвиг Ганс Антон) фон Бенкендорф и фон Гинденбург был отпрыском старинного прусского юнкерского рода[2]. Он родился 2 октября 1847 года в прусской крепости Позен, где служил его отец, получил образование в кадетском корпусе, участвовал в австро – прусской войне 1866 года и Франко – прусской войне 1870–1871 годов, с завершением которой был направлен в военную академию, окончив ее с блеском. Затем последовала служба на разных штабных постах и в должности полевого командира. В 1879 году, будучи в Штеттине, он женился на дочери прусского генерала Гертруде фон Шперлинг, которая родила ему троих детей – двух дочерей и сына.

Хотя Гинденбург всегда привлекал внимание вышестоящих командиров – граф Шлиффен, тогда полковник Генерального штаба, а позднее его знаменитый начальник, всегда высоко отзывался о способностях молодого человека[3], – его продвижение по служебной лестнице не было быстрым. В 1911 году Гинденбург оставил действительную службу в должности командира армейского корпуса – достигнув возраста шестидесяти трех лет, он был вполне готов передать свои обязанности более молодым командирам. Выходя в отставку, он не получил звания генерал – полковника, как некоторые другие, занимавшие такое же положение, – это был достойный финал почетной, но отнюдь не выдающейся карьеры.

Тем не менее следует признать, что из сотен полковников своего поколения Гинденбург был одним из двух десятков, достигших верхней ступени военной лестницы. Шлиффен предлагал его на должность начальника Генерального штаба, а в 1909 году его имя упоминалось при обсуждении кандидатуры военного министра. Семья Гинденбурга, безусловно, принадлежала к числу старой военной знати, но жила замкнуто, а сам он, флегматичный и неразговорчивый, был не тем человеком, который активно завязывает социальные контакты, чтобы ускорить свою карьеру. Посему представляется очевидным, что его продвижение по служебной лестнице происходило исключительно благодаря высоким профессиональным качествам. Только назначение в гвардейский полк в начале карьеры дало ему некоторые преимущества над менее удачливыми коллегами.

Впрочем, вышестоящие командиры, по всей видимости, ценили в Пауле фон Гинденбурге в первую очередь не его профессиональные качества: сыграли роль некоторые черты его внешности и темперамент. Очень большой, даже по армейским стандартам, высокий неторопливый человек был чрезвычайно импозантен. Его непоколебимое спокойствие производило впечатление уверенности и силы и наделяло беспрекословным авторитетом. «<Я помню людей из 1930–х годов, которые вовсе не были застенчивыми или легковозбудимыми, – писал его современник Теодор фон Эшенбург, – но им был свойственен некий страх, как перед выходом на сцену, делавший их неуверенными в себе при встрече с Гинденбургом. И дело было вовсе не в авторитете должности, высоком воинском звании, военной славе или почтенном возрасте. Здесь речь шла о неких личных флюидах, действовавших на всех за очень редким исключением». Гинденбург знал о влиянии, которое оказывал на окружающих. Он не был, как отмечает тот же автор, актером, который специально выбирает и отрабатывает свой тон и жесты, но он чувствовал, что для достижения такого эффекта требуется сдержанное и дисциплинированное поведение, и неуклонно его придерживался. «Перед людьми за пределами своего семейного круга он всегда демонстрировал завидное самообладание и держался с большим достоинством, даже когда старался шутить. <…> Достойные манеры, выдержку он считал своим долгом; но без некой неотъемлемо присущей только ему составляющей такая сознательная демонстрация вряд ли могла иметь столь сильный эффект на окружающих, который очень многие ощутили на себе».

Для людей, занимавших высокие командные посты, эти качества, должно быть, казались достаточно важными, чтобы компенсировать недостаток личной инициативы и отсутствие воображения. Когда Шлиффен предложил Гинденбурга в качестве своего преемника, он, скорее всего, рассматривал его как преданного исполнителя его (Шлиффена) планов, а не создателя своих. От человека авторитетного и в то же время конформиста по натуре можно было ожидать, что он сохранит четко отлаженный механизм работы Генерального штаба. Но, судя по условиям его отставки, эти достоинства не были сочтены достаточными, чтобы доверить ему главную командную должность на случай войны.

Тем не менее вскоре после начала Первой мировой войны в 1914 году Гинденбург был назначен командующим армией в Восточной Пруссии. Назначение, правда, состоялось только после того, как был выбран начальник штаба – генерал – майор Эрих фон Людендорф и было призвано обеспечить этого способного, но своевольного и очень темпераментного офицера номинальным руководителем, который не станет вмешиваться в принимаемые решения.

Подобный стиль их сотрудничества задал тон всем их последующим взаимоотношениям. На протяжении всей войны Людендорф был инициатором совместных планов и политических решений, а Гинденбург, как он сам писал в своих мемуарах, считал своей первоочередной задачей позволить и, если надо, обеспечить Людендорфу столько свободы, сколько необходимо для осуществления успешного планирования. Но Гинденбург не был только номинальным главой, его функция не была чисто представительской. Сильное влияние его личности придавало этому тандему особый характер. Спокойствие, самообладание Гинденбурга было противовесом порывистости Людендорфа, сдерживало его, заставляло остепениться[4]. Примиренческие методы Гинденбурга также неоднократно помогали ослабить напряженную обстановку, создаваемую высокомерной властностью Людендорфа в штабе.

Очень скоро влияние личности Гинденбурга начало распространяться и на людей, не находящихся под его непосредственным командованием. По прошествии нескольких дней после победы в августе 1914 года над русскими под Танненбергом он стал национальным героем, его имя с благоговением произносили в каждом доме. Нация, в ужасе ожидавшая нашествия русских, возликовала, получив известие о сокрушительном поражении, которое потерпела царская армия. Гинденбурга превозносили как блестящего стратега, великого генерала, обладающего всеми качествами истинного лидера, – эту веру официальная пропаганда тщательно культивировала, чтобы отвлечь внимание общественности от трудностей на Западном фронте. Вскоре нация увидела в этом человеке больше чем просто успешного военного лидера. В умах людей Гинденбург стал символом государственной мощи и гарантом победы. Он вселял уверенность, столь необходимую в кризисной ситуации, которую не мог дать никто другой. Массивная фигура, спокойная сдержанность создавали впечатление непоколебимой уверенности и непререкаемого авторитета. Это ощущали все без исключения. Народу Гинденбург представлялся скалой, надежной и не подвластной разрушительным воздействиям, которую не сможет одолеть никакой враг.

В то время как создание «мифа о Гинденбурге» определенно давало большие психологические преимущества в плане влияния на массы, оно, с другой стороны, несколько усложняло положение на высшем уровне. Разделяя радость нации по поводу победы под Танненбергом, кайзер воздал Гинденбургу должные почести и присвоил ему звание генерал – полковника, а затем произвел и в фельдмаршалы. Но переменчивый, импульсивный монарх никогда не испытывал настоящей симпатии к этому неторопливому пожилому человеку; его раздражало, что Гинденбург быстро приобретает популярность, постепенно затмевающую его собственную. С течением времени проблема взаимоотношений между Гинденбургом и кайзером обострялась. Между тем положение на фронтах месяц за месяцем ухудшалось, и постепенно сформировалось убеждение, что именно победителю при Танненберге следует доверить Верховное командование вооруженными силами Германии. Растерянная и предчувствующая катастрофу страна поверила, что только Гинденбург и Людендорф сумеют дать ей победу, которая ускользнула от кайзера и его начальника штаба генерала Эриха фон Фалькенгайна. Император сколько мог сопротивлялся желанию нации. Он считал, что профессиональные качества Фалькенгайна выше, чем у тандема Гинденбург – Людендорф. Кроме того, он чувствовал, что, доверив Верховное командование этим людям, он сдаст свои позиции и нанесет ущерб собственному положению. Он опасался, что в конце концов окажется оттесненным на задний план и станет лишь номинальным главой государства. Однако события заставили его поторопиться. После серии тяжелых поражений на Западном и Восточном фронтах, последовавших весной 1916 года, настойчивые требования немедленно назначить Гинденбурга Верховным главнокомандующим немецкой армии стало невозможно игнорировать.

На огромную популярность Гинденбурга указывает и тот факт, что среди наиболее активных его сторонников были люди, желавшие, чтобы он сменил Фалькенгайна, вовсе не потому, что его лидерство могло бы обеспечить победу. Они понимали, что победа недостижима, и считали, что только он способен донести этот прискорбный факт до сознания нации, не ввергнув ее в пучину революции. Канцлер Бетман – Гольвег и другие правительственные лидеры рейха и отдельных германских земель пришли к выводу, что война не может быть выиграна военными средствами (в мимолетный момент слабости Гинденбург и сам высказал это мнение Бетману). Однако, с другой стороны, достигнутый путем переговоров мир вполне мог (и даже должен был) не оправдать возлагаемых на него надежд. Приемлемые для страны условия могли быть достигнуты только с Гинденбургом в роли Верховного главнокомандующего, его авторитет мог обеспечить наилучшее решение из всех возможных. Эрцбергер, один из лидеров католической партии «Центра», пытаясь довести до сознания кайзера необходимость назначения Гинденбурга, дошел до того, что сообщил одному из монарших помощников следующее: с Гинденбургом на посту Фалькенгайна кайзер может себе позволить проиграть войну, поскольку назначение фельдмаршала означало бы, что он сделал все возможное. Проигрыш войны без Гинденбурга будет означать конец династии.

Вильгельм сомневался, но глас народа становился все громче и требовательнее. Дальнейшее промедление становилось смертельно опасным. Положение Фалькенгайна стало шатким, а Гинденбург был единственным возможным кандидатом на роль его преемника. В конце концов Вильгельм уступил требованиям своего штаба и своей семьи. 29 августа 1916 года Гинденбург стал начальником Генерального штаба, а Людендорф – первым генералом – квартирмейстером.

В отличие от Фалькенгайна Гинденбург стал не просто начальником Генерального штаба, то есть высшим военным советником кайзера, но и Верховным командующим, иначе говоря, был призван выполнять функции, ранее являвшиеся монаршей прерогативой. Их Гинденбург осуществлял лично от имени кайзера, номинально оставаясь подчиненным ему.

Гинденбург был необходим стране, и это дало ему власть, о которой Вильгельм даже не помышлял. Для Гинденбурга, потомственного монархиста, это мало что значило. Однако Людендорф не терял времени и поспешил воспользоваться новыми возможностями. Он настоял на принятии повышенного плана производства, который, что показательно, был назван «Программой Гинденбурга», а не «Программой кайзера Вильгельма», а также на введении закона о вспомогательной службе отечеству, полностью игнорируя нужды и реалии внутреннего положения страны. Вскоре последовало требование неограниченной подводной войны, несмотря на возражения Бетман – Гольвега о том, что такая мера без соответствующей дипломатической подготовки может привести к вступлению в войну Соединенных Штатов. Когда все же было получено высочайшее одобрение неограниченной подводной войны, Людендорф стал придумывать способ сместить Бетман – Гольвега. Генералы считали канцлера слишком слабым, всегда готовым на компромисс и потому яростно противились его попыткам повысить гражданскую активность путем проведения избирательных реформ, которые, как они заявляли, ослабят и армию, и нацию. Они предприняли решительное наступление на Бетман – Гольвега в июле 1917 года. Тот не сумел противостоять требованию рейхстага заключить немедленный мир без аннексий. Генералы полагали, что такое требование лишь укрепит стремление противников уничтожить Германию. При поддержке растущей оппозиции Бетману в рейхстаге генералы стали угрожать отставкой, если Бетман останется на должности канцлера. Выбора у Бетмана не было – пришлось подавать в отставку, а кайзеру ничего не оставалось, как принять ее. Отставка генералов стала ненужной, так же как и отклонение их прошения, которое даже не рассматривалось.

Сам Гинденбург никогда не стал бы добиваться смещения Бетман – Гольвега, хотя не испытывал к нему особой симпатии. Людендорф и его ближайшие союзники опасались, что, если кайзер решит оставить Бетмана, Гинденбург подчинится монаршей воле. Поэтому время для финальной атаки было выбрано очень тщательно. Ее начали в июне 1917 года, то есть в самый разгар кризиса рейхстага, когда императору не осталось другой возможности – только сдаться. Генерал Людендорф подал свое прошение об отставке, и маршал, как утверждал Людендорф в своих мемуарах, присоединился к нему и подал свое. Чтобы окончательно прояснить свое положение, Людендорф намеренно допустил утечку информации о том, что дальнейших уступок не будет. Угроза возымела желаемый эффект.

После смещения Бетман – Гольвега власть Верховного командования стала практически неограниченной. Последователь Бетмана – Михаэлис был назначен только после одобрения его кандидатуры Гинденбургом и Людендорфом, а граф Гертлинг, сменивший Михаэлиса спустя всего лишь несколько месяцев, своим назначением был обязан исключительно тому, что был известен как восторженный сторонник генералов. Лица, казавшиеся генералам неподходящими, лишались своих должностей. Среди жертв был господин фон Валентини, глава гражданского кабинета кайзера, который предпринял попытки спасти некоторые из стремительно сокращающихся прерогатив кайзера. В январе 1918 года его сменил Фридрих фон Берг, твердый сторонник Гинденбурга. Рихарда фон Кюльмана, министра иностранных дел Гертлинга, реализм которого армейская верхушка сочла пораженческим, тоже вынудили уйти в отставку. Генералы без всякого стеснения вмешивались и в политические решения. Во время мирных переговоров с Россией они, снова угрожая отставкой, заставили кайзера и правительство потребовать значительно более обширных территориальных приобретений, чем последние считали целесообразным. Вильгельм сделал еще одну слабую попытку ограничить генералов военной сферой, но не слишком в этом усердствовал, поскольку осознавал свое бессилие. Судя по всему, остальные тоже это понимали, за исключением Гинденбурга, который, не будучи лично заинтересованным во власти, продолжал исправно озвучивать требования Людендорфа и поддерживать его начинания. При этом он относился к монарху с неизменным почтением и постоянно смягчал тон писем, адресованных Вильгельму, проекты которых, составленные в весьма агрессивных выражениях, представлялись ему генералами. Он продолжал считать себя преданным слугой кайзера[5]. Создавалось впечатление, что, следуя советам Людендорфа, он не осознавал того, что постоянно посягает на права и прерогативы монарха, тем самым подрывая положение последнего.

Величие Гинденбурга во всей полноте проявилось в час поражения Германии. 29 сентября 1918 года генералы потребовали немедленного заключения перемирия, как единственного средства предотвращения военной катастрофы. Правда, через несколько дней их уверенность в способности армии противостоять натиску противника снова окрепла, и они упрекнули правительство за принятие условий, выдвинутых президентом Вильсоном в ходе переговоров. 24 октября Верховное командование издало приказ, который должен был быть зачитан во всех войсках. В нем содержалось осуждение последнего послания Вильсона и заявлялось, что немедленная эвакуация всех оккупированных территорий «неприемлема для нас, солдат». Такой ответ, как было сказано далее, «может означать только одно – продолжение борьбы всеми имеющимися в нашем распоряжении силами. Если наши враги поймут, что не смогут прорваться сквозь немецкие позиции, несмотря на многочисленные жертвы, они заключат с нами мир, гарантирующий счастливое будущее Германии и ее народу». Имелось в виду, что этот приказ, выражая взгляды правительства, укрепит его позиции на мирных переговорах. Это был, вероятно, единственный приказ по армии, подписанный Гинденбургом до одобрения его Людендорфом. Какова бы ни была его цель, он фактически означал прекращение мирных переговоров. Приказ вызвал волну ярости в правительственных кругах и подвергся резкой критике в рейхстаге. И хотя на нем стояла подпись Гинденбурга, основное недовольство адресовалось Людендорфу. Только что назначенный канцлер, принц Макс Баденский, потребовал от императора увольнения Людендорфа, но настаивал, чтобы Гинденбург остался на посту, поскольку уход маршала вверг бы армию и нацию в отчаяние. На следующий день кайзер встретился с генералами и после резкого обмена мнениями с Людендорфом освободил последнего от должности. Гинденбург наблюдал за происходящим в молчании и не сказал ни слова в защиту своего многолетнего помощника. Он лишь подал прошение об отставке, мотивируя его нежеланием расставаться с проверенным сотрудником. Прошение было отвергнуто, и старый фельдмаршал подчинился решению кайзера.

Новость об уходе Людендорфа не вызвала волнений, поскольку Гинденбург остался на своем посту. Нация приветствовала это решение. Когда принцу Максу, совещавшемуся в это время со своими министрами, сказали об отставке Людендорфа, он первым делом спросил:

– А Гинденбург?

– Он остается.

– Слава богу!

Такова была реакция новоявленного канцлера и министров. В тот же день Густав Штреземан, лидер национал – либералов, написал своему товарищу по партии: «Надеюсь, ты согласишься со мной, если я попрошу тебя сделать все возможное, чтобы не допустить ухода Гинденбурга со своего поста. Ни при каких обстоятельствах мы не должны взять на себя ответственность перед историей за свержение Гинденбурга. Полагаю, нам легче было бы перенести отречение императора, чем уход Гинденбурга». Обзор прессы, выполненный военными, показал: все газеты, за исключением крайне левых, единодушны в том, что Гинденбург сослужит стране великую службу, оставаясь на своем посту. Даже социалистические газеты выразили радость по этому поводу, потому что, «будучи солдатом, он избегал вмешательств в политику, и можно ожидать, что будет проявлять такую же сдержанность в будущем». Также выражалось общее мнение, что, даже если фельдмаршал не одержит победу, его имя всегда будет почитаться нацией.

Гинденбург пережил поражение, не растеряв ни крупицы своей воинской славы. Этот факт представляется тем более удивительным, что он всегда неизменно подчеркивал, что ответственность за любую неудачу ложится целиком на него. К негодованию Людендорфа, он с готовностью возложил на себя и заслуги за победы армий на полях сражений, мотивируя это тем, что, являясь командиром Людендорфа, также несет бремя ответственности и за любое поражение. Но пока, перед лицом поражения, никто не упоминал об ответственности Гинденбурга, и его имидж нисколько не пострадал.

Хотя военное поражение не повлияло на популярность Гинденбурга, сыгранная им в ноябре 1918 года роль в отречении императора должна была в дальнейшем стать для него источником сильных переживаний.

В одном из посланий, которым президент Вильсон ответил на предложение немцев о перемирии и заключении мирного договора, он намекнул, что отречение императора могло бы обеспечить более благоприятные для Германии условия мира. Более того, Вильсон не оставил сомнений в том, что он не может быть полностью убежден в глубине немецких конституционных реформ, пока кайзер остается на престоле. У измученных войной народных масс постепенно сформировалось убеждение, что только высочайшая персона монарха оставалась препятствием к заключению перемирия. К концу октября 1918 года народ стал открыто требовать отречения монарха и прекращения военного противостояния.

Если Гинденбург и обращал внимание на эти требования, то попросту отбрасывал их, как фантастические и фривольные. В его мире преданного монархиста не было места подобным мыслям. Такого рода требования могли быть только махинациями презренных радикальных заговорщиков, а значит, были чем – то нереальным и недостойным внимания. Вопрос об отречении лишился ореола нереальности, когда 30 октября Вильгельм неожиданно появился в штабе Верховного командования, расположившемся на бельгийском курорте Спа, объяснив, что в период кризиса хочет быть со своей армией. Он покинул Берлин по требованию супруги и весьма немногочисленных приближенных, которые опасались, что император не устоит перед натиском народных масс, призывающих его отречься от престола. Императрице всегда очень нравился Гинденбург, который обращался к ней со своей обычной немногословной простотой, и она не сомневалась, что фельдмаршал защитит ее супруга от пагубного влияния и отговорит от отречения.

Надежда на то, что в штабе проблему отречения можно будет игнорировать, оказалась тщетной. К этому времени принц Макс был убежден, что отречение Вильгельма является первоочередной необходимостью. Чтобы спасти монархию, и кайзер, и кронпринц должны немедленно отказаться от трона. Макс Баденский отправил в Спа посланника, чтобы тот ознакомил Вильгельма с положением в стране, требовавшей его отречения. Но при поддержке Гинденбурга и Гренера, занявшего место Людендорфа, кайзер отмел все разговоры об отречении. Однако во время своего краткого пребывания в Берлине 5–6 ноября Гренер убедился, что отречения Вильгельма избежать не удастся[6]. На военно – морской базе в Киле начался мятеж, со всех концов страны поступали тревожные сообщения об отказе солдат подчиняться. К вечеру 8 ноября Гренер сумел убедить Гинденбурга, что армия больше не стоит за императора. К этому времени большинство военных гарнизонов рейха перешли на сторону революционеров, дезертирство в Льеже и Намюре стало повальным, снабжение практически прекратилось. Умеренные социалисты, желавшие сохранить монархию, если и император и кронпринц откажутся от своих прав, начали проявлять нетерпение, так и не дождавшись реакции со стороны кайзера. Их лидеры заявили, что не могут больше сдерживать своих людей. Основные силы партии были готовы объединиться с более радикальными независимыми социалистами, чтобы вместе сбросить монархию. Еще существовал слабый шанс спасти монархию, если отречение Вильгельма последует немедленно, но генералы никак не могли решиться поведать монарху о всей тяжести разразившегося кризиса.

Рано утром 9 ноября в кабинете Гинденбурга появился другой эмиссар канцлера – адмирал фон Гинце. Он доставил последние новости из столицы. Все указывало на то, что, если император немедленно не отречется от престола, грянет революция, которая сметет и его, и монархию. Гинце убедил Гинденбурга немедленно проинформировать кайзера о безнадежности положения. С тяжелым сердцем фельдмаршал отправился к императору, по пути к нему присоединился Гренер, и они предстали перед монархом вдвоем.

Гинденбург начал с просьбы позволить ему уйти в отставку. Он пожаловался, что находит невыносимой необходимость признаться своему повелителю, что больше не может выполнять его волю. Вильгельм не сказал ничего и повернулся к Гренеру. Генерал мог только подтвердить сказанное Гинденбургом. Член императорской свиты генерал – полковник фон Плессен резко возразил, его поддержал начальник штаба кронпринца граф фон дер Шуленбург, высказав уверенность, что атака на отдельные восставшие гарнизоны быстро восстановит в стране порядок. Надежные войска, после короткого отдыха, снова охотно выступят под знаменами его императорского величества[7]. Гинденбург и Гренер продолжали уверять, что Шуленбург жестоко ошибается, и после некоторого колебания Вильгельм с ними согласился.

Суждение Гренера было подтверждено докладом, который его помощник полковник Хейе представил тем же утром, о беседах, проведенных им с группой командиров на передовой, о моральном духе войск. Люди устали и мечтают о мире, они не желают воевать, и император не сможет повести их против революционеров. «Все, чего они хотят, – это перемирие, и чем раньше, тем лучше. Войска вернутся, соблюдая порядок, под командованием своих генералов, если прекратятся сражения». Из всего сказанного кайзеру в то утро следовало только одно: если монарх не может рассчитывать на поддержку своей армии, то он находится перед лицом революции и не должен оставаться на троне. Гренер был единственным из всех присутствующих, готовым прийти к неизбежному выводу, но он вовсе не стремился произнести его вслух. Уроженец Вюртемберга, он чувствовал, что должен предоставить прусским генералам право самим внушить монарху необходимость этого неприятного шага. Гинденбург, с другой стороны, все еще отвергал мысль об отречении, считая, что ни канцлер, ни рейхстаг не имеют права выдвигать такие требования. Но даже он, при всем своем желании, не мог закрывать глаза на тяжесть кризиса. Гинденбург признал, но так, что кайзер его не слышал, что, если армия больше не может обеспечить безопасность императора, возможно, ему следует поискать временное убежище где – нибудь за пределами страны. Лично ему наиболее приемлемым местом казалась Голландия. Во – первых, она очень близко, а во – вторых, сама является монархией, а значит, императора там примут с большей сердечностью. Он считал, что кайзер должен пребывать в этой стране временно, до тех пор пока не будет ликвидирована угроза его жизни в Германии.

Если армейская верхушка не желала взглянуть правде в глаза, то правительство не могло себе этого позволить. Утром 9 ноября канцлер вновь отправил гонцов к кайзеру, моля его отречься от престола, причем немедленно – только так можно было спасти монархию. Один из эмиссаров в какой – то момент даже почувствовал, что Вильгельм готов сдаться, но совершенно неожиданно граф Шуленбург предложил, чтобы монарх отрекся только от престола германского императора, но остался королем Пруссии. Тогда он станет объединяющим символом для прусских вооруженных сил и предотвратит их распад.

А тем временем требования немедленного отречения, поступавшие из Берлина, становились все более настоятельными. Если иметь целью сохранение монархии, втолковывал Вильгельму принц Макс, следует действовать без промедления. Столица охвачена волнениями, радикальные элементы в любой момент могут провозгласить республику – счет уже идет на минуты, а не на часы. Перед лицом столь серьезной угрозы Вильгельм ухватился за предложение Шуленбурга и объявил о готовности отказаться от императорского трона, оставшись королем Пруссии. Гинденбург и номинально, и фактически становился Верховным главнокомандующим военными силами Германии. Никто, кроме Гренера, не подвергал этот план сомнению, хотя он был абсолютно нереальным и в политическом, и в конституционном отношении[8]. Канцлера проинформировали, что составляется проект заявления об отречении, который вскоре будет ему передан. Это сообщение в Берлине было понято неправильно, что было неизбежно, так как о частичном отречении ранее речь не шла. Принц Макс обоснованно предположил, что монарх отказывается и от императорской, и от королевской короны, и, опасаясь, что события в Берлине полностью выйдут из – под контроля, поспешно выпустил коммюнике об отречении Вильгельма от трона германского императора и короля Пруссии. Под свою ответственность он добавил и заявление о том, что кронпринц тоже отказался от своих наследственных прав на оба трона. Новости распространились слишком быстро, спасти монархию уже было невозможно. Менее чем через час лидер социалистов Филипп Шейдеман провозгласил создание демократической республики. Тем самым он предотвратил установление левыми экстремистами советской диктатуры.

А Гинденбург и Гренер тем временем вернулись в свои кабинеты. Услышав заявления канцлера и Шейдемана, они поспешно встретились с советниками императора. Они не имели возможности защитить права Вильгельма силой оружия, поэтому было решено, что монарх ограничится формальным протестом против беззаконных процедур. Чтобы избежать дальнейшей путаницы, было предложено протест пока не публиковать, а лишь поместить в безопасное место. В действительности такое решение означало принятие всего происшедшего. Вопрос, куда отправиться императору, встал во всей остроте. Гинденбург снова указал на предпочтительность Голландии, и присутствующие с ним согласились. Адмирал Хинце получил указание уладить необходимые формальности с голландскими властями.

Около четырех часов пополудни состоялось еще одно совещание на вилле императора. Вильгельм яростно протестовал против самовольных действий канцлера и выразил желание остаться с армией. Гинденбург подвел итог дня и при поддержке всех присутствующих предложил кайзеру рассмотреть вопрос о поиске убежища в Голландии ввиду ненадежности армии. Император передал маршалу Верховное командование всеми вооруженными силами Германии, но воздержался от окончательного решения об отъезде из страны. Однако он уполномочил Хинце сделать все необходимые приготовления к отъезду и, из соображений безопасности, остался на ночь в своем поезде.

Вскоре после окончания совещания поступила информация о революционном мятеже в Спа. Помощники Вильгельма потребовали, чтобы монарх, ради своей безопасности, немедленно отбыл в Голландию. Они не посоветовались с Гинденбургом, но утверждали, и, несомненно, в это верили, что выражают его желание. Вильгельм согласился, потом передумал и решил отложить отъезд до утра. Позже, вечером, Хинце стал требовать, чтобы Вильгельм все же покинул Спа. Хинце тоже не посоветовался с Гинденбургом, но не сомневался, что маршал разделяет его озабоченность стремительно ухудшающейся обстановкой. Вильгельм был поставлен в известность о том, что ситуация выходит из – под контроля, восставшие подразделения движутся на Спа. Тот факт, что Хинце говорил от имени Гинденбурга, оказался для императора решающим. Об этом он той же ночью написал кронпринцу. Он назначил отъезд на пять часов утра, и в назначенный час императорский поезд тронулся к границе.

Гинденбург об этом почти ничего не знал. Вечером 9 ноября ему сказали, что монарх решил уезжать немедленно, и на вопрос, может ли он проститься со своим сувереном, получил ответ, что визит в такое время был бы несвоевременным. Гинденбург даже не предполагал, что император отложил отъезд. Поздно вечером поступила информация об изменении планов кайзера. В это время Гинденбург уже спал. Его помощники, очевидно, полагали, что маршал одобрит все принятые решения, и не стали его беспокоить. Когда на следующий день Гинденбург узнал об отъезде Вильгельма, тот уже находился на границе. Гинденбург принял новость спокойно, не подозревая, что она будет преследовать его всю жизнь.

С отъездом императора Гинденбург стал и номинально, и фактически главнокомандующим вооруженными силами страны. В условиях воцарившегося распада и неразберихи именно его авторитет сохранил в целости офицерский корпус. Главный вклад армии в выживание республики заключался в ассоциации с новым государством имени Гинденбурга.

Между тем именно этот факт поставил перед Гренером весьма деликатную проблему. Генерал был преисполнен решимости любой ценой сохранить главное достояние, оставшееся у Верховного командования и Германии, – личность и авторитет Гинденбурга. Позднее Гренер откровенно признал, что понимал ограниченность маршала, но был убежден, что нации более чем когда – либо необходим авторитет этого почти легендарного представителя старых прусских традиций. Положение Гинденбурга необходимо было сохранить и для выполнения будущих миссий. Если его не коснутся существующие неприятности, возможно, в один прекрасный день он станет проводником нации к будущей сильной Германии. Поэтому было очень важно, чтобы его имя осталось незапятнанным слишком тесной ассоциацией с новой республиканской властью.

По этой причине Гренер взялся за ведение всех переговоров с новым правительством, оставив Гинденбурга на заднем плане. По этой же причине Гренер предложил осуществлять руководство возвращением войск из штаба армии, а не из Берлина. Нельзя было исключить опасность того, что, вернувшись в столицу, маршал окажется вовлеченным в политические беспорядки, которыми были так богаты те тревожные дни. Гренер также всячески старался отделить имя Гинденбурга и Верховное командование армии вообще от перемирия, подписанного 11 ноября 1918 года в Компьене, недалеко от Парижа, в ставшем хорошо известным вагоне специального поезда маршала Фоша. Глава немецкой делегации, прибывшей для заключения перемирия, Эрцбергер получил указание принять тяжелые условия, поскольку дальнейшее сопротивление представлялось невозможным. Вопреки всем ожиданиям, он сумел добиться смягчения отдельных условий, и по возвращении делегации в Спа и Гинденбург, и Гренер с благодарностью признали, что Эрцбергер сослужит отечеству отличную службу. Однако то, что было сказано в тиши кабинетов, не предназначалось для широкой общественности. Гренер хранил молчание, чтобы не взваливать на маршала и Верховное командование ответственность за решение, которому предназначено было стать чрезвычайно непопулярным. Гинденбург, без сомнения, был движим теми же мотивами, но многие его приближенные чувствовали, что он не хочет выступать за Эрцбергера, человека, не принятого консервативными националистическими группировками, к которым был близок маршал.

