Аллен Даллес
Тайная капитуляция

Глава 1
«Необходима строжайшая секретность»

За несколько дней до окончания Второй мировой войны в Европе, вечером 2 мая 1945 г., Уинстон Черчилль неожиданно для всех появился в палате общин. Там царила атмосфера напряженного ожидания. Однако премьер-министр не спешил вмешиваться в кипящие споры. Раззадоривая, по своему обыкновению, аппетит и разжигая тревогу ожидания, он просматривал свои записи, прежде чем попросить разрешения спикера сделать краткое заявление. Затем, без цветистых фраз и риторики, излагая только говорящие сами за себя голые факты, он спокойно объявил о первой крупной капитуляции немцев перед союзниками. Около миллиона человек сдались в Северной Италии. Здесь с нацизмом и фашизмом было покончено. Война на всех европейских фронтах приближалась к концу.

«Фельдмаршал сэр Гарольд Александер, – сказал Черчилль, – только что объявил, что наземные, морские и воздушные силы под командованием генерала фон Витенгофа, германского главнокомандующего Юго-Западным направлением и группой армий «С», согласились на безоговорочную капитуляцию. Акт о капитуляции был подписан во второй половине дня воскресенья 29 апреля в штаб-квартире союзных войск в Казерте двумя немецкими полномочными представителями и генерал-лейтенантом У.Д. Морганом, командиром штаба в ставке союзных войск. Условия капитуляции предусматривают прекращение враждебных действий с полудня по среднему гринвичскому времени 2 мая».

По залу пробежал удивленный шепоток. Члены парламента поняли, что премьер-министр держал эту важную новость в секрете с 29 апреля, когда, как он сам объявил, была подписана капитуляция. И он говорит о ней только теперь, спустя три дня. Чувствуя, что депутаты ждут объяснений, Черчилль добавил, что до последней минуты сохранялась некоторая неопределенность. «Пока не было достоверных сведений о том, что германское верховное командование отдало реальные приказы войскам, фельдмаршал Александер воздерживался от соответствующего заявления».

Затем премьер-министр сделал краткий обзор итальянской кампании. На долгом пути вверх по Апеннинскому полуострову многонациональная армия – американцы, японо-американцы, британцы и войска доминионов, французы, поляки, бразильцы, итальянцы и другие – бок о бок сражалась против упорного врага в трудных условиях гористой местности. Этой армии выпала честь первой принудить немцев к безоговорочной капитуляции. Капитулировавшие войска, сказал Черчилль, состоят из жалких остатков двадцати двух немецких дивизий и шести дивизий итальянских фашистов. Теперь войскам союзников открылись территория всей Северной Италии вплоть до Изонцо, австрийские провинции Форальберг, Зальцбург и Тироль и отдельные участки Каринтии и Штирии. Занят весь южный фланг германских позиций в Альпах. Если у нацистов и были какие-то серьезные намерения удерживать эту горную крепость, то теперь ключ от нее вырван из их рук.

Когда Черчилль завершил свое выступление благодарностями в адрес фельдмаршала Александера, генерала Марка Кларка и подразделений всех стран, входивших в состав союзных сил в Италии, один из членов палаты общин поинтересовался обстоятельствами капитуляции. Он спросил, по собственной ли инициативе сдался немецкий генерал. Черчилль ответил утвердительно и добавил: «Некоторое время переговоры велись сугубо приватно. Надежда на успех то появлялась, то пропадала, но в последние два дня было ясно, что дело идет к концу. Впрочем, у меня и тогда не было уверенности, что в последнюю минуту все не развалится. Поэтому была необходима строжайшая секретность».

С конца февраля 1945 года, без лишней огласки, возглавляемая мною миссия Управления стратегических служб в Швейцарии и немецкие генералы в Италии обменивались эмиссарами и посланиями. На протяжении двух решающих месяцев командующие сцепившимися в схватке противоборствующими армиями поддерживали секретные сношения через мой офис в Берне в поисках возможности закончить бои на итальянском фронте, надеясь, что это послужит прологом к общей капитуляции нацистов в Европе. Мы дали этой операции кодовое название «Восход» и лишь позже узнали, что Уинстон Черчилль, который пристально следил за всеми событиями, уже назвал ее «Кроссворд».

Нашему быстрому успеху препятствовали упрямство и безумие одного человека – Адольфа Гитлера. Несмотря на безнадежное положение своих войск, он не соглашался ни на какие капитуляции ни на каких участках фронта. Его генералы с полным основанием боялись расстаться с жизнью за всякую несанкционированную попытку прекратить кровопролитие. Это означало, что не могло быть и речи о парламентерах с белыми флагами, об открытых или официальных переговорах. Вместо этого секретная разведывательная организация взяла на себя функции установления первых контактов и ведения активных переговоров с противником вплоть до момента, когда акт о капитуляции был готов к подписанию. С согласия фельдмаршала Александера мы стали каналом, по которому поддерживалась связь между союзниками и германским верховным командованием.

В то время уже существовало американское Управление стратегических служб, более известное по аббревиатуре УСС, с ясно очерченным кругом обязанностей и кадровым ядром, готовым действовать в операции по подготовке капитуляции. Этим мы обязаны проницательности и инициативе Уильяма Дж. Донована, создателя и директора УСС.

Донован был прирожденным лидером. Неуемная энергия и беспредельный энтузиазм сочетались в нем с огромным мужеством и работоспособностью. Благодаря своей способности убеждать собеседника Донован был прекрасным переговорщиком.

Донован сделал блестящую военную карьеру во время Первой мировой войны, стремительно поднявшись до полковничьих чинов в славной 69-й дивизии «Сражающихся ирландцев». За воинскую доблесть он был награжден «Почетной медалью Конгресса» и намертво приклеившимся к нему прозвищем Дикий Билл. Между двумя мировыми войнами он стал известным в Нью-Йорке адвокатом и в 1933 г. выставлял свою кандидатуру от республиканцев на пост губернатора против Герберта Лемана, который назвал кампанию Донована самой чистой из всех, что он видел. Но 1933 г. не был счастливым для кандидатов-республиканцев, и Донован пришел вторым, что стало потерей для американской политики, но большой удачей для американской разведки.

Интересы Донована не ограничивались юриспруденцией и политикой. В предвоенные годы он уже вовсю занимался изучением военных вопросов и планировал создание такой разведывательной организации, которая понадобится Америке, как только она вступит в войну, – он уже чувствовал, что это неизбежно. Он всегда предпочитал получать сведения из первых рук и, если где-то возникал вооруженный конфликт, при первой же возможности приезжал туда. Так, он специально ездил в Эфиопию во время итало-эфиопской войны в 1936 г. и в охваченную гражданской войной Испанию в 1936–1937 гг.

Когда в сентябре 1939 г. разразилась Вторая мировая война, Донован был одним из немногих американцев, кто понимал изменившуюся природу современной войны. Еще в 30-х гг. он предвидел глобальный характер грядущего конфликта. Уже тогда он был убежден, что «нетрадиционная», или психологическая, война, как мы сейчас это называем, займет важное место в будущих битвах.

Он полностью разделял взгляды Уинстона Черчилля в отношении ошибочной стратегии времен Первой мировой войны. «Тупая резня политики истощения», как прозвал ее Черчилль, ярко проявилась в англо-французских наступлениях 1915, 1916 и 1917 гг., – за эти три года Франция и Британия потеряли цвет нации. «Битвы, – писал Черчилль, – выигрываются кровопролитием и маневрами. Величие генерала в том, чтобы основной составляющей победы были маневры и как можно меньше – кровопролитие». Он добавлял: «На войне есть много видов маневра, и лишь часть из них производится на поле боя. Есть маневры с глубоким обходом фланга или заходом в тыл. Есть маневры во времени, в дипломатии, в механике, в психологии, и все они отделены от поля боя, но часто играют на нем решающую роль, и цель всех этих маневров – найти для достижения главной цели пути более легкие, чем одно только кровопролитие».

Донован также отвергал идею кровавой окопной войны. Следует принудить противника, считал он, сражаться там, где он слаб, а мы сильны. Следует использовать его слабости и самим определять поле битвы. Он чувствовал, что необычная война и специальные операции обеспечат нам преимущество недовольства в стане врага, проявляющегося в бурном подпольном движении во всех, контролируемых нацистами и фашистами странах.

Донован стремился заставить своих соотечественников осознать опасность, с которой они столкнулись, когда нацистский колосс начал перекраивать карту Европы. К счастью, ему доверял президент Франклин Делано Рузвельт. Кроме того, Донован был в особенно хороших отношениях с секретарем президента по военно-морским вопросам Фрэнком Ноксом. У него часто возникали разногласия с членами Объединенного комитета начальников штабов по поводу роли разведки и проведения особых операций, но и у них он пользовался уважением и в конце концов добился сотрудничества.