Чтобы особое положение и миссия Гинденбурга не подвергались сомнению, Гренер решил издать приказ, определяющий исключительный статус маршала, и в том же духе потребовал полной независимости армии от правительства и Учредительного собрания, выборы которого предстояли в ближайшем будущем.

«Фельдмаршал фон Гинденбург, – было сказано в приказе, – считает своим долгом как можно дольше охранять существование Верховного командования вооруженных сил, поддерживая его всей силой своего личного авторитета. Существование Верховного командования является жизненно необходимым, поскольку военное министерство в Берлине показало свою неспособность, под давлением обстоятельств, осуществить меры, необходимые для реорганизации армии. Являясь органом, вне правительства и Учредительного собрания, Верховное командование находится в более благоприятном положении для оказания влияния, в случае необходимости в процессе дебатов Учредительного собрания, в первую очередь на правительство. Необходимость защитить имя и достоинство фельдмаршала, являющееся символом единства нации, тем более велика, что в настоящий момент невозможно предвидеть, какие новые разрушительные элементы попытаются воздействовать на армию и народ».

Чтобы удержать Гинденбурга вне политики, Гренер разоблачал также старания всех антиреспубликанских группировок объявить маршала своим человеком. Немецкой национальной рабочей партией было сделано две попытки убедить маршала выступить в качестве ее кандидата на предстоящих выборах в Учредительное собрание. Гинденбург отказался, мотивируя свое решение тем, что, являясь главой армии, он не должен входить в какую – либо партию (но, вероятнее всего, он отклонил бы это предложение, даже будучи частным лицом). Гренер старался исключить подобные попытки в будущем, поэтому в приказе было сказано: «Имя фельдмаршала не должно использоваться в пропагандистских целях ни одной партией. Если бы маршал оказался втянутым в партийную борьбу, он неизбежно оказался бы более близким какой – то одной части нации и чуждым другой. Такого положения следует избежать. После печального исхода войны, повлиявшего на всю нацию, фельдмаршал, находясь на службе отечества, имеет моральное и историческое предназначение служить всей нации в целом, а не одной ее части».

Гренер старался удалить Гинденбурга с политической арены, но при всем своем желании он не имел возможности полностью изолировать армию от политики. Одной из его первых мер после отъезда императора стало признание мощи революционных сил путем придания им официального статуса в армии. Умело контролируемые им и правительством солдатские советы, возникавшие во всех воинских подразделениях по образцу российских советов, были значительно умереннее в требованиях, чем рабочие и солдатские советы в городах и населенных пунктах Германии. Поэтому дисциплину в войсках удавалось поддерживать без особых проблем.

Мирясь с существованием солдатских советов, Гренер неизбежно обзавелся врагами. Благодаря его опыту, осторожности и благоразумию нападки критиков были направлены только на него, обходя стороной Гинденбурга. Желая во что бы то ни стало сохранить незапятнанным имя маршала – символ мощи и единства нации, – он с готовностью мирился с этими нападками. Гинденбург же, со своей стороны, не так уж был готов стать на защиту Гренера. Он оказывал ему некоторую поддержку в личных письмах и беседах, в одной из которых сообщал, что его собственный опыт общения с солдатскими советами в армейских штабах оказался крайне неблагоприятным, но даже много лет спустя он не пожелал защитить действия Гренера публично.

В начале ноября Гинденбург и Гренер уехали из Спа, чтобы создать свой штаб на немецкой земле. Они намеревались отправиться в Хомбург, курортное место у подножия гор Таунус, расположенный недалеко от Франкфурта – на – Майне, где находился один из императорских штабов во время войны. Планы пришлось изменить, когда хомбургские рабочие и солдатские советы выдвинули требование, чтобы все члены Верховного командования, кроме Гинденбурга, которого даже они не осмеливались тревожить, сняли эполеты и сдали оружие. Совет Касселя – крупного промышленного центра – оказался более гостеприимным и с готовностью принял маршала и его штаб. Чтобы воздать ему должные почести и доставить удовольствие, к прибытию военных в город улицы были украшены традиционными прусскими черно – белыми цветами, а члены совета надели черно – белые нарукавные повязки вместо обычных красных. Прокламация, выпущенная председателем совета Альбертом Гржезински, лидером социал – демократов, впоследствии прусским министром внутренних дел, предлагала населению выказать Гинденбургу максимум уважения. «Гинденбург принадлежит немецкому народу и немецкой армии. Он привел свою армию к славным победам и не покинул своих людей в час кризиса. Еще никогда он не был ближе к нам в величии его исполненной сознанием долга службы, чем сегодня. Он под нашей защитой. Мы знаем, что и военные, и гражданское население Касселя уважают и восхищаются этим человеком. Среди нас он в полной безопасности. Фельдмаршал носит оружие, как и все сопровождающие его офицеры».

Вероятно, самый любопытный аспект прокламации заключается в параллели, проведенной между Гинденбургом и императором, который покинул свой народ. Возможно, таким образом совет хотел произвести впечатление на твердолобых монархистов, но удалось ли им это, представляется сомнительным. Тем не менее это заявление помогло тем, кто, как Гренер, желал сфокусировать все надежды страны на Гинденбурге. И в штаб потекла полноводная река посетителей. Все желали отдать дань уважения и восхищения Гинденбургу. Маршал принимал всех, удовлетворенный тем, что его имидж не пострадал в результате военной катастрофы. Он с готовностью позволил сделать из себя символ национального единства. И все же, позволяя своим сторонникам превозносить себя, он одновременно настаивал на том, что в его отношении к монарху ничего не изменилось: он был и остался преданным слугой его императорского величества. Маршал отказался устроить штаб в Вильгельмсхоэ, расположенном за пределами Касселя, заявив, что замок принадлежит кайзеру и он не может использовать его без высочайшего позволения. Только по его настоянию штаб разместился в находящемся неподалеку неудобном и неотапливаемом отеле.

Там, в самом сердце Гессенского Бергланда, вдали от волнений, выпавших на его долю в Спа, Гинденбург обрел покой. Вместе с преданным Гренером, успевавшим все, Гинденбург выполнял необременительные обязанности, оставлявшие достаточно времени для длительных прогулок по живописным окрестностям императорского замка. После физического и умственного напряжения, не покидавшего его на протяжении последних двух месяцев, старый маршал наконец сумел расслабиться.

Правда, иногда Гренеру все же требовалась помощь Гинденбурга. Одной из самых важных задач, стоявших перед армией, стало обеспечить контроль над Берлином со стороны умеренных социалистов большинства. Однако берлинские солдатские и рабочие советы настаивали, чтобы войска вошли в столицу без оружия. Эберт, желавший избежать столкновения между армией и советами, медлил. Но Гренер не мог ждать. Если его войскам предстояло восстановить в столице порядок, это следовало делать очень быстро, промедление было смерти подобно. Немедленные действия представлялись настолько важными, что он попросил Гинденбурга временно отказаться от его обычной позиции стороннего наблюдателя и лично обратиться к Эберту. Маршал согласился.

Проект письма, которое Гинденбург направил Эберту, был составлен Гренером с величайшей тщательностью и осторожностью. Учитывая антиреспубликанский настрой офицерского корпуса, найти верный тон этого документа оказалось большой проблемой.

Необходимо было получить согласие Эберта на ввод в Берлин полностью вооруженных дивизий, но одновременно текст письма должен быть составлен в таких выражениях, чтобы обезопасить маршала от возможных обвинений в заискивании перед лидером социалистов. Гренер справился с обеими задачами с обычной ловкостью. Вначале Гинденбург с явной снисходительностью мотивировал свое обращение к Эберту следующим образом: «Мне сказали, что вы тоже, будучи лояльным немцем, любите отечество превыше всего и готовы забыть все личные желания, как это сделал я, чтобы справиться с кризисной ситуацией. Поэтому я объединяю свои силы с вашими, чтобы спасти наш народ от угрожающей ему катастрофы». Офицерский корпус, следовало далее, предоставил себя в распоряжение нового правительства, чтобы надзирать за упорядоченным выводом и демобилизацией войск, но за свою преданную службу получил не благодарность и признание, а беспокойство и оскорбления. Декрет, которым правительство предоставило солдатским советам чисто совещательную роль, игнорируется. «Совершенно очевидно, что мы можем изменить эту обстановку, только если в распоряжении правительства будет некий орган принуждения, способный обеспечить выполнение указов. В создавшихся обстоятельствах эта задача по силам только армии – армии, основанной на твердой дисциплине». Поэтому правительству необходимо подтвердить новым декретом, что все командные функции остаются исключительно у военных властей. Солдатские советы должны быть распущены, хотя они могут назначить своих представителей для осуществления связи между офицерами и солдатами и выполнения информационных функций. Кроме того, необходимо принять меры, обеспечивающие офицерам должное уважение на службе и вне ее.

Выходя за рамки чисто военной сферы, Гинденбург (и Гренер) также призывал к созыву Национального собрания уже в декабре. Гренер ранее уже пытался добиться отзыва депутатов рейхстага в надежде, что его буржуазные элементы могут быть мобилизованы на сдерживание распространения влияния социалистов. Он потерпел неудачу, но теперь надеялся повернуть социалистическую волну вспять с помощью Национального собрания. Письмо Гинденбурга заканчивалось в том же снисходительном тоне, в каком и начиналось:

«<Судьба немецкого народа в ваших руках. От вашего решения зависит, вернет ли Германия себе былое величие. Я готов, а вместе со мной и вся армия, оказать вам неограниченную помощь. Мы все знаем, что после прискорбного окончания войны рейх должен быть построен на новом фундаменте и в новых формах. Мы стремимся не позволить задержать возрождение государства на поколение или даже больше, что непременно произойдет, если разрешить слепоте и глупости уничтожить все основы нашей социальной и экономической жизни.

Я знаю, что радикалы нападают на меня, голословно утверждая, что я вмешиваюсь в политику. Но я сердцем чувствую, что должен поднять в разговоре с вами эти вопросы. Желаю вам силы и уверенности в дальнейших действиях».

Ответ Эберта был весьма уклончив, когда же Гренер пригрозил, что будет действовать по своему усмотрению, было получено разрешение на ввод войск в столицу при полном вооружении. Однако сразу же возникли трудности. Через несколько дней после входа войск в Берлин там собрался Первый национальный съезд рабочих и солдатских советов. Основная часть делегатов принадлежала к умеренным социалистам большинства, независимые социалисты контролировали не более двадцати процентов голосов, а спартаковцев представляла лишь жалкая кучка делегатов. Не обошлось без бурных выступлений, но большинство делегатов, желая восстановить нормальные условия существования и законность, приняли решение провести выборы в Национальное Учредительное собрание в течение месяца. Избранный центральный совет был уполномочен осуществлять надзор за политикой правительства, не вмешиваясь при этом в ее осуществление.

Съезд проявил умеренность в политических вопросах, зато оппозиция взяла свое, когда дело дошло до вопросов военных. Прорвалась застарелая ненависть солдат к офицерскому корпусу, ожила горькая память об оскорблениях, унижениях, плохом обращении. Оппоненты в политических вопросах оказались едиными в общем недоверии к касте военных. Ораторы один за другим выражали свое недовольство сотрудничеством правительства с Верховным командованием. Это было отражением небезосновательного опасения того, что такое сотрудничество приведет к подавлению нового демократического государства силами военных. Съезд принял резолюцию, призывающую сместить Верховное командование. После этого была принята программа, состоявшая из восьми пунктов, направленная на охрану завоеваний новой республики. Правительство, оставаясь под надзором центрального совета, должно было взять на себя командование армией и военно – морским флотом; авторитет солдатских советов должны были признать все без исключения офицеры и солдаты, «чтобы обеспечить достижение целей социалистической революции». Упразднялись все знаки различия; солдатам, не занятым исполнением служебных обязанностей, запрещалось носить оружие. В заключение указывалось, что армию следует как можно быстрее заменить народной милицией. Эберт, оставшийся в очевидном меньшинстве, беспомощно наблюдал, как депутаты разрушают его ценное соглашение с Гренером.

Реакция Верховного командования была скорой и жесткой. Эберт был уведомлен, что ни Гинденбург, ни Гренер не признают резолюции съезда и намерены сражаться «<до последнего патрона». Если правительство отождествляет себя с политикой съезда, генералы немедленно подают в отставку. Гинденбург также уведомил все военные подразделения, что он не признает принятую съездом программу. Гарантируя длительную поддержку правительству Эберта, он требовал оградить военное командование от вмешательства советов. Вскоре после этого Гренер и один из его помощников, майор Курт фон Шлейхер, встретились с правительством и представителями советов. Угроза Гинденбурга уйти в отставку возымела действие. Гренер получил заверения в том, что резолюции не будут выполнены, и программа съезда была тихо положена под сукно.

Гренеру удалось добиться решающего успеха. Именно благодаря ему начался упадок советов и укрепление особого статуса армии. Но в тот момент победа казалась не слишком значимой. Спустя четыре дня после встречи с республиканскими лидерами Гренер, по просьбе Эберта, приказал войскам очистить Берлин от радикальных элементов, терроризирующих столицу. Попытка с позором провалилась. Из десяти дивизий, введенных в Берлин 11 декабря, основная масса «растаяла», 24 декабря командование сумело собрать лишь 800 человек для выполнения этой важнейшей задачи. После незначительного начального успеха они оказались в окружении враждебно настроенной толпы, оперативно собранной независимыми и спартаковцами. Полностью деморализованные солдаты сдались. Многие перешли на сторону оппозиции, а остальные побросали оружие и разбежались. Таким образом, в первой схватке с противоборствующими силами армия потерпела унизительное поражение.

К счастью и для военных, и для правительства, победители оказались не готовы развить успех. Раздираемые междоусобными противоречиями, они упустили момент, когда могли бы без особого труда захватить власть. Их пассивность помогла правительству и армии оправиться от неожиданного и столь досадного провала. Через несколько дней независимые сделали еще один шаг назад, выйдя из правительства в порядке протеста против решения Эберта привлечь армию к подавлению деятельности радикальных экстремистов. Социалисты большинства теперь полностью контролировали правительство, заполнив все вакансии своими единомышленниками.

Среди новых членов был Густав Носке, проверенный временем военный эксперт социалистов. Поставленный во главе национальной обороны, он был убежден, что для прекращения распространяющегося хаоса необходимы решительные меры, и был готов их применить. Именно он, а не Гинденбург и Гренер, в следующие недели спас правительство и нацию от сотрясающих страну беспорядков. Это ему удалось с помощью только что организованных добровольческих групп, входящих в так называемый фрайкор, свободный корпус, которые предоставили себя в его распоряжение и которые он вооружил и расширил.

Такое положение вполне устраивало Гренера. Он не хотел втягивать Верховное командование во внутренние конфликты, имея целью «сохранить его для решения более важных задач в будущем», и потому приветствовал назначение Носке, который горел желанием взвалить на себя весь груз ответственности. «Все меры, – вспоминал спустя двадцать лет Гренер, – проводились после консультаций с Верховным командованием. Но именно Носке, вскоре ставший министром рейхсвера, осуществлял общее руководство и нес ответственность перед правительством и народом».

Носке знал свое дело, и к середине января 1919 года его силы восстановили правительственный контроль в столице. После этого левые радикалы были довольно быстро устранены отовсюду, где они успели обосноваться или пытались это сделать. Отряды действовали жестко и далеко не всегда дозволенными методами, встречая лишь слабое противодействие. В Рурской области их грубость вызвала всеобщее ожесточение. К маю 1919 года сила левых радикалов была сломлена, но ценой массового кровопролития и углубления социальных противоречий.

Учитывая, что Носке активно восстанавливал порядок внутри страны, Верховное командование получило возможность посвятить себя задаче столь же важной, но, в плане внутренней ситуации, менее взрывоопасной – обороне восточных границ Германии от притязаний Польши. В конце 1918 года Гинденбург издал обращение, в котором настаивал на организации добровольческого корпуса для защиты восточных территорий. Он сделал это вопреки действиям правительства, пытавшегося прийти к мирному урегулированию с поляками. Гинденбург чувствовал свою личную ответственность за эту проблему, поскольку центром борьбы стал его родной город Позен, где поляки поднялись против немцев. Большое число волонтеров откликнулось на призыв Гинденбурга, но они прибыли слишком поздно, чтобы спасти Позен. Польское восстание стремительно распространялось, и вскоре вся провинция оказалась под контролем Польши.

Верховное командование, нисколько не смутившись, перешло к составлению планов повторного захвата потерянных территорий. К этому времени вывод войск из Франции и Бельгии был уже завершен. Поскольку не было никакой необходимости оставаться в Западной Германии, Гинденбург и Гренер перевели свой штаб в Кольберг – морской курорт на балтийском побережье, чтобы быть ближе к месту проведения новых операций. Гинденбург прибыл в Кольберг 14 февраля и уже на следующий день издал еще одно обращение, призывавшее к введению дополнительных воинских подразделений в Восточную Пруссию и Силезию. Но он снова потерпел неудачу, пытаясь вернуть Позен. Поляки обратились за помощью к союзникам, и 16 февраля, то есть через два дня после переезда Гинденбурга в Кольберг, маршал Фош предъявил немецкому правительству ультиматум, требуя немедленного прекращения всех военных операций против Позена. У правительства не было выбора, пришлось подчиниться требованию Фоша, тем более что Верховное командование не могло пойти на риск возобновления военного противостояния. Теперь ему оставалось только организовывать защиту восточных территорий, пока остававшихся у немцев. Гренер занялся этим со своим обычным рвением, показав немалые организационные способности. Он также не обделял своим вниманием операции немецкого фрайкора в Прибалтике. Под предлогом вытеснения русских эти силы рассчитывали захватить земли для поселения. Но Гренер довольно скоро лишился иллюзий относительно этого сомнительного предприятия и начал, не слишком, впрочем, усердствуя, обдумывать способы выхода из игры с минимальными потерями.

Беспокойной зимой 1918/19 года личная жизнь Гинденбурга текла тихо и размеренно, по крайней мере внешне. По утрам он занимался ежедневными текущими делами, совещался с Гренером, принимал посетителей, работал с корреспонденцией, подписывал официальные документы. Но под маской внешней безмятежности Гинденбург боролся с собственными проблемами, которые казались ему ничуть не менее тяжелыми, чем проблемы страны. Решение остаться в армии далось ему нелегко, но он чувствовал себя связанным императорскими приказами. Когда же 28 ноября 1918 года император формально отрекся от престола, Гинденбург потребовал от официальных лиц и солдат безусловной помощи новому режиму в его попытках защитить немецкий народ «от угрожающих ему опасностей анархии, голода и иностранного господства». Таким образом, пойдя на сотрудничество с Эбертом, он все еще выполнял приказ своего суверена. Многие из его коллег – генералов проигнорировали пожелания бывшего монарха и оставили действительную службу, довольно скоро превратившись в открытых врагов ненавидимой ими республики, которой Гинденбург продолжал служить. Он понимал, что они нашли легкий выход из положения, в то время как он выполнял свой долг. И старому маршалу было больно видеть, как те, кто был близок ему по духу, профессии и социальному положению, смотрели на него с подозрением и недоверием.

Неловкость возросла, когда ведущая монархистская газета «Кройццайтунг» в январе 1919 года атаковала Гренера, обвинив его в революционных симпатиях и оппортунизме. Гинденбург чувствовал, что подобные обвинения в той же степени относятся к нему, как и к его надежному помощнику. Спустя несколько дней граф Куно Вестарп, бывший лидер консерваторов в рейхстаге, поднял вопрос о том, проявило ли Верховное командование достаточную энергию, защищая армию и офицерский корпус от революционного влияния. Гинденбург отверг обвинения Вестарпа, подчеркнув, что он остался на своем посту только по приказу «его величества, моего короля и хозяина». Он добавил, что пошел на это ценой большой личной жертвы, и с гордостью зачитал телеграмму, присланную ему монархом несколькими днями ранее: «Да благословит вас Бог, мой дорогой фельдмаршал, за вашу неустанную преданную работу на благо нашей немецкой родины». Это признание, заявил Гинденбург, является для него лучшей наградой, и прибавил, что, хотя он считает себя правым, оставшись на посту, он может покинуть его в любой момент, как только найдется кто – то, готовый «взять на себя ответственность перед историей и королем». Но даже одобрение кайзера не могло полностью ликвидировать сомнения Гинденбурга относительно роли, которую он играл. Спустя много лет он назовет зиму и весну 1918–1919 года периодом своего «мученичества» и всегда будет стараться объяснить, что остался во главе армии только «по приказу его величества и из любви к родине».

Еще две проблемы тревожили маршала. С того октябрьского дня, когда разошлись пути его и Людендорфа, их отношения оставались натянутыми. Людендорфа привела в негодование неспособность Гинденбурга защитить его на последнем совещании у кайзера. Его возмущение еще более усилилось, когда маршал еще раз, уже в ноябре, не пожелал защитить его от нападок в прессе за ту роль, которую он сыграл во время переговоров, предшествовавших мирным. В середине ноября 1918 года генерал Людендорф, опасаясь за свою жизнь, покинул Германию и провел три месяца в Швеции. В период этой добровольной ссылки он начал писать военные мемуары, в которых дал волю своему гневу. Друзья с большим трудом уговорили его убрать из текста упоминания о замедленном мышлении Гинденбурга и отсутствии у него чутья. В феврале 1919 года Людендорф снова стал объектом публичных нападок: во время дебатов в Национальном собрании Шейдеман, ставший министром – президентом нового правительства рейха, обвинил его в нечестной игре. Гинденбург направил Шейдеману письмо, в котором выразил протест против голословных обвинений в адрес своего преданного сторонника. Он назвал Людендорфа «ревностным патриотом, который, что бы ни делал, всегда принимал близко к сердцу интересы нации», и указал, что разделяет ответственность за его действия. Шейдеман повторил выдвинутые им против Людендорфа обвинения на следующих дебатах, но в личном послании заверил маршала в своем глубочайшем уважении и выразил сожаление по поводу того, что Гинденбург счел критику Людендорфа направленной в его адрес. Когда же помощник Людендорфа обратился к Гинденбургу с просьбой опровергнуть обвинения публично, маршал заколебался. Он заявил, что момент крайне неудачен для подобных публичных выступлений, хотя и позволил опубликовать свою переписку с Шейдеманом. Он мотивировал свою сдержанность тем, что должен поддерживать создаваемый для него Гренером имидж человека, стоящего вне партий.

Через несколько недель было организовано примирение между старыми соратниками. Людендорф считал, что первый шаг должен сделать Гинденбург, и предложил, что послание по поводу предстоящего дня рождения было бы приемлемым жестом. Желая урегулировать проблему, Гинденбург написал генералу письмо, в котором просил забыть о возникшем между ними «(непонимании». Людендорф принял протянутую ему руку. Во второй половине 1919 года, оставив действительную службу, Гинденбург опубликовал короткое заявление, в котором брал на себя всю полноту ответственности за решения Верховного командования. «Генерал Людендорф всегда действовал в полном согласии со мной». А памятуя об особом положении, которое он занимал в сердцах своих соотечественников, он добавил предупреждение, которое, впрочем, вряд ли успокоило Людендорфа: «Любые нападки на генерала Людендорфа есть нападки на меня».

Разногласия с Людендорфом были урегулированы сравнительно легко, а вот проблема взаимоотношений с бывшим императором столь легкому решению не поддавалась. Из своей голландской ссылки Вильгельм внимательно следил за публичными дебатами, развернувшимися вокруг его роли в судьбоносный день 9 ноября и мотивов, заставивших его искать убежище в Голландии. Он не мог не заметить, что быстрее всего распространяется мнение о том, что император трусливо бросил армию и страну в час кризиса. Это его искренне тревожило, причем не только потому, что он считал подобное утверждение неправдой и оскорблением. Он понимал, что, если оно не изменится, причем немедленно, путь обратно на трон будет для него закрыт навсегда. Посему Вильгельм считал чрезвычайно важным, чтобы все те, кто советовал ему уехать в Голландию, открыто заявили об этом. Ему особенно хотелось, чтобы Гинденбург публично признался, как настоятельно советовал императору незамедлительно покинуть страну. Учитывая высочайший престиж маршала, такое заявление имело бы особый вес и могло бы реабилитировать ссыльного кайзера. Вильгельма чрезвычайно возмущало молчание Гинденбурга. Если кто – нибудь и потрудился разъяснить кайзеру причины такого поведения маршала, он вряд ли сумел бы должным образом их оценить. Вероятнее всего, в его поведении присутствовал и элемент зависти к Гинденбургу. Он, безусловно, слышал о непрекращающемся потоке делегаций, совершавших паломничество в штаб маршала. Поэтому Вильгельм вполне мог видеть в Гинденбурге опасного соперника, популярность которого следовало срочно ограничить.

В середине марта Гинденбург, очевидно, в ответ на просьбы императора, отказался от позиции умолчания, которую до сих пор занимал. Он опубликовал заявление, в котором, «чтобы предотвратить возможные недоразумения», разъяснял, «почему кайзер уехал в Голландию». Он в нескольких словах обрисовал политическую и военную ситуацию, каковой она представлялась 9 ноября, и указал, почему кайзер не мог вернуться в Германию или искать смерти на полях сражений. Далее в заявлении было сказано: «В конце концов кайзер покинул страну. Он избрал этот путь в соответствии с рекомендациями своих советников после долгих и мучительных раздумий, в надежде таким образом сослужить своей стране хорошую службу, избавить Германию от дальнейших потерь, трудностей и лишений, вернув ей мир, спокойствие и порядок. То, что император ошибся в своих надеждах, не является виной его величества».

Документ, совершенно очевидно, преуменьшал роль советников кайзера, но тот факт, что в нем ничего не было сказано о поведении самого Гинденбурга в те судьбоносные часы, явился для бывшего монарха самым большим разочарованием. Он также не удовлетворил тех, кто, как, например, граф Шуленбург, 9 ноября занимал другую позицию – сразу после того судьбоносного дня Шуленбург составил меморандум, в котором утверждал, что Гинденбург и Гренер с самого раннего утра настойчиво требовали отречения императора, вопреки его, Шуленбурга, мнению, которое было совершенно иным. Этот меморандум попал в прессу, после чего Гинденбург опубликовал свой ответ, в котором подвергал сомнению компетентность генерала Шуленбурга как свидетеля, поскольку тот «был не в полной мере информирован о действительном положении дел». Поскольку Гинденбург не хотел оказаться втянутым в публичную дискуссию, он предпочел публично не чернить Шуленбурга. Однако в частном порядке он сделал заявление, в котором, «чтобы устранить, в процессе оправданной самообороны, ошибки, вполне понятные и объяснимые в тяжелый момент, но которые могут также привести к нежелательному и неточному суждению обо мне и моем окружении», дал более резкую характеристику утверждениям Шуленбурга.

После дальнейшего «обмена мнениями», в котором к Шуленбургу присоединились Плессен, Хинце и генерал фон Маршалл, глава военного кабинета кайзера, была достигнута договоренность о совместном протоколе, для написания которого было решено привлечь графа Вестарпа. Составление нового меморандума заняло несколько месяцев и было завершено только в июле, причем после интенсивной переписки и нескольких совещаний. Почти по всем пунктам этот протокол оказался ближе к версии Гинденбурга, чем к оценке событий его оппонентами. Маршаллу удалось добиться ликвидации всех упоминаний о том, что он советовал Вильгельму отречься от престола и отбыть в Голландию. Не принял он на себя и единоличную ответственность за данный совет. После продолжительных переговоров в документе была оставлена только одна фраза: на совещании у императора вечером 9 ноября «фельдмаршал, опираясь на предыдущие рассуждения и в согласии с мнением представителя министерства иностранных дел, господина фон Хинце и других присутствовавших советников, предложил в качестве крайней меры переезд в нейтральную страну и упомянул, что вполне подходящей является Голландия. Но пока окончательное решение принято не было».

Версии Гинденбурга была суждена недолгая жизнь. Шуленбург и Плессен опубликовали дополнительные заявления, в которых излагали свою оценку роли Гинденбурга, иначе говоря, ставя под сомнение правдивость маршала. И кайзер, со своей стороны, продолжал настаивать на том, что Гинденбург должен публично признать свою решающую роль в событиях 9 ноября. Лишь по прошествии трех лет, в июле 1922 года, Гинденбург написал бывшему монарху письмо, немедленно опубликованное всеми находящимися в пределах досягаемости газетами. Он заявил, что вечером 9 ноября «<рекомендовал от имени всех нас крайнюю меру, которую я тогда считал временной, – отъезд в Голландию». Он добавил, что, по его убеждению, император ни за что бы не уехал, если бы не думал, что он, Гинденбург, как глава Генерального штаба, считал этот отъезд отвечающим интересам монархии и отечества.

Дискуссия очень тяжело отразилась на Гинденбурге. Вестарп, посетивший его в Кольберге, заметил, какое глубокое впечатление произвело на него все происходящее. Позже маршал пожаловался Плессену, что эта дискуссия подорвала его здоровье. Раздираемый сознанием офицерского долга и чувством реализма, он ощущал слабость и неуверенность. Он был убежден, как и раньше, что отъезд кайзера был единственно возможным выходом из сложившейся безнадежной ситуации, но не хотел объявлять об этом публично. Не мог он заставить себя, даже сохраняя преданность бывшему суверену, взять на себя всю полноту ответственности за его отъезд, прикрыв тем самым монарха от обвинений в трусости и дезертирстве.

В действительности чашу весов, конечно, склонила позиция Гинденбурга. 30 октября Вильгельм прибыл в Генеральный штаб в поисках защиты от революционных сил, но вынужден был уехать, поскольку Гинденбург и Гренер больше не могли обеспечить ему такой защиты. Другие тоже советовали ему уехать, но их слова имели вес только как дополнение к позиции двух генералов. Так что кайзер обоснованно считал совет Гинденбурга решающим. Такого же мнения была и его свита.

Можно считать установленным, что именно мнение маршала подтолкнуло императора к отъезду в Голландию, но остается открытым вопрос: вправе ли Вильгельм возлагать на старика всю ответственность за этот отъезд? Бывший монарх настаивал, что Гинденбург вынудил его уехать, заявив, что только так можно спасти страну от ужасов гражданской войны. Строго говоря, это не так. У императора были и другие возможности. Он мог остаться, рискуя погибнуть, быть взятым в плен или оказаться перед судом революционного трибунала. Кроме того, он мог покончить жизнь самоубийством. Если он решил уехать, то это было только его решение, и только он нес за него ответственность.

Если такая мысль и приходила в голову Гинденбургу, то он никогда и ни с кем ею не делился. Он считал неприличным вступать в полемику лично с монархом относительно событий 9 ноября. Возможно, даже он в минуты откровенности признавался самому себе, что на месте Вильгельма повел бы себя так же. Ведь, стараясь переложить ответственность на его плечи, кайзер делает не то же самое, что и он сам делал в отношении Людендорфа, а потом Гренера?

Прошлое никак не отпускало маршала, но и настоящее нельзя было игнорировать. 19 января 1919 года были проведены выборы в Национальное собрание, которому следовало составить проект конституции новой республики. Результаты выборов были во многих отношениях неубедительными: большинство рабочих поддержали социалистов большинства. Эта партия получила 163 места. Придерживающиеся более радикальных взглядов независимые социалисты получили 22 места, а спартаковцы, переименованные в коммунистов, в выборах не участвовали. Имея 185 (из 421) мест, социалистические партии не обеспечили себе большинства в собрании. С другой стороны, буржуазия получила большинство – 236 мест, но она была расколота на четыре главные партии: левые демократы, католики партии «Центра», правая немецкая народная партия и реакционная немецкая национальная народная партия. Демократы и значительная часть партии «Центра» поддерживали республику, две правые группировки отдавали предпочтение реставрации монархии.

Сколь различными ни были предпочтения электората в других отношениях, большинство избирателей проголосовали за республику. Созданное в феврале 1919 года правительство состояло из коалиции социал – демократов, демократов и центристов. Его члены имели разные взгляды на социальную, культурную и экономическую политику, но все они верили в принципы политической демократии и были преисполнены решимости выполнить свою работу.

Насколько внимательно следил Гинденбург за развитием событий, сказать трудно. Однако представляется маловероятным, что он проявлял нечто большее, чем поверхностный интерес к веймарским делам. Это объяснялось его антипатией к политике и недоверием к парламентской деятельности. К тому же его постоянного внимания требовало затянувшееся обсуждение вопроса об отъезде кайзера в Голландию. В 1925 году он был выдвинут кандидатом в президенты, после чего изучил конституцию и откровенно признал, что ранее не был знаком с этим документом.

То, что он узнавал о деятельности Национального собрания в Веймаре, должно быть, внушало ему серьезные опасения. Очевидная поддержка большинством депутатов республиканской формы правления не сулила ничего хорошего процессу восстановления монархии. Требование большого числа депутатов принять цвета старого либерального движения и революции 1848 года (черный, красный и золотой) в качестве национальных цветов новой Германии (вместо имперского черного, белого и красного), без сомнения, потрясло маршала до глубины души. Кроме того, не обошлось без досадной критики старой армии и германского милитаризма, которая не могла его не задеть. С другой стороны, события, касающиеся лично его, складывались вполне благоприятно. Эберт был избран президентом новой республики на основе временной конституции, принятой на одной из первых сессий собрания. Носке стал министром обороны в новом правительстве, сменившем совет народных уполномоченных. Занимая такие посты, эти люди могли обеспечить сотрудничество между Верховным командованием и правительством. Сам Гинденбург был упомянут как возможный кандидат на пост президента, но реакция собрания была настолько ошеломляюще отрицательной, что идея сразу же отпала.

В конце февраля собрание приступило к обсуждению создания новой регулярной армии. Был поспешно принят закон о создании временного рейхсвера – кроме независимых социалистов, все согласились с тем, что в этом вопросе скорость играет немаловажную роль. Закон провозглашал создание армии «на демократической основе», но, поскольку последовавший за ним исполнительный декрет закрепил, как и прежде, право назначения, выдвижения, перевода и увольнения офицеров до чина полковника за военными властями, перспектива истинной демократии представлялась весьма сомнительной. Однако, кроме независимых, эта проблема никого не волновала. Специальные мероприятия касались Гинденбурга и сил, находящихся под его командованием: его штаб сохранил название (к тому времени ставшее анахронизмом) Верховного командования и должен был подчиняться непосредственно президенту рейха Эберту, при этом Носке выполнял функции посредника. Еще одним декретом Эберт передал Гинденбургу всю полноту власти над подразделениями, находящимися в его юрисдикции. Таким образом, джентльменское соглашение между Эбертом и Гренером сохранило силу, и Гинденбург был избавлен от позора, связанного с получением приказов от парламентского правительства. Такое положение дел было неконституционным, поскольку статья 8 временной конституции предусматривала подчинение Верховного командования правительству рейха. Но Гренер, как всегда старавшийся защитить маршала от отождествления с новым режимом, настаивал именно на таком решении и добился своего.

Ему пошли навстречу, поскольку республика все еще отчаянно нуждалась в Гинденбурге, его имени и поддержке. За всеми планами и надеждами на будущее маячил вопрос об условиях мирного урегулирования, которые Германия будет вынуждена принять. Правительство узнало из прессы и от своих агентов, что договор, проект которого составлялся в Париже, будет значительно тяжелее, чем можно было ожидать, опираясь на достигнутое в предшествующих переговорах соглашение принять за основу четырнадцать пунктов президента Вильсона. И здесь авторитет Гинденбурга мог облегчить потрясение нации от этого шока.

Условия, поставленные Германии в Версале 7 мая 1919 года, действительно явились сокрушающим ударом для большинства немцев, а тот факт, что они не подлежали обсуждению, явился дополнительным унижением. И если все условия были очень тяжелыми, самыми оскорбительными оказались так называемые Schmachparagraphen – позорные статьи. В них требовалась экстрадиция Вильгельма II и его военных советников для предания их суду международного трибунала как военных преступников, а также признавалась вина Германии за весь ущерб и потери, понесенные рядом стран вследствие войны, «навязанной им Германией и ее союзниками». Именно статья о вине Германии более чем любая другая превращала вопрос о принятии или непринятии договора в политический.

Первой реакцией немцев было отказаться подписывать договор, но затем здравый подход возобладал. Отказ имел бы смысл только при возможности военного сопротивления, поскольку мало кто был готов терпеть оккупацию союзниками всей территории Германии, которая неизбежно должна была последовать за неподписанием договора. Правительство обратилось за советом к Верховному командованию. Перспективы представлялись неблагоприятными: нация не могла продолжать сопротивление, ее материальные и моральные ресурсы были исчерпаны. Оружие и боеприпасы были сданы, как это предусматривалось соглашением о перемирии, а отсутствие материальной части и имущества исключало привлечение и оснащение любых других сил, помимо уже действующих. Опрос командиров, проведенный Гренером, подтвердил, что очень немногие солдаты готовы снова взяться за оружие. Только в восточных провинциях наблюдалась готовность сражаться с поляками. Но если военное сопротивление имело некоторые шансы на временный успех на востоке, на западе оно было исключено. Гренер был вынужден сделать вывод, что возобновление военных действий может привести только к уничтожению Германии как единого государства и ее распаду на отдельные территории. Этого он не желал допустить, поскольку такой распад навсегда закрыл бы дорогу к возрождению величия Германии.

Все это Гренер доложил Гинденбургу. «(Конечно, легче всего заявить, что офицер не должен идти на компромисс в вопросах, затрагивающих его воинскую и национальную честь. Но лично я убежден, что в жизни людей бывают моменты, когда непозволительно приносить себя в жертву соображениям чести, когда самосохранение становится главной исторической необходимостью. Я намерен действовать в соответствии с этим убеждением». Гренер собирался в Веймар на совещание с правительством и обратился к Гинденбургу, чтобы узнать его мнение.

Гинденбург знал, что значительная часть офицерского корпуса настаивает, именно из соображений чести, на защите с оружием в руках по крайней мере восточных территорий Германии. В то же время маршал понимал, что Гренер прав и возобновление военного противостояния является бессмысленным, не имеет надежды на успех и может привести только к распаду государства. Но что подумают его коллеги – офицеры и, главное, его величество император, если он согласится на подписание договора, требовавшего признания вины Германии в развязывании войны и выдачи монарха, как обычного преступника? В тот момент маршал снова пытался отвергнуть обвинения Шуленбурга, Плессена и иже с ними, утверждавших, что он не защитил честь армии в день отречения императора. Если он согласится с Гренером, не откроет ли это его для новых обвинений в непрусском поведении? Да и страна, как ему казалось, ожидала от него возобновления борьбы, о чем говорили тысячи писем и телеграмм, поступавших в его штаб.

Трезвый реализм Гренера произвел впечатление, да и здравый смысл всегда был свойственен маршалу. Однако принятие им предложения Гренера сопровождалось некоторыми оговорками. «В принципе я с вами согласен и ничего не имею против признания этого публично. Но я не могу и не хочу отказываться от взглядов, которыми руководствовался всю жизнь. Если правительство поинтересуется моей точкой зрения, пожалуйста, передайте им это послание:

«В случае возобновления противостояния нам предстоит на востоке вернуть себе провинцию Позен и организовать защиту своих границ. На западе, ввиду численного превосходства стран Антанты и имеющейся у них возможности обойти нас с обоих флангов, мы не можем рассчитывать на успешное отражение наступления наших противников.

Поэтому благоприятный исход наших военных операций представляется мне в высшей степени сомнительным, но, являясь солдатом, я предпочту славную гибель в бою подписанию унизительного мира».

В своих мемуарах Гренер выдвигает предположение, что, если бы военные действия возобновились, маршал вполне мог принять командование войсками на передовой. Такие планы вроде бы составлялись, и генерал фон Зект был избран на должность начальника штаба маршала.

В Веймаре Гренер столкнулся с нерешительностью и растерянностью. За два дня до его приезда союзники направили Германии новую ноту. В ней содержались некоторые изменения первоначальных условий и предупреждение, что больше никаких уступок не будет. Союзники предлагали принять договор до 24 июня и угрожали, что в случае непринятия договора прибегнут к силе. Правительство пребывало в нерешительности относительно выбора дальнейшего курса: проведенное 19 июня голосование показало, что 8 его членов предпочитают отказ, а 6 – согласие. Осознав свою неспособность принять решение, министры в тот же день подали в отставку.

Если среди политиков Гренер встретил разброд и шатание, то военные лидеры были настроены весьма решительно. После беседы с генералами выяснилось, что они готовы вновь взяться за оружие, причем независимо от решения правительства. Он с тревогой обнаружил, что они могут сдать Западную Германию и ограничиться защитой восточных территорий за Эльбой. «Старая Пруссия, – объявил генерал фон Рейнхардт, – должна стать сердцем нового рейха». Гренер мог только покачать головой, видя этот нелепый романтизм старых военных, которые собирались питать свою силу памятью Фридриха Великого и намеревались отдать промышленную мощь Рейнской и Рурской областей союзникам. Но встреча с гражданскими лидерами, происшедшая в этот же день, быстро остудила пыл военных. Представители Силезии и Восточной Пруссии, ранее кричавшие о необходимости вооруженного сопротивления, теперь признали, что народ устал от войны и возобновление военных действий найдет поддержку населения, только если правительство открыто отвергнет договор. Когда на следующий день Гренер встретился с Эбертом, чтобы передать послание Гинденбурга, он был убежден, что его оценка ситуации верна. Выполнив свою миссию, он вернулся в Кольберг.

20 и 21 июня Эберт предпринимал отчаянные попытки сформировать новое правительство. Поскольку демократы отказались подписать мирный договор, с условиями или без оных, в правительство, которое в конце концов все же было сформировано, вошли только центристы и социал – демократы. Чтобы избежать полного хаоса, новое правительство обратилось к Национальному собранию с предложением дать ему полномочия на подписание мирного договора, однако понимая, что подпись не будет означать признания вины Германии в развязывании войны, так же как и взятия на себя обязательства выдать императора союзникам. Мандат был получен 237 голосами против 138.

Однако союзники продолжали настаивать на безоговорочном принятии договора и напомнили немецкому правительству, что до истечения установленного предельного срока – 24 июня – осталось менее двадцати четырех часов. В Веймаре снова воцарился хаос. Опять начались разговоры о возобновлении борьбы, а ряд генералов потребовали от Носке введения военной диктатуры. Распространились слухи о восстаниях военных; генерал Меркер, командовавший частями, стоявшими в Веймаре, предупредил лидеров демократов и центристов, что, в случае принятия договора, не сможет отвечать за дисциплину в войсках. Гинденбург внес свой вклад во всеобщую сумятицу, прислав телеграмму президенту, повторившую его предыдущее послание о безнадежности военного сопротивления и одновременно предупреждавшую, что правительство может рассчитывать на поддержку армии до тех пор, пока не подпишет мирный договор без условий.

В обстановке возрастающей тревоги и напряжения Эберт снова обратился к Верховному командованию. Позвонив Гренеру, президент сказал, что согласится на принятие договора, только если Верховное командование прямо и недвусмысленно заявит о невозможности вооруженного сопротивления. Он пообещал позвонить через три часа, чтобы узнать мнение Гренера и Гинденбурга, намереваясь передать их совет правительству.

И снова судьба республики оказалась в руках Гинденбурга и Гренера. Старый маршал, как всегда, не желал принимать на себя обязательства, но Гренер находился рядом и был готов разделить ответственность. Когда позвонил Эберт, маршал как раз находился в кабинете Гренера. Заметив, что Гренер желает беседовать с президентом сам, маршал спокойно вышел из кабинета. Ответ мог быть только один: сопротивление бесполезно и договор придется подписывать на условиях союзников. Именно такой ответ Гренер и дал Эберту «<не как первый генерал – квартирмейстер, а как немец, владеющий ситуацией». Имя Гинденбурга не упоминалось. Когда Эберт информировал об этом разговоре министров, а они, в свою очередь, Национальное собрание, речь шла только о позиции Гренера. Понятно, что Гренер излагал свои взгляды, зная, что они совпадают с мнением Гинденбурга; правительство и Национальное собрание это также понимали. Гренер снова воспользовался авторитетом маршала для проведения непопулярного решения, одновременно давая понять, что Гинденбург имеет к нему не слишком близкое отношение. Когда Гренер пересказал Гинденбургу свой разговор с президентом, маршал сказал: «<Вы, конечно, были правы, но снова станете «паршивой овцой». Последнее генерала не пугало. «Я верил, что в интересах новой армии миф о Гинденбурге должен продолжать существовать. Было необходимо, чтобы одна великая фигура вышла из войны свободной от вины, возложенной на Генеральный штаб. Именно такой фигурой стал Гинденбург».

На следующий день после принятия Национальным собранием мирного договора Гинденбург проинформировал Эберта, что оставляет Верховное командование. Он подал прошение об отставке еще раньше, но согласился продолжить службу до подписания договора – на таких условиях Эберт удовлетворил его просьбу. Гинденбург также сообщил бывшему императору о своем намерении уйти в отставку: договор был принят, и старый маршал чувствовал, что выполнил свой долг по отношению к стране и императору. Время его ухода было рассчитано так, чтобы отделить его от действительного подписания Версальского договора 28 июня 1919 года. Его последний приказ по армии должен был укрепить это впечатление. «Солдаты, недавно я информировал правительство, что, будучи солдатом, предпочитаю почетную смерть в бою подписанию унизительного мира». Но, отметив это, он тут же призвал солдат и офицеров продолжать трудиться на благо отечества. «<То, что вы думаете о текущих событиях, является вашим личным делом. Но для ваших действий может существовать лишь один руководящий принцип – благо отчизны. <…> Сохранение внутреннего мира и возможности конструктивно работать зависит, главным образом, от внутренней мощи армии. Наш долг – сохранить эту мощь. Как бы это ни было трудно, мы должны отодвинуть в сторону наши личные желания. Только так мы можем надеяться, с Божьей помощью, вывести нашу многострадальную страну из позора к лучшему будущему».

Накануне отъезда Гинденбурга члены его штаба устроили прощальный ужин. Торжественную речь произнес Гренер. Он говорил о жизни и карьере Гинденбурга, нашел подходящие слова для высокой оценки его плодотворного сотрудничества с Людендорфом в годы войны, отметил, что сам император просил маршала остаться с армией, чтобы сохранить единство армии и народа. Он также выразил благодарность маршалу за указание пути, по которому «<мы можем следовать, чтобы перенести хорошие старые традиции в новый век, поскольку именно сейчас рождается этот новый век». Гренер призвал слушателей понять, что предстоит восстановление страны из руин. «(Личность фельдмаршала олицетворяет переход от старой эры к новой, он несет великие и славные силы прошлого в будущее нашей нации. <…> Он преданно служил трем монархам и также преданно служит отчизне, оказавшейся в плачевном положении. Он преодолел сомнения, которые не позволяли ему принимать решения с легкостью и руководствуясь только требованиями его совести. Мы должны следовать его примеру до конца своих дней».

Ответ Гинденбурга был краток и коснулся того, что было ближе всего его сердцу. «(Оглядываясь назад, я думаю в первую очередь, с бесконечной любовью и преданностью, но с тяжелым сердцем о моем благороднейшем монархе, чье доверие когда – то призвало меня на этот пост». Он воздал должное людям, сражавшимся под его командованием во время войны, сотрудникам различных штабов, которые он возглавлял, «(неподражаемому Людендорфу», которого он никогда не забудет, и всем своим помощникам. Он высоко оценил своего последнего советника и помощника, преданного Гренера. «Бог знает, доживу ли я до возвращения лучших времен. Но я желаю этого вам, и я уверен, что вы снова увидите былое величие, без которого мы не мыслим Пруссию и Германию».

На следующее утро Гинденбург уехал. В качестве своего последнего официального акта он подписал письмо маршалу Фошу, в котором убеждал главнокомандующего союзников не настаивать на экстрадиции императора и предлагал предстать перед судом за военные преступления вместо монарха. Маршала провожал весь штаб; фрайкор «Гинденбург», несший дежурство в штабе, прошел торжественным маршем перед станцией; на платформе был выставлен почетный караул. Гинденбург отбыл не как побежденный генерал, а как национальный герой. «Его слава и его личность, – вспоминал Гренер в своих мемуарах, – остались незапятнанными».

Сам Гренер тоже вскоре после этого ушел на покой, организовав объединение Верховного командования с регулярным рейхсвером. В качестве своего преемника он предложил кандидатуру генерала фон Зекта. Он считал, что Зект лучше всех справится с задачей построения эффективной армии в рамках ограничений, наложенных мирным договором, и был уверен, что генерал не потерпит политического вмешательства со стороны правительства или рейхстага. Однако его совет был оставлен без внимания и на эту должность был назначен Рейнхардт.

Глава 2
Временная передышка

Гинденбург вернулся в Ганновер, где жил после своей отставки до самого начала Первой мировой войны. Встреча в Ганновере прошла так же помпезно и торжественно, как и отъезд из Кольберга. На станции его ожидал почетный караул и комитет, куда вошли видные представители муниципальных и государственных властей, а жители города с флагами и цветами образовали живой коридор, восторженно приветствуя именитого соотечественника.

Большая просторная вилла, заметно отличавшаяся от его скромных довоенных апартаментов, ожидала маршала в одном из пригородов. Муниципальная администрация предоставила дом в его распоряжение еще в 1918 году. Тогда решение было принято консервативным городским советом, но после революции социалистическая администрация Ганновера поддержала решение, поскольку тоже желала, чтобы национальный герой обосновался в Ганновере.

Даже оставив службу, Гинденбург не обрел уединения и покоя. Он не мог показаться на улице, не собрав вокруг себя толпу, дома его осаждали бесконечные посетители и делегации, ежедневно он был вынужден уделять несколько часов внушительному объему корреспонденции. К тому же утомительные дебаты относительно событий 9 ноября продолжались и после его приезда в Ганновер.

В дополнение ко всему Гинденбург решил писать мемуары. Этим занимались многие его коллеги – генералы, также вышедшие в отставку. Одни хотели только изложить на бумаге свои впечатления, тем самым дав вспомогательный материал для будущих историков и стратегов, другие желали защититься от обвинений в некомпетентности или выразить свое негодование тем, что их советами в критический момент пренебрегли. Гинденбург не принадлежал ни к одной из этих групп. Собственно говоря, даже идея написания мемуаров принадлежала не ему. Ее высказал издатель из Берлина Реймар Хоббинг. Причем Хоббинг имел в виду не обычное изложение впечатлений и военного опыта маршала. Он хотел, чтобы тот рассказал о своем внутреннем мире, об этических и духовных ценностях, которые привели его, прусского и германского офицера, к величию. Книга должна была учить и вдохновлять, стать лучом надежды во мраке всеобщего смятения и отчаяния. Ее сразу же предполагалось перевести на другие языки – Хоббинг был уверен, что откровенный рассказ о физическом и духовном совершенствовании маршала укрепит престиж Германии в мире. Чтобы обеспечить быстрое завершение книги, издатель предложил привлечь к ее написанию группу анонимных авторов, которые будут работать под руководством Гинденбурга.

Сначала Гинденбурга идея не увлекла. Но потом он навел справки и счел, что над ней все же стоит подумать. Его заверили, что такая работа действительно сослужит хорошую службу нации в час волнений и всеобщего хаоса, она окажет благотворное влияние на людей, для которых маршал остался единственным символом величия Германии. Конечно, следует всячески избегать сенсационности, но это может быть достигнуто, если избегать полемики. Книга станет «духовным отчетом» немецкому народу, «поднимется высоко над ежедневными спорами и ссорами, над добром и злом». Доводы произвели впечатление на Гинденбурга, но он все же продолжал сомневаться. Необходимо было еще выбрать соответствующего издателя. Некоторые советники считали, что Хоббинг имеет склонность к громкой, навязчивой рекламе и не удовлетворится сдержанной, спокойной информацией, которую требует подобная работа. К маршалу по вопросу написания книги обращались многие. В конце концов, когда за дело взялся старый консервативный издательский дом С. Хирцеля из Лейпцига, Гинденбург дал свое окончательное согласие.

«Из моей жизни» – так была названа книга, написанная Гинденбургом при содействии одного из его бывших помощников, полковника фон Мерца. Она не имела целью внести большую лепту в широко развернувшиеся в то время дебаты, касавшиеся стратегии войны. В ней, конечно, были отражены военные события, но в основном, в соответствии с предназначенной ей ролью, она описывала личность и взгляды маршала. Спорные моменты обходились: якобы имевший место срыв Людендорфа во время сражения при Танненберге был затронут лишь вскользь, да и то без упоминания имен. Есть ссылка на имевшиеся случаи вмешательства Гинденбурга в политику, но о кризисе, связанном с мирной резолюцией рейхстага, и трениях между правительством и Верховным командованием, приведших к отставке Бетман – Гольвега, не упоминалось вообще. Увольнение Людендорфа и отречение императора сильно приукрашены; описание военного краха тоже, но между строк отчетливо виден намек: причиной военного поражения явился развал внутреннего фронта, а вовсе не усталость войск. «<Как Зигфрид, сраженный предательским копьем угрюмого Хагена, рухнул наш фронт». Таким образом, в своей книге Гинденбург придерживался версии «удара в спину», приведшего к военному коллапсу, хотя в частных беседах неоднократно говорил и о военных поражениях, ставших его причиной.

Книга должна была служить вполне конкретной цели – внедрить в умы читателей понимание необходимости большой и сильной армии. Но, подчеркивая ценность такой армии для страны, маршал касался не столько ее военной, сколько социальной и образовательной функции. Армия преподносилась как бесценная школа дисциплины, самоотверженности, умения выполнять приказы. В ней воспитывались характеры, формировалось чувство ответственности, присутствие духа, умение добиваться своей цели. Нет и не может быть замены такому образованию, которое обеспечивает армия. Немцам, вероятно, более чем другим народам, необходима дисциплина, которую может привить только военное обучение. Без нее маршал не видел перспективы для нации – только упадок и вырождение.

Помимо создания армии, было сказано в книге, в стране необходимо восстановить национальную монархию. К этой цели стремились поколения немцев, и именно она не далее как полвека назад заложила основу величия Германии. Личная заинтересованность Гинденбурга еще более усилила этот тезис. Совершенно очевидно, своей книгой Гинденбург стремился окончательно избавиться от обвинений в нелояльности в отношении монарха и монархии. Он подчеркивал свою неизменную преданность и благодарность императору и королю, выражая ему свое глубочайшее почтение. С неменьшим уважением писал он о Вильгельме I, зато имя Бисмарка упоминал лишь изредка и крайне сдержанно[9], словно боялся, что деяния канцлера могут приуменьшить авторитет суверена.

Неприязненное отношение маршала к политике прослеживается в книге от начала до конца. Сам Гинденбург приписывал это своему солдатскому воспитанию. В особенности он предостерегал своих читателей против партийной политики, которая слишком легко превращается в поле сражения мелких интриг. Он выражал надежду на воссоздание единого могущественного государства, уходящего корнями в авторитарные традиции старой Пруссии. Он был уверен, что Германия обязательно достигнет этой цели, необходимо только, чтобы схлынула захлестнувшая ее волна беспорядков и демагогии. «С этой уверенностью я откладываю перо в сторону и отдаю свою доверие вам – немецкой молодежи».

Книга была тепло принята представителями высшего и среднего класса и, даже подвергнувшись жесткой критике социалистической прессы, нашла путь в дома большинства рабочих. За очень короткое время было продано несколько сот тысяч экземпляров. Книгу дарили на Рождество и на дни рождения. Ее успех может показаться удивительным, даже несмотря на глубокое почитание народом ее автора, поскольку написана она, мягко говоря, не слишком хорошо. Языку явно не хватает стиля и изящества, а что касается содержания, она почти ничего не добавляла к широко известным фактам. Однако несомненное достоинство мемуаров «Из моей жизни» – в их простоте изложения. Книга давала понятный всем обзор военных событий, хотя и значительно менее точный, чем более солидные мемуары Людендорфа. Непритязательная в литературном отношении, она все же стала бестселлером, добротным историческим повествованием, предназначенным для самого широкого круга читателей, и с блеском выполнила те задачи, для которых была создана.

Прежде чем книга увидела свет, Гинденбург получил еще одну возможность защитить честь старой армии. В августе 1919 года Национальное собрание создало комиссию, призванную разобраться с проблемой ответственности за начало и продолжительность войны. Расследование должно было установить причины, приведшие к взрыву 1914 года, а также выяснить, могла ли война быть завершена раньше на приемлемых условиях. Кроме того, комиссии было поручено изучить взаимоотношения между военными и гражданскими властями и расследовать повторяющиеся обвинения о нарушении Германией международного законодательства при ведении военных действий. Существовала надежда, что комиссия сумеет урегулировать противоречия в этих вопросах раз и навсегда. Одновременно расследование должно было помочь избежать выдачи «<военных преступников» союзникам. Если бы комиссия установила, что немцы виновны в нарушении международного законодательства, то конкретные лица должны были предстать перед специально созданным государственным судом.

Комиссия приступила к работе. Поскольку союзники собирались в самом ближайшем времени представить список лиц для экстрадиции, промедление было чревато большими неприятностями. Среди вопросов, которые надлежало прояснить, одним из первых стоял пункт о реакции немцев на мирные инициативы президента Вильсона 1916–1917 годов. Могло ли военное противостояние прекратиться на приемлемых условиях еще тогда, если бы Германия не приняла решение перейти к неограниченной подводной войне? Почему Германия предприняла сей судьбоносный шаг и по какой причине Верховное командование настаивало на этом, несмотря на предостережения канцлера? Чтобы получить ответы на эти вопросы, в качестве свидетеля был приглашен Людендорф.

Подкомитет, ответственный за эту стадию расследования, намеренно воздержался от приглашения Гинденбурга. Комитет и без того уже стал объектом яростной критики со стороны правых, которые назвали процедуру позорной. Не было смысла добавлять себе неприятности, вызывая маршала как обычного свидетеля под присягой. Политическая ситуация и так была чрезвычайно напряженной, и обострять ее было опасно. Да и вряд ли от Гинденбурга можно было ожидать большого вклада в расследование. Комитету была хорошо известна роль, сыгранная им во время войны, так же как и то, что он вряд ли обладает информацией, неизвестной Людендорфу. Но когда Людендорф был вызван для дачи свидетельских показаний, он отказался явиться без маршала. И хотя такой ультиматум был прямым нарушением закона, члены комитета капитулировали и пригласили Гинденбурга. Маршал согласился, но, как и следовало ожидать, эта новость спровоцировала взрыв недовольства деятельностью комитета со стороны правых.

У Людендорфа имелись основания настаивать на присутствии маршала. В своих мемуарах он утверждает, что расследование ведения Гинденбургом войны должно было продемонстрировать раз и навсегда абсурдность всей процедуры, но это, несомненно, было вторичным соображением. Главные мотивы Людендорфа были не бескорыстны: понимая, что его авторитет падает, генерал надеялся предстать в лучшем свете в лучах неослабевающей популярности маршала. Если же не получится, маршал, по крайней мере, разделит с ним всю полноту ответственности.

Оба военных появились перед подкомитетом 18 ноября 1919 года. Пребывание Гинденбурга в столице превратилось в триумфальное чествование национального героя. Правительство воздало ему должное, выделив специальный автомобиль для комфортабельного путешествия из Ганновера. Армия, которая тоже не могла упустить подобный случай, отправила на станцию почетный караул. Два офицера были назначены его помощниками, а у ворот виллы Карла Гельфериха, немецкого государственного деятеля, у которого остановился Гинденбург, была выставлена стража. Толпы народа приветствовали маршала на улицах, где бы он ни появился. Если ему и было неприятно рассказывать о своих военных решениях, он был стократ вознагражден за эти неудобства теплым, сердечным приемом. Когда же всеобщий восторг спровоцировал демонстрации, маршал посчитал своим долгом сдержать эмоции берлинцев. В своем обращении к жителям столицы он попросил их избегать любых действий, которые могут, как он выразился, нарушить общественный порядок и помешать движению транспорта. Когда же некоторые демонстранты стали настойчиво советовать ему, уже на пути в рейхстаг, не появляться перед комитетом, он, не скрывая раздражения, сказал: «Не тревожьте меня. Я исполняю свой долг». Если бы в назначенный день не началась сильная метель, очевидно, были бы предприняты более решительные попытки удержать его от свидетельства. Несколькими днями ранее, когда народ ошибочно решил, что Гинденбург направляется в рейхстаг, толпа студентов вынудила его повернуть обратно. В день, когда он действительно выступал в качестве свидетеля, улицы патрулировались войсками, а его сопровождала вооруженная охрана.

Гинденбург прибыл хорошо подготовленным. Гельферих и его товарищи по партии решили использовать появление маршала перед комитетом для заранее срежиссированной атаки на республиканский режим и левых демократов. Посовещавшись с Людендорфом, они тщательно разработали свои планы. Было подготовлено заявление для маршала, которое он должен был зачитать перед комитетом. После этого Людендорф ответил бы на все возникшие вопросы. Не следовало идти на риск и подвергать маршала унизительному допросу, в процессе которого он, возможно, сделал бы вынужденные опасные признания. Гинденбург с готовностью согласился на предложенный план, который отводил ему устраивающую его второстепенную роль в предстоящем спектакле, – именно роли второго плана всегда предпочитал Гинденбург в трудных ситуациях.

Члены комитета приняли военных с большим почтением. Когда Гинденбург и Людендорф вошли, все присутствующие встали; председательствующий – депутат от демократов Готхейн – лично проводил их на свидетельское место, которое неизвестные почитатели украсили хризантемами и черно – бело – красными лентами. Готхейн открыл заседание и, обратившись к маршалу, принес извинения за причиненные ему неудобства. «(Комитет бы с радостью избавил вас от неудобств, связанных с вашим появлением здесь, а также от трудностей, вызванных путешествием в зимний период. Но, поскольку генерал Людендорф придал большое значение тому, чтобы вы свидетельствовали вместе с ним, нам пришлось просить вас об этом». Ответ Гинденбурга был вежливым, хотя и прохладным: «Позвольте заметить, что я всегда считал своим долгом находиться рядом со своим преданным товарищем по оружию в дни великого противостояния и благодарен судьбе за то, что она предоставила мне такую возможность. Я также благодарен за то, что были приняты меры для облегчения тягот моего путешествия».