Вскоре после падения Франции, жарким августовским днем 1940 г., в разгар «Битвы за Британию», Донован прибыл в Вашингтон, чтобы изложить перед Конгрессом свою точку зрения на закон о военном обучении. Неожиданно его вызвали в Белый дом. Там, на совещании у президента Рузвельта, он обнаружил государственного секретаря Кордела Халла, военного секретаря Генри Л. Стимсона и военно-морского секретаря Фрэнка Нокса. Полковник Донован понятия не имел о причинах вызова. Первым заговорил секретарь Нокс. Не мог бы Донован отправиться в Великобританию и представить президенту отчет о ситуации в этой стране, особенно в отношении следующих вопросов: будет ли Англия в одиночку сражаться с Гитлером, как обещал Черчилль? И есть ли у нее для этого средства? Если они продолжат сражаться, какую наиболее эффективную помощь может оказать им Америка? Донован должен был также собрать информацию о деятельности нацистской «пятой колонны» в Европе, и это, в частности, служило прикрытием для его главной миссии.

Судьба Британии висела тогда на волоске. Франция запросила пощады, и было подписано перемирие. Британия пережила Дюнкерк и спасла большую часть личного состава своих вооруженных сил, но, что касается военного снаряжения и необходимых для ведения войны денежных средств, то здесь она была в отчаянном положении. Президент США должен был решить, и быстро, прибегнуть ли к ленд-лизу, передаче Британии устаревших эсминцев и другим планам помощи. Президент желал получить оценку Донована – не шансов Британии на победу, а ее готовности сражаться, если она получит нужные средства.

После серии переговоров в Лондоне с британскими лидерами Донован вернулся в Соединенные Штаты. Он выразил президенту твердую уверенность в том, что Британия будет сражаться, какими бы призрачными ни были шансы на победу. Донован не брался предсказать, победит ли Британия, но президент мог рассчитывать на решимость британцев. Донован, кроме того, предложил ряд мер для поддержки обороноспособности Британии. Позже эти меры были в основном приведены в действие Управлением по делам ленд-лиза.

Находясь в Британии, он также ознакомился с организацией и методами английской разведки. Донован был убежден, что американское военное планирование и национальная стратегия в целом будут, как никогда прежде, зависеть от разведки и что структура американских спецслужб должна быть полностью перестроена. Британцы также сообщили ему все, что знали об операциях нацистской «пятой колонны», которые сыграли огромную роль при захвате Польши, Бельгии, Голландии и Норвегии. Донован знал, что у Соединенных Штатов не было ни адекватной защиты от вражеской «пятой колонны», ни какой бы то ни было подготовки к наступательным действиям в подобных операциях. Он отчетливо ощущал, что нам необходимо быть во всеоружии на этом фронте.

В сотрудничестве с Эдгаром А. Маурером из чикагской «Дейли ньюс» Донован опубликовал серию статей, чтобы открыть Америке глаза на опасность «пятой колонны». Эти материалы, авторами которых были указаны Донован и Маурер, появились с благословения секретаря Нокса и распространялись по всем странам мира ведущими американскими агентствами новостей.

Поездка в Англию убедила Донована еще и в том, что Средиземноморье скоро станет важнейшим для союзников театром военных действий и что исключительно важно сохранять контроль за линиями коммуникаций в этом регионе. Поэтому он активно включился в разработку операции, которая осенью 1942 года привела к успешной высадке во Французской Северной Африке. Это было именно то, что он отстаивал! Заставить нацистов и фашистов сражаться как можно дальше от родных земель и баз снабжения, вынудить их растягивать линии коммуникаций, чтобы они оказались уязвимыми для растущей морской и воздушной мощи союзников.

Донован не собирался после поездки в Англию долго задерживаться в США. Он убедил Рузвельта в обоснованности своих взглядов и в том, что Средиземноморью суждено стать решающим театром военных действий. Когда 1 декабря 1940 г. Донована вызвали в Вашингтон и президент предложил ему отправиться во вторую миссию, чтобы получить стратегические оценки экономической, политической и военной ситуации в Средиземноморье, он сразу согласился. 6 декабря 1940 г. Донован почти на три с половиной месяца отправился в поездку, во время которой покрыл 22 000 миль пути, преимущественно по воздуху, перемещаясь из одного конца Средиземноморья в другой.

По возвращении в апреле 1941 г. в отчете президенту Донован особо упирал на необходимость внедрения своих идей относительно нашей разведслужбы, и в частности касающихся психологической и политической войны, саботажа и партизанской войны. Донован рассматривал эти средства ведения войны как единое целое и представил план создания организации, которая смогла бы привести их в действие и руководить ими. В специальном разделе его отчета излагалось все, что ему удалось узнать о британских командос во время средиземноморской поездки. Он отмечал, что имперский генеральный штаб после Дюнкерка поставил себе первоочередную задачу – создание специальных сил из британских партизан. На основании этого факта Донован убеждал президента придерживаться аналогичных принципов в США. Чтобы создать, обучить и экипировать армию, способную нанести Германии поражение в открытом бою, требовалось, по мнению Донована, не менее двух лет. Тем временем Америка должна готовиться к использованию методов нетрадиционной войны.

В ту же пору, выступая в Филадельфии, Донован сказал: «Наши ориентиры были неверными. Мы говорили о помощи Британии так, словно она попрошайка у ворот, тогда как на самом деле Британия наш щит, за которым мы имели возможность обуться-одеться и выйти наготове, – и еще она была нашей лабораторией».

Президент Рузвельт назначил специальный комитет при кабинете в составе военного и морского секретарей Стимсона и Нокса и министра юстиции Роберта Джексона, чтобы рассмотреть идеи Донована и рекомендовать план действий. В результате появился Указ от 11 июля 1941 г., подписанный президентом Рузвельтом в качестве президента и главнокомандующего армией и флотом Соединенных Штатов, об образовании Службы координатора информации под руководством Донована. В обязанности координатора входило: «собирать и анализировать всю информацию, имеющую отношение к национальной безопасности; отыскивать в поступающей информации взаимосвязи и представлять результаты президенту, а также тем департаментам и правительственным чиновникам, которые будут указаны президентом».

Заметим, что этот указ не увязывался напрямую с ведением нетрадиционной войны, хотя и предоставлял добавочные полномочия для осуществления, как отмечалось в документе, «дополнительных мероприятий, которые могут способствовать получению информации, важной для национальной безопасности». Несомненно, именно так это было истолковано Донованом. На момент подписания указа мы были формально нейтральными. До Перл-Харбора оставалось еще пять месяцев.

После Перл-Харбора был издан новый указ, по которому Служба координатора информации преобразовывалась в Управление стратегических служб с Донованом во главе. По этому указу, подписанному президентом 13 июня 1942 г., УСС подпадало под юрисдикцию Объединенного комитета начальников штабов. УСС получило, в дополнение к функциям сбора и анализа информации, полномочия «планировать и осуществлять специальные операции по указанию Штаба объединенного командования США». Теперь замыслы Донована по координации сбора стратегической информации были реализованы.

«Специальные операции» на языке разведки означали информационную войну, применение командос, поддержку партизан и использование скрытыми методами всех слабостей империй Гитлера и Муссолини в своих интересах. С включением раздела «специальные операции» в устав УСС вначале была создана разведывательная организация в Соединенных Штатах, объединившая под одной крышей работу по сбору сведений и контрразведку с поддержкой деятельности подпольных групп Сопротивления, саботажа и вообще почти всего, что могло помочь нации, но для чего не приспособлена регулярная армия. Мало кто из людей, которые сегодня горячо оспаривают мудрость таких мероприятий, может вспомнить, под каким высоким покровительством было принято это решение около 25 лет назад и какое внимание уделялось организации УСС и, позднее, ЦРУ.

Донован пригласил самых различных людей из всех слоев общества помогать ему в этой работе: военных и гражданских, администраторов и учителей, банкиров и юристов, бизнесменов и библиотекарей, писателей и издателей, спортсменов и миссионеров, перевоспитавшихся взломщиков сейфов, барменов и капитанов буксиров. Он искал людей, которые уже знали что-то полезное. Не было времени учить этих мужчин и женщин искусству разведки – война не ждала. Ему были нужны те, кто уже обладал специальными знаниями, и он находил их где только можно. Бармена брали не потому, что он хорошо смешивал коктейли, а потому, что он свободно говорил по-итальянски и был как дома на горных перевалах Апеннин. Миссионера – потому, что он знал обычаи и диалекты племен, живущих в Бирме. Специалиста-гравировальщика – потому, что агентам Донована были нужны отлично сделанные документы, чтобы пересекать линию фронта.