После этого обмена любезностями Готхейн попросил маршала принести присягу как свидетеля. И тут возникли некоторые трудности. Гинденбург настаивал, чтобы Людендорф зачитал подготовленное заявление, в котором они оба отрицали свою обязанность давать показания, потому что все ими сказанное может подвергнуть их опасности уголовного преследования. Свидетели не обязаны давать показания, в соответствии с применяемым в данном процессе уголовным кодексом, если их ответы могут быть использованы против них. Они заявили, что готовы свидетельствовать, но если откажутся от своего права не давать показания, то только для того, чтобы помочь установить историческую правду. «Только зная историческую правду, немецкий народ может оправиться от потрясений и обрести былое величие, и только ради этого мы готовы дать свидетельские показания под присягой». Председатель постарался представить это заявление как «изъявление частного пожелания свидетеля», и оба военных были приведены к присяге.

Готхейн задал Гинденбургу первый из серии вопросов, которые были переданы обоим свидетелям заранее. Он касался неограниченной подводной войны. Когда было решено, что эту всеобъемлющую кампанию нельзя больше откладывать, и почему? Как и было договорено, Гинденбург проигнорировал вопрос, а вместо ответа зачитал подготовленное для него заявление. Оно не имело ничего общего с заданным вопросом, его целью было только оправдать методы ведения военных действий Верховным командованием. В стремлении вести войну до победы, подчеркивалось в заявлении, Верховное командование всегда считало себя исполнителем воли народа и армии. Армия храбро сражалась до конца, в то время как народ оказался слабым, недисциплинированным, а ошибки правительства в конце концов неизбежно привели к военному коллапсу. Здесь он не только повторил то, о чем писал в своих мемуарах, но и пошел еще дальше. Распад гражданской морали, заявил он, начался еще до того, как он и Людендорф приняли Верховное командование в августе 1916 года. «Когда мы приняли командование, мы подали правительству ряд предложений, целью которых было сосредоточение сил всего народа для скорейшего окончания войны на благоприятных для нас условиях. <..> Все мы знаем судьбу этих предложений. <…> Я стремился достичь всестороннего и деятельного сотрудничества, а был встречен слабостью и отказом действовать. С тех пор и до самого конца мы никогда не были избавлены от беспокойства, сумеет ли наш народ в тылу выстоять до победного окончания войны». Более того, разрабатывались планы, и Верховному командованию о них было известно, направленные на подрыв морали в армии и на флоте. «Цели, предполагаемые нашими лидерами, стали недостижимыми. <…> Наши операции были обречены на провал, конец представлялся неизбежным, а революция была краеугольным камнем всего».

Затем Гинденбург произнес слова, вошедшие в историю: «Английский генерал справедливо заметил: «Немецкая армия получила удар в спину». Надежному ядру армии невозможно приписать вину. Ее действия, так же как и действия офицерского корпуса, вызывают наше общее восхищение. Вполне понятно, на ком лежит вина. Если нужны другие доказательства, их можно найти в заявлении, сделанном британским генералом, а также во всеобщем удивлении наших врагов своей победой». В заключение маршал добавил, что всегда был единодушен с Людендорфом, когда дело касалось важных решений. «Мы вместе несли тяготы тревог и тяжелой ответственности. И сегодня мы предстали перед вами вместе, мы, отвечавшие за идеи и методы Верховного командования начиная с августа 1916 года». Людендорф был вполне удовлетворен и, как он отметил в своих мемуарах, почти готов был забыть прежние обиды – в конце концов, что прошло, то быльем поросло.

Готхейн неоднократно пытался прервать Гинденбурга, поскольку заявление не отвечало на поставленный вопрос, но маршал не обращал на его протесты никакого внимания. Когда он закончил чтение, Готхейн повторил вопрос, касающийся решения 1 февраля 1917 года – времени начала неограниченной подводной войны. Гинденбург ответил очень кратко и отослал председательствующего к Людендорфу. Обстановка в зале начала накаляться. Людендорф говорил непоследовательно и самоуверенно, обсуждение часто прерывалось весьма бурным обменом мнениями между ним, председателем и другими свидетелями. Гинденбург хранил полное спокойствие и довольствовался лишь редкими короткими репликами. Заседание закончилось в общем – то ничем, но после этого не слишком приятного инцидента комитет решил больше этих свидетелей не приглашать. На следующий день Гинденбург отбыл в Ганновер, сопровождаемый восторженными митингами и демонстрациями. На станции его снова ожидал почетный караул – проводы прошли на высшем уровне.

Так состоялось официальное рождение легенды об «ударе в спину». Собственно говоря, эта идея существовала и ранее, но не так броско выраженная. В действительности она была высказана еще до окончательного военного коллапса, когда Людендорф с вновь обретенной уверенностью в могуществе армии уведомил правительство, что продолжительное сопротивление зависит от настроя «домашнего фронта» на продолжение борьбы. Легенда была неумышленно поддержана союзниками, когда они настояли, в противоположность обычной практике, на ведении переговоров о перемирии с гражданскими, а не с военными властями. Генералы, таким образом, были избавлены от ответственности за принятие условий перемирия и получили возможность распространять и поддерживать миф о непобежденной армии, преданной коррупционерами – политиками. На эту версию теперь дал санкцию Гинденбург. При столь могущественной поддержке все противоречащие документальные свидетельства и экспертные мнения оказались совершенно неэффективными.

Беседы, которые вел Гинденбург в Берлине, касались не только его подготовки к появлению перед следственным комитетом. Ряд посетителей прибывал с совершенно другой целью. Выборы Эберта президентом рейха были временными, они основывались на временной конституции, которую Национальное собрание поспешно создало в первые же дни своего существования. 11 августа 1919 года в Веймаре была обнародована постоянная конституция, в соответствии с которой началась подготовка к выборам нового президента.

Не приходилось сомневаться, что Эберт снова станет кандидатом на этот пост от социал – демократов. При тяжелейших обстоятельствах он выполнял свою работу с достоинством и очевидной эффективностью. На новых выборах он вполне мог рассчитывать на голоса буржуазии, центристов и демократов, иначе говоря, победа ему была практически гарантирована. Кандидат от правых сил мог рассчитывать обойти Эберта, только если ему удастся оттянуть голоса буржуазии. Хотя номинация Гинденбурга не вызвала энтузиазма в феврале 1919 года, некоторые лидеры правых считали, что атмосфера изменилась достаточно радикально, чтобы он стал человеком, имевшим реальный шанс победить Эберта.

Лидеры Немецкой народной партии с энтузиазмом поддержали это предложение. Некоторые возражения против кандидатуры маршала возникли только в Рейнской области и на юге Германии якобы на том основании, что Гинденбурга не следует втягивать в партийно – политическое соревнование. В действительности они были вызваны недовольством, высказанным в прусских военных кругах. Тем не менее большинство партии поддержало своих лидеров. В августе 1919 года, менее чем через две недели после принятия новой конституции, исполком партии решил представить имя Гинденбурга народу. Буржуазия сплотилась вокруг него. Штреземан – глава народной партии – доказывал, что никакой другой буржуазный кандидат не осмелится выступить против. Его кандидатура не должна была рассматриваться как наступление монархизма, просто президентство Гинденбурга облегчало монархистам принятие новой ситуации.

Немецкие националисты ухватились за предложение с таким же энтузиазмом. Являясь партией преимущественно монархии и армии, они считали себя особенно близкими маршалу. Все сомнения, связанные с его ролью в отъезде императора 9 ноября, были забыты – люди хотели видеть Гинденбурга своим кандидатом. Под осмотрительным руководством Оскара Гергта, бывшего прусского министра финансов, большинство партии еще не проявило обструкционизма последующих лет и было готово, с некоторыми оговорками, сотрудничать с Веймарской республикой. Имея президентом маршала, лидерам партии будет даже проще проводить свой умеренный курс, преодолевая сопротивление особенно упрямых членов партии, упорно отрицавших возможность сотрудничества с новым режимом.

Решающая встреча с Гинденбургом, касающаяся его выдвижения кандидатом в президенты, произошла во время его пребывания в Берлине. Гергт и Штреземан явились, чтобы получить его согласие. Нельзя сказать, что их визит явился для маршала полной неожиданностью. Они уже обращались к нему с письмом, и, проконсультировавшись с доверенными лицами в Ганновере, Гинденбург выработал ответ. При определенных условиях, сказал маршал, он готов дать свое согласие. Но он не примет предложение, если ему предназначают роль номинальной фигуры, которой придется работать с социалистическим правительством. Посетители заверили маршала, что ввиду очевидного усиления правого крыла у него нет оснований опасаться такой возможности. Предстоящие выборы в рейхстаг наверняка завершатся поражением левых. Они также были весьма убедительны, когда речь зашла о шансах на победу. Гинденбург не желал подвергать себя разочарованию поражения. Прояснив все волнующие его вопросы, маршал сказал, что больше не имеет возражений против своего выдвижения, хотя, конечно, такое развитие событий вызовет необходимость жертв с его стороны. Но, как убежденный монархист, он чувствует необходимость посоветоваться с императором и потом даст свой ответ в течение ближайших двух недель.

Бывший монарх дал добро, и вскоре началась подготовка к предвыборной кампании Гинденбурга на непартийной основе. Когда, спустя несколько недель, Людендорф связался с маршалом, решение о выдвижении кандидатуры последнего уже считалось свершившимся фактом. Официальное объявление последовало 8 марта 1920 года.

Однако выборы так и не состоялись. Злосчастный Капповский путч, имевший место в середине марта, спутал все политические планы. После этого события Гинденбург уже не мог действовать вне партии, да и уверенности в нужном исходе выборов теперь не было. При таких обстоятельствах Гинденбург немедленно объявил о снятии своей кандидатуры. А последовавшее предупреждение союзников о том, что они не потерпят избрания человека, возглавившего список «<военных преступников», убедило маршала в правильности принятого решения. Он всегда стремился избавить свою страну, да и себя тоже, от тех трудностей, которых можно было избежать.

Капповский путч явился отражением грандиозных трудностей, преследовавших молодую республику с первых дней ее существования. После войны, закончившейся поражением, экономическая ситуация в стране продолжала ухудшаться. Буржуазия была крайне обеспокоена продолжающимися волнениями и желала восстановления в стране порядка и стабильности. Казавшаяся бесконечной череда забастовок, демонстраций и столкновений подтверждала пессимизм тех, кто с недоверием отнесся к установлению республиканского режима. Другие, принявшие его, теперь пришли к выводу, что их личная и экономическая безопасность напрямую зависит от восстановления в стране традиционного авторитарного правительства. Страхи усилились, когда рабочие, неудовлетворенные тем, что делало для них правительство, устремились в ряды независимых социалистов и коммунистов. А если новый режим оказался неспособным поддерживать порядок внутри страны, он тем более не сможет, считало бюргерство, поддержать свое существование дипломатическими усилиями. Национальная непримиримость, казалось, несла в себе единственную надежду на лучшее будущее. Ходили слухи о сомнительных сделках правительства и партийных лидеров, и, хотя большинство из них были необоснованными, они накаляли и без того непростую обстановку. Повсеместно звучали требования перемен, но большинство тех, кто их требовал, видели единственный выход в новых выборах, посредством которых социалистический президент и левое большинство в рейхстаге будут устранены.

В военных кругах тоже ждали перемен, и даже ходили разговоры об установлении военной диктатуры под руководством Носке, впрочем, не слишком серьезные. Когда Носке отказался присоединиться к заговорщикам, разговоры быстро смолкли. Тем не менее недовольство офицерского корпуса усиливалось, в его рядах открыто высказывалось раздражение политикой определенных министров, не скрывавших своего недоверия к военным. Однако большинство генералов не желали прибегнуть к насильственному свержению правительства. Старые военные понимали, что такая акция не найдет поддержки у населения.

На фоне всеобщего недовольства и волнений 13 марта 1920 года произошел военный путч, зачинщиками которого стали всегдашние сторонники вооруженного восстания. Учитывая колебания большинства армейских командиров, путчисты рассчитывали в основном на фрайкор, у которого была своя, особая цель – избежать расформирования корпуса, которое правительство собиралось провести по настоянию союзников.

Капповский путч был прямым отрицанием всего того, за что Гинденбург выступал после краха монархии. Путчисты отвергали попытки, всегда ассоциировавшиеся с именем маршала, построения моста от монархии к новому государству. Те, кто запланировал и поддержал восстание, никогда не пользовались таким глубоким уважением, каким нация окружила Гинденбурга. Лидер путча – Вольфганг Капп – был восторженным почитателем Людендорфа и считал, что именно генерал, а вовсе не старый маршал, явился организатором и вдохновителем побед армии. Он недолюбливал Гинденбурга за его неизменную медлительность и осторожность и не мог простить ему поддержки республики в первые месяцы ее весьма непростого существования. Его союзники – Людендорф и его бывший помощник полковник Бауэр – разделяли недоверие к маршалу. Не был Гинденбург и популярной фигурой во фрайкоре, поддержавшем путч: в глазах этих не имеющих корней авантюристов степенный, хладнокровный и неизменно сдержанный маршал казался им человеком, ищущим легкий выход из любого кризиса. Многие говорили о нем с откровенным презрением. Они отказывались видеть в Гинденбурге символ национального единства, который способен вдохновить нацию и повести ее к новому величию. Генерал фон Лютвиц, военный лидер Капповского путча, был более терпим к маршалу, но даже и он не желал иметь с ним ничего общего.

Начало путча ускорила попытка правительства, предупрежденного о заговоре, отстранить Лютвица от командования. Даже не посоветовавшись с Каппом, Лютвиц решил, что пришло время действовать, и приказал частям фрайкора двигаться на столицу. Поскольку армия отказалась защищать правительство, у кабинета не было средств остановить Лютвица. Правда, он успел вовремя покинуть Берлин и обосновался сначала в Дрездене, а потом в Штутгарте. Так оказалась сорванной главная задача Каппа – он рассчитывал арестовать застигнутых врасплох министров. Планы Каппа оказались расстроенными во многих отношениях. Поскольку планировалось нанести удар в конце марта или в апреле, он не успел завершить формирование правительства, и, как оказалось, сделать это ему было уже не суждено.

В результате произошло то, что можно назвать только трагикомедией ошибок и путаницы. Даже несмотря на присоединение к путчу отдельных частей рейхсвера, Капп сразу понял, что все потеряно. Переговоры с ненавистными ему социалистами были не более чем жестом отчаяния, а в один из моментов полной деморализации он даже принял делегацию независимых социалистов. Через несколько дней, когда некоторые депутаты народной партии потребовали, чтобы он призвал Гинденбурга на его прежнее место, а сам перешел под его командование, Капп даже выразил готовность пойти на это, хотя и не испытывал к маршалу симпатии. Однако, принимая во внимание тот факт, что большинство офицеров и генералов не пожелали поддержать его, путч в любом случае был обречен на провал. Всеобщая забастовка, объявленная профсоюзами и одобренная законным правительством, ускорила конец путча. Уже 17 марта Капп бежал из Берлина, где он четырьмя днями ранее объявил себя канцлером, его «министр обороны» Лютвиц последовал за ним спустя несколько часов.

В те дни Гинденбург оставался в стороне от событий. Имея некоторую информацию о планах Каппа, он лишь выразил свое неодобрение этих планов. Он ненавидел хаос гражданской войны, да и, скорее всего, чувствовал безнадежность этого предприятия. За три дня до начала путча маршал прибыл на празднование годовщины создания фрайкора «Гинденбург», стоявшего недалеко от Ганновера, но его визит не носил политического характера, и он был не менее удивлен, чем члены фрайкора, когда Капповский путч положил конец торжествам.

Четыре дня, в течение которых продолжался Капповский путч, Гинденбург оставался дома. Многие видели в нем идеального посредника между противоборствующими лагерями. Кто – то (Гренер?) предложил президенту Эберту, чтобы тот попросил Гинденбурга воспользоваться своим влиянием на рейхсвер. Сообщив об этом маршалу, он настоятельно советовал, чтобы тот принял предложение, если оно последует, потому что «одного вашего слова будет достаточно, чтобы вернуть рейхсвер на конституционный путь». Однако маршал предпочел не предпринимать никаких действий, предоставив событиям идти своим чередом.

Гинденбург был убежден, что разгром Капповского путча лишил его шансов на президентство, и немедленно снял свою кандидатуру. Он остался глух ко всем заверениям, что выборы его на этот пост станут лучшей гарантией от любых путчей, и на все просьбы отвечал неизменное «<нет». Теперь он даже больше, чем прежде, избегал публичности и очень редко показывался на улицах. Он утверждал, что не имеет политических амбиций, и почти не принимал приглашения на публичные мероприятия. Он появлялся только на встречах ветеранов или открытии военных памятников, но даже тогда всячески старался избегать любых политических выступлений. Маршал никогда не забывал в своих редких речах отдать дань бывшему императору, даже если при этом присутствовали представители рейхсвера или члены правительства. Это он считал вопросом личной преданности (или, быть может, искупления), а не политическим жестом, и был глубоко потрясен, когда одно из подобных выступлений в Кёнигсберге (Восточная Пруссия) закончилось кровавой стычкой между рейхсвером и коммунистами. Позже он жаловался, что никогда не стремился увеличить число трудностей, не дававших спокойно жить его многострадальной стране, и искренне недоумевал, почему его публичные выступления в глазах республиканцев становятся угрожающими монархическими демонстрациями. Вскоре после инцидента в Кёнигсберге он сказал одному американскому посетителю, что Германия со временем непременно возьмет реванш во Франции. «Даже если на это потребуется сто лет, я бы больше всего хотел снова направить оружие против Франции». И опять маршал был потрясен, когда это заявление вызвало ожесточенные дебаты в рейхстаге.

После смерти его жены, последовавшей весной 1921 года, Гинденбург более чем когда – либо почувствовал необходимость в одиночестве и уединении. Из его собственных слов и действий явствует, что он надеялся, что такой образ жизни поможет ему сохранить собственную популярность. Он был недоволен, когда Гренер в журнальной статье поднял вопрос о стратегии Верховного командования в 1918 году. Он мог бы смириться с фактом, что статья имела целью задеть его, но сожалел, что немецкий народ утратит веру в него. Он также встревожился, когда полковник Бауэр заявил в своих мемуарах, что настоящим победителем при Танненберге и руководящей силой Верховного командования на самом деле был полковник Людендорф, и все почести и восторги, адресованные Гинденбургу, по праву должны были достаться его первому помощнику. Маршал потребовал, чтобы Людендорф публично опроверг обвинения Бауэра, но тот, полностью согласный с точкой зрения полковника, отказался сделать это и предложил подыскать кого – нибудь другого для этой неблагодарной задачи. Одновременно первейшей заботой маршала были непрекращающиеся дебаты относительно событий 9 ноября 1918 года – дня отъезда Вильгельма из Спа. Шли годы, а разговоры на эту тему все не стихали. В 1922 году бывший кронпринц опубликовал свои военные воспоминания, в которых утверждал, что маршал оказался неспособным помочь императору и попросту молчал, когда решалась судьба монарха. Гинденбург как раз готовился к поездке на поля сражений Восточной Пруссии, когда эти воспоминания увидели свет, и сразу же решил отменить поездку. Только с большим трудом его удалось убедить, что ему не нужно опасаться негативной реакции, прием в Восточной Пруссии будет, как всегда, сердечным.

Были и другие проблемы. Иногда Гинденбургу было трудно согласовать его монархистские убеждения с аполитичностью, которой он неуклонно придерживался. И снова он нашел выход в тщательно продуманных компромиссах, с помощью которых он приспосабливал свои обязательства по отношению к монарху к тому очевидному факту, что монархизм больше не является национальной идеей, превратившись в один из пунктов партийной политики. Маршал был счастлив, когда бывший император прислал ему телеграмму с поздравлением по поводу благополучного исхода нападения грабителя; он счел своим долгом посетить похороны бывшей императрицы, состоявшиеся в Потсдаме весной 1921 года, и никогда не упускал возможности публично воздать почести своему суверену. Но все это были личные поступки, отдающие дань прошлому, и не носили политического характера. Любые намеки на то, что маршал активно работает на восстановление монархии, он с негодованием отвергал. Когда один из его зятьев создал ассоциацию монархистов, он отказался войти в нее. Свой отказ он объяснил тем, что вся его деятельность направлена исключительно на единство Германии, а значит, он не имеет права входить в какую бы то ни было партийную организацию. После Капповского путча он стал еще осторожнее. И хотя Капп вроде бы не имел целью восстановление монархии, восстание считалось монархистским деянием, а его разгром послужил дальнейшей дискредитации монархистских идей. Осмотрительность маршала была столь велика, что, когда бывший император прислал ему приглашение навестить его в ссылке в Доорне, тот не знал, что делать, и решил проконсультироваться с Вестарпом. Только заручившись уверениями последнего, что такой визит является вполне приемлемым с политической точки зрения, он решился на поездку. (Она была намечена на март 1925 года, но так и не состоялась, поскольку стала нежелательной после смерти президента Эберта в марте 1925 года и предстоящих президентских выборов. Когда же Гинденбург был избран, от плана вообще пришлось отказаться.)

Приглашения из Доорна ни за что бы ни последовало, если бы не была, наконец, урегулирована старая проблема отъезда императора в Голландию в 1918 году. Это была нелегкая задача, поскольку маршал был весьма осведомленным источником информации. В августе 1920 года он согласился опубликовать еще одно заявление в защиту бывшего императора, правда, оно оказалось не более полезным, чем предыдущее: кайзер не бросил свою армию, а был покинут собственным народом и уехал только для того, чтобы избавить страну от ужасов гражданской войны и возобновления противником военных действий. И снова ничего не было сказано о роли Гинденбурга в тот день – а именно это был тот самый главный вопрос, который Вильгельм так желал прояснить.

Бывший монарх был не единственным, кто настаивал на прямом заявлении от маршала. Вопрос об отношении Гинденбурга к событиям 9 ноября продолжал дебатироваться в кругах правых. «Что удерживает маршала от дачи объяснений, которые ликвидируют сомнения тысяч людей? Ведь у нас есть сомнения…» – вопрошал один из лидеров фрайкора. Гинденбург должен заговорить, сказали Вестарпу представители Национального собрания. Он должен прямо и откровенно объяснить, что произошло, и тем самым положить конец многочисленным измышлениям по поводу дезертирства кайзера. Все эти разговоры, несомненно, волновали маршала; вместе с непрерывными требованиями бывшего императора, чтобы он сделал более определенное заявление о своей роли в событиях того злосчастного ноябрьского дня, они привели к написанию в июле 1922 года письма Вильгельму, освещающего этот вопрос.

И снова заявление маршала не вполне отвечало чаяниям монарха, и лишь два месяца спустя он подтвердил его получение. В своем ответе он ясно давал понять, насколько ему неприятен тот факт, что заявление маршала последовало с таким опозданием. «Я благодарен вам за то, что вы, наконец, сделали этот шаг, необходимый для восстановления исторической правды и защиты моей чести и чести моей семьи». В заключительной части письма он намекнул, что совет, данный Гинденбургом (он, наконец, признал это) 9 ноября, был крайне неудачным.

После этого бурного обмена мнениями переписка между ними вернулась в обычное русло – привычной вежливости и любезности. Гинденбург, преданный слуга своего императора, никогда не позволил бы себе проявить раздражение или разочарование действиями монарха. А Вильгельм понимал, что, учитывая небывалую популярность маршала, может помышлять о возвращении на трон только с его помощью. Принимая во внимание свою зависимость от Гинденбурга, он не мог допустить, чтобы их отношения испортились.

Делались попытки заручиться поддержкой маршала и от имени баварского претендента на трон – кронпринца Рупрехта. Чтобы втянуть его в баварское движение, имевшее целью реставрацию монархии, один из советников Рупрехта попытался убедить Гинденбурга перебраться в Мюнхен. В Мюнхене с его монархическими настроениями, настаивал он, маршал будет чувствовать себя лучше и привычнее, чем в социалистическом Ганновере. Маршал отказался. Он ограничился коротким визитом в город в августе 1922 года – по пути на охоту, устроенную специально для него. Находясь в Мюнхене, Гинденбург встретился с Рупрехтом и Людендорфом, который переехал туда, а также с рядом других лидеров монархистов. Среди лиц, с которыми он беседовал, было и несколько представителей партии нацистов, уже ставшей в Баварии силой, с которой нельзя было не считаться. Маршал упорно держался в стороне, уклоняясь от тесных контактов со всеми без исключения партийными группировками, и установил дружеские связи лишь с хозяевами поместья, где для него была организована охота. Он с радостью воспользовался их гостеприимством и с тех пор был гостем в их доме во время каждого осеннего охотничьего сезона.

Его личная жизнь текла спокойно как никогда; символ былого величия, он уходил в историю. Для Германии это были беспокойные годы, отмеченные оккупацией Рурского бассейна французскими и бельгийскими войсками; инфляцией, сокрушившей надежды миллионов на возврат социальной и экономической безопасности; политическим и духовным нездоровьем, питающим радикальные движения и слева, и справа. Действия коммунистов поддерживали напряжение в Центральной Германии, а на юге нацисты и прочие антиреспубликанские элементы активно готовились помериться силами с берлинским правительством. Все эти события почти не нарушали покоя, царившего в вилле на окраине Ганновера. Даже влияние инфляции осталось незамеченным благодаря специальному фонду, учрежденному группой промышленников и освободившему маршала от экономических проблем в условиях углубляющегося кризиса. Осенью 1923 года он снова провел несколько недель в гостях у своих баварских друзей, предаваясь любимому занятию – охоте. Один из соратников Гитлера, с которым Гинденбург встретился во время этой поездки, поинтересовался, может ли он передать от него привет Гитлеру. «(Пожалуйста, – ответил маршал, – но также передайте ему мое предостережение против поспешных действий. Отечеству будет очень тяжело пережить еще один Капповский путч». Это был явно не тот совет, которому внял бы самоуверенный и неуемный Гитлер.

Когда конфликт межлу Берлином и Мюнхеном обострился, Гинденбург сохранил нейтралитет. В октябре командующий баварским контингентом рейхсвера отказался подчиняться приказам вышестоящего командования из Берлина. Геслер, министр рейхсвера, обратился к Гинденбургу с просьбой употребить свое влияние для укрощения строптивого генерала, но маршал отказался сделать это. Только после гитлеровского путча в ноябре 1923 года он опубликовал заявление: «Я глубоко сожалею, что немецкие братья, все в равной степени вдохновленные любовью к отечеству, вступили в Мюнхене в борьбу друг с другом и нанесли болезненную рану нации на радость нашим врагам. Пожмите друг другу руки над могилами тех, кто пал в этой борьбе с верой в правоту своего дела, как мы, старшее поколение, сделали это в 1866 году. Нашему многострадальному отечеству более чем когда – либо необходимо единство, чтобы справиться с колоссальными трудностями»[10] Для Гинденбурга эти слова вовсе не были пустым звуком. Он сам пришел к принятию республиканского режима, вопреки своим политическим убеждениям, разумно и по доброй воле, и был убежден, что другие могут сделать то же самое.

После провала гитлеровского путча волна беспорядков, захлестнувшая Германию на пять тревожных лет, схлынула. После 1923 года фрайкор и другие военизированные организации, которые процветали на волнениях, отодвинулись на второй план. Страна медленно восставала из хаоса инфляции и гражданской войны. Возродилась надежда, что будущее может быть построено в рамках нового государства, и даже враги республиканского режима стали относиться к нему как минимум терпимо. Были все основания полагать, что режим вскоре окончательно оформится и окрепнет.

Одновременно с изменениями политического климата стал другим и статус Гинденбурга. Многие из тех, кто раньше видел в маршале лидера, способного повести нацию к светлому будущему, теперь обратились к другим лидерам, более соответствующим их ожиданиям. Число делегаций и отдельных посетителей, желавших выказать маршалу дань уважения, с каждым днем уменьшалось. Его только иногда приглашали на роль посредника для разрешения офицерских споров чести. Один или два раза Гинденбурга попросили вмешаться в непрекращающиеся споры между Людендорфом и его многочисленными врагами. В августе 1924 года он поехал в Восточную Пруссию на торжества, посвященные десятой годовщине сражения при Танненберге, чтобы заложить камень для будущего мемориала. Церемония получилась весьма впечатляющей: на нее прибыло около 50 000 человек, среди которых были все оставшиеся в живых генералы, участвовавшие в сражении, а также некоторые высокопоставленные государственные деятели. В противоположность его предыдущему визиту, вызвавшему восторженные демонстрации, на этот раз маршала приняли спокойно и сдержанно. Гинденбург больше не считался политической силой, но все еще оставался почитаемым символом давно ушедшего прошлого.

Глава 3
Выборы 1925 года

28 февраля 1925 года умер первый президент республики Фридрих Эберт. Он сумел подняться над ограничениями партийной политики и выполнял свое высокое предназначение эффективно и с большим достоинством. Его честность завоевала уважение даже правой оппозиции – воистину выдающееся достижение для бывшего изготовителя конской сбруи, которому пришлось столкнуться с социальными предрассудками кастового общества. Его преждевременная смерть в возрасте всего лишь пятидесяти четырех лет была ускорена постоянными нападками националистов на его патриотизм; они явились частью ряда трагических обстоятельств, лишивших Веймарскую республику некоторых деятелей государственного масштаба, которых было немало среди ее лидеров.

Хотя срок пребывания Эберта на его посту в любом случае закончился бы спустя четыре месяца, с его безвременной кончиной страна оказалась не готовой к президентской избирательной кампании. Учитывая относительную стабилизацию обстановки, народ утратил острый интерес к событиям на политической арене. Теперь его больше заботили материальные проблемы, и первые признаки экономического роста лишь ускорили отход нации от политики.

Левые в первую очередь упустили из виду перспективу проведения новой избирательной гонки. Они считали само собой разумеющимся, что Эберт будет продолжать выполнять свои президентские обязанности, иначе говоря, не сомневались в перевыборах. Пока республиканские силы самодовольно рассчитывали на то, что все будет идти как раньше, последние выборы в рейхстаг (декабрь 1924 года) показали значительное усиление позиций демократов. Быстро пошло на спад движение радикалов – и правых, и левых. Создается впечатление, что левые не осознавали важности президентской должности. Хотя Эберт приобрел большой авторитет, урегулировав многие кризисные ситуации, левые упорно считали президента лишь номинальным главой, а его спокойные, непретенциозные методы лишь способствовали укреплению этого мнения. Никто не сомневался, что у нового президента не будет возможностей проявлять инициативу в политической деятельности – ведь республика уже твердо стоит на ногах. Отто Браун, один из социалистических лидеров, в своих мемуарах вспоминал, что не имел никакого желания выступать кандидатом от своей партии, ввиду очевидной неважности роли президентства, и согласился на выдвижение только потому, что был уверен: первая кампания результата не даст.