По одному из первых организационных планов Донована следовало разместить разведывательные аванпосты в важных дружественных и нейтральных районах Европы. Не тратя лишнего времени, он сумел протолкнуть свой план через Государственный департамент, который распорядился разместить офицеров УСС в Швеции, Швейцарии, Испании, Португалии и Танжере. Часть из них была назначена в американские дипломатические учреждения в этих странах, что, естественно, встретило определенное сопротивление со стороны профессиональных дипломатов, но Донован упорно шел своим путем. Остальные имели более сложные прикрытия.

Я попал в один из первых наборов Донована. Вскоре после Перл-Харбора он предложил мне сотрудничать с УСС и обрисовал свои взгляды на роль УСС в будущей победе. Мы обсудили ситуацию в Европе, особенно в странах, оккупированных нацистами и фашистами, где появились признаки волнений среди недовольного грубой диктатурой населения. На этих районах можно было опробовать его теории информационной и психологической войны. В этом плане меня не пришлось долго уговаривать, поскольку я был полностью согласен с его подходами в целом и понимал важность предстоящей работы.

Донован был моим старым другом. Я был хорошо знаком с ним перед войной, когда он работал в Вашингтоне в Департаменте юстиции, а потом юристом в Нью-Йорке. Донован знал, что в начале Первой мировой войны я учительствовал в школах по всему свету, а потом служил дипломатом в Германии, Австро-Венгрии и Швейцарии. В Швейцарии моей подлинной задачей было снабжать Вашингтон сведениями о происходящем в Германии, Австро– Венгрии и на Балканах.

Первоначально Донован хотел, чтобы я поехал в Лондон работать вместе с ним и Дэвидом Брюсом над укреплением наших связей с британской службой разведки. Но в конце концов я убедил его направить меня в менее броское место, где, однако, мой прошлый опыт должен был сослужить добрую службу, – в Швейцарию.

Глава 2
Миссия в Швейцарии

2 ноября 1942 г. я вылетел в Лиссабон, первый промежуточный пункт на пути к месту службы в Берне, где меня зачислили специальным помощником министра при американской дипломатической миссии (теперь – посольстве). Моей настоящей задачей, однако, был сбор информации о противнике и негласное оказание возможной поддержки силам Сопротивления, борющимся против нацизма и фашизма в областях, прилегающих к Швейцарии и находящихся под властью Гитлера или Муссолини.

Перед отправлением меня тщательно проинструктировали о целях поездки и предупредили, что я могу не добраться до места службы. США уже находились в состоянии войны с Германией, и я, конечно, не должен был пересекать территории, контролируемые нацистами. В то время единственным способом попасть из Америки в Швейцарию было лететь в Лиссабон, а затем добираться через Испанию и вишистскую Францию в Женеву. Но, уже покинув Нью-Йорк, я узнал, что секретная американо-британская операция «Факел» по высадке в Северной Африке была запланирована на первые дни ноября. В Вашингтоне мы прикинули, что сразу же после высадки нацисты немедленно оккупируют всю вишистскую Францию. Их вынудит к этому военная необходимость держать под контролем французские порты на Средиземном море. Тулон могли оставить французскому флоту.

К несчастью, самолет, которым я летел в Лиссабон, из-за плохой погоды на пару дней задержался на Азорах. Я потерял драгоценное время. Высадка была близка. Из Лиссабона я вылетел в Барселону. Остаток пути через Испанию и вишистскую Францию предстояло проехать поездом. Только 8 ноября я сел на поезд в Барселоне. По пути из Барселоны к французской границе я встретил нескольких друзей-швейцарцев, и мы вместе обедали в Порт– Боу, на последней приграничной остановке, когда к нашему столику подошел швейцарский дипломатический курьер, хороший знакомый моих друзей. «Слышали новость? – воскликнул он в сильном возбуждении. – Американцы и британцы высадились в Северной Африке».

Я находился в нейтральной Испании и еще мог либо при необходимости вернуться, либо двигаться вперед в надежде, что нацисты будут несколько дней собираться с мыслями и решать, что им делать. Однако следовало учитывать, что для начала они могли захватить линии коммуникаций во Франции и останавливать поезда для обысков. Я знал, что мой маршрут проходит вблизи мест, где расквартированы значительные группировки немецких войск. Если нацисты поймают меня в вишистской Франции, лучшее, на что я могу надеяться, – это интернирование до конца войны. Дипломатический паспорт мне мало поможет. Это было трудным решением, но я двинулся вперед. Когда мы переехали границу, в городке Верьер, в вишистской Франции, меня встретили так, будто я был частью американской освободительной армии, которая пришла избавить их от нацистов. Французы были словно в бреду. Они почему-то считали, что американская армия придет из-за Средиземного моря со дня на день. А получилось так, что им пришлось ждать почти два года.

В ту ночь, пока поезд нес меня через Францию, я решил при первых же признаках немецких проверок попытаться выскочить на одной из остановок и укрыться в деревенской местности, а потом установить контакт с французским Сопротивлением и в конце концов, может быть, перебраться через границу в Швейцарию нелегально – «по-черному», как мы это называли.

В Аннемассе, на последней остановке во Франции, где все пассажиры должны были сойти, чтобы предъявить паспорта для проверки, я увидел, что кто-то в гражданском, явно немец, наблюдает за работой французских пограничников. В Вашингтоне мне говорили, что на этой границе могут быть агенты гестапо. Я оказался единственным среди пассажиров, кто не прошел досмотр. Гестаповец аккуратно записал в блокнот мои паспортные данные, а через несколько минут французский жандарм объяснил мне, что только что получен приказ из Виши задерживать на границе всех американцев и англичан и докладывать о них прямо маршалу Петену. Я отвел жандарма в сторонку и произнес самую страстную и, по-моему, самую проникновенную в жизни речь по-французски. Лафайет с Першингом перевернулись бы в гробах, услышав, как я доказываю жандарму, что пропустить меня совершенно необходимо. У меня действительные паспорт и виза, и нет оснований меня задерживать. Я уверял его, что у маршала Петена сегодня масса забот и без меня. Я как бы невзначай показал ему содержимое моего бумажника. Но ни патриотические речи, ни подразумеваемое предложение подзаработать, похоже, на него не подействовали. Он отошел позвонить, оставив меня стоять на платформе. Я начал приглядываться к обстановке, надеясь осуществить свой план и смыться, пока меня не схватили. Это выглядело делом непростым.

Наконец, где-то около полудня, когда поезд вот– вот должен был отправиться в Женеву, жандарм подошел ко мне, спешно указал мне жестом на вагон и прошептал: «Allez passez. Vous voyez que notre collaboration n'est que symbolique». («Проходите. Вы видите, что мы сотрудничаем [с немцами] лишь символически».) Гестаповца нигде не было видно. Позднее я узнал, что каждый день, ровно в полдень, он уходил в ближайшее кафе выпить пива и пообедать. Ничто, включая высадку в Африке, не могло нарушить немецкого распорядка дня. Французские власти изобразили желание звонить в Виши, поскольку им было приказано так делать, но, как только гестаповец оставил свой пост для полуденной сиесты, они стали вольны действовать на собственное усмотрение – и действовали. Через несколько минут я легально пересек французскую границу. Я оказался одним из последних американцев, кому это удалось, – вплоть до освобождения Франции.

В Берне я нашел квартиру на Херренгассе, в восхитительно красивом, старинном районе швейцарской столицы возле собора. Эта мощенная булыжником улица со сводчатыми галереями шла вдоль гребня горы высоко над рекой Аар, рядом с тем местом, где я жил и работал 24 года назад в конце Первой мировой войны. Тогда я, молодой дипломат, приобрел в Швейцарии первые навыки работы разведчика. Между моей квартирой и рекой, на обрывистом берегу росли виноградники, которые идеально укрывали посетителей, не желавших, чтобы кто-то видел, как они входят в мою парадную дверь на Херренгассе. С террасы наверху открывался захватывающий вид на всю гряду Бернских Альп.

Я пробыл в Швейцарии всего несколько недель, когда одна весьма уважаемая и популярная газета, встревоженная необычными обстоятельствами моего приезда, опубликовала статью, где меня называли «личным представителем президента Рузвельта», прибывшим со «специальным заданием». Такое лестное обозначение моей миссии, при всей его туманности, распространилось повсеместно, и, даже если бы я захотел его опровергнуть, вряд ли мне бы это удалось. Публичное отречение просто придало бы рекламу сообщению. Конечно, в результате к моим дверям потянулись поставщики информации, всякого рода добровольцы и искатели приключений, шпионы – профессионалы и дилетанты, хорошие и плохие. Донован придерживался принципа, что его основные представители не должны уходить в подполье, по той весьма убедительной причине, что делать это бесполезно, а лучше дать людям знать, что занимаешься разведкой, и рассказать, где тебя найти. Добровольная услуга швейцарской газеты воплотила данный принцип в жизнь в кратчайшие сроки, хотя и не совсем на тех условиях, которые мне нравились.

Объемы моей работы стремительно росли, и я начал отчаянно нуждаться в подкреплении. Было очевидно, что теперь, когда все швейцарские границы перекрыты зонами нацистской и фашистской оккупации, я не мог рассчитывать на поддержку из Вашингтона. Поэтому я взял себе в помощь нескольких американских чиновников, находившихся в Швейцарии, чьи первоначальные задания в той или иной степени устарели после изоляции Швейцарии. Это были мужчины и женщины из различных американских правительственных департаментов – например, Совета по экономической войне. Но большинство помощников, которые проработали со мной в Швейцарии следующие несколько лет, я нашел среди американцев, по разным причинам проживавших в этой стране в частном порядке и застрявших там после внезапного закрытия границы. Кто-то работал в печально умиравшей Лиге Наций в Женеве. Кто-то лечился в Швейцарии. Некоторые просто путешествовали и оказались в ловушке, застигнутые врасплох войной и нацистской оккупацией вишистской Франции.

Один из них, Геро фон Шульце Гаверниц, сыграл огромную роль в том специфическом предприятии, которому посвящена эта книга. Гаверниц – натурализованный американец, немец по происхождению, у которого в Швейцарии были деловые интересы и семейные владения. Он остался там после начала войны во многом потому, что надеялся рано или поздно каким-то образом послужить делу освобождения Европы от гитлеровской диктатуры. Гаверниц был высоким, красивым мужчиной, слегка за сорок, привлекательный внешне и умеющий быстро приобретать друзей. Все годы Второй мировой войны, что я провел в Швейцарии, мы постоянно работали вместе, и он был моим ближайшим соратником, когда дело касалось взаимодействия с антигитлеровским Сопротивлением.

Отец Гаверница был известным немецким профессором-политологом, членом последнего германского рейхстага от либерального крыла. В до– гитлеровские времена он помогал составлять Веймарскую конституцию и посвятил значительную часть жизни воплощению в жизнь идеи американо-британско-германского сближения как самого верного пути к международной безопасности. Я был с ним хорошо знаком в 1916 г., когда работал в нашем берлинском посольстве перед вступлением Соединенных Штатов в Первую мировую войну.

Благодаря своей семье и личным качествам младший Гаверниц обзавелся прекрасными связями с членами подпольной оппозиции Гитлеру в самой Германии. Пока Америка была нейтральной, он часто ездил из Швейцарии в Германию и наладил эти связи. Одного его имени было достаточно, чтобы обеспечить нам выгодные позиции в установлении контактов с участниками главного заговора против Гитлера, кульминацией которого стало неудавшееся покушение 20 июля 1944 г. По своему темпераменту, убеждениям и манере общения Гаверниц идеально подходил для работы с немцами в трудной психологической ситуации, которая, как правило, возникает, когда в военное время пытаешься что-то втолковать своему противнику.

Гаверницем во многом двигала его убежденность в том, что нацизм не настолько глубоко проник в сознание немцев, как были склонны считать многие, что были люди в Германии, даже на высоких военных и гражданских постах, готовые поддержать любое реальное предприятие, которое позволило бы избавиться от Гитлера и нацистов и положить конец войне. Он подружился со многими видными немцами и австрийцами, которые искали в Швейцарии убежища от нацистских преследований, а также с антифашистами из Германии, посещавшими Швейцарию. Двумя наиболее примечательными людьми, с которыми он меня познакомил, были Ганс Бернд Гизевиус, сыгравший драматическую и опасную роль связного между моим офисом и заговорщиками «20 июля», и д-р Вильгельм Хёгнер, мой бесценный советчик по внутригерманским делам, который, между прочим, был прокурором по делу «некоего Адольфа Гитлера» после неудавшегося мюнхенского путча 1923 г., и поэтому стал одной из первых жертв нацистских преследований. Прочие противники Гитлера в Швейцарии снабжали нас полученной от оставшихся на вражеских территориях друзей информацией о положении дел в оккупированной Европе, включая кое-какие жизненно важные сведения о расположении немецкого секретного арсенала ракет «Фау-1» и «Фау-2» в Пенемюнде на Балтийском море.

Разведывательные данные, какими бы ценными они ни были, конечно, никому не нужны, если не переправить их в руки тех, кто может извлечь из них пользу. С самого начала одной из моих главных забот была связь между моей миссией в окруженной со всех сторон врагами стране и центрами УСС, которым я был подотчетен, – Вашингтоном, Лондоном и Ставкой союзных сил в Казерте, в Италии. Наши агенты во Франции, Германии и Италии находили способы проникать через швейцарскую границу, но информацию, которую они, рискуя жизнью, собирали для нас, следовало немедленно отправлять в разведцентры, расположенные за тысячи миль.

Пока Франция не была очищена от немцев и мы не смогли вновь пользоваться услугами официальных курьеров, переправлять секретные рукописные материалы из Швейцарии в Соединенные Штаты было, конечно, рискованно. Поэтому приходилось полагаться на кодированные дипломатические сообщения, отсылаемые через швейцарские коммерческие радиостанции. Это был быстрый канал связи, но он не позволял посылать длинные обзоры и аналитическую информацию, так как наши немногочисленные шифровальщики могли обработать ограниченное количество слов в сутки. У нас была также трансатлантическая радиотелефонная связь с Вашингтоном, которую швейцарцы оборудовали скрамблером – устройством искажения речи. Мои телефонные отчеты ограничивались обзорами газет и другими несекретными материалами. Они, несомненно, были доступны для самих швейцарцев, но, как мы надеялись, не для немцев, если только те не побеспокоились о том, чтобы перехватывать их и снимать скрамблинг, что, как мы всегда полагали, они умели делать[1].

Примечательная операция, которая облегчила нам связь с партизанами в Северной Италии и переправку людей и припасов в Швейцарию и обратно, была проведена в местечке под названием Кампионе. Это итальянский анклав площадью около 15 квадратных километров на озере Лугано, до которого можно добраться на лодке из города Лугано и полностью окруженный швейцарской территорией и пространством озера. В нормальные времена самым прибыльным здешним бизнесом было содержание казино, на что швейцарцы, не разрешавшие азартные игры в собственной стране, смотрели сквозь пальцы.

Нам стало известно, что гарнизон Кампионе состоял из шести карабинеров, чья верность фашизму была не столь велика, чтобы рисковать собственными головами в борьбе против шестисот антифашистски настроенных местных жителей, которые, как мы узнали, охотно утопили бы их в озере. Как-то темной январской ночью 1944 г. в Кампионе по воде было тайно переправлено оружие для 20 человек и несколько сотен ручных гранат. Изумленные карабинеры сдались без звука. Кампионе радостно отпраздновал свое вступление в союз с Южной Италией короля Виктора-Эммануила, сотрудничавшего с союзниками, а наши агенты устроили в анклаве свою точку, установив рацию для связи с партизанскими соединениями в горах и организовав тренировочный лагерь для партизан, который мы не могли открыть в Швейцарии. После обучения партизаны уходили из Кампионе, пересекая на берегу примерно 300 метров швейцарской территории, чтобы оказаться в контролируемой немцами части Италии и присоединиться к антифашистским партизанским отрядам.

Население Кампионе не просчитало, однако, как следует экономические последствия своей революции. Отрезанные от фашистской Италии, они столкнулись с финансовыми проблемами и обратились ко мне за помощью в таких масштабах, о которых я даже заикнуться не мог. Впрочем, кризис был преодолен благодаря мудрой затее самих руководителей Кампионе. С нашей помощью они организовали выпуск специальной серии марок, посвященных объединению анклава с Итальянским королевством. Марки, естественно, стали мечтой всех коллекционеров. Их было продано столько, что ими можно было бы оплатить письма всех кампионцев до седьмого колена. В результате удалось выручить достаточно денег, чтобы покрыть бюджетный дефицит. Все жители были теперь при деле, безостановочно рассылая письма по всем странам мира, поскольку коллекционеры желали иметь погашенные марки.

К середине лета 1944 г. успешное вторжение союзников во Францию положило конец нашему сотрудничеству с французским Сопротивлением, которое теперь имело прямой контакт с военной администрацией союзников. Эта работа занимала большую часть моего времени с момента прибытия в Швейцарию. Мы с коллегами проводили целые дни с руководителями, бойцами и курьерами отрядов маки и других организаций Сопротивления, пробиравшимися из Франции в Швейцарию и обратно в тяжелые месяцы 1943-го и начала 1944 г. Мы передавали им деньги, устраивали сброс на парашютах оружия и припасов, обсуждали планы их взаимодействия с союзниками при движении тех через Францию. Группы, с которыми мы работали, из департамента Верхней Савойи, примыкающего к Швейцарии, помогали расчистить путь для американского продвижения на север после высадки на побережье Южной Франции в июле 1944 г.