Правые уделили больше внимания предстоящим выборам. За несколько недель до смерти Эберта государственный буржуазный совет – организация, представлявшая консервативную буржуазию, – создал специальный комитет, которому предстояло найти подходящего кандидата. Его председателем стал Фридрих Вильгельм фон Лебель – в период монархии прусский министр внутренних дел. Главной целью комитета было недопущение выборов Эберта (или любого другого социал – демократа). Поэтому ему предстояло найти человека, привлекательного для всей нации, в том числе и для левых. Иначе говоря, следовало рассмотреть кандидатуры не только из числа правых партий и организаций, но и из групп, занимающих центральную позицию, – партии «Центра» и экономической партии, представлявшей малый бизнес. То, что правых больше заботили президентские выборы, не было случайностью. Правые лидеры поняли, что могут надеяться усилить свое влияние только в рамках республики, а не действуя против нее. И Немецкая национальная народная партия проявила возросшую готовность участвовать в правительстве. Часть ее представителей в рейхстаге поддержали план Дауэса, который регулировал выплату Германией военных репараций. А в январе 1925 года члены Немецкой национальной партии впервые вошли в республиканское правительство. Было очевидно, что принятие правыми республиканского режима поможет упрочнению государства. Чтобы управлять этим процессом, следовало захватить как можно больше ключевых постов, и президентский был одним из них.

Также правые лучше понимали потенциальные возможности этого поста, чем их республиканская оппозиция. Они видели, что сильный лидер, ставший президентом, может эффективно препятствовать усилению влияния рейхстага. В конституции содержалось достаточно средств, чтобы обеспечить президенту большое политическое влияние. «Учитывая большие возможности, которые президент рейха получает, согласно статьям 48, 50, 53, 25, 73 конституции, правые партии должны выбрать одного кандидата, – писал один из партийных деятелей за несколько недель до смерти Эберта, – и представить его избирателям в качестве «надпартийного». Впоследствии государственный буржуазный совет стал считать своей первоочередной задачей, говоря словами его секретаря, «<внушить общественности важность и огромное влияние президента рейха на будущее развитие государства».

Лебель был одним из первых, кто начал разъяснять членам национальной партии необходимость более позитивного отношения к республике. С осени 1924 года он издавал выходящий раз в две недели журнал «Дойчен шпигель», задачей которого был отход от бесплодного противопоставления монархии республике. Он хотел, чтобы «национальное движение» управляло государством посредством осуществления конституционных прав и полностью используя все административные возможности. Укрепление исполнительной власти станет первым шагом. Уступив запросам политической партии, правые уступили слишком много влияния рейхстагу. В статье, опубликованной в журнале в октябре 1924 года, было сказано: «Нашему государству необходима максимально сильная концентрация сил, ведь мы живем в центре Европы. Мы должны дать нашему государству достойного главу, то есть человека, который способен действовать самостоятельно, а не полагаться всецело на парламент». Так «Дойчен шпигель» готовил почву для предстоящих президентских выборов. Такую подготовку издатели считали остро необходимой, поскольку чувствовали, что правые, ввиду бесплодности своей оппозиционной тактики, оттолкнули от себя многих сторонников.

Несмотря на наличие долгосрочных планов, правые оказались, так же как и левые, не готовы к началу предвыборной кампании после внезапной смерти Эберта. Комитет Лебеля провел несколько заседаний, но была достигнута только принципиальная договоренность о необходимости выдвижения «надпартийного» кандидата и ничего более. Лебель призвал немедленно выбрать сильного кандидата, не связанного слишком тесно ни с одной партией. Найти подходящую личность оказалось нелегко. Националисты предложили министра рейхсвера Геслера, военного шефа рейхсвера Зекта и создателя имперского военно – морского флота Тирпица. Поскольку все они были людьми военными, народная партия отвергла эти кандидатуры из боязни негативной реакции со стороны иностранных держав. Канцлер Ганс Лютер, близкий к народной партии, показался неприемлемым националистам. Упоминалось и имя Гинденбурга, но было отклонено в основном из – за его преклонного возраста. Переговорам также препятствовали религиозные различия. В итоге католическая партия «Центра» и ее баварский «отпрыск» – Баварская народная партия отказались от мысли о сотрудничестве с комитетом Лебеля. В конечном счете был номинирован лорд – мэр Дуйсбурга и член Немецкой народной партии доктор Карл Яррес. Способный администратор с обширными связями, он принадлежал к правому крылу партии, и его кандидатура была приемлемой также и для националистов. А являясь протестантом, достигшим высокого положения в католической Рейнской области, он вполне мог привлечь и голоса католиков.

Яррес мог рассчитывать на поддержку более чем одной партии; другие кандидаты представляли только одну свою партию. Ни партия «Центра», ни Баварская народная партия не смогли договориться об одном кандидате. Так же обстояли дела и у левых – демократов, социалистов и коммунистов. От крайне правых был выдвинут Людендорф, он стал кандидатом нацистов. Выборы, прошедшие 29 марта 1925 года, результата не дали: ни один из кандидатов не набрал нужного количества голосов. Далее должен был пройти второй тур, в котором для победы достаточно было набрать большинство голосов.

На этот раз левые решили выдвинуть единого кандидата. Центристы, социал – демократы и демократы объединились в так называемый «народный блок» и выдвинули бывшего канцлера Вильгельма Маркса, который в первом туре выступал кандидатом от партии «Центра». Коммунисты снова выдвинули лидера своей партии Эрнста Тельмана. Это решение было принято вопреки позиции Коминтерна, который, на определенных условиях, был готов поддержать Отто Брауна и даже Маркса.

Шансы Маркса на победу оценивались как весьма неплохие. Он не был видным государственным деятелем, но его уважали как человека честного и работоспособного. За его плечами была блестящая карьера в качестве судьи – он достиг высшего положения в прусской системе правосудия. Человек, умеющий вести переговоры и разрешать споры, он имел репутацию, скорее, ловкого третейского судьи, чем энергичного и находчивого лидера. Занимающий умеренную позицию со склонностью к либерализму, он был приемлемым кандидатом для левых. Кроме того, он был известен как сторонник сотрудничества с правыми и, хотя поддерживал республику, всегда противостоял попыткам убрать всех монархистов из партии «Центра». Было очевидно, что этот кандидат олицетворяет компромиссное решение, но вместе с тем считалось, что он справится с функциями президента. Основным недостатком было его католическое вероисповедание, что непременно должно было отвратить от него многих протестантов.

Поскольку Маркса поддерживал «Центр» и социалисты, немецкие националисты были убеждены, что Яррес не сможет его победить: они без энтузиазма относились к его возможному президентству и пользовались любой возможностью, чтобы настоять на отказе от его кандидатуры. Прошел слух, что во втором туре будет участвовать Гинденбург. Теперь многие открыто требовали, чтобы маршал стал кандидатом от правых. Были предприняты попытки прозондировать его готовность. Ответ Гинденбурга был отрицательным, но его «нет» сочли несерьезным. 1 апреля, то есть через три дня после первого тура, лидеры старой консервативной партии имперского периода, ставшей анклавом в Немецкой национальной партии, решили поддержать его кандидатуру в комитете Лебеля (недавно переименованном в «блок рейха»).

Нет сомнений, с их стороны это был жест отчаяния. Они не проявили никакого интереса к Гинденбургу во время подготовки первого тура. В действительности многие консерваторы прежних времен смотрели на него с недоверием: они так и не смогли простить ему «предательства» императора в ноябре 1918 года. Но, желая во что бы то ни стало не дать сторонникам республики посадить в президентское кресло своего кандидата, они, подавив свои сомнения, обратились к маршалу. Граф Вестарп, один из лидеров консерваторов, голосовавший за выдвижение Гинденбурга, почти извиняясь, пытался объяснить свою позицию Национальному собранию: «Мы надеемся, что вы также поймете, как сложившаяся ситуация повлияла на выбор кандидата».

Были и другие возражения против выдвижения Гинденбурга. Самым серьезным аргументом был его возраст, кроме того, у маршала не было политического опыта. Учитывая важность, которую правые придавали президентству, эти соображения оказались достаточно весомыми для националистов, чтобы его имя было вычеркнуто из списка кандидатов. Немецкая народная партия не рассматривала его кандидатуру во время первого тура выборов.

Теперь все возражения были отклонены теми, кто видел в маршале единственного человека, обладавшего влиянием достаточным, чтобы вырвать победу из рук Маркса. Они уже не рассчитывали избрать сильного лидера, а только пытались выбрать кандидата, который наверняка одержит победу. «Наш кандидат должен быть настоящей личностью, – сказал Лебель, предлагая создать выборный комитет. – Он должен точно знать, чего хочет, заботиться об интересах отечества, иметь богатый опыт в экономической и политической областях, быть человеком достойным, способным, если необходимо, не считаться с интересами партий и использовать свои конституционные права тактично и умело». Лебель через своего брата офицера был знаком с Гинденбургом. Он знал, что у маршала нет качеств, которые он считал необходимыми для президента, но теперь предпочел проигнорировать это. Вестарп и другие поступили так же. Каковы бы ни были недостатки маршала, выбор его был предпочтительнее, чем Маркса, чье президентство означало бы консолидацию республики и невозможность возврата авторитарного режима.

Далеко не все правые были согласны, что маршал – подходящий кандидат. Многие националисты выдвигали свои прежние возражения. Почти до дня номинации такие консервативные газеты, как «Дойче тагесцайтунг» и «<Кройццайтунг», настаивали на том, что Гинденбург слишком стар, чтобы взять на себя тяготы президентства. Многие провоенные организации возражали против его выдвижения, частично по тем же соображениям, частично потому, что их члены, люди молодые, уже не испытывали к маршалу такого благоговейного почтения, как их старшие товарищи. Для этих непримиримых врагов нового государства он был личностью, заключившей услужливый мир с республикой и теперь жившей в комфорте. Под предлогом того, что почтенного старого маршала нельзя втягивать в изнурительную избирательную гонку, организация ветеранов, носившая название «Стальной шлем», до последнего момента протестовала против его выдвижения.

Самые серьезные возражения были выдвинуты Немецкой народной партией. Ее лидер, министр иностранных дел Штреземан, в это время был занят весьма деликатными переговорами с Англией и Францией, которые со временем привели к заключению пакта Локарно. Поэтому руководимая им партия была особенно щепетильна в части международных последствий выборов. Она не без оснований опасалась, что выборы Гинденбурга придутся не по душе западным странам. В частности, Франции наверняка не понравится, что фельдмаршал, участвовавший в Первой мировой войне, будет выбран президентом грозного соседа. Также существовало опасение, что Соединенные Штаты отзовут остро необходимые кредиты, выданные для восстановления немецкой экономики, если президентом станет человек с репутацией милитариста и монархиста. На этот счет промышленные группы Немецкой национальной партии были согласны со своими коллегами из народной партии. Промышленники хотели видеть президентом Ярреса. Причем отдаваемое ему предпочтение объяснялось не только страхом перед возможной неблагоприятной реакцией со стороны иностранных держав. От Ярреса, главы крупного промышленного города, можно было ожидать большего понимания нужд промышленности, чем от Гинденбурга, называвшего своим домом аграрную Восточную Пруссию. Поскольку именно промышленники финансировали кампанию, их возражения нельзя было полностью игнорировать.

Несмотря на мощную оппозицию, сторонники выдвижения Гинденбурга не желали сдаваться. Пребывая в убеждении, что только он, и никто другой, может вырвать победу у Маркса, они решили еще раз обратиться к маршалу, и 1 апреля соответствующая делегация прибыла в Ганновер. Визит не был неожиданным для Гинденбурга. Когда стало очевидно, что Ярресу кампанию не выиграть, к маршалу постоянно поступали предложения принять участие в следующем туре выборов. Он отказывался. Одному из своих доверенных лиц он написал, что, учитывая весьма почтенный возраст и отсутствие политического опыта, он не имеет никакого желания становиться президентом. Даже если широко распространилось убеждение, что от него зависит спасение страны и его избрание можно считать гарантированным, он все равно убежден, что имеются более достойные кандидаты. А он предпочитает дожить свою жизнь спокойно в тишине и уединении его ганноверского дома.

Таким образом, хотя его возражения и не были безоговорочными, Гинденбург не стремился к президентству. Не говоря уже о других соображениях, для него не был привлекательным ни один пост, который бы втягивал его в противостояние, а этого как раз президент не может избежать. Вместе с тем он знал, что миллионы немцев до сих пор смотрят на него как на один из немногих оставшихся у раздираемой спорами нации символов единства.

Поражение Ярреса заставило Гинденбурга пересмотреть свою позицию. Он сказал своим близким, что, если страна позовет его теперь, он сочтет своим долгом дать свое имя делу национального единства. Представителям немецких националистов, объяснив, что его удерживает, маршал сказал: «Если вы уверены, что мое избрание необходимо ради блага отечества, я соглашусь, и да поможет мне Бог». Все же он желал убедиться, что такая необходимость действительно существует и вся нация, а не представители одной или двух партий, хочет видеть его на этом посту, и только потом дать окончательный ответ. Он принимал многих посетителей, но ответ всегда был один: он даст свое согласие, только если его поддержат все правые партии и при этом он будет уверен, что его отказ поставит под угрозу отечество.

Маршал, конечно, узнал о возражениях Штреземана и его коллег против его президентства. 5 апреля к нему прибыли представители народной партии и настоятельно советовали не принимать участия в номинации. Они изложили возможные негативные политические последствия его выдвижения. Они также довели до его сведения, что шансы выиграть являются весьма сомнительными. Но в этом вопросе сторонники маршала получили неожиданную поддержку. Лидеры Баварской народной партии решили поддержать выдвижение маршала. Они предпочли протестанта Гинденбурга католику Марксу, несмотря на тесные католические связи партии, потому что поддержка Маркса означала бы сотрудничество с социал – демократами. А любое подобное сотрудничество вызывало отвращение у их сторонников. У них еще были свежи в памяти перегибы советского режима в Баварии 1919 года, и они упрямо отождествляли с ним всех социалистов. Кроме того, монархист Гинденбург был особенно привлекательным кандидатом для партии, которая никогда не оставляла надежды увидеть на баварском троне кронпринца Рупрехта.

Но Гинденбург был слишком потрясен возражениями Немецкой народной партии, чтобы обрадоваться увеличению числа его сторонников. 7 апреля он решил отказаться от данного ранее согласия баллотироваться на пост президента. Соответствующая телеграмма была составлена и передана по телефону «блоку рейха». В ней было сказано, что маршал не сможет, ввиду преклонного возраста, принять на себя все тяготы президентства и призывает всех, «кому судьба страны дороже партийных интересов», голосовать за Ярреса и, таким образом, избежать опасного раскола. Непринятие участия в выборах, предостерегал он, будет тяжелым ударом для страны в критический момент ее истории.

По получении этой информации Немецкая народная партия решила не отправлять к Гинденбургу еще одного представителя, который уже был готов ехать, чтобы продолжать внушать маршалу мысль об опасности его президентства. Но немецкие националисты не собирались сдаваться. Не ставя в известность представителей народной партии, они получили согласие Гинденбурга на отсрочку публикации телеграммы (однако согласие поступило слишком поздно, чтобы не позволить опубликовать его всем газетам). И опять – таки, не информируя народную партию, тем же вечером они отправили специальную миссию в Ганновер, призванную убедить Гинденбурга пересмотреть свое решение.

Эмиссары для этой деликатной цели были выбраны с умом. Возглавлял миссию адмирал фон Тирпиц, принадлежавший к тому же поколению, что и Гинденбург. Адмирал был всего лишь на год моложе маршала и понимал его лучше, чем любой молодой человек. Он был опытным и умелым переговорщиком, обладал даром убеждения и принадлежал к тому крылу партии, которое понимало бесплодность слепой обструкции и признавало возможность, в определенных пределах, сотрудничества с республикой. Можно было надеяться, что его умеренная, примиренческая позиция понравится маршалу, который также утверждал, что немецкие националисты должны ориентироваться на более тесное сотрудничество с новым государством. Другой посланец, Вальтер фон Койдель, должен был напомнить маршалу себя. Внук одного из помощников Бисмарка, он был землевладельцем из Восточной Пруссии и принадлежал к той самой аграрной знати, к которой Гинденбург чувствовал свою близость и социально, и эмоционально. В то время ему было сорок лет, и он мог считаться представителем молодого поколения.

Беседа длилась несколько часов. Тирпиц внушал Гинденбургу необходимость его выдвижения, взывал к чести маршала, его чувству долга, убеждал не прекращать славное служение отечеству. В результате Гинденбург отозвал свой отказ и попросил представить ему доклад об отношении разных партий, входящих в «блок рейха». Он пообещал, ознакомившись с этими материалами, дать окончательный ответ.

«Блок рейха» снова собрался на совещание 8 апреля. За прошедшее время поступили новые телеграммы от разных организаций – «Юнгдойчер Орден», союз «Викинг», «Стальной шлем», – требующих оставить кандидатуру Ярреса. Но была и телеграмма и от самого Ярреса, который предложил отозвать свою кандидатуру, чтобы избежать раскола правых. Несмотря на это, представители народной партии и крупные промышленники продолжали его поддерживать. Представитель нацистов также возражал против кандидатуры Гинденбурга, но предполагал, что, после того как о возможности выдвижения маршала было объявлено публично, выдвижения не избежать. С другой стороны, немецкие националисты, экономическая партия, Земельный союз, протестантские трудовые союзы и некоторые другие организации горой стояли за Гинденбурга. Делегаты народной партии еще раз объяснили, почему они считают кандидатуру Гинденбурга не самой лучшей, однако, столкнувшись с подавляющим большинством оппонентов, сдались, хотя и продолжали считать шансы на победу маршала сомнительными. После телефонного звонка Яррес немедленно снял свою кандидатуру. Лебель позвонил Гинденбургу и сообщил об итогах совещания. Маршал поинтересовался мнением представителей народной партии. Получив ответ, что они продолжают выражать сомнения, он попросил Лебеля прислать его личный доклад, после чего обещал принять окончательное решение. Однако Лебель, опасаясь, что опять возникнут какие – нибудь непредвиденные трудности, начал настаивать на немедленном ответе. Пребывая в нерешительности, старый маршал попросил совета у Лебеля. Тот, разумеется, посоветовал соглашаться на выдвижение, что Гинденбург и сделал.

В процессе предварительных совещаний политические вопросы не обсуждались. Поскольку победа подразумевалась благодаря силе личности Гинденбурга и его большой популярности, не было необходимости в выработке конкретной политической программы. Также не были необходимыми или целесообразными какие – то особые договоренности. Лебель и его приближенные знали, что Гинденбург недолюбливает политику, и, чтобы не раздражать его и не рисковать вызвать его неудовольствие с последующим отказом от участия в выборах, они решили отложить все на потом. Учитывая, что Гинденбургу всегда было необходимо руководство, они не сомневались, что он сам обратится к ним за советом и помощью.

Но если его сторонникам и приходилось идти на уступки, то и сам он в свою очередь тоже пошел навстречу желанию нации. В один из моментов, во время предварительных переговоров с немецкими националистами и «блоком рейха», Гинденбург обратился к бывшему императору, чтобы получить его одобрение на столь серьезный шаг. Его статс – секретарь Отто Мейснер в своих мемуарах вспоминает, что на личный запрос, направленный в адрес бывшего монарха, был дан ответ, что с этой стороны никаких трудностей не предвидится. В письме, посланном Вильгельму два года спустя, маршал утверждал, что согласился на выдвижение своей кандидатуры только после одобрения этого шага его императорским величеством. Этот жест полностью соответствовал личному отношению Гинденбурга к Вильгельму. Он продолжал хранить преданность императору и искренне надеялся, что настанет день, когда бывший монарх снова взойдет на престол.

Тем не менее Гинденбург не выдвинул возражений, когда его помощники – организаторы кампании отвергли, как ложные, все предположения, что Гинденбург заручился согласием Вильгельма. Мейснер позже заявил, что опровержения давались с ведома Гинденбурга. Этот факт находит подтверждение и в воспоминаниях Герхарда Шульце – Пфельцера, тогда являвшегося одним из пресс – агентов. Как – то раз, во время интервью американской газете, Гинденбург и сам сказал, что не консультировался с императором. Позже он поручил Мейснеру давать подобные опровержения по «<его специальному распоряжению». Возможно, он действовал таким образом исходя из преданности императору, которого желал избавить от беспокойства. Представляется важным, что бывший монарх также приказал отрицать то, что он одобрил кандидатуру Гинденбурга. Такое положение вещей находилось в строгом соответствии с осторожной и сдержанной позицией Гинденбурга, которую он занимал в вопросах, касающихся монархии[11].

Такова череда событий, предшествовавших выдвижению кандидатуры Гинденбурга на пост президента. Официальное свое согласие он дал 9 апреля 1925 года на короткой церемонии, проведенной в Ганновере.

Избирательная кампания маршала была созвучна характеру его номинации. Она была отмечена полным отсутствием спорных вопросов, если не считать вопроса о возрасте, который был сразу же отметен со ссылкой на императора Вильгельма I, Клемансо и других государственных деятелей, которые служили своей стране, даже находясь в более почтенном возрасте. Главный упор был сделан на характер Гинденбурга – «<его простоту и честность, лояльность, чувство долга, целостность и неподкупность». «<У Гинденбурга нет партийной политической программы, он не выступает кандидатом от партийной политической коалиции, – было сказано в обращении «блока рейха». – Он является кандидатом всей нации и как будущий глава государства совершенно свободен в своих решениях». Маркс, с другой стороны, был объявлен пленником социал – демократов. Его кандидатура была охарактеризована как результат сделки между партией «Центра» и социалистами, с помощью которой последние надеялись снова захватить власть для проведения своей социалистической программы. «Центр» готов продаться им. Веймарская коалиция превратилась в революционный блок. В этой кампании «блок рейха» защищает государство от социал – демократов». Особое внимание следовало уделить опасениям, которые многие социал – демократы и демократы имели относительно Маркса. С другой стороны, возражениям против Гинденбурга, якобы являвшегося монархистом и милитаристом, следовало противопоставить тот аргумент, что, став президентом, он посвятит себя исключительно достижению «социальной справедливости, религиозного равенства, мира внутри страны и во всем мире».

Кампания двигалась в намеченном направлении. Ораторам было указано всемерно подчеркивать аполитичный характер кандидата и одновременно величие его личности. В одной из речей с некой мистической торжественностью было отмечено, что «Гинденбург – не «кандидат»… Никто не может и не должен вести его «ближе» к немецкому народу. Гинденбург – это сама Германия. Он выступает за национальное самосознание, надежды народа и их исполнение. В эти дни, характеризующиеся всеобщей нерешительностью, недостойной слабостью и бесплодными разглагольствованиями, имя Гинденбурга эхом прокатывается, почти как миф, по стране во славу Германии и доходит до нас». Человек, для которого отечество было всегда превыше всего, станет творцом нового, истинно немецкого единства «Никогда маршал не изменил своей лояльности по отношению к «новому порядку», безусловно ему чуждому. Ведь понятие отечества для него не пустой звук, а нечто святое, к чему он испытывает чувство долга и безмерную любовь». В речах также подчеркивались его достоинство и безупречная честность. «Вопрос не в том, чтобы решить, каким должно быть правительство, прямо или косвенно, тем или иным путем проводить нашу внешнюю политику. Вопрос в том, чтобы поставить во главе нашего государства лучшего, заслуженного человека с незапятнанной репутацией, неподкупного стража законности и морали».

Личная деятельность Гинденбурга в период избирательной кампании имела мало касательства к подобным обобщениям, которые его вполне устраивали, поскольку ни к чему не обязывали. Он попросил помощника составить для него список лаконичных патриотичных высказываний и вовсю использовал их в посланиях организациям и частным лицам. Он упорно придерживался того, что считал непартийным характером поведения, отказывался общаться с представителями других партий, принимая только членов «блока рейха». На деле большинство из последних активно работали и в Немецкой национальной народной партии, но это, казалось, его не тревожило. В действительности он все же поддерживал связи с партийными представителями: министр внутренних дел Мартин Шиле выступал в качестве офицера связи между ним и немецкими националистами.

11 апреля Гинденбург опубликовал пасхальное обращение к нации. Немцы, исполненные патриотических чувств, утверждал он, предложили ему занять высший пост в рейхе, и, после серьезных размышлений, он откликнулся на их предложение. Если его выберут, он дает торжественное обещание служить стране в соответствии с конституцией, не обращая внимания на партийную принадлежность или социальное положение и экономический статус личности. «Как солдата, меня всегда заботила судьба народа, а не отдельной его партии». Вместе с тем он заверил тех, кто мог увидеть в нем потенциального диктатора, что не собирается подавлять партии. «В парламентском государстве они необходимы, но глава государства должен стоять над ними и быть от них независимым, работая для каждого немца». Маршал заверил, что никогда не терял веру в немецкий народ и в Божью помощь, но он уже слишком стар, чтобы поверить в чудесную, моментальную перемену. «Ни одна война, ни одно внутреннее восстание не может обеспечить свободу нации, которая все еще пребывает в цепях и, увы, разделена внутренними разногласиями. Мы должны работать – напряженно, спокойно, мирно». Между тем, так же как и первый президент, никогда не отрицал своего происхождения – социал – демократического рабочего, – никто не может ожидать от него сиюминутного отказа от своих политических убеждений. «Я считаю решающим не форму государственного устройства, а дух, который вдохновляет эту форму. Я предлагаю свою руку каждому немцу, который является патриотом, сохраняет достоинство в своей стране и за ее пределами, стремится к религиозному и социальному миру, и прошу его помочь мне в работе ради реабилитации нашего многострадального отечества».

Обращение было умеренным, сдержанным и выражало искренние убеждения Гинденбурга. Но уже первое предложение в этом обращении должно было заставить восприимчивых читателей задуматься. Он заявил, что к нему обратились немцы, исполненные патриотических чувств. В этом заключался намек, что патриотизм, чувство, которое, как утверждали правые, заботило только их, могло быть обнаружено и в его лагере. Иначе говоря, даже не имея определенной платформы, кампанию Гинденбурга нельзя было назвать полностью стоящей над идеологическими и партийными проблемами.

Предоставив другим произносить речи на митингах, Гинденбург позволил себе лишь два публичных обращения. Первым было его краткое выступление перед собранием представителей немецкой и иностранной прессы, а также делегатов политических, экономических и культурных организаций в Ганновере. Вторым стало радиообращение к нации. В обоих случаях он представил себя непартийным кандидатом, руководимым только чувством долга. Он пообещал, что будет служить своему народу, мирно трудиться ради единства и реабилитации нации и при этом строго соблюдать конституцию. На встрече с прессой, последовавшей после его первой речи, он еще раз объяснил свою позицию: «Я не милитарист, как утверждают мои оппоненты. <…> И я не беспомощный старик в инвалидной коляске – мои оппоненты хотят, чтобы именно в этот образ поверила страна. <…> Что же касается задач на будущее, готовых ответов у меня нет. Я не собираюсь сейчас обсуждать в подробностях насущные вопросы. Если я стану президентом, канцлер и кабинет будут руководить, соблюдая законы и конституцию».

В его заявлениях постоянно присутствовала одна тема: в отличие от республиканских партий те, что объединились в «блок рейха», преданы общим великим целям. К несчастью, это было далеко от истины, и одна из главных проблем организаторов предвыборной кампании маршала заключалась в том, что многие его сторонники от всего сердца ненавидели друг друга. Происходили постоянные стычки между немецкими националистами и народной партией, они не уставали обмениваться обвинениями и контробвинениями. Дня не проходило без укола националистов в адрес несчастного Штреземана, которого они обвиняли в забвении национальных интересов страны при ведении внешней политики. Штреземан сразу же после выдвижения Гинденбурга отправился в длительный отпуск. Таким образом он желал избежать участия в кампании маршала, поскольку ожидал неблагоприятной реакции со стороны иностранных государств, причем настолько неблагоприятной, что она могла поставить под удар все его внешнеполитические планы. Реакция за рубежом действительно оказалась бурной сверх всяких ожиданий, и Лютер даже задумался, не предложить ли Гинденбургу снять свою кандидатуру. Но об этом плане пришлось забыть, поскольку его уход мог быть приемлемым, только если бы Маркс тоже отказался от участия в кампании в пользу другого кандидата, а подходящего человека, увы, не было. Немецкая народная партия скептически относилась к кандидатуре Гинденбурга до самых выборов. Такую же позицию занимало большинство Баварской народной партии. Дело дошло до того, что Гинденбург и сам начал подумывать о выходе из кампании.

Вся тяжесть затруднительного положения, в котором находились правые, была раскрыта либеральной газетой «Берлинер тагеблатт». Ее сотрудники получили доступ к протоколу встречи лидеров немецких националистов, изобиловавшему обвинениями в адрес народной партии, экономической партии и «блока рейха». На встрече также прозвучали сомнения относительно шансов маршала на успех. Эту неуверенность разделяли и многие руководители предвыборной кампании Гинденбурга. В дневнике Штреземана содержится множество сомнений и жалоб на трудности в обеспечении финансовой поддержки. «Мрачный пессимизм господствует во всем, что касается кандидатуры Гинденбурга, – записал он 20 апреля. – Берлинский «блок рейха» не имеет никаких возможностей. Все пребывают в смятении, энтузиазм отсутствует». Даже хорошо информированное министерство рейхсвера еще 24 апреля, то есть за два дня до выборов, не давало прогнозов, сумеет ли Гинденбург победить.

У оппозиции тоже хватало трудностей. Частично они были связаны с личностью Маркса, а частично с особыми проблемами, которые непременно должны были возникнуть у людей, решивших противопоставить себя человеку масштаба Гинденбурга. Маркс – прекрасный собеседник, проявлявший себя во всем блеске при неформальном общении с небольшими группами людей, не был большим оратором и сильной личностью. Его судейское прошлое заложило основу сдержанного и бесцветного стиля речи, характерного для старого законника. (Когда впервые рассматривалась его кандидатура, отсутствие популярности и привлекательности заботило многих его сторонников.) Человек скромный и сознающий свои недостатки, Маркс не мог придать своим обращениям авторитетного тона Гинденбурга. «Многие части нации удостоили меня своим доверием, предложив мою кандидатуру на пост президента германского рейха», – сказал он в своем пасхальном обращении к народу (как это не похоже на обращение Гинденбурга!). Маркс также считал своей главной и первоочередной задачей сохранение единства Германии, которое не должно быть только организационным и лингвистическим. «(Национальное единство должно быть понятием духовным. Духовное единство подразумевает принципиальное согласие по вопросу социальной общности и целей сотрудничества с другими народами. Основами нашей социальной общности, как мне кажется, являются свобода личности и чувство долга по отношению к обществу. Это время не только лишений, но и величия. Это время Пасхи, когда люди, запутавшиеся в паутине материальных проблем, ищут высшие жизненные ценности». В заключение Маркс пожелал, чтобы «этот поиск и это стремление увенчались успехом именно сейчас, когда на карту поставлены жизнь и будущее нации. <..> Пусть свобода и моральный долг станут руководящими принципами для всей нации, выше всех прочих интересов и партий. Работать ради этой высокой цели на любом месте, которое даст мне воля и доверие народа, – мое главное желание».

В речах, произносимых во время предвыборной кампании, Маркс предостерегал от бесплодного «размахивания саблями» и обещал сделать все для достижения взаимопонимания во внешней политике. Он хотел, чтобы Германия участвовала в расширении международной торговли, напомнил слушателям о необходимости внутренней стабильности для развития экономики и получения иностранных кредитов. Свою главную задачу внутри страны он видел в защите демократических республиканских институтов от врагов, как справа, так и слева, в укреплении этих институтов посредством обеспечения социальной справедливости и религиозного равенства. Маркс всячески избегал прямых споров с Гинденбургом и стремился упоминать о маршале как можно реже. В нескольких случаях, когда Маркс все же упомянул о маршале, он почти извинялся за то, что находится в оппозиции.