Подобным же образом мы работали и с итальянскими партизанами. Руководители партизан проходили через горный участок границы в Тичино, италоговорящем кантоне Швейцарии, и обращались к нам со своими просьбами и планами. Мы сбрасывали с самолетов припасы для их осажденных горных баз.

Положение итальянских партизан было трудным. Немцы долго держали оборону у Монте– Кассино и упорно цеплялись за каждую пядь земли при отступлении, поэтому на протяжении двух трудных зим (1943/44-го и 1944/45 гг.) партизаны на севере Италии не могли действовать в прямом контакте с войсками союзников, все еще не продвинувшимися к районам, где они окопались. Какие-либо активные действия, кроме спорадических налетов на немецких оккупантов, были для партизан равносильны самоубийству.

Моя работа в тот период в основном заключалась в моральной и финансовой поддержке, необходимой партизанам, чтобы продержаться до прихода союзников. Итальянский темперамент – вот что осложняло задачу. В оккупированной Северной Италии все антифашистские политические партии, включая коммунистов, объединились и сформировали Комитет освобождения Северной Италии (КОСИ), и мне приходилось иметь дело с лидерами этого Комитета. Самым известным среди руководителей КОСИ и одним из основных идеологов военных операций был Феруччио Парри, первый послевоенный премьер-министр Италии. В подполье его звали «генерал Маурицио», а мне и моим коллегам он был известен как Артуро. Это был ученый и политик с толстыми очками на носу и непокорной шапкой волос, преждевременно поседевших в результате длительного заключения и дурного обращения в фашистской тюрьме. Парри был человеком, которого боялся Муссолини, – бескомпромиссно честный, страстно преданный делу свободы, но очень темпераментный. Его штаб располагался в Милане, и, хотя мы поддерживали связь через секретных курьеров, Парри, чтобы повидаться со мной и моими британскими коллегами, время от времени сам неосмотрительно посещал Швейцарию, рискуя быть задержанным на постах пограничного контроля.

В конце 1944 г., в то время, когда моральный дух партизан особенно нуждался в поддержке, мы организовали визит миссии КОСИ с Парри во главе в Ставку союзных сил в Казерте. Маршрут их был единственно возможным на то время. Вначале они нелегально перебирались из Швейцарии во Францию, где после эвакуации нацистов УСС имело свои базы и посадочные полосы. С одного из таких аэродромов во Франции участники миссии вылетели в Ставку союзных сил в Казерте. Верховный командующий союзных сил в Средиземноморье официально признал полномочия КОСИ как военной организации, действующей согласованно с армиями союзников, и дал ей задание по поддержанию закона и порядка на территориях, с которых рано или поздно уйдут немцы.

Миссия КОСИ вернулась тем же маршрутом, заметно ободренная оказанными ей союзниками доверием и поддержкой. Но затем случилось несчастье. Несмотря на все меры безопасности, принятые для того, чтобы скрыть отъезд из Италии и возвращение миссии КОСИ, немцы что-то заподозрили и провели серию внезапных нападений на все подозрительные центры Сопротивления. К сожалению, им удалось захватить Парри. Это вызвало жестокий кризис в КОСИ. Предполагалось, что при задержании Парри к немцам попали его бумаги. Необходимо было прекратить исполнение всех оперативных планов, поскольку многие из них значились в находившихся у Парри документах. Так часто делали, если лидеры Сопротивления попадали в руки врага.

Один из самых лихих молодых активистов КОСИ Эдгардо Соньо (ныне итальянский дипломат) попытался освободить Парри из миланского отеля «Реджина», переодевшись вместе с тремя соратниками в форму СС и забравшись в отель с соседней крыши через чердачное окно. Его перехватила охрана, он был избит и после допроса сам оказался в заключении, а Парри перевели в более надежную тюрьму СС в Вероне. Вызволить его оттуда силой не было никаких шансов. Руководители КОСИ, находившиеся с нами в контакте, попросили меня попытаться связаться с немцами по разведывательным каналам и предложить им обменять Парри на нескольких важных немецких пленников. Просьба была невыполнимой, однако вскоре нам совершенно неожиданно представилась возможность добиться освобождения Парри. Впрочем, эта история должна подождать своей очереди.

С самого начала было очевидно, что в отношении Германии наша работа будет носить иной характер. В Германии было несколько оппозиционных групп на высоком уровне, но партизан, как во Франции или Италии, там не было. Наш лучший источник информации в Германии образовался летом 1943 г. в лице одного дипломата, имевшего доступ к таким вещам, о которых любой разведчик может только мечтать. Джордж Вуд (наше кодовое имя этого человека) был не просто нашим лучшим источником сведений, но, несомненно, одним из лучших секретных агентов в истории разведки. Он был чиновником германского министерства иностранных дел в Берлине, и в его обязанности входило просматривать и распределять для исполнения телеграммы, которыми обменивались министерство иностранных дел и германские дипломатические учреждения во всем мире. Переписка с германскими военным и воздушным атташе в Токио велась, в общем, также по каналам министерства иностранных дел, поэтому Вуд смотрел и ее тоже, а она имела огромную ценность, так как война на Дальнем Востоке еще не закончилась. Его часто посылали в качестве курьера министерства иностранных дел в Швейцарию, а также в другие дипломатические представительства, и именно во время такой курьерской поездки Вуд сумел установить контакт с нами, уверенный, что таким путем сможет внести свой вклад в свержение ненавистного ему нацизма.

В Берлине Вуд рыскал по папкам с официальными телеграммами и копировал или фотографировал (делал микрофильмы) все, что считал важным для нас. Затем он вывозил копии в закрытом дипломатическом портфеле вместе с материалами, которые доставлял в германское представительство в Берне, или отсылал их нам по почте по секретным каналам. Невозможно перечислить все, что мы от него получили. Вуд передал нам информацию о тактико-технических характеристиках «оружия победы», об эффективности бомбардировок авиации союзников, о планах Германии, о постепенном ослаблении всей структуры нацистского режима. Генерал Донован был настолько высокого мнения об этих материалах, что передавал многие из них прямо президенту Рузвельту.

Несколько выдержек из отосланного мною в Вашингтон в апреле 1944 г. сообщения о материалах Вуда дадут читателю представление о том, что, по его сведениям, творилось в высших нацистских кругах.

«Искренне сожалею, что Вы в настоящее время не можете видеть материалы Вуда такими, как они есть, не ужатыми и без сокращений. Примерно на 400 страницах, посвященных внутренним маневрам германской дипломатии за последние два месяца, представлена картина надвигающейся гибели и окончательного крушения. В замученный Генеральный штаб и в полумертвое Министерство иностранных дел потоками идут горестные жалобы из множества дипломатических учреждений. Это сцена, где изможденная секретная служба и дипломаты делают все возможное, чтобы совладать с пораженчеством и дезертирством открыто неповинующихся сателлитов и союзников и непокорными нейтралами. Миновали времена секретной службы под руководством Канариса[2] и дипломатии под руководством торговца шампанским. Уже пропал из виду Канарис, и в Берлине спешно было созвано совещание в попытках залатать зияющие дыры в абвере. Лишенный теперь возможности прибегнуть к излюбленному способу уходить от беспокоящих кризисных ситуаций завалившись в постель, Риббентроп дал отбой Фушлю и задержал большинство его основных помощников в Зальцбурге. Остатки Министерства иностранных дел растянулись на всем пути от Ризенгебирге до столицы. Условия работы здесь были почти невозможными, и шифровальные работы сплошь и рядом велись в бомбоубежищах. Как только расшифровывали очередное сообщение, начинались лихорадочные поиски той службы или министра, которому следовало передать документ, а когда был готов ответ, снова приходилось выяснять, куда его направить.

Последние предсмертные конвульсии разлагающейся нацистской дипломатии отражены в этих телеграммах. Изучая эти сообщения, читатель переносится из одной эмоциональной крайности в другую и видит безжалостность немцев в их последнем припадке жестокости к людям, за пять лет тщетной борьбы так безнадежно и трагично запутавшихся в сетях гестапо. И в то же время видит абсурдность дилеммы, с которой сталкивается сейчас эта дипломатия и внутри, и вне Festung Europa (Европейской крепости. – Перев.).

Это послание с описанием распада в Германии вызвало удивление в Вашингтоне, и оттуда немедленно последовал вопрос, не желаю ли я по зрелом размышлении несколько смягчить краски. Я стоял на своем и не желал ничего менять, однако отметил, что ни в коем случае не утверждаю, будто моральный дух немецких армий близок к нулю, а лишь говорю о том, что психологическая власть фашистов над Европой начинает давать трещины и машина разведки нацистского государства уже работает со скрипом.

Среди материалов Вуда была одна исключительно важная копия телеграммы, имевшая прямое практическое значение. В ней германский посол в Турции фон Папен с гордостью рапортовал Берлину (в ноябре 1943 г.), что через «важного немецкого агента» добыты сверхсекретные документы из посольства Великобритании в Анкаре. Агентом был, конечно, знаменитый Цицеро, камердинер британского посла, сумевший выкрасть ключи от личного сейфа посла и сфотографировать хранившиеся там документы. Я немедленно известил об этом английских коллег, и пара инспекторов службы безопасности тут же отправилась в посольство в Анкаре и поменяла сейфы и комбинации замков, парализовав тем самым действия Цицеро. Ни немцы, ни Цицеро так и не узнали, чему обязаны визитом службы безопасности, который был обставлен как рутинное, обычное мероприятие. Так наша кража из сейфов министерства иностранных дел в Берлине через агента, известившего американцев в Швейцарии, положила конец кражам немецкого агента из сейфа британского посла в Турции.

Во время Второй мировой войны швейцарский нейтралитет подразумевал, что Швейцария не должна была намеренно ввязываться в конфликт на одной из сторон или поддерживать какую-либо сторону в военном или невоенном плане. Это не значило, что Швейцария не будет защищаться в случае нападения или что она обязана лояльно относиться к нацизму. С самого начала было ясно, что Швейцарии незачем бояться западных союзников, и неприятностей можно ждать от нацистской Германии, которая по меньшей мере дважды рассматривала возможность вторжения в Швейцарию: первый раз в 1940 г., прежде чем падение Франции открыло двери на Запад, а второй – в 1943 г., в критические дни сражения в Северной Африке.

На пике мобилизационной готовности Швейцария имела под ружьем или в резерве 850 тысяч человек, пятую часть всего населения. Командовал этими силами генерал Анри Гизан, выдающийся патриот. Швейцарии не пришлось воевать благодаря ее непокорности и привлечению для самообороны огромных людских и материальных ресурсов. Немцы, несомненно, дорого заплатили бы за свое вторжение в Швейцарию.

Когда в 1940 г. силы Оси полностью окружили Швейцарию, ее оборона стала базироваться на стратегическом предположении, что основные города и промышленные районы не удастся защитить от немецкого наступления. Поэтому оборонительные силы концентрировались в альпийских крепостях, куда была оттянута значительная часть швейцарской армии. Система фортификационных сооружений, тоннелей и подземных складов сильно затруднила бы любому противнику задачу выкорчевывания швейцарцев из их цитаделей. Более того, швейцарцы сами уничтожили бы железнодорожные тоннели под Альпами, столь нужные немцам для доставки припасов в Италию. Об этом было объявлено публично, и немцы вынуждены были учитывать, что вторжение в Швейцарию может принести им больше потерь, чем приобретений.

В тяжелые дни 1940 г. кое-кто в швейцарском правительстве склонялся к поиску компромиссов, чтобы избежать открытого конфликта с Германией. Однако патриотически настроенные офицеры швейцарской армии твердо отстаивали идею сопротивления немцам любой ценой. Среди них было несколько человек из высшего состава военной разведки, хорошо информированных о намерениях немцев относительно Швейцарии.

Возглавлявшаяся капитаном Максом Вайбелем и Гансом Хаусаманом разведывательная организация, известная под названием «Бюро Ха» (по первым буквам фамилии Хаусамана), имела все основания считать, что немецкие агенты используют все, вплоть до физической силы, чтобы не позволить генералу Гизану отдать швейцарской армии приказ об обороне страны. Хаусаман и другие офицеры, включая Макса Вайбеля, который позже сыграл важную роль в этой истории, зашли настолько далеко, что заключили тайное соглашение с целью взять на себя верховное командование, если высшее офицерство не захочет противостоять вторжению немцев в Швейцарию. За этот патриотический акт неподчинения некоторые из них были приговорены к небольшим срокам ареста, – невеликая цена, если учесть, что твердая позиция этих офицеров укрепила моральный дух швейцарцев и их желание сопротивляться врагу.

В отношении моей миссии швейцарцы официально соблюдали внешнее подобие нейтралитета, но это был благожелательный нейтралитет.

Швейцарцы, конечно, должны были быть уверены в моем благоразумии и здравом смысле, а также полном понимании их положения. Например, они желали бы предупредить любые действия с нашей стороны, которые могли бы привлечь внимание немцев и быть предъявлены швейцарцам как пример их предпочтения одной из воюющих сторон. Всегда присутствовало опасение, что любое очевидное нарушение нейтралитета будет для немцев поводом к силовым действиям. Я всеми силами шел навстречу швейцарцам и всячески демонстрировал, что не намерен шпионить за их оборонными секретами. Чем сильней они становились в своих приготовлениях к отражению нападения немцев, тем больше это нам нравилось. В то же время у немцев были саботажники и агенты, охотившиеся за оборонными секретами Швейцарии. Многие из них были арестованы, а некоторые – расстреляны.

Мы, разумеется, сознавали, что швейцарская разведслужба, как и любая другая на ее месте, контактировала с разведками и Германии и союзников. Будучи нейтральной, Швейцария могла поддерживать отношения с любой из воюющих сторон, а интересы самообороны полностью оправдывали такую политику. Недоразумения сводились к минимуму, так как с немцами работала одна группа офицеров швейцарской разведки, а с союзниками – другая. Полковник Роже Массон из швейцарского генерального штаба поддерживал контакт с Вальтером Шелленбергом, руководителем гиммлеровской разведслужбы, а Макс Вайбель и его близкие коллеги консультировались с нами. Что происходило между Массоном и Вайбелем, которые оба отчитывались генералу Гизану, я не знаю по сей день. Я доверял Вайбелю и ни разу об этом не пожалел. В начале 1945 г., устанавливая тайные и ненадежные отношения с германскими генералами, мы спотыкались бы на каждом шагу, если бы не помощь Вайбеля в налаживании контактов и связи, а также в организации нелегальных переходов через границу, которые требовали строжайшей секретности. Во всех этих вопросах Макс Вайбель служил интересам мира.

В любых дискуссиях о швейцарском нейтралитете во время Второй мировой войны нельзя упускать из виду гуманитарную миссию Швейцарии. Она была убежищем и островком гуманности и милосердия для преследуемых, бездомных и изгнанников. В качестве местопребывания пацифистских организаций и международных институтов сотрудничества между нациями Швейцария была единственной европейской страной, где и союзники и немцы в поисках мира могли получить компетентную и конструктивную помощь.

Глава 3
Трудный путь к капитуляции

Повелителем усыхающего германского рейха в конце 1944-го – начале 1945 г. по-прежнему был Гитлер. Благодаря своей способности наводить страх он оставался хозяином вплоть до самой смерти. Немецкие боевые генералы были его пленниками. В нацистской Германии не было другого, кроме фюрера, политического лидера, который имел бы реальные власть и влияние. Провал заговора с целью убийства Гитлера 20 июля 1944 г. скорее усилил, чем ослабил, его позиции.

Генералы с обеих сторон – союзников и Германии – очень долго считали возможным только военное решение вопроса. Конец был просто делом времени и техники. Будет ли это организованная капитуляция или все потонет в хаосе? Из донесений, поступавших к нам в Швейцарию, было ясно, что Гитлер намерен, когда немецкая оборона окончательно рухнет, потащить с собой в могилу всю Европу. Командование германской армии могло привести в действие приказ оставлять за собой «выжженную землю», уничтожать все, что еще оставалось от индустрии и экономики оккупированных стран и даже самой Германии.

И вот в марте 1945 г. Гитлер приказывает Альберту Шпееру, царю нацистской экономики, разрушить в Германии железные дороги и мосты, заводы и коммунальные сооружения – выжечь немецкую землю. Шпеер ужаснулся такому чудовищному преступлению и предложил своему фюреру подумать о последствиях этого шага для грядущих поколений немцев. Согласно свидетельским показаниям Шпеера на Нюрнбергском процессе, Гитлер ответил ему: «Если нации суждено проиграть войну, она погибнет. Это неизбежно. Незачем думать о том, что потребуется людям хотя бы для примитивного существования. Напротив, весьма мудро уничтожить все это. Потому что наша нация доказала свою слабость, и будущее принадлежит исключительно более сильным восточным нациям. Кроме того, после битвы останутся худшие. Лучшие пали».