В одной из своих речей он не поскупился на дифирамбы в адрес Гинденбурга как победителя при Танненберге. Он подчеркнул, что чувствует необходимость выразить глубокое восхищение национальным героем, и высказал искреннее сожаление, что вынужден вступить в борьбу против него. Он не затронул таких вопросов, как отсутствие у Гинденбурга политического опыта, преклонный возраст, преданность монархии. Также он ни слова не сказал о некоторых ошибочных суждениях маршала во время войны, которые могли иметь некоторое влияние на вопрос о его пригодности для роли президента. Учитывая особое положение Гинденбурга, Маркс разумно посчитал, что подобные мелкие нападки не добавят лично ему симпатии избирателей. Напротив, они могли вызвать раздражение и оттолкнуть его сторонников.

Католическое вероисповедание Маркса также оказалось препятствием, хотя оценить число голосов, потерянных по этой причине, невозможно. Кроме убежденных протестантов, этот факт удержал от внесения своих фамилий в списки избирателей Маркса радикальных социал – демократов. Правда, их в основном не устраивало его нежелание бросить открытый вызов Гинденбургу. По некоторым оценкам, несколько сотен тысяч рабочих – социалистов по этой причине воздержались от поддержки Маркса, но, если судить по официальным отчетам избирательной комиссии, эта оценка представляется слишком завышенной.

Но существовали еще значительные резервы сил у республики, которые не давали возможности с оптимизмом смотреть на потенциальные результаты выборов. Одним из основных можно считать «Железный фронт» – организацию, поддерживающую республику, в которую входили по большей части ветераны. Она была основана за год до появления таких антиреспубликанских групп, как «Стальной шлем», нацистских штурмовых отрядов и коммунистического «Союза борцов Красного фронта». «Железный фронт» рос поистине с удивительной скоростью, правда, утверждение его лидеров в первую годовщину существования организации, что число его членов перевалило за 3 миллиона, все же, вероятнее всего, преувеличено. Но последователей у него было действительно много. Желание защитить новую демократическую республику против нападок экстремистов было сильным, да и военная организация «Железный фронт» – форма, парады и марши – обладала несомненной привлекательностью. Показателем эффективности этой организации являлась тревога, с которой правые следили за ее ростом, и усилия, прилагаемые ими для ответного укрепления своих рядов.

«Железный фронт» проявлял особую активность во время президентской кампании: где бы ни появлялись его представители, они производили большое впечатление на публику своей сплоченностью, силой и дисциплиной. Они обеспечивали охрану Маркса и организаторов его кампании на митингах и других мероприятиях, устраивали парады и факельные шествия, весьма красочные и сопровождаемые военной музыкой. Оркестры собирали большие толпы людей, создавали военно – романтическую атмосферу, которая показывала, что солдатский дух не является исключительной монополией лагеря Гинденбурга. В первую очередь ряды «(Железного фронта» пополняли социал – демократы, но были и демократы, а также представители партии «Центра». Таким образом, он служил связующим звеном между тремя партиями – факт, являвшийся несомненным преимуществом и служивший показателем единства народного блока. Сотрудничество между партиями, поддерживавшими Маркса, было намного более тесным, чем между партиями, работавшими на Гинденбурга.

День выборов приближался, а их исход оставался неопределенным. Народ отправился к избирательным урнам 26 апреля 1925 года. Гинденбург одержал победу с небольшим преимуществом – в 7 %. За Маркса было подано 13 751 000 голосов, за Гинденбурга – 14 655 000. Кандидат от коммунистов Тельман получил 1 931 000 голосов. Отчет избирательной комиссии показал, что те, кто ставил на Гинденбурга, оказались прозорливее. Во втором туре выборов участвовало почти на 3,5 миллиона больше избирателей, чем в первом. Из них 3 миллиона отдали свои голоса маршалу. Маркс получил всего на 500 000 голосов больше, чем в первом туре.

Также выявились следующие любопытные детали: как и Ярреса, Гинденбурга поддерживали протестантские аграрные регионы севера и востока Германии. Маркс лидировал в католических и по большей части промышленных районах, а также в традиционно либеральных Бадене и Вюртемберге. Даже в Баварии религиозные связи оказались прочнее, чем ожидалось, и большая часть Баварской народной партии отказалась последовать за своими лидерами и отдала свои голоса Марксу. И если маршал набрал в Баварии больше голосов, чем Яррес, Маркс завоевал здесь еще больше сторонников для народного блока в сравнении с первым туром. Он немного уступил Тельману, который в первом туре набрал здесь 60 000 голосов. В целом дисциплина у социал – демократов оказалась на высоте, и, за исключением Саксонии, лишь очень немногие социалисты выразили открытое неповиновение руководству, воздержавшись или проголосовав за Тельмана.

Самые важные перемены произошли в промышленных районах. Гинденбург уменьшил республиканское преимущество в Рейнской области, Вестфалии и Верхней Силезии, и это несмотря на преобладание католических элементов в этих районах. В Саксонии, оплоте протестантов, где республиканские партии имели незначительное большинство в первом туре, он уверенно обошел Маркса. Гинденбург не только привлек большинство новых голосов, но также значительный сегмент демократической партии проголосовал за него. Такое перераспределение явилось реакцией на воинственность саксонского трудового движения (небольшое число новых голосов, полученных Тельманом, обеспечила именно Саксония). Но и демократы кое – где покинули свою партию. Даже в Гамбурге, всегда считавшемся оплотом либералов, Гинденбург обошел Маркса, и именно благодаря перераспределению голосов демократов. Либеральная буржуазия еще раз продемонстрировала неверие в перспективы Веймарской республики.

Что касается Маркса, кроме Баварии, он получил много новых голосов в Берлине. Здесь он увеличил республиканский отрыв до 60 %. Столица, являвшаяся политическим барометром, от избрания маршала ожидала одних неприятностей и старалась удержать его подальше от президентского кресла.

Хотя Гинденбург и победил, он не получил большинства голосов – за Маркса и Тельмана вместе проголосовало больше избирателей. Но поражение Маркса нельзя приписать только решению коммунистов выдвинуть собственного кандидата. Полная поддержка католической Баварской народной партии также обеспечила бы ему победу. Должно быть, больше всего его разочаровало отступничество нескольких сотен тысяч центристов, отдавших свои голоса Гинденбургу. Вместе с переходом части демократов к Гинденбургу таких голосов набралось около 500 000. Таким образом, отступничества членов партии Маркса, считавшейся главной опорой республики, оказалось достаточно, чтобы привести к поражению Маркса и победе Гинденбурга, одержанной с преимуществом всего лишь в 904 000 голосов[12].

Оценку итогов выборов, вероятно, стоит начать с того, что они не означали. Победа в них фельдмаршала, прославившегося в Первой мировой войне, не была демонстрацией военной агрессивности. Что касается военного аспекта, Гинденбург был для нации победителем при Танненберге, а эта битва велась в защиту Германии. Даже если сделать скидку на излишества в тактике кампании, тон речей «блока рейха» и издаваемых им статей дает достаточно свидетельств того, что основной упор делался на лояльность Гинденбурга конституции, его преданность делу мира и порядку. Именно такая постановка вопроса больше всего привлекала колеблющихся избирателей, измотанных внутренними ссорами, раздиравшими Веймарскую республику. Как и в 1914 году, массивная фигура Гинденбурга, создаваемое им впечатление силы и надежности убедили миллионы немцев в том, что он обеспечит сильное лидерство, которого им так не хватало. Для нации, которая поколениями взирала на армию как на единственную силу, способную научить недисциплинированных людей солдатским понятиям о дисциплине и порядке, он был воплощением этих качеств. «Нации был необходим даже не сам маршал, – заметил один из его биографов. – Народу был нужен солдат».

Если выборы Гинденбурга не были мандатом для шовинистской воинственности, не стали они и победой монархического движения. Народный блок нередко изображал кампанию борьбой между реакционным монархизмом и демократическим республиканским движением, но это было не более чем пропагандистское упрощение. Принятая «блоком рейха» тактика кампании явственно свидетельствовала о том, что монархизм вовсе не рассматривался как решающий факт победы, более того, его значение постоянно уменьшалось. Да и собственное поведение Гинденбурга подтверждает этот факт – даже при полном отсутствии политического опыта маршал чувствовал общественное мнение и не мог его игнорировать. Если далеко не единичные его сторонники и видели в нем продолжателя традиций монархизма, то они оставались в меньшинстве. Подавляющее большинство его сторонников отдали свои голоса Гинденбургу – национальному герою, а вовсе не приверженцу бывшего монарха или любого другого потенциального претендента на престол.

В результате в первые дни после выборов воцарилось смятение; никто не брался точно определить, как же именно оценивать их результаты. Правая пресса, естественно, представила их как блестящее подтверждение правильности своей политики. Но, радуясь победе, правые не могли не задумываться, не послужит ли президентство маршала укреплению республики – ведь он поклялся строго придерживаться конституции. Левые, со своей стороны, тревожились, что поражение их кандидата явится тяжелым ударом для республики. Несколько успокаивало то, что все понимали: маршал – не тот человек, которого можно втянуть в какие бы то ни было авантюры. Очень скоро и правые, и левые пришли к выводу, что выборы Гинденбурга в действительности не были столь важны, как это показалось поначалу. Личность маршала и небольшой разрыв между кандидатами стали прелюдией далеко идущих последствий. «Любой, сохранивший способность мыслить хладнокровно, мог увидеть, что решение в действительности не было слишком уж важным, – писал историк Ганс Дельбрюк в своем обзоре итогов выборов, опубликованном в «Пруссише ярбюхер» – печатном органе умеренных правых. – В чем, собственно, разница между Гинденбургом и Марксом с точки зрения их личных качеств и политической программы? В своих взглядах на социальную политику Маркс определенно намного ближе к Гинденбургу, чем к своим сторонникам – социалистам. <…> Гинденбург должен проводить сильную внешнюю политику, но не сможет это сделать из – за слабости Германии. <..> Гинденбург должен стать лидером и глашатаем реставрации монархии? Эта идея очень скоро будет отброшена. Произойдет как раз обратное, и выборы маршала обернутся великим разочарованием для многих. Он так же мало собирается реставрировать монархию, как и давать новое направление внешней политике. Став президентом, он ослабит неприязнь, с которой большая часть нации относится к республике».

Статья в еженедельнике левых «Ди вельтбюне» также подчеркивала, что разница между Гинденбургом и Марксом совсем не велика. Она предсказывала, что Гинденбург приведет Германию в Лигу Наций и что он подпишет пакт о безопасности, вошедший в историю как пакт Локарно, с Британией и Францией.

«Играм в реставрацию монархии новому президенту помешает слабость монархистской победы (если им уже не помешала присяга, принесенная человеком чести). Так же как Эберту приходилось учтиво обращаться с немецкими националистами, Гинденбургу придется идти навстречу социал – демократам. То, что он не собирается освободить республику от шовинистически и монархически настроенных офицеров, очевидно. Но Маркс тоже не сделал бы этого. Гинденбург и Маркс вовсе не полярно противоположны».

Если говорить о перспективах, эта точка зрения была вполне обоснована. Она явно была основана на продолжающемся «нормальном состоянии» обстановки, при котором власть президента ограничивается правительством и рейхстагом. Даже учитывая такое «нормальное состояние», следовало еще проверить, кто сможет стать лучшим президентом республики: Гинденбург, который ее лишь терпел, или Маркс, искренне в нее веривший? На политико – эмоциональную атмосферу в стране не могло не повлиять президентство маршала, и перемены могли оказаться важными, поскольку, как показал отчет избирательной комиссии, убежденные сторонники демократической республики составляли меньшинство электората, и поиски нового авторитарного порядка были далеко не закончены.

Если одни проявляли склонность к минимизации значения победы Гинденбурга, другие верили, что Гинденбург скорее, чем Маркс, сможет построить мост над пропастью, разделявшей старую императорскую Германию и новую республиканскую страну. «(Антитезис между старым и новым слишком долго отбрасывал тень на политическое развитие Германии, – сказал на заседании рейхстага через несколько дней после выборов лидер центристов монсеньор Людвиг Каас. – Сейчас существует исключительно благоприятная возможность честного синтеза. Нам кажется, что новый президент рейха должен стать более успешным, чем кто – либо другой, чтобы убедить тех, кто ему идеологически близок, рассмотреть идею примирения между «тогда» и «сейчас». Такова была задача, поставленная и самим Гинденбургом: он желал навести мост между прошлым и будущим, преодолеть упрямый обструкционизм правых. В то же время он надеялся обуздать влияние левых партий, считая их даже более нечестными и недальновидными.

Учитывая, что нацию разделяли глубокие противоречия, эти задачи были весьма сложными. Их решение требовало проницательности, уверенности и инициативы, иначе говоря, качеств, которые Гинденбург на протяжении всей своей долгой жизни проявлял нечасто. Да и он пока никак не демонстрировал, что ясно понимает, как подойти к этой сложной миссии.

11 мая Гинденбург уехал из Ганновера, чтобы заняться новой работой в столице. На вокзале его провожал бывший министр рейхсвера, ныне обер – президент ганноверской провинции Носке, попрощавшийся с маршалом от имени местных властей. Будучи социал – демократом, он голосовал за Маркса, но специально воздержался от партийных выпадов и сдержанно указал, что «миллионы людей верят и надеются, что новый президент преуспеет в улучшении социальных условий и облегчении внешнего давления на наше отечество». Гинденбург ответил в том же духе, подчеркивая свое стремление стать посредником между всеми конфликтующими интересами. Сразу же появились недовольные. Социал – демократы выразили протест против ни к чему не обязывающих замечаний Носке, а ганноверская социалистическая газета отказалась печатать его речь.

Встреча Гинденбурга в Берлине внешне была радостной и красочной, но в праздничной атмосфере отчетливо чувствовалось напряжение. «Железный фронт» отказался участвовать в церемониях, заявив, что они планируются как демонстрации монархистов. Только представители организаций правых выстроились на улицах, по которым автомобильная процессия маршала проследовала к президентскому дворцу. Снова разгорелся спор относительно государственных цветов (черно – красно – золотой флаг или, как в империи, черно – бело – красный). В то время как на правительственных зданиях были вывешены официальные черно – красно – золотые флаги, владельцы частных домов подняли старые черно – бело – красные флаги. Люди, встречавшие Гинденбурга на улицах, тоже махали флажками со старыми имперскими цветами. Республиканцы, если таковые присутствовали, предпочли ничем не выделяться.

На следующее утро в здании рейхстага Гинденбург принес присягу верности Веймарской конституции. Президент рейхстага – депутат от социал – демократов Пауль Лёбе – произнес короткую речь. Он выразил надежду, что улучшение экономической ситуации, начавшееся при Эберте, продолжится и что новые внешнеполитические контакты будут развиваться и дальше, чтобы ликвидировать ужасные последствия войны и тяготы первых послевоенных лет. В завершение он пожелал, чтобы все государственные деятели на своих постах трудились ради вхождения немецкого государства, как «мирного члена с равными правами», в Европейское содружество наций.

Гинденбург поблагодарил Лёбе за приветственные слова, «которые вы адресовали мне от имени немецкого парламента после принятия мною присяги, как президента рейха, согласно республиканской конституции от 11 августа 1919 года». Сославшись, таким образом, на конституцию, он кратко обрисовал свои взгляды на будущую деятельность в качестве президента.

«Рейхстаг и президент рейха – «два сапога пара», поскольку оба избираются немецким народом прямым голосованием. Они черпают свою силу из общих источников. Только вместе они являются воплощением народного суверенитета, который сегодня является основой нашей национальной жизни. Таково глубинное значение конституции, которую я только что поклялся исполнять».

Отсюда явствует, что Гинденбург рассматривал свою должность не как номинальную, по образу и подобию французского президентства. Он считал, что она дает ему права, равные рейхстагу. Что же касается специфических функций, он считал, что «в то время как рейхстаг является ареной, на которой сталкиваются разные идеологии и политические взгляды, президент рейха должен трудиться ради сотрудничества, которое выше любых партий, на объединение всех сил нашего народа, готовых и желающих внести конструктивный вклад. <…> Решение этой благородной задачи стало бы намного легче, если бы партии в этой высокой палате отказались от мелких споров о преимуществах для какой – то одной партии или группы, а стали соревноваться друг с другом в преданном и эффективном служении нашему многострадальному народу».

В обращении к нации он снова призвал граждан к единству: «(Глава государства воплощает общую волю нации. Поэтому в этот час я предлагаю руку каждому немцу».

Не обошлось без обвинений и контробвинений. Коммунисты провели в рейхстаге краткую демонстрацию, после чего ушли. На улицах опять выстроились делегации правых, «(Железный фронт» снова отсутствовал. Эта акция, объяснили руководители этой организации, не направлена лично против Гинденбурга, теперь ставшего президентом рейха, – они просто не желают стоять плечом к плечу с теми, кто чернит и осмеивает национальные цвета государства и даже в такой день поднимает черно – бело – красный флаг – «(открытый вызов президенту республики». Да и на внешнеполитическом фронте заметят – и это, безусловно, произведет не лучшее впечатление, – что монархисты и республиканцы совместно приветствуют фельдмаршала фон Гинденбурга. «(Если Гинденбург покажет, что он уважает конституцию, мы будем относиться к нему со всем должным почтением. Наше отсутствие не направлено против господина Гинденбурга, наоборот, мы приняли такое решение, исходя из внутренних и внешнеполитических интересов нашей родины».

Сомнительное единство сторонников Гинденбурга долго не продержалось. Когда Лебель предложил продолжить деятельность «<блока рейха», как некого координирующего органа для решения политических задач, Немецкая народная партия выдвинула возражения и настояла на обретении полной свободы действий. Немецкие националисты также не желали сохранить эту организацию для дальнейшего сотрудничества со своими коллегами по кампании.

Таким образом, избрание Гинденбурга не подвигло нацию к сплочению вокруг него. Очевидно, чтобы преодолеть раскол, было необходимо нечто большее, чем призывы и увещевания. Вопрос, что сможет сделать маршал для достижения этой первоочередной цели, оставался открытым.

Глава 4
Конституционный президент

Каковы бы ни были планы лидеров «блока рейха», когда они выдвинули и поддержали кандидатуру Гинденбурга, маршал был исполнен решимости следовать собственным курсом. «Никто не должен иметь основание заподозрить, что я позволю какой – либо партии указывать мне, что делать, – заявил он своему окружению. – Это относится даже к тем, кто оказывал мне особую поддержку во время избирательной кампании». Действуя строго в рамках конституции, он собирался опираться только на своих официальных советников.

Причем он сразу же продемонстрировал, что готов принимать их советы. При первой встрече с канцлером Лютером он предложил заменить главу канцелярии президента человеком по своему выбору. Это был принципиальный вопрос, поскольку, являясь политическим новичком, президент находился в большой зависимости от своего статс – секретаря. Организаторы президентской избирательной кампании, зная, как часто маршал полагался на советы своего штаба, даже в военных делах, потребовали, чтобы он уволил доктора Отто Мейснера – помощника Эберта, подозреваемого, в качестве такового, в демократических и даже социалистических взглядах. На его месте они хотели видеть человека правых взглядов, который направит президента по нужному, иными словами, консервативно – авторитарному курсу. В качестве преемника Мейснера была предложена кандидатура представителя «блока рейха» в Ганновере полковника фон Фельдмана. Он был политическим советником маршала в период избирательной кампании и, являясь депутатом рейхстага от националистов и бывшим офицером Генерального штаба, представлялся весьма подходящей кандидатурой на роль политического ментора Гинденбурга. Однако у маршала возникли некоторые сомнения, и он предпочел бывшего прусского чиновника, служившего в секретариате императора. Возможно, он просто считал, что Фельдману не хватает политического и административного опыта, но не исключено, что у маршала имелись опасения другого рода. Он вполне мог посчитать, что неуживчивый бывший офицер может иметь слишком явно выраженные антиреспубликанские настроения. Лютер, со своей стороны, понимал, что у кандидата Гинденбурга нет ни политического, ни дипломатического опыта. Поскольку Мейснера нельзя было уволить без согласия кабинета, Гинденбург согласился оставить его на месте «<на неопределенный срок». Но он никогда бы не признал, что изменил свою точку зрения под давлением. «Я все еще помню те дни, когда был простым капитаном: вы же не меняете сержанта, когда принимаете командование ротой». Лютер удачно использовал это сравнение, чтобы отговорить маршала расстаться с Мейснером, и Гинденбург согласился с этим аргументом.

Доктор Отто Мейснер, уже достигший сорокапятилетнего возраста, быстро продвигался по служебной лестнице. До Первой мировой войны он был железнодорожным чиновником, затем, во время войны, экспертом по перевозкам. Его непосредственный начальник Рудольф Надольны, став в 1919 году статс – секретарем только что избранного президента Эберта, взял его к себе в качестве помощника. Когда Надольны покинул свой пост, перейдя на дипломатическую службу, Мейснер стал его преемником. Он никогда не был, как утверждали многие, социал – демократом, но в 1919 году вступил в демократическую партию. Добросовестный работник, вежливый и обходительный в общении, он являлся в первую очередь техническим и юридическим советником Эберта, но, поскольку ему приходилось поддерживать связь с правительством, рейхстагом и другими официальными учреждениями, он успел приобрести политическое влияние. При Гинденбурге, который не нуждался в советах и руководстве, это влияние быстро возросло. У Мейснера не было сильных политических убеждений, и его демократическое прошлое не препятствовало гармоничному сотрудничеству. Канцлеру Марксу он говорил, что считает себя исполнительным офицером президента, обязанным выполнять его приказы. Будучи человеком прагматичным, он стал хорошим помощником новому шефу, чей подход к политическим проблемам не слишком отличался от подхода Мейснера.

Прагматизм стал руководящим принципом политики Гинденбурга. Еще во время избирательной кампании он говорил, что форма государства не имеет особого значения, главное – дух, питающий эту форму. Это заявление изначально принадлежало не ему; оно в свое время было весьма популярно в монархистских кругах, которые старались оправдать свое сотрудничество с республикой. Маршал без труда принял его, потому что всегда рассматривал государство как аполитичный организм, ядро которого не должны затрагивать политические или идеологические споры. Именно такому государству он считал своим долгом служить. В его поведении содержались элементы той лютеранской этики, которая требует, чтобы истинный христианин служил там, куда его направил Господь, но в основе своей это было все же поведение солдата. Потомственный военный, он научился выполнять свои обязанности, не задавая вопросов. Работать и подчиняться – таковы были истинно прусские составляющие веры. Он принял создание империи без особого энтузиазма и теперь был также готов принять существование республики. И если он может служить государству, не обращая внимания на свои сомнения, все остальные тоже могут и должны поступить так же, позабыв о своих личных предпочтениях. Ничто не могло разочаровать его больше, чем нежелание немецких националистов (как и раньше) занимать государственные посты – разве что на их собственных партийных условиях.

Гинденбург желал исполнить свой долг – как он поступал всю свою жизнь. Как предписывала конституция, это означало для него работу совместно с рейхстагом и правительством. Маршал оставил в должности не только Мейснера, но и весь кабинет канцлера Лютера со Штреземаном в должности министра иностранных дел. Однако советники правого крыла далеко не всегда могли встретиться с президентом. В июне Лебель жаловался, что ни разу не видел Гинденбурга после выборов, хотя «блок рейха» оказал маршалу эффективную поддержку на избирательных участках. Когда же Вестарп позвонил президенту, Гинденбург дал понять, что не желает получать незатребованные советы.

И все же сомнения, которым заботливо не давали исчезнуть старые друзья, продолжали тревожить маршала. Одним из первых посетителей стал его старинный друг – генерал фон Крамон, выполнявший функции офицера связи между Гинденбургом и бывшим императором. Гинденбург заверил Крамона, что считает себя всего лишь временной заменой императора и ничто не порадует его больше, чем возможность освободить свое место для монарха. Его преданность бывшему императору, вне всяких сомнений, была делом глубочайшего убеждения, и она столкнулась, что было неизбежно, с решимостью следовать советам правительства. Гинденбург понимал, что вопрос о немедленной реставрации монархии на повестке дня не стоит, и за все время своего президентства ни разу не предпринял ни одного шага в этом направлении и даже не содействовал такой попытке. Однако он не мог игнорировать предостережения о том, что политика правительства и рейхстага уничтожает последние составляющие того монархического государства, при котором Германия достигла своего величия. Только монархическое государство может помочь стране его вернуть. Слуга своего монарха, символ непартийного государства, чья первоочередная задача – противодействовать узким партийным интересам, маршал был призван защищать то, что осталось от этого государства. С самого начала он оказался между двух полюсов своей преданности, и временами колебания делали его сотрудничество с правительством весьма затруднительным.

С этими внутренними сомнениями Гинденбург не просто вел личную борьбу. Конфликт, перед которым он оказался, на деле являлся основной слабостью республики: веймарскому государству недоставало той самой необходимой целостности, которую он должен был олицетворять, – единства, основанного на общепринятых целях и ценностях. Какими бы ни были цели создателей Веймарской конституции, все большее число немцев рассматривали этот документ как компиляцию процедурных правил, не связанных единой сущностью. Карл Шмит, самый влиятельный политический аналитик того времени, выразил широко распространенное мнение, назвав Веймарскую конституцию политически бесполой, не имеющей собственных целей, неспособной объединить разные классы и группы в единое сообщество и всего лишь открывающей двери для разных партий и идеологий. Убеждение, что форма государственного устройства не так важна, как наполняющий ее дух, являлось вариацией на эту же тему.

Неуверенность Гинденбурга заставила его пересмотреть свою позицию. Теперь он не имел ничего против непрошеных советов и уже через несколько недель сказал графу Вестарпу, что готов его выслушать, поставив обязательное условие: обеспечение строжайшей секретности. Вестарп, со своей стороны, постарался облегчить положение маршала, сохраняя видимость непартийных консультаций и предлагая совет от имени «друзей», а не товарищей по партии. Маршал также стал прислушиваться к словам некоторых старых товарищей по оружию: будучи солдатами, они старались держаться вне партийной политики.

Эффект этих закулисных консультаций почувствовался довольно быстро. В первом интервью, данном вскоре после инаугурации Гинденбурга, Штреземан нашел его подход объективным, а решительность сотрудничать с правительством убедительной. Через три недели, после второго совещания, министр иностранных дел записал в своем дневнике, что было очень трудно вести с маршалом разговор о внешней политике, потому что он «упорствует в своих взглядах, которые являются вполне сформировавшимися и односторонними. Создается впечатление, что кто – то назойливый старается направить внимание президента на внешнеполитические дела. Газетные статьи, критикующие деятельность министерства иностранных дел, играют ему на руку».

Таким образом, Гинденбург оказался мишенью в затяжной войне. Он неизменно демонстрировал здравый смысл в личном подходе к проблемам, с которыми сталкивалась страна. Но если он был готов принять эти реальности в личных беседах с Лютером и Штреземаном, то никак не соглашался защитить их политику от докучливых нападок его друзей. Он считал своим долгом оставаться выше партийных склок, поэтому на любых подобных диспутах неизменно хранил молчание. И все же тщательно соблюдаемый им нейтралитет только усиливал существующее напряжение: республиканские силы ошибочно принимали его молчание за одобрение правительственной политики, а антиреспубликанские – за поощрение борьбы против этой политики.

Пассивность Гинденбурга добавляла трудностей Штреземану, который стремился заключить пакт о безопасности с Францией и Англией. В феврале 1925 года, еще до избрания президента, Штреземан предложил подписать такое соглашение Лондону и Парижу. Три державы (Бельгия и Италия добавились позже) обязались соблюдать границы в Западной Европе, предусмотренные Версальским договором, и считать своим общим делом любое их нарушение. Недруги Штреземана немедленно обвинили его в том, что он закрепляет таким образом потерю Эльзаса и Лотарингии, двух провинций, которых Германия лишилась после Первой мировой войны. В действительности пакт не являлся препятствием к мирному восстановлению Германии, но осуждал и запрещал насильственные изменения, на которые в любом случае не могла решиться Германия из – за своей военной слабости. Также нередко звучали обвинения в том, что Штреземан делает Германию навсегда беспомощной, соглашаясь на ее безусловное вхождение в Лигу Наций. Его нежелание настоять на немедленном и полном выводе войск союзников с оккупированных территорий показывает, утверждали оппоненты, его неспособность защитить интересы Германии. Эти обвинения не имели под собой оснований. Далекий от того, чтобы согласиться на безусловное членство Германии в Лиге, Штреземан оговорил ряд существенных уступок, направленных на сохранение отношений с Советской Россией, а также право требовать пересмотра восточных границ Германии с Польшей. Немецкие националисты, однако, продолжали упорствовать в своих оголтелых нападках и в конце концов заставили своих товарищей по партии в кабинете министров уйти в отставку в знак протеста против пакта Локарно. Правда, их оппозиция оказалась неэффективной, и в ноябре 1925 года пакт Локарно был одобрен подавляющим большинством рейхстага.

Отношение Гинденбурга к этим переговорам было неоднозначным. Чувства его были на стороне оппозиции. «Как большинство военных, он скептично относится к любой альтернативе войны», – сказал Штреземан британскому послу. Оппозиция пользовалась любой возможностью, чтобы внушить президенту якобы таящуюся в предлагаемом пакте опасность. Но Лютер и Штреземан при поддержке остальных членов кабинета сумели убедить его, что подготавливаемый пакт является шагом в правильном направлении. Приняв эту точку зрения, Гинденбург заявил на заседании кабинета после возвращения его представителей из Локарно: «Некоторые опасения, которые здесь, безусловно, ощущались и которые я разделял, теперь развеялись. Я рад видеть, что кабинет одобряет позицию делегации (на конференции) и что он также дал свое принципиальное согласие на парафирование соглашения. Надеюсь, мы и дальше будем получать хорошие результаты».

Поддержка Гинденбурга была осторожной и уклончивой, а довольно скоро он стал еще более сдержанным. Националисты потребовали, чтобы он воздержался от своего одобрения пакту. К маршалу спешно были отправлены Тирпиц и фельдмаршал фон Макензен в надежде, что их военное прошлое придаст особый вес их предостережениям. Людендорф во всеуслышание заявил, что преданность солдатской славе Первой мировой войны требует отказа от соглашения. Гинденбург, если его подпишет, пожертвует своей воинской и личной честью, а его президентство станет прямой угрозой всем национальным чаяниям. Эти упреки оказались небезрезультатными, и смятение маршала еще более усилилось, когда националисты потребовали выхода членов своей партии из состава кабинета. Неискушенный в тонкостях внешней политики, он был не в состоянии оценить трудности, с которыми сталкивался Штреземан. У него были и личные сомнения относительно министра иностранных дел. Сверхосторожный и пессимистичный по натуре, он испытывал некоторое недоверие к неистощимому оптимизму Штреземана. «Суп Локарно был приготовлен для нас господином Штреземаном, нам остается только его съесть, – пожаловался он своему старому другу Эларду фон Ольденбург – Янушау, землевладельцу из Восточной Пруссии, бывшему одно время депутатом от консерваторов и прославившемуся своими антипарламентскими выступлениями. – Канцлер был с ним, поскольку казалось нецелесообразным позволить господину Штреземану действовать на свое усмотрение. Результат совещания неудовлетворителен… Судя по тем сведениям, которыми я располагаю, мне не нравится Локарно, и я всячески стараюсь прекратить суету вокруг него в пределах, предусмотренных для меня конституцией».