Распространялись также слухи, что нацистские войска намерены стоять насмерть в «альпийском бастионе» – в Баварии и Австрии. Не было прямых свидетельств того, что немцы действительно строят в Альпах новую систему укреплений, заслуживающую названия «бастион», зато были основания опасаться, что банды эсэсовцев могут отойти в естественные горные убежища и там продолжать упорное сопротивление. Это могло продлить войну на недели или месяцы.

Конечно же любого думающего наблюдателя европейских событий тех дней волновал вопрос: остался ли в Германии кто-нибудь, с кем могли бы иметь дело союзники и у кого хватило бы полномочий и мужества, чтобы капитулировать. Альтернативой представлялись битвы за каждый германский город. Генерал Эйзенхауэр в то время правильно оценил, что война не кончится, пока англо-американские войска, идущие с Запада, и русские, наступающие с Востока, не встретятся в Центральной Германии, как два бульдозера, ломящиеся навстречу друг другу по руинам.

Заговор против Гитлера, завершившийся покушением на него в июле 1944 г., привел к массовым казням и арестам высокопоставленных немецких военных и гражданских руководителей, у которых хватило смелости попытаться свергнуть нацистскую тиранию и тем самым закончить войну.

В Швейцарии мы с Гаверницем поддерживали постоянную связь с видными участниками заговора. Они заранее рассказали нам о своих планах убийства Гитлера, о важных лицах, вовлеченных в заговор, и о приблизительном времени нанесения удара. Наш опыт взаимоотношений с этой мужественной антинацистской оппозицией убеждал в том, что даже после кровавой бани, последовавшей за провалом заговора, в Германии должно остаться еще много людей, которые не принимали непосредственного участия в заговоре, но были озабочены спасением того, что осталось от их страны, прежде чем нацисты в военном безумии полностью ее уничтожат.

Благодаря контактам с военными заговорщиками мы также узнали, что наше требование безоговорочной капитуляции отпугивает немецких генералов, которые в иных обстоятельствах могли бы выступить против Гитлера. Некоторые представители из высшего генералитета, к кому обращались заговорщики, не желали принимать участия в заговоре и брать на себя связанную с этим политическую ответственность. Они полагали, что союзники обойдутся с Германией одинаково сурово вне зависимости от того, наступит ли безоговорочная капитуляция немного раньше благодаря действиям немцев, которые осмелятся бросить вызов Гитлеру, или позже – по инициативе кого-нибудь из приверженцев Гитлера. В апреле 1944 г., еще до попытки покушения, заговорщики прислали ко мне в Швейцарию эмиссара, чтобы выяснить, есть ли действительно надежда на лучшие, чем безоговорочная капитуляция, условия в переговорах с Западом. Ответом было однозначное «нет» – в этом вопросе союзники были непреклонны. Эмиссар вернулся с этим ответом, повергшим в отчаяние некоторых заговорщиков, уже склонившихся к мысли, что их главным союзником в борьбе против Гитлера стал Советский Союз с его более гибкой позицией.

Неприемлемость термина «безоговорочная капитуляция» и надежды на «альпийский бастион» были не единственными преградами, мешавшими нам продвигаться к капитуляции нацистов. Одной из них был миф о так называемом «ноже в спину». Идея первоначально зародилась у Людендорфа и других германских генералов Первой мировой войны, заявивших, что Вудро Вильсон обещаниями и «четырнадцатью пунктами» обманом втянул их в перемирие ноября 1918 г. Миф обвинял в слабости и даже предательстве некоторых германских политических лидеров, которые подорвали волю немцев к сопротивлению и принудили немецких генералов капитулировать, когда они еще не потерпели поражения на поле боя. Этот миф посеял смуту в политической жизни послевоенной германии. В сочетании с распространенным среди немцев мнением о чрезмерной жесткости условий Версальского договора он значительно способствовал падению Веймарской республики и разжег жажду мести, породившую философию нацизма. Как ни странно, этот миф повлиял не только на немецких генералов, отвергавших любую инициативу, направленную на установление мира, но и на отношение политических лидеров в Вашингтоне и Лондоне к капитуляции. Войну против нацизма и германского милитаризма, говорили многие из них, следует на этот раз довести до полного разгрома. Они не желали предоставлять немцам, будь то нацисты или историки, возможность отрицать полный разгром Германии на поле боя. Так миф времен Первой мировой войны о «ноже в спину» способствовал скептическому отношению в Вашингтоне и Лондоне к любым усилиям в отношении скорой капитуляции при помощи немецких военных лидеров.

Еще одной преградой был миф о новом немецком чудо-оружии, который Гитлер эффективно использовал, чтобы помешать любым движениям в сторону капитуляции. Вплоть до самого конца Гитлер уверял свои войска, что у него в запасе есть какое-то новое оружие помимо «Фау-1», «Фау-2» и реактивных самолетов, которое изменит весь ход войны. Невозможно угадать, сколько еще продлилась бы война и пролилось бы крови, если бы в разработке таких вооружений немцы шли на год– два быстрее и если бы союзникам не удалось разбомбить Пенемюнде, где производили и испытывали «Фау-1» и «Фау-2». Так что идея чудо-оружия не была полностью мифической, и возможность его появления на свет склоняла к продолжению борьбы многих немецких генералов, которые в иных условиях вполне могли бы оказаться сторонниками капитуляции.

Последним мифом, который я хотел бы упомянуть, были слухи о грядущем разладе в стане союзников. На протяжении всей войны Гитлер питал иллюзии, что англо-американские союзники и Россия поссорятся, и он тогда сможет договориться либо с одними, либо с другими. Этот миф быстро разросся после смерти Франклина Делано Рузвельта 12 апреля 1945 г. Эта смерть, думал Гитлер, подстегнет раздоры среди союзников. Кроме всего прочего, американцы потеряли своего великого вождя, и когда же, как не теперь, следовало разрушить альянс и либо соединиться с русскими против Запада, либо – с союзниками против русских? Сегодня это может показаться еще одним свидетельством безумия Гитлера, но именно безумие было тем горючим, которое разжигало пламя надежды в его мозгу. Он слабо знал историю, но, говорят, на него произвел сильнейшее впечатление рассказ о спасении Фридриха Великого в безнадежной ситуации, когда внезапная смерть царицы Елизаветы разрушила в 1762 г. антипрусский союз России и Австрии.

Одно из главных препятствий на пути к примирению было возведено намного раньше самим Гитлером. Нацистская присяга, которую давал каждый солдат и офицер германской армии, являлась, несомненно, самой мощной помехой для любого индивидуального акта противодействия приказам фюрера. Присяга гласила: «Клянусь перед Богом в моем безусловном повиновении Адольфу Гитлеру, фюреру Рейха и германского народа, Верховному командующему вермахта, и даю слово храброго солдата соблюдать эту присягу всегда, даже перед лицом смерти».

Особенностью этой присяги было то, что приносилась она военными персонально Адольфу Гитлеру, как вождю и командующему, а не просто родине и флагу.

Сегодня, когда мы так удалены от той обстановки по времени и восприятию событий, трудно представить, какую необычайную силу имела нацистская присяга в сознании немецких офицеров. И церемония принятия присяги, и ее слова носили отзвук клятвы средневекового рыцаря на верность суверену – сеньору и военной аристократии. Нарушить присягу для людей, чувствительных к подобным традициям, было тяжелой моральной проблемой. Похоже, это сделать могли только люди с искренними убеждениями и независимыми этическими суждениями. Некоторые из участников заговора «20 июля», знающие о многих преступлениях нацистов, вынуждены были отчаянно бороться со своей совестью, чтобы оправдать неверность фюреру, – во многом из– за ослепляющей мощи военной присяги. Многие генералы, приглашенные к участию в заговоре, среди них Йодль, Гудериан и Манштейн, отказались только потому, что не могли нарушить присягу. Во всяком случае, они убеждали, что это именно так. Для кого-то, без сомнения, и тогда и потом это было удобное оправдание собственной угодливости, универсальная отговорка, чтобы уйти от персональной ответственности. Как мы увидим, этот момент сыграл свою роль в наших взаимоотношениях с германским командованием в Италии.

Политика кнута и пряника по отношению к отдельным генералам позволила Гитлеру крепко держать в руках некоторых из них. Когда генерал вел себя хорошо и доставлял Гитлеру удовольствие, его награждали похвалами, орденами, производством в фельдмаршалы, а в некоторых особых случаях деньгами и даже огромными поместьями. Лестью и подкупом Гитлер привязал к себе генералов даже сильней, чем присягой. Когда генерал не удовлетворял Гитлера, его безапелляционно снимали с командных должностей, а если он не повиновался, отдавали под военный суд. Иногда приговаривали к тюремному заключению, иногда казнили или позволяли совершить самоубийство, как было с Роммелем[3].