Против обыкновения он сам председательствовал на заседаниях кабинета, где обсуждались соглашения Локарно и условия вхождения Германии в Лигу Наций. У наблюдателей сложилось впечатление, что он пошел на столь необычный для себя шаг, чтобы зафиксировать свою оппозицию к обоим мероприятиям, а также в силу обстоятельств, которым он вынужден подчиниться. На первом из заседаний он не согласился с мнением кабинета, что пакт Локарно заключает преимущества для Германии и что его условия наилучшие из всех, которых можно было добиться. «Я считаю, что основа соглашения является неравной, – возражал он, – неравной в том смысле, что мы разоружились, а другие нет, более того, мы обязаны придерживаться нейтральной демилитаризованной зоны, в то время как не предусматривается соответствующей нейтрализации Эльзаса и Лотарингии». Он также считал, что Германия должна настаивать на ускорении эвакуации Рейнской области и на получении дополнительных гарантий того, что членство в Лиге не помешает договору с Россией (что конечно же было не слишком достойным союзом). Он привел и ряд других возражений, после чего призвал кабинет не объявлять о своей готовности принять соглашение.

Лютер постарался заверить президента, что его страхи беспочвенны и что, принимая во внимание отсутствие сил у Германии, лучших результатов достичь невозможно. Судя по всему, ему удалось добиться успеха. Когда кабинет собрался на заседание на следующий день, Гинденбург повторил аргументы Лютера и согласился с тем, что, ввиду бессилия Германии, она вынуждена соглашаться на все достижения, которых удается достичь путем переговоров. Он все еще сомневался относительно влияния соглашения на отношения между Россией и Германией, но и здесь Лютеру и Штреземану удалось убедить маршала, что его опасения необоснованны.

Затем Гинденбург перешел к следующему вопросу, также очень близкому его сердцу. Ему очень не нравятся яростные нападки на пакт Локарно, заявил он кабинету и попросил министров разъяснить стране, какие задачи должно решить это соглашение и связанные с ним трудности. Такое просветительское мероприятие поможет восстановлению мира внутри страны. Маршал вслух не сказал, но не мог не иметь в виду, что эти нападки отражаются и на его популярности и имидже, и обратился с просьбой положить конец обвинениям.

Лютер пообещал сделать все от него зависящее, но сразу предупредил, что его возможности ограничены: большая часть прессы попросту игнорирует официальные заявления, а немецкая национальная партия, очевидно, решила вести «неустанную борьбу против Локарно». Если Гинденбург и ответил что – то на эти замечания, в протоколах это не отражено. Покорившись необходимости подписать пакт, он удовлетворился тем, что в заключительном слове выразил надежду на то, что договор обеспечит Германии достойное место в содружестве наций. «<Наш подъем будет медленным… нельзя достичь всего и сразу. Мне бы тоже хотелось, чтобы многие вопросы были решены по – другому, но полагаю, что в целом мы больше не можем ничего изменить». Неофициальные советники маршала, однако, еще не были готовы отказаться от борьбы против пакта. Подталкиваемый ими, Гинденбург спросил у канцлера, как раз перед тем, как договор должен был быть представлен на голосование в рейхстаг, нельзя ли членство Германии в Лиге отделить от пакта. Кабинет единогласно отверг это предложение, аннулирующее весь пакт, и Гинденбург не настаивал.

Через два дня рейхстаг проголосовал за закон, ратифицирующий пакт. Президент его подписал, поскольку такова была его конституционная обязанность после одобрения правительством и рейхстагом. Он был шокирован, узнав, что немецкие националисты продолжают упорствовать. Разве не станет достижением членство Германии в Лиге, вопрошал он Вестарпа? Ведь, что ни говори, это признание равенства Германии и увеличение шансов на получение кредитов! Разве не следует воспользоваться шансом и посмотреть, что из этого получится? Но прежде всего Гинденбург рассматривал действия оппозиции как несолдатское отсутствие дисциплины. Его увещевания не были услышаны. Вестарп холодно ответствовал, что при существующих обстоятельствах Германия не сможет рассчитывать воспользоваться по – настоящему равными правами.

Позже Штреземан записал в своем дневнике: «Мы были близки к государственному кризису… в дополнение к партийному и правительственному кризису, но старик справился». Правда, он знал, что это лишь временная победа и он не может рассчитывать на постоянную поддержку президента. Страхи Штреземана очень скоро подтвердились. Под сильным давлением Макензена и других Гинденбург снова потребовал, чтобы правительство, прежде чем войти в Лигу, добилось уменьшения оккупационных сил и эвакуации оставшихся оккупационных зон. Он также напомнил о своих прежних опасениях, касающихся немецко – русских отношений. Одновременно он заверил правительство, что не отказывается от своего курса, но хочет лишь немного изменить его тактическое воплощение. Заверение не подействовало – кабинет был всерьез обеспокоен этим его повторным вмешательством. У министров были и другие причины для тревоги. Совершенно неожиданно Гинденбург отказался поставить свою подпись под заявлением Германии о членстве в Лиге. Он пояснил, что ратификация пакта Локарно рейхстагом дает правительству право доработать этот документ самостоятельно и его подпись не требуется. Министры же не сомневались: именно его подпись необходима согласно международному законодательству, и совершенно очевидно, что маршал не желал, чтобы его имя было связано с вхождением Германии в Лигу. Их подозрения подтвердились, когда Мейснер отверг их просьбу, чтобы президент отказался от своих возражений и поставил свою подпись под заявлением, расценивая это как акт уверенности в своем правительстве. Мейснер только обещал, что Гинденбург подпишет любой документ, на котором Лига потребует его подпись, но после того, как кабинет передаст заявление. Он также добавил, что, хотя президент и не отказывается от своих возражений, он охотно, после вхождения Германии в Лигу, выразит свое согласие с политикой правительства. Кабинету пришлось довольствоваться этими сомнительными обещаниями.

Правительство не смогло пережить принятия пакта Локарно: с уходом немецких националистов оно утратило большинство в рейхстаге. Оно оставалось у власти только до проведения пакта через рейхстаг. После официального подписания соглашения в Лондоне, которое состоялось в начале декабря, правительство подало президенту заявление об отставке.

И Гинденбург впервые оказался перед лицом необходимости сформировать новое правительство. Он бы предпочел поручить Лютеру формирование нового буржуазного кабинета, но, поскольку ему предстояло принять пакт Локарно, вопрос о членстве в нем представителей националистов не стоял. А без националистов буржуазные партии не имели большинства в рейхстаге. По совету Лютера Гинденбург согласился сформировать правительство с участием социал – демократов, так же как и буржуазных партий, поддерживающих пакт.

Однако он не хотел подвергать Лютера опасности возможной неудачи, поэтому попросил лидера демократов Эриха Кох – Везера попытаться создать такую коалицию – только у его партии не было на этот счет никаких оговорок. Кох не выразил желания принять мандат. Предоставление партиям столь доминирующей роли в формировании нового правительства лишь подстегнет их самомнение. Вместо этого он предложил Гинденбургу, чтобы тот дал кому – либо всю власть для формирования нового кабинета и предоставил ему определять условия, на которых новое правительство возобновит свою деятельность. При этом достаточно выбрать подходящего человека. Опора на сильную личность, утверждал он, больше соответствует положениям конституции[13]. Но Гинденбург не последовал этому совету. Его концепция Веймарского «<партийного государства» требовала, чтобы до принятия окончательного решения были проведены консультации с партиями, и он был намерен придерживаться такого курса, тем более что Эберт делал то же самое.

Несмотря на дурные предчувствия, Кох принял назначение. Он разработал программу, в которой объединились обязательства разных партий проводить энергичную внешнюю политику и обещания ряда социальных реформ. Как он и опасался, ему не удалось привести зачастую противоположные требования оппозиционных партий к общему знаменателю. Немецкая народная партия приняла его план с рядом оговорок, а социал – демократы, более чем другие ощутившие на своей шкуре тяготы необычайно суровой зимы, настаивали на увеличении выплат пособий по безработице и снижении налогообложения низкооплачиваемых групп населения. Эти требования народная партия сочла неприемлемыми, и бурные переговоры не дали результата. Гинденбург с явным облегчением приказал Лютеру продолжить работу после рождественских праздников. Он ожидал трудностей и считал, как он признался Вестарпу, что «<великая коалиция» никогда не родится ввиду несовместимости партийных интересов. При этом он сделал вид, что чрезвычайно шокирован тем, что его усилия никто не оценил.

В январе была сделана еще одна попытка создания широкой коалиции – от социал – демократической до народной партии, – но она стала ничуть не более успешной, чем первая. Социалисты продолжали вести свою линию, настаивая на требованиях, которые, как признавали даже их лидеры, не могли быть приняты. Народная партия утверждала, что эти требования еще более усложнят задачу преодоления тяжелейшего экономического кризиса. И снова центр политической тяжести сместился к Гинденбургу. Он дал Лютеру мандат, которого тщетно добивался Кох, – сформировать правительство без предварительного согласия партий. Должно было получиться «нейтральное правительство центра» – правительство без партийных связей, состоящее, по крайней мере частично, из людей, не имеющих партийной принадлежности. Однако Лютер, даже при таких условиях, не смог обеспечить большинство. И снова Гинденбургу пришлось вмешаться. Он собрал лидеров партий, из которых, по его мнению, должно было набираться центристское правительство, и потребовал положить конец недостойному зрелищу – затянувшемуся правительственному кризису. Он предложил подчинить интересы отдельных партий общим интересам страны. «Что произойдет, если все старания последних недель потерпят полный крах, предсказать невозможно», – мрачно предостерег он. Прямое обращение президента возымело действие. Уже через несколько часов Лютер смог доложить маршалу, что новый кабинет сформирован. Оставалась задача получить вотум доверия от рейхстага. Гинденбург вооружил Лютера декретом, дававшим право распустить этот орган, если он откажет в своей поддержке. Перед лицом этой угрозы рейхстаг проголосовал за, правда, большинством всего лишь в 10 голосов при 130 воздержавшихся социал – демократах.

Гинденбург вышел из кризиса, значительно укрепив свой престиж, поскольку мало кто знал, что он был, по крайней мере частично, ответственен за длительность переговоров. Страна восприняла все происшедшее иначе: после долгих недель бесплодных разговоров именно его решение привело к быстрому урегулированию ситуации – старый маршал оказался сильнее, чем без конца враждующие партии. С другой стороны, социал – демократы своей непримиримостью способствовали еще большей дискредитации парламентской системы. В итоге даже один из лидеров социалистов – Отто Браун оказался среди тех, кто посоветовал Гинденбургу создать правительство, занимающее среднюю позицию, и навязать его рейхстагу.

Гинденбург мог завоевать уважение многих слоев населения, урегулировав правительственный кризис, но сам он был глубоко несчастлив. Он находил долгие переговоры, бесконечные ссоры и споры утомительными и раздражающими – посетители, которых он принимал в эти дни, находили, что у него усталый и растерянный вид. Как выпад, направленный лично против него, воспринял маршал тот факт, что немецкие националисты продолжали критиковать внешнюю политику Штреземана. Для него подобная неуступчивость была не только показателем шокирующего отсутствия дисциплины, но и признаком нелояльности. В то время как он взвалил на свои плечи тяготы президентства ради блага отечества, те, кто требовали, чтобы он занял этот пост, покинули его, вместо того чтобы помогать. Если ему приходилось уступить необходимости и идти на компромиссы, им следовало поступать так же. Они не должны были вынуждать его защищаться. Маршал очень страдал от хулы его же собственных товарищей по оружию, которые не уставали критиковать его за то, что он строго исполнял конституцию и законы парламентской системы. И к тому же его не оставлял в покое назойливый призрак незабываемого 9 ноября. Когда один из посетителей, желая успокоить маршала, сказал, что только те, кто были в Локарно, имеют право винить Лютера и Штреземана за то, что им не удалось добиться большего, тот неожиданно взорвался. «<Вы правы, – с необычной для себя пылкостью вскричал он, – вы абсолютно правы. Они также винят меня за то, что я вынудил императора уехать из страны в 1918 году. Бог мой, только тот, кто не был там в те страшные дни, может говорить подобное. Судить меня могут только пережившие те дни!»

Даже более уверенный в себе человек почувствовал бы себя уязвленным, столкнувшись с необходимостью постоянно защищаться, а Гинденбургу вовсе не была свойственна уверенность в себе. Через два дня после того, как Лютер был снова назначен канцлером, президент выслушал план Вестарпа по составу нового кабинета, в который войдут националисты, но из которого будет исключен Штреземан. А на следующий день он обсуждал замену Лютера Ольденбург – Янушау.

Однако Ольденбург не был заинтересован в формировании правительства, которое заменит кабинет Лютера. Правые круги уже некоторое время строили планы трансформирования парламентского режима в авторитарный, который они контролировали бы единолично. В затянувшемся правительственном кризисе они видели удобную возможность заявить о себе. «Надежда, что наш почтенный президент преуспеет в объединении множества разнородных элементов, составляющих нашу нацию, к чему он так активно стремился, не оправдалась. Она и не могла оправдаться, поскольку никто не в состоянии заставить шестьдесят миллионов человек двигаться в одном направлении. Немцу – индивидуалисту необходимо сильное правительственное руководство», – писала в те дни «Берлинская биржевая газета», известная своими промышленными и военными связями. Созрели условия, предсказывала газета, для формирования правительства из крупных государственных и промышленных лидеров, свободных от каких бы то ни было партийных обязательств. Такое правительство будет работать под руководством сильного канцлера. Другие лидеры правых были даже более откровенны. Не желая делать скидку на объективные трудности, они прямо заявляли, что Гинденбург разочаровал своих избирателей, не оправдал их ожиданий и было бы наивным и сейчас видеть в нем «надежду нации». Учитывая создавшееся положение, была создана Чрезвычайная ассоциация, членами которой являлись Вестарп и пангерманский деятель Генрих Класс. Они призывали патриотов самим помочь себе. После их визитов президент начинал испытывать вполне обоснованные сомнения по поводу истинных чувств его бывших сторонников. Несколько бывших генералов официально обратились к нему с требованием последовать совету Класса и установить диктатуру. К его сыну – майору Оскару фон Гинденбургу, служившему военным советником отца, обращались с такими же предложениями. Бывший кронпринц тоже предупредил маршала, что в Германии назревает новая революция. «Критика династии Гогенцоллернов, правоохранительной системы, собственности на землю, да и вообще всякой собственности, является не чем иным, как систематической подготовкой к воцарению большевизма в Германии. Еще есть время, чтобы привести к власти решительное правительство, готовое безжалостно бороться с разрушительными тенденциями. Но время уходит. Если ничего не будет сделано, нас завертит кровавый вихрь гражданской войны, исход которой непредсказуем».

Старый маршал очень расстраивался и своим близким друзьям выражал глубочайшее сожаление, что согласился на президентство. Он отказывался принимать участие в планах своекорыстных группировок, но полностью игнорировать многочисленные предостережения он не мог. Их критика республики звучала для него достаточно обоснованной, даже если предлагаемые ими меры представлялись слишком радикальными для консервативного вкуса. В один из моментов он согласился назначить на пост министра финансов Альфреда Гугенберга, владельца ряда газет и лидера самого непреклонного крыла Немецкой национальной партии; в другой раз он заверил Вестарпа, что Штреземан будет исключен из состава следующего правительства. Но Лютер и Штреземан, которым он не уставал жаловаться, сумели убедить его, что их путь – единственно верный. И поскольку они были его официальными советниками, он продолжал следовать по этому пути.

Заговорщики, строившие планы против республики, не собирались легко сдаваться и, не обращая внимания на сопутствующие трудности, упрямо двигались к цели. Неясно, когда именно они решили ускорить переход к диктатуре путем применения силы – возможно, неуступчивость Гинденбурга убедила их, что одного только убеждения недостаточно. Коммунистическое выступление, если нужно, спровоцированное, должно было стать поводом для нанесения вооруженного удара, в котором части рейхсвера успешно скооперировались бы с полувоенными организациями, ведущими свое теневое существование под вывесками партийных и прочих организаций. Подготовка велась поспешно и непродуманно – между прочим, именно это обрекло на провал Капповский путч. Правда, эти люди оказались достаточно серьезными, чтобы вынудить полицию обыскать дома определенных реакционных промышленников и бывших офицеров. Среди найденных документов были планы роспуска всех парламентских органов, при этом продолжение парламентской деятельности каралось бы смертью; предусматривалась замена президента рейха регентом и назначение этим регентом регентов других государств. Представляется важным, что Гинденбург должен был остаться на посту, только пока новый режим не установится; после этого его следовало заменить человеком более терпимым к планам заговорщиков. Следовательно, в то время как эти силы требовали от Гинденбурга установления диктатуры, чтобы страна не попала под власть коммунистов, они держали его в неведении относительно своих истинных планах и его личной судьбе. От того же, что знал, он постарался отгородиться – в своей обычной нерешительной манере, оставив все двери наполовину открытыми.

Как будто специально, чтобы высветить нестабильность республики, заговор был раскрыт в ходе очередного правительственного кризиса, который разгорелся вокруг старой, давно тревожащей нацию проблемы государственного флага. К большому разочарованию своих сторонников, Гинденбург не пытался заменить новые черно – красно – золотые цвета императорскими черно – бело – красными. Несмотря на то что он испытывал глубокую привязанность к старому флагу, он никогда бы не пошел на замену по собственной инициативе. Однако, в отличие от него, канцлер Лютер был человеком кипучей энергии. Импульсивный и не имеющий острого политического чутья, он, не сомневаясь, взялся за весьма деликатную проблему. Из сообщений дипломатов явствовало, что из – за диспутов вокруг флага возникает много неловких ситуаций. Немецкие представительства и консульства в портовых городах вывешивали черно – красно – золотые флаги, а на приходящих немецких судах красовались торговые флаги старых цветов, тогда как новые флаги были едва видны в их верхнем левом углу. Немецкие заморские поселения даже не делали вида, что примирились с существованием республики, и вывешивали императорский флаг. Таким образом, за рубежом постоянно присутствовало напоминание о внутренних разногласиях в Германии. В качестве меры для ликвидации существующей неразберихи было предложено вывешивать на миссиях и консульствах Германии коммерческий черно – бело – красный флаг вместе с национальным черно – красно – золотым. Это предложение поступило к Лютеру, и он решил действовать.

Подходящая возможность подвернулась в начале мая 1926 года, когда Гинденбург должен был нанести официальный визит в портовый город Гамбург. Лютер надеялся, что, связав эту акцию с престижем президента, он легче преодолеет оппозицию республиканских партий. Штреземан, с которым были проведены консультации, возражений не выдвинул, и после длительных дебатов кабинет принял предложенный план. Гинденбург, опасаясь новых трудностей, его не одобрил открыто, но и не отклонил. Однако, когда стало очевидно, что эта мера будет принята в штыки, он отказался сделать соответствующее объявление во время визита в Гамбург. Также существовало несколько конституционных вопросов, которые следовало урегулировать. На последовавшем заседании кабинета Лютер предложил декретом ограничить официальное вывешивание обоих флагов в неевропейских регионах и европейских портах заходов для немецких судов, поскольку только там подъем коммерческого флага может быть оправдан. В этой форме декрет был подписан Гинденбургом после его возвращения из Гамбурга.

Декрет вызвал волну протеста в республиканском лагере. Правительство подверглось резкой критике в рейхстаге, по всей стране прошли митинги протеста. Одним из центров активности республиканцев стал «Железный фронт», объявивший на массовых демонстрациях свою решительную оппозицию декрету. Стало очевидно, что правительство столкнулось с серьезным кризисом. Чтобы укрепить его положение, Гинденбург направил Лютеру послание, в котором заверил республиканцев, что никогда не помышлял тайно изменять или искажать национальные цвета. Страсти, кипящие вокруг флага, наносят вред стране. Их следовало урегулировать с помощью компромисса, что было бы справедливо и для современной Германии и ее целей, и для исторического развития рейха. В заключение он выразил надежду, что настанет время, «когда немецкий народ снова сплотится вокруг одного и того же символа своего политического существования». Он также потребовал от правительства активизировать поиски решения проблемы флага путем разработки закона, принятого рейхстагом[14]. Письмо президента не снизило накал страстей. Вместо того чтобы помочь Лютеру, оно лишь усилило впечатление, что декрет является неоправданным вмешательством со стороны Гинденбурга. Его, а вовсе не Лютера, сочли ответственным, и эту меру стали рассматривать как первый шаг президентского заговора, направленного на реставрацию старых имперских цветов. Шторм не стих, когда правительство приняло решение отложить введение декрета на три месяца в надежде, что решение может быть найдено законодательными методами. Столкнувшись с враждебным большинством в рейхстаге, Лютер был вынужден подать в отставку.

Если не считать послания Лютеру, Гинденбург наблюдал за развитием событий со своей обычной пассивностью. Не изменяя раз и навсегда заученной роли, он позволял течению нести себя. Когда Лютер предложил ограничить применение декрета неевропейскими районами и европейскими портами, Мейснер выразил сомнение, примет ли президент это отличие; но если у маршала и были какие – то опасения, Лютер без труда с ними справился, потому что получил подпись президента в тот же день. Возможно, он бы ушел в отставку, как опасался Штреземан, если бы декрет был аннулирован, но активно бороться за него он не желал. Его послание Лютеру, демонстрирующее, как обычно, осторожный, умеренный подход, было правдивым отражением его мнения. Во всяком случае, немецкие националисты поняли его именно так, и Вестарп, взбешенный примирительным тоном послания, не скрыл своего недовольства от Гинденбурга. Не поддержали националисты правительство и во время обсуждения его судьбы в рейхстаге. Возмущенные решением отложить введение декрета, они воздержались от голосования и за вотум недоверия, предложенный социалистами, и за осуждение демократов. Соблюдая парламентскую этику, они не упоминали имени Гинденбурга в процессе дебатов, но не приходилось сомневаться, что сей жест был направлен не только против правительства, но и против него лично.

И все же Гинденбург вышел из связанного с флагом кризиса победителем. Последовали спешные переговоры. Среди тех, кто выразил желание сформировать новое правительство, был мэр Кельна Конрад Аденауэр. В конце концов главой нового правительства был назначен бывший канцлер Маркс, прежний оппонент Гинденбурга в президентской гонке. Кабинет был почти точной копией предшествующего. Декрет о флаге тоже остался неизменным. Маркс согласился с «Дойче тагесцайтунг» – газетой, неизменно поддерживавшей Гинденбурга, что президентский мандат новому кабинету несет с собой обязательство не искажать декрет. Он так и не был изменен, но его сохранение не вызвало новых протестов. Создалось впечатление, что республиканцы удовлетворились устранением Лютера. Даже социал – демократы больше не возражали. Республиканцы снова получили возможность увидеть, как их победа обернулась поражением, а Гинденбург стал победителем, хотя заслуги его в этом почти не было.

Молчаливое согласие республиканцев было тем более удивительным, что они подвергались нападкам и на других фронтах. Консервативный заговор, о котором стало известно как раз в это время, должен был напомнить им, что терять бдительность нельзя. Антиреспубликанские силы тоже перешли в наступление; они развернули кампанию вокруг права распоряжаться имуществом бывших правящих фамилий. Это имущество находилось в ведении государства до урегулирования вопроса. Правительство рейха сделало попытку решить вопрос законодательным путем, но потерпело неудачу из – за острых разногласий о компенсациях, которые следовало выделить принцам, а пока последние подавали жалобы в суд и уже выиграли несколько процессов.

Поскольку эти решения явились тяжелой финансовой ношей на плечах соответствующих государств, социал – демократы пожелали вынести вопрос на всенародный референдум. План еще находился в стадии обсуждения, когда о нем узнали коммунисты. Увидев богатые политические возможности, они решили использовать их в собственных целях. Социалисты еще рассматривали возможность выплаты умеренных компенсаций, а коммунисты уже начали требовать экспроприации без всякой компенсации. Опасаясь лишиться сторонников, социалисты отозвали свое предложение и присоединились к требованию коммунистов. Поддержка предложения о проведении референдума была получена очень легко: соответствующую петицию подписали более двенадцати миллионов человек. Эта цифра превысила более чем на миллион число голосов, отданных за социалистов и коммунистов на последних выборах рейхстага. Представляется очевидным, что не только марксисты отдавали предпочтение прямой экспроприации собственности принцев.

Тем не менее шанс на то, что референдум обеспечит требуемую поддержку большинства электората, был весьма невелик. Друзья Гинденбурга просили его публично объявить о своей оппозиции предлагаемой мере. Распространился слух, информировал его Лебель, что президент подписал бы законопроект социалистов и коммунистов, если бы его одобрили избиратели. Гинденбург, конечно, был против этой меры. Еще в марте он предупредил правительство, что считает законопроект неконституционным и не подпишет его, даже если он будет проведен рейхстагом. В тех же выражениях он высказался перед многочисленными посетителями, которые задавали ему вопрос о его отношении к референдуму.

Но монархическая партия (Kaiserpartei – термин Мейснера) требовала публичного признания. Берг, ставший управляющим имуществом бывшего императора, настаивал, чтобы маршал опубликовал свое публичное воззвание против референдума. Мейснер предупредил, что канцлер никогда не поставит свою подпись под таким воззванием, как этого требует конституция, но на Берга это не произвело впечатления. В таком случае, ответил он, воззвание должно быть опубликовано без подписи Маркса. Гинденбург, конечно, ни за что бы не пошел на такое нарушение конституции, но он также не хотел игнорировать представителей бывшего императора. То, что они просили его нарушить свое всегдашнее молчание по поводу всех партийных споров, его не слишком тревожило. Он считал своим долгом вступиться за императора и за справедливость. Но, поскольку как президент он не может выступать от имени кайзера, ему придется подать в отставку и потом опубликовать свое воззвание. С каждым днем он, казалось, все больше наполнялся решимостью придерживаться именно такого курса, и перед страной замаячила перспектива глубочайшего политического кризиса. Чтобы найти выход из тупика, Мейснер в конце концов предложил, чтобы Гинденбург обнародовал свои взгляды не как президент, а как простой гражданин. Если он сделает заявление в форме личного письма, подпись канцлера на нем не потребуется. В качестве подходящей возможности он предложил дать ответ на письмо Лебеля, которое тот получит разрешение опубликовать.

Ухватившись за это предложение, Гинденбург согласился написать письмо Лебелю, в котором он отметит свое отрицательное отношение к законопроекту об экспроприации. Письмо было быстро написано и отправлено. Гинденбург назвал референдум «опасной атакой на официальные основы государства», на закон и мораль в целом. Он предостерег против злоупотребления плебисцитом. Если позволить раздувать огонь страстей широких масс, находящихся под бременем всеобщей нищеты, нация однажды может оказаться без гарантий своей культурной, экономической и общественной жизни. Лебель, не теряя времени, опубликовал письмо в специальном выпуске «Дойчен шпигель». Газета, выпущенная многотысячным тиражом, произвела сенсацию. Заявление маршала было с торжеством встречено правыми и с разочарованием левыми. Республиканцы с уважением отнеслись к президенту, должным образом исполняющему свои обязанности, но даже те, кто были согласны с его аргументами, возражали против открытого «десанта» на политическую арену. Тем не менее Гинденбург был рад возможности показать правым, что, несмотря на все разногласия, он сердцем на их стороне, и Вестарп и его коллеги смогли использовать письмо президента для увещевания своих не в меру ретивых избирателей.

Письмо оказалось полезным во многих отношениях. Не менее чем референдум Лебеля беспокоило очевидное стремление Гинденбурга сформировать новое правительство, которое, в отличие от правительства Маркса, пользовалось бы поддержкой большинства. Для достижения этого маршал был даже готов включить в состав кабинета некоторых социал – демократов. Этого Лебель надеялся избежать, вбив клин между президентом и социалистами. В статье в «Дойче тагесцайтунг», которая появилась как раз за день до опубликования письма Гинденбурга в «Дойчен шпигель», снова утверждалось, что социалисты и коммунисты заявляют, что найдут поддержку у Гинденбурга в проведении референдума. «Истинная цель левых – уничтожить единственную гарантию стабильного политического развития, которую мы имеем в Германии, влияние президента рейха фон Гинденбурга. <…> Имя Гинденбурга должно было использоваться ими для уничтожения нашего существующего государства, основанного на законе и порядке. <..> Если бы план оказался успешным, Германия оказалась бы снова ввергнутой в революцию или социалистические и коммунистические беспорядки 1918 года». Письмо Гинденбурга должно было развеять и эти опасения. Втягивая Гинденбурга в дискуссию, писала центристская «Кельнише фолксцайтунг», делается попытка предотвратить формирование коалиционного правительства, куда вошли бы представители всех партий от Немецкой народной партии до социал – демократов. Как надеялся Лебель, после опубликования письма интенсивность межпартийной борьбы должна была значительно возрасти.

20 июня 1926 года состоялся референдум. За принятие законопроекта было отдано 15,5 миллиона голосов, то есть недостаточно для его принятия. Тем не менее эта цифра была весьма внушительна и означала, что довольно многие предпочли бы прямую экспроприацию собственности бывших правящих династий. Те, кто голосовали за, думали о потерях, понесенных из – за войны и инфляции, и хотели, чтобы правящие династии разделили с ними эти тяготы.

И снова правительство не смогло предложить конструктивную альтернативу. Избавившись от законопроекта об экспроприации, оно предприняло усилия, чтобы урегулировать эту проблему другими способами. Его предложения весьма щедрой компенсации были отвергнуты и правыми, и левыми. Немецкие националисты утверждали, что правительство требует неоправданных и неконституционных жертв от принцев, а социалисты и коммунисты, наоборот, считали, что предлагаемые меры недостаточно радикальны. Гинденбург колебался. Сначала он снова выступил в оппозиции к предлагаемому правительством законопроекту и даже пригрозил, что скорее распустит рейхстаг, чем его подпишет. Однако Вестарп, знавший, что немецкие националисты потерпят серьезное поражение на выборах, убедил его, что роспуск нежелателен. Тогда президент решил, что, если законодательного урегулирования не избежать, его следует достичь как можно быстрее: волнения предшествующих недель показались ему слишком утомительными. Кроме того, он, несомненно, учитывал, что аграрные круги к этому времени открыто выступили против лидеров националистов и потребовали немедленного принятия закона. Стремясь сказать свое слово по тарифам и другим вопросам, они хотели доказать, что заслуживают право войти в правительство. Некоторые их представители, выходцы из безупречных старых прусских семейств (Харденберг, Рихтгофен, Арним), даже тешили себя мыслью о создании собственной партии. Когда немецкие националисты проявили упорство в отрицании правительственного закона, Гинденбург попытался напугать их, пригрозив распустить рейхстаг. Придя в ужас от перспективы новых выборов, многие пересмотрели свою позицию. Вестарп, чтобы несколько успокоить их, сказал, что эту угрозу не следует принимать всерьез, что принятие закона обеспокоило бы и самого президента.

Столкнувшись с протестами со всех сторон, Маркс отказался от борьбы за закон. Он подумывал об отставке, но по требованию Гинденбурга остался на своем посту. Он не стал подталкивать президента к роспуску рейхстага, как того требовали социал – демократы, уверенные в своей победе на новых выборах. Таким образом, возможность улучшить положение республиканских сил снова не была использована.

Проблема переместилась в отдельные германские государства, и каждое из них постаралось урегулировать по – своему вопрос со своим прежним правителем. Желая ускорить процесс, Гинденбург предложил Бергу снизить требования. Когда же он отправился в Баварию на ежегодную охоту, его старые друзья уговаривали его оказать поддержку принцам. Маршал попросил Маркса воздействовать на прусское правительство для быстрейшего решения вопроса. Гинденбург предвидел серьезные трудности, если бы он еще раз был вынесен на обсуждение рейхстага: тот мог принять предложение левых или даже потребовать полной экспроприации. В этом случае, предупредил маршал, ему придется оставить пост президента.

Маркс намек понял и провел поспешное совещание с одним из своих соратников по партии из прусского правительства. Его коллега не видел перспективы урегулирования вопроса, поскольку требования социалистов, пока суд да дело, стали еще более жесткими. Однако спустя всего лишь несколько недель социалисты согласились на договорное урегулирование проблемы с Гогенцоллернами, которое включало меньше преимуществ для Пруссии, чем вариант, предложенный рейхом. Они сделали это, как отметил Маркс в своих мемуарах, чтобы «избежать худших последствий». Не приходится сомневаться, что их предупредили о возможной отставке Гинденбурга, если они не пойдут на мировую. А каково бы ни было их отношение к маршалу, они не были готовы к новым президентским выборам. Социалисты снова продемонстрировали нерешительность и неуверенность, вызвавшие презрение их противников. «Это был тяжелый удар по парламентской системе», – впоследствии прокомментировал ситуацию канцлер Маркс, а один из депутатов «Центра» заметил, что никто не удивится, если каждый новый кризис будет приводить к более решительным требованиям передачи власти сильному человеку, который ограничит права рейхстага.

Действуя с осмотрительностью, республиканцы вполне могли обратить кризис себе на пользу, и Гинденбург вряд ли стал бы на их пути. Это стало очевидно по прошествии еще нескольких недель, когда президент столкнулся с новыми трудностями. На этот раз непредвиденные осложнения были связаны с генералом фон Зектом – главой рейхсвера. Осенью 1926 года Зект разрешил старшему сыну бывшего кронпринца служить офицером связи на маневрах рейхсвера в Южной Германии. Когда это стало известно, республиканская пресса разразилась гневными статьями о монархических устремлениях в армии. Решение Зекта подверглось критике также как мешающее действиям Штреземана, который как раз в это время пытался добиться вывода англо – французских войск из Рейнской области. Министр рейхсвера Геслер не был поставлен в известность о назначении принца и отказался защищать генерала. Он проинформировал Гинденбурга, что будет настаивать на отставке Зекта, иначе уйдет сам. Гинденбургу не нравился Зект, но еще больше ему не нравилась мысль об увольнении генерала по требованию штатского лица. Хуже того, от него потребовали наказания Зекта за то, что тот разрешил служить в армии внуку императора. Вестарп поспешил к президенту, чтобы внушить ему мысль о необходимости воспротивиться ультиматуму Геслера. Однако Маркс принял сторону Геслера, как и практически весь кабинет. Оказавшись перед лицом нового правительственного кризиса, президент решил уступить.

Его последняя встреча с Зектом стала весьма неприятным испытанием. Что скажет император? Маршал не критиковал генерала за самовольное решение, он даже не упомянул имени принца. Позднее в своих личных записях он подчеркнул, что просил Зекта об отставке не потому, что тот пригласил на службу принца, а потому, что не мог себе позволить пойти против правительства. Зекту он показался встревоженным и беспомощным. Маршал сказал: «Что я могу сделать? Я не имею права допустить еще одного кризиса кабинета». Чтобы хотя бы как – то подсластить горькую пилюлю, он спросил Зекта, примет ли он пост посла «<в Токио, Лондоне или Мадриде». Генерал ответил согласием, но дальше предложения дело не пошло. Штреземан, не доверявший Зекту и помнящий о возможных негативных последствиях такого назначения, всякий раз, когда Гинденбург поднимал этот вопрос, выдвигал решительные возражения. Маршал не стал настаивать[15].

В качестве своего преемника Зект предложил генерала Вильгельма Хейе, командовавшего войсками в Восточной Пруссии. Не имевший политических амбиций, он казался вполне приемлемым кандидатом. В кругах правых эта кандидатура вызвала яростный протест на том основании, что Хейе сыграл не слишком понятную роль в судьбоносный день 9 ноября 1918 года. Протесты снова открыли старые раны, и Гинденбург отклонил их: Хейе в тот день просто исполнял свои обязанности, а те, кто критикует его сейчас, не делали этого в 1918 году. И Хейе получил назначение.

Гинденбургу не позволяли забыть об увольнении Зекта. Зная, как сильно оно расстроило президента, оппоненты Штреземана попытались использовать это против министра иностранных дел. Начали распространяться слухи, что увольнение Зекта есть работа Штреземана: генерал попал в ловушку, расставленную министром. Утверждали, что, убрав Зекта, Штреземан попытался наладить взаимоотношения с Францией. Причем делалось все, чтобы эти россказни достигли ушей Гинденбурга: один из сыновей кайзера – принц Оскар Прусский – взял на себя миссию довести их до президента. Какими бы нелепыми они ни были, эти слухи тревожили Штреземана. Он никогда не пользовался безоговорочным доверием президента и опасался, что слухи подтвердят мнение маршала о том, что Штреземан не слишком хороший министр иностранных дел. Он тратил много времени и усилий на споры с распространителями подобных баек, вхожими к маршалу, потому что знал, что его дипломатические успехи не будут стоить ничего без президентской поддержки. Пока же эта поддержка была явно неохотной и недостаточной, чтобы в нужной мере укрепить его положение. В итоге, хотя дипломатические успехи Штреземана действительно были достойны всяческих похвал, республика погрязла в нескончаемых внутренних дрязгах, мешавших ей по – настоящему набрать силу.

Мало кто из наблюдателей в то время был в курсе этих трудностей, тем более что, несмотря на напряженную обстановку и кризисы, республика все – таки крепла, что считалось в основном заслугой Гинденбурга. Его принятие республики и клятва соблюдать конституцию превозносились как источники силы нового государства, а за массивной фигурой республиканского квазимонарха бывший император отодвинулся далеко на задний план.

В действительности вклад Гинденбурга в консолидацию республики был далеко не так велик. Этот процесс начался задолго до его избрания – его номинация на деле стала последней отчаянной попыткой предотвратить закрепление веймарской демократии. Помощь, которую он оказывал республике, заключалась в основном в его согласии, зачастую неохотном, с волей правительства, причем утверждать это – вовсе не значит пытаться минимизировать личные конфликты, сопутствующие этому процессу. Однако он очень редко оказывал поддержку правительству каким – нибудь положительным действием или заявлением. Так, к примеру, он не поддержал кабинет после ратификации пакта Локарно, когда пакт стал официальной политикой, а не партизанщиной. Предположим, это можно объяснить имеющимися у него сомнениями в значении пакта, но ведь он оставался столь же пассивным и в других вопросах, даже когда понимал действия правительства и не имел против них принципиальных возражений. Он поздравил Штреземана, который, вопреки всеобщим ожиданиям, обеспечил эвакуацию Дюссельдорфа и Дуйсбурга летом 1925 года. Но когда позже он принимал делегатов от Рейнской области, которые выразили недовольство неспособностью Штреземана сделать больше для их родины, он вяло заметил, что не стоит спешить с выводами, лучше дать ему еще немного времени.

Подобная неопределенность также помогла возникновению некоторых из непрерывной череды антиреспубликанских кризисов, постоянно терзавших республику. Ввиду намеренной отстраненности маршала, люди, хорошо знавшие его, обычно не принимали в расчет его хваленую преданность конституции. Генрих Класс и его коллеги – заговорщики, возможно, и не были уверены в желании Гинденбурга оказать им помощь в свержении республики, но их планы явно базировались на предположении, что – не важно, из симпатии или из пассивности, – он не выступит против. Декрет о флаге Лютера основывался на том же. Учитывая все это, служба маршала республике уже не кажется столь существенной.

Тем не менее сохранялось впечатление, что республика с Гинденбургом в роли капитана твердо встала на ноги. Учитывая этот неоспоримый факт, все большее число консервативных элементов отказывалось от надежды реставрировать монархию в ближайшем будущем. Росло убеждение, что искать убежище в жестком обструкционизме себе дороже. Часть аграрного крыла немецких националистов пригрозила отколоться от партии, когда лидеры отклонили законодательное урегулирование вопроса о королевской собственности. Эта же группа была готова согласиться с ведением иностранных дел Штреземаном. Продолжающаяся оппозиция представлялась им бессмысленной, потому что лишала их влияния на правительственную политику и отгораживала от власти. Но все же главным образом практические соображения – высокие тарифы и рост кредитов – привели к изменению их отношения, а вовсе не присутствие Гинденбурга в президентском кресле, хотя его присутствие делало подобные перемены в их позиции более благовидными.

В промышленных кругах тоже появилась тенденция установить modus vivendi с республикой. Это желание было открыто высказано известным рейнским промышленником Паулем Сильвербергом на ежегодной встрече Немецкого промышленного союза, объединявшего ведущих предпринимателей страны. Сильверберг признал, что бизнес пришел к приятию нового государства и его конституции, и выразил уверенность, что стабильное правительство невозможно без активного участия промышленников. Не все промышленники разделяли точку зрения Сильверберга, но его речь была заранее одобрена советом директоров союза и стала большим, чем выражение частного мнения. Аналогичные мысли нашли свое отражение в выступлениях Карла Дуйсберга – президента союза.

Изменение отношения правых было также отражено в упадке военизированных организаций: многие из них были распущены из – за отсутствия фондов, так как их радикальная деятельность стала нежелательной для промышленных и аграрных спонсоров, и они значительно снизили или вообще прекратили финансирование. Банки потребовали возврата ссуд на основании того, что националистские демонстрации подвергали опасности экономическую стабильность государства. Такие организации, как Земельный союз, решили, что могут более эффективно отстаивать свои интересы, применяя законные парламентские методы. «Год 1926–й был не из благоприятных для отечественного патриотического движения», – отметил в своем ежегодном обзоре один из его лидеров, граф фон дер Гольц. Наблюдалась постепенная деморализация «национальной» точки зрения благодаря умелой пропаганде оппозиции. В этом утверждении заключался намек на вину Гинденбурга, который не сделал ничего, чтобы остановить эту тенденцию. В своем докладе Гольц лишь изредка упоминал имя маршала, в основном обходя его деятельность молчанием. Годом ранее Гольц выступал против кандидатуры маршала, и теперешняя пассивность президента была для него своего рода оправданием. Он лично и люди, для которых он говорил, могли испытывать некоторое удовлетворение потому, что их сомнения в президентской квалификации Гинденбурга полностью подтвердились. Лидер «Стального шлема» Франц Зельдте в своем обращении к съезду, собравшемуся в мае 1927 года, сказал: «<Мы все еще ждем сильного лидера или великого государственного деятеля, готового повести нас вперед. <..> «Стальному шлему» очень нужен сильный лидер. Дайте его нам, или мы начнем искать его в собственных рядах и найдем».

Зельдте знал, что его слова – пустая угроза. Хотя на «Стальной шлем» не повлиял общий упадок военизированных организаций, напротив, он заметно вырос благодаря притоку новых членов из исчезнувших лиг и союзов, он все равно находился не в том положении, чтобы навязывать свою волю нации. Если он хотел получить влияние, это следовало делать в рамках республики. «Давайте войдем в государство», – предложил лидер «Стального шлема» в своем публичном обращении. Если национальные организации обретут контроль над государством, они смогут формировать политику так, как того требует их сознание. Форма государства больше не важна для «(национального движения»; оно приняло существующее государство, поскольку никто не может изменить его, только игнорируя. Лично он, заявил оратор, является убежденным монархистом, но монархию невозможно восстановить, если к этому не стремится большинство населения, – монархии «милостью Божьей» быть не может. Члены «Стального шлема» должны смотреть вперед, а не оглядываться назад. А это значит, заключил Зельдте, что «<Стальной шлем» будет преследовать свои цели не как военизированная организация, а как политическое национально – освободительное движение. Организация начала участвовать в выборах и предложила поддержку партиям, желая гарантировать своим членам «(безопасные» места в партийных избирательных списках.

Немецкой национальной партии тоже пришлось «понизить планку», пересмотреть свои взгляды и политику. В июле 1926 года Вестарп сообщил Гинденбургу, что партия готова оказать помощь в формировании нового правительства, если он считает это нужным, и даже может оставить на своем посту Штреземана. Ежегодный партийный съезд также предложил сотрудничество с новым несоциалистическим правительством, делая вид, что идет на это абсолютно добровольно. Участие в правительстве могло помочь трансформации республики в авторитарное государство, подобное старой монархии, и такое развитие событий было куда более предпочтительным, чем действительное возвращение императора. Лидеры националистов принялись настаивать на ликвидации статьи 54 Веймарской конституции, устанавливавшей зависимость правительства от доверия рейхстага, и на ежегодном съезде в 1927 году партия сделал это требование частью своей официальной программы. «Безотносительно ее монархистских убеждений» партия теперь отдавала предпочтение конституционным дополнениям, направленным на ограничение прав рейхстага и парламентов отдельных государств, с соответствующим увеличением прав рейха и президентов. Президент рейха должен был также стать главой Прусского государства, а рейхсканцлер совмещать обязанности свои и прусского рейхскомиссара. Восстановив таким образом отдельные административные черты старой бисмаркской империи, исполнительная ветвь обретала прежнюю власть.

Целесообразная мера – изменение тактики немецких националистов – не подразумевала принятия демократической республики. И заслуги Гинденбурга в этом изменении не было – разве что косвенное. Некоторые обозреватели видели в нем результат желания маршала служить республике: правые выдвинули его на пост президента и теперь были вынуждены его поддерживать. Как писал один из депутатов от националистов, «нация попросту не поняла бы, если бы из – за своих основных принципов немецкие националисты при каждом повороте покидали человека, так много сделавшего для отечества». Однако нет никаких свидетельств, что это соображение имело какое – то значение для немецких националистов или для «Стального шлема». Напротив, если эти группировки принимали решение о перемене, то эта перемена вдохновлялась, по крайней мере частично, «вызывающими разочарование действиями Гинденбурга». Когда маршал не смог ограничить парламентскую систему, они сделали вывод, что не станут брать эту задачу на себя. Но поскольку республика стала менее уязвима, атаки следовало предпринять изнутри. Также существовала надежда, что, приняв эту стратегию, они окажут давление на президента, который не станет инициировать какие – либо изменения по собственной инициативе, чтобы дать свое имя и авторитет их усилиям.

Республиканские лидеры не делали систематических попыток использовать явную консолидацию республики, чтобы повлиять на него. В какой – то мере это было вызвано их неспособностью понять стержневой роли президентства, так же как и недостатком контакта с Гинденбургом. Они чувствовали его недоступность для себя, как физическую, так и умственную, – чувство, несомненно усиленное отчетливым сознанием своего более низкого социального положения. В отличие от людей вроде Вестарпа, Тирпица или Ольденбург – Янушау большинство республиканских лидеров так никогда и не преодолели раболепства в его присутствии, а это мешало им излагать свои взгляды в нужном свете.

Эта трудность еще более усиливалась внутренней неуверенностью умеренных буржуазных партий, что удерживало их от поддержки Гинденбурга в его осторожных попытках сотрудничать с республикой. Упадок демократической партии и напряженная внутренняя борьба внутри Немецкой народной партии Штреземана являлись свидетельством этой неуверенности. Она отчетливо проявлялась и в партии «Центра», объединенной общими культурными и религиозными ценностями католического вероисповедания и являвшейся одним из столпов республики. Состав партии был социально и экономически гетерогенным и включал как монархистов, так и республиканцев. Чтобы удовлетворить интересы столь разнообразных групп, было необходимо избегать окончательных обязательств. Поэтому лидеры партии отклонили требования левого крыла центристов назвать себя республиканской партией и продолжали настаивать, что партия «Центра» является конституционной, готовой сотрудничать с любым законным правительством, и не связана с какой – либо особой формой правления. Следует признать тот факт, что партия «<Центра» не входила в число партий – защитников республики, также она не хотела, да и не могла противодействовать антиреспубликанскому давлению на Гинденбурга.

При таких обстоятельствах социал – демократическая партия, единственная крупная партия, безоговорочно поддерживавшая республику, могла бы счесть своей основной задачей укрепление и защиту демократических республиканских институтов, активно участвуя в правительстве (во всяком случае, это было бы разумно). Тем не менее за исключением двух небольших промежутков – в 1921–1922 годах и в 1923 году – партия в период между 1920 и 1928 годами не входила в состав ни одного правительства рейха. Частично это объяснялось яростной оппозицией националистов и большей части Немецкой народной партии, которые отказывались работать с социалистами. Но социалисты и сами никак не могли решить, хотят ли они приобрести влияние, войдя в правительственную коалицию с буржуазными партиями, но ценой отказа от части социальных требований, с риском утратить часть своих членов, которые перейдут к коммунистам. Или же они желают отстаивать свою программу и оставаться в оппозиции, лелея надежду, что когда – нибудь потом они смогут войти в правительство на более благоприятных условиях. Ожидание такой возможности, безусловно, было связано с риском, потому что, если националисты войдут в правительство раньше, республика, скорее всего, станет еще дальше от надежд и целей социалистов. Рудольф Хильфердинг – главный партийный теоретик – сформулировал эту дилемму так: «Немецкие националисты всячески пытаются войти в правительство. Перед социал – демократами теперь стоит вопрос, сумеют ли они предотвратить участие националистов в правительстве, чтобы и дальше проводить республиканскую политику. Причем сделать это необходимо такой ценой, чтобы оправдать тяжелую ответственность, связанную с участием в правительстве, и получить одобрение рабочего класса. Ответ будет зависеть от вклада, который партии, занимающие среднюю позицию, хотят внести в политику республики».

Не приходится сомневаться, что сам Хильфердинг не слишком стремился к участию социал – демократов в правительстве. И он был не один такой. Пауль Лёбе – президент рейхстага от социалистов – тоже настаивал, чтобы партия сосредоточила свои усилия на реализации своей экономической и политической программы, поскольку республика уже твердо стоит на ногах. Теперь формулировка основной идеи изменилась: не «республика против монархии», а «капитализм против социализма». Поэтому пребывание в оппозиции более соответствовало партийным целям, чем вход в коалицию с буржуазией. Большинство партийных лидеров разделяли эти взгляды. В таком отношении, конечно, присутствовал элемент менталитета классовых борцов, но также нельзя отрицать общее нежелание взять на себя власть и ответственность и отчасти положиться на предположительно неудержимую эволюцию, которая приведет к достижению социалистических целей.

Некоторые лидеры социал – демократов были решительно против такой стратегии. Среди них были Браун и Северинг, которые долгое время работали в прусском правительстве и могли лучше оценить значение активного участия в правительстве. Северинг продолжал настаивать, чтобы его товарищи по партии вошли в коалицию с буржуазными партиями. Настаивать на обособленной социальной политике вне коалиции казалось ему нереальным и непрактичным. Более того, он считал маловероятным достижение взаимопонимания с Немецкой народной партией, выражавшей интересы крупной промышленности, по вопросу продолжительности рабочего дня, безопасности труда, страхования и прав рабочих. «Будут ли эти проблемы решены в пользу рабочих, – вопрошал он, – если влияние тяжелой промышленности останется не вызывающим возражений в кабинете, или будет лучше с точки зрения труда, если социал – демократы будут участвовать в формировании политических линий (до предоставления их в рейхстаг)?»

Совет Отто Брауна звучал в том же ключе. Исходя из практического опыта, он подчеркнул, что продвинутые договоренности по детально разработанным правительственным программам бессмысленны. Сильные люди будут выслушаны без всяких дальнейших обязательств, а слабые будут отвергнуты, несмотря ни на что. Браун очень хотел, чтобы социал – демократы вошли в правительство, потому что знал, насколько сильно принятие Гинденбургом той или иной точки зрения зависит от прямого доступа к нему. Если бы ряд членов партии входил в число его официальных советников, можно было не сомневаться: президент выслушает их.

Симпатизирующие социал – демократам либералы требовали от них той же стратегии. Гуго Прейсс постоянно предупреждал их, что, если они не изживут свой догматизм классовой борьбы, они подтолкнут буржуазию к укреплению собственной классовой солидарности. В таком случае существовала опасность, что либеральная буржуазия объединит свои силы с антидемократической буржуазией правого крыла. «Если это случится, – пророчил он, – судьба немецкой демократии и народного государства будет решена». Подобные взволнованные голоса звучали все чаще. В статье, опубликованной в социалистическом ежемесячнике «<Ди гезельшафт», Бернхард Гутман, редактор либеральной газеты «Франкфуртер цайтунг», указал на досадные ошибки политики социалистов, не желавших входить в правительство. Республика, писал он, еще не столь прочна и может не выжить, если большие группы представителей среднего класса не пожелают принять новое государство. Они это сделают, продолжил он, только если будут убеждены, что оно защитит закон, порядок и собственность. Иначе реакционные силы стянут всю буржуазию в свой лагерь и, умело очернив парламентские методы, свергнут республику. «<Мы не можем сказать, какая борьба предстоит нам в ближайшие годы, – писал Гутман, – но одно мы можем сказать точно: период, за время которого республика должна консолидироваться, не может одновременно быть периодом социального напряжения. Время для установления истинной демократии, государства социальной справедливости наступит позже. Это мы должны понимать…»

Эти советы возымели некоторый эффект. На партийном съезде, собравшемся в 1927 году, большинство ораторов озвучили одинаковые мысли и тон дискуссий отражал более сильную озабоченность безопасностью республики, чем это было в1925 году. (Съезды собирались раз в два года.) В своем вступительном слове Гинденбург указал, что больше нет опасности реставрации монархии, но это означает лишь то, что борьба против республики приняла другие формы. Немецкие националисты, сказал он, больше не заинтересованы в монархии. Они поверили, что сумеют установить свое социальное и политическое господство над нацией в рамках республики. Теперь против демократии выступает фашизм. Маршал сказал, что партия не должна слишком полагаться на законодательные решения, и, как Северинг и Браун, сказал, что она должна искать доступ к исполнительной власти. Другие ораторы, в большинстве своем, согласились с этим, и, когда несогласные высказались за то, что партия должна принять политику «скорее оппозиции, чем коалиции», их точка зрения была отклонена большинством голосов – 255 против 83.

Каковы бы ни были сомнения некоторых социалистов, Гинденбург на протяжении всего 1926 года был готов назначить отдельных социалистов в кабинет, если таким образом могла быть сформирована коалиция большинства. Осенью этого года канцлер Маркс и лидеры социалистов, стремясь к сближению, обсудили возможность более тесного сотрудничества. Было достигнуто взаимопонимание по вопросам проведения некоторых социальных реформ; правительство согласилось на внесение ряда изменений в практику набора в армию и взаимодействия с военизированными организациями. Гинденбург дал согласие на предложенные военные реформы, хотя, безусловно, относился к ним без восторга, и снова озвучил свое желание назначить кого – нибудь из социал – демократов на посты министров, если Маркс и социалисты договорятся о вхождении последних в правительство.

И тут начались неприятности. К тревоге и смятению президента, Эрнст Шольц, оратор от правого крыла народной партии, к которому он весьма благоволил, высказал решительные возражения против сотрудничества правительства с социалистами. Социал – демократы отреагировали довольно резко, но благодаря опыту Маркса страсти быстро улеглись и разговоры о вхождении социалистов в кабинет возобновились. Новые трудности не заставили себя ждать. В декабре 1926 года в «Манчестер гардиан» были опубликованы подробности о тайном перевооружении Германии и о ее близком сотрудничестве с Советским Союзом. Социал – демократы выразили свое опасение по поводу входа в правительство, пораженное ужасной военной заразой, но терпеливому и ловкому Марксу снова удалось справиться с ситуацией. Было решено, что социалисты обсудят тревожащие их вопросы в рейхстаге и довольствуются заверением правительства в применении «лечебных» мер. Другие вопросы, такие как русско – немецкое военное сотрудничество и тайная охрана границ, будут обойдены молчанием в интересах национальной безопасности. Переговоры относительно вхождения социалистов в правительство продолжились, и, поскольку все правительственные партии, включая народную партию, теперь были подготовлены к их участию, да и президент сохранял готовность назначить социалистических министров, реорганизация кабинета казалась вопросом решенным.

И все же радикальное крыло социалистов, которое всегда выступало против коалиции с буржуазией, посчитало такой компромисс предательством антимилитаристских принципов, в которые члены партии свято верили. На встрече членов партийной делегации рейхстага левое крыло получило поддержку большинства на выдвижение новых условий, от которых будет зависеть вхождение социалистов в правительство. Новые условия требовали: формирования совершенно нового кабинета вместо реорганизации старого, исключение из состава новой администрации министра рейхсвера Геслера, а реформирование армии должно было продвинуться намного дальше, чем было согласовано ранее. Маркс отказался идти на подобные уступки, да и Гинденбург их решительно отверг. Президент воспринял нападки на Геслера как необоснованное вмешательство в его собственные дела, а требование отставки правительства расценил как угрозу своим президентским прерогативам. Это его право, заявил он, инициировать переговоры по формированию нового кабинета.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Вильгельм Гренер занимал пост первого генерала – квартирмейстера, то есть, в отсутствие кайзера, фактически был вторым лицом высшего командного состава германской армии. (Здесь и далее примеч. пер.)

Вернуться

2

Со стороны матери Гинденбург, как и Бисмарк, происходил из семьи среднего класса, но предпочитал игнорировать буржуазный элемент своего происхождения. В своих мемуарах он подробно изложил историю своих предков со стороны отца, но проявил удивительную сдержанность, когда речь зашла о предках по материнской линии.

Вернуться

3

И фельдмаршал фон Мольтке, и генерал – квартирмейстер граф Вальдерзее были согласны с оценкой Шлиффена. Позже Шлиффен, судя по всему, изменил свои взгляды. Обсуждая предполагаемое назначение Гинденбурга на должность начальника штаба армейского корпуса в 1896 году, он видел, что Гинденбург никак не отличился на должности штабного офицера, да и полевым командиром был не вполне удовлетворительным. Все же Гинденбург получил назначение, хотя и в другой корпус.

Вернуться

4

В одном из писем Гофман писал: «Именно спокойствие Гинденбурга спасло ситуацию в решающий момент сражения при Танненберге в августе 1914 года, хотя Людендорф всегда отрицал, что помышлял об отступлении».

Вернуться

5

Когда в разгар военного кризиса – 29 сентября 1918 года – статс – секретарь фон Гинце настоятельно предложил, чтобы Гинденбург поспешил к кайзеру и потребовал немедленного начала мирных переговоров, фельдмаршал возразил, что еще только 11 часов, а его ежедневная аудиенция у его величества – в полдень.

Вернуться

6

В действительности к этому времени вопрос пребывания Вильгельма на троне уже не стоял на повестке дня переговоров, предшествовавших мирным. 5 ноября западные державы проинформировали Германию о своей готовности вступить в переговоры о перемирии с Германией, хотя Вильгельм все еще оставался императором.

Вернуться

7

А несколькими месяцами ранее именно Шуленбург предсказал гибель монархии. Генерал Людвиг Бек, начальник Генштаба сухопутных войск в 1933–1938 годах и один из ведущих участников антигитлеровского сопротивления, вспоминал, что накануне весеннего наступления 1918 года Шуленбург сказал ему: «Попомни мои слова. В завтрашнем сражении нас ждет успех. Мы возьмем около 100 тысяч пленных и захватим одну тысячу орудий. Но в конце концов наше положение станет даже хуже, чем раньше. А шансы выиграть войну еще более уменьшатся». А 16 июля 1918 года, когда стало очевидно, что третье наступление, начавшееся за день до этого, успешным не станет, Шуленбург сказал Беку: «Вчера мы определенно проиграли войну и, вероятно, потеряли не только императора, но и монархию». При этом в ноябре Шуленбург заявляет: «Наши люди с готовностью согласятся с тезисом о том, что морской флот с его евреями – военными спекулянтами – наносит им удар в спину».

Вернуться

8

Вильгельм отнесся к такому повороту событий настолько серьезно, что в письме, написанном своей супруге в тот вечер, именовал ее «ее величеством королевой Пруссии».

Вернуться

9

Сдержанность Гинденбурга в отношении Бисмарка могла объясняться еще и тем, что его отношение к объединению Германии железным канцлером было неоднозначным. Как и многие прусские консерваторы, ему не слишком по душе пришлась мысль о союзе Пруссии с государствами юга Германии. Не смог он и избавиться от своего истинно прусского патриотизма. До конца своих дней он в глубине души оставался в доимперском мире Вильгельма I.

Вернуться

10

В 1866 году Бисмарк объединил Северную и Центральную Германию в Северогерманскую конфедерацию. Некоторые из членов новой конфедерации раньше в этом же году стали на сторону Австрии против Пруссии в австро – прусской войне.

Вернуться

11

Насколько сильно маршал был обеспокоен своим собственным положением, он дал понять помощникам сразу. Их главной задачей, согласно его указаниям, было не освещение его достоинств в печати, а защита от политических нападок.

Вернуться

12

В прессе того времени появились статьи, в которых утверждалось, что около 400 000 центристов из Западной и Южной Германии, а также из Силезии предпочли Гинденбурга Марксу. Возможно, эта цифра завышена, потому что, по оценкам некоторых экспертов, никто из последователей демократической партии в этих регионах не отдал свой голос Гинденбургу вместо Маркса. В любом случае успех Гинденбурга в Саксонии и Гамбурге может объясняться только поддержкой со стороны демократов. По очень консервативной оценке, которая предполагает, что Гинденбург получил все новые голоса (маловероятно) и поддержка центристов в преимущественно католических регионах действительно была велика, 26 000 голосов демократов было отдано за Гинденбурга в районе Дрезденполити – Баутцен, 35 000 – в Лейпциге, 13 000 – в Хемниц – Цвикау и 11 000 – в Гамбурге. Каким бы ни было соответствующее распределение между двумя партиями, по меньшей мере 500 000 центристов и демократов Германии проголосовали за Гинденбурга, а не за Маркса.

Вернуться

13

Вероятно, он имел в виду статью 56 Веймарской конституции, в которой сказано, что канцлер определяет основную политику правительства.

Вернуться

14

Было сомнительно, может ли быть изменение введено обычным законом. Поскольку конституция предусматривала, что торговый флот несет старые цвета, представлялось, что только дополнение к конституции может расширить зону вывешивания таких флагов на дипломатические и консульские здания. Любопытно, что республиканцы не подвергали сомнению конституционность «флагового» декрета.

Вернуться

15

После инцидента с Зектом поползли слухи о том, что бывший император собирается вернуться в Германию. Они были совершенно необоснованными, но тем не менее вызвали серьезную тревогу в республиканских кругах и заставили социал – демократов даже подготовить законопроект, запрещающий возвращение бывшего монарха. Гинденбург проинформировал кабинет, что не подпишет ничего подобного.

Вернуться