Поскольку военные сыграли в неудачной попытке покушения ведущую роль, после провала заговора генералы все вместе или каждый в отдельности практически утратили возможность влиять на ход войны как с помощью прямых обращений к Гитлеру, так и посредством каких– либо действий за его спиной. Их предательство фанатично настроило Гитлера против военного сословия. Даже генералы, не участвовавшие в заговоре, вынуждены были опасаться того, что малейший намек на нежелание выполнять приказы фюрера будет истолкован как свидетельство измены и повлечет за собой соответствующее наказание.

После 20 июля, помимо ближайших личных советников вроде Бормана и Геббельса, Гитлер почти полностью полагался только на СС как в вопросах проведения своей политики, так и в плане личной безопасности. Военные были дискредитированы и обесчещены. Он не желал выслушивать генералов вермахта. Им позволялось находиться в его присутствии, только если они сдавали личное оружие. Ведь именно офицер вермахта, полковник Клаус фон Штауффенберг, 20 июля пронес в своем портфеле бомбу на совещание в бункере. По приказу Гитлера расследованием сложного и широко разветвленного заговора руководили шеф СС Гиммлер и его непосредственный подчиненный Эрнст Кальтенбруннер, начальник РСХА (Управления имперской безопасности), конгломерата, отвечавшего за безопасность формирований СС, среди которых были тайная полиция (гестапо), секретная служба разведки как внутри Германии, так и вне ее (СД) и тайная полиция оккупированных территорий (сипо).

В Берлине за участие в заговоре гестаповцы повесили фельдмаршала Эрвина фон Вицлебена, который одно время командовал всеми германскими армиями на Западном фронте (1941–1942 гг.), и еще семь высокопоставленных офицеров.

Единственная гордая и независимая германская служба военной разведки, абвер, стала подчиняться тайной иностранной разведслужбе РСХА под руководством Вальтера Шелленберга. Глава абвера адмирал Канарис был брошен в концентрационный лагерь, а позднее казнен эсэсовцами.

Все войсковые штабы заполонили информаторы гестапо, лизоблюды и личные фавориты Гитлера, вроде генерала Вальтера Моделя, который в августе 1944 г., сменив фон Клюге, принял командование Западным фронтом и приглашал в свой штаб офицеров СС в доказательство своей верности фюреру. Осуществление тактики «выжженной земли» и полного истребления, в случае неминуемого поражения, было доверено специальным подразделениям СС. Гитлер хорошо знал, что он не может доверить выполнение такого задания сентиментальным трусам из вермахта. Рейхсфюрер СС Гиммлер был назначен на новую для него должность главнокомандующего армией на территории Германии, а это означало, что на последней стадии обороны самой Германии войска СС будут играть главную роль.

Такое господство СС в конце войны вело, прежде всего, к управлению силами тайной полиции и за счет постоянной угрозы индивидуального наказания. Если раньше генералы были связаны только присягой, то теперь – страхом за свою жизнь: раз Гитлер безжалостно уничтожает роммелей, вицлебенов, канарисов, то почему мне чувствовать себя в безопасности?

Таким образом, ситуация была чревата смертельной опасностью для тех, кто склонялся к достижению мира. Выжившие генералы, из тех, кто теоретически был способен организовать локальные капитуляции, теперь оказались либо беспомощны, либо слишком запуганы. Главная составляющая контроля над Германией, СС, совершенно была той кликой, которую союзники в последнюю очередь могли рассматривать как глашатаев капитуляции и чью ликвидацию и наказание считали одной из первостепенных задач. С учетом такой обстановки в высших нацистских кругах к концу 1944 г. стало очевидно, что немецкие генералы не собираются капитулировать вопреки приказам Гитлера или за его спиной – если бы только это не удалось сделать, не рискуя быть ликвидированным.

Несмотря на такие пессимистические перспективы добиться мира раньше, чем будет убит последний немец, осенью 1944 г. в Берне у нас появилась идея, основанная на убеждении, что остались еще немецкие генералы, которые не верят в обещания Гитлера и которые были бы рады капитулировать, если бы мы смогли обеспечить им достаточную личную безопасность. Центральным моментом нашего плана был поиск таких командиров, налаживания с ними тайного контакта и создания таких условий, при которых их сдача могла быть осуществлена, стремительно и тихо, раньше, чем длинные руки Гитлера и СС смогли бы дотянуться до них самих и до их штабов.

После того как немцы были выбиты из Южной Франции и американские войска вышли к швейцарской границе, наша миссия в Берне установила связь со штабом американской 12-й армейской группы и 7-й армией во Франции. Я имел обыкновение встречаться с начальниками разведки этих частей, генералом Эдвином Л. Сайбертом и полковником (ныне генерал-лейтенантом) Уильямом Квинном, где-нибудь во Франции рядом со швейцарской границей, чтобы передавать им свежую информацию о ситуации в Германии.

Во время одной из таких встреч в Понтарлье, в Юрских горах, Гаверниц, который обычно сопровождал меня на этих встречах, предложил генералу Сайберту нашу идею: попытаться одержать бескровную победу, установив контакты с вражескими генералами. Примерно десять дней спустя мы получили телеграмму из штаба 12-й армейской группы в Люксембурге. Гаверница приглашали приехать, чтобы подробнее обсудить рекомендации, сделанные в Понтарлье.

Ко времени разговора Гаверница с генералом Сайбертом в Люксембурге союзники взяли в плен огромное множество немцев. Многие из них содержались во Франции и Бельгии, а некоторые из наиболее высокопоставленных находились в Англии. Среди них, как мы считали, могли быть горячие антинацисты, которые, получив соответствующие возможности, были способны реально помочь скорейшему завершению войны. Наш план состоял в том, чтобы отыскать таких людей и заручиться их поддержкой в тщательных поисках немецких командиров на Западном фронте, которые могли пожелать сотрудничать в таком предприятии. Кроме того, в нашем плане содержалась схема решения проблемы того, как физически добраться до германских командиров, с которыми можно было бы обсуждать вопрос о капитуляции. Схема предполагала переброску за линию фронта пленных младших офицеров под видом бежавших из плена.

Гаверниц представил эти идеи генералу Сайберту. Вопрос заключался в том, где начать. Было почти невозможно раздобыть надежную информацию о настроениях германских генералов, командовавших различными секторами Западного фронта. Многие из них были смещены и заменены другими офицерами в ходе неотвратимого отступления немцев из Франции и в результате событий 20 июля. Гаверниц в предварительной беседе с генералом Сайбертом в качестве нужного нам человека назвал генерала графа Герхарда фон Шверина. Гаверницу довелось узнать, что Шверин противился развязыванию нацистами войны, и были все основания считать, что он находится где-то на Западном фронте. Это дало делу толчок. Сайберт вспомнил, что совсем недавно слышал это имя. Он приказал нескольким штабным офицерам разобраться в вопросе, и они доложили, что до недавнего времени Шверин командовал 116-й танковой дивизией, дислоцированной в Ахене. Ходили слухи, что он объявил Ахен открытым городом, но каким-то образом был отстранен от командования, после чего город стал ареной жестокой битвы. Получалось, что эти факты совпадали с изначальными предположениями Гаверница в отношении Шверина и заслуживали дальнейшего изучения. Сайберт согласился. Он дал указание подполковнику (ныне полковнику) своего штаба Е.С. «Баду» Ли работать вместе с Гаверницем и направил его в Ахен, находившийся тогда в руках американцев, выяснить обстоятельства этой истории.

В руинах Ахена Гаверниц и Ли расспросили немало чудом выживших немецких жителей и составили общую картину из следующих фактов.

Ахен был первым крупным немецким городом на пути наступающих войск союзников в самой Германии. Возможно, по этой причине Гитлер приказал защищать его до последней капли крови, сделав образцом германской стойкости и продемонстрировав союзникам, что их ждет дальше. Несмотря на его приказы, Шверин оповестил горожан, что намерен отступить без боя и объявить Ахен открытым городом, чтобы спасти его от уничтожения. Он был в состоянии это сделать, потому что нацистские чиновники, напуганные тем, что город вот-вот будет осажден американцами, бежали, так что Шверин полностью контролировал ситуацию.

Жители, которым чуть раньше нацисты приказали эвакуироваться из города, встретили известие о решении Шверина взрывом восторга. Для осуществления намеченного плана Шверин попытался сообщить о своих намерениях командованию американской Первой армии, которая остановилась невдалеке от Ахена. Однако в течение трех дней не было видно никаких признаков наступления американцев, поэтому нацистские бонзы вернулись, арестовали жителей, сотрудничавших со Шверином, и донесли на него военному руководству. В результате Шверину было приказано сдать командование и явиться в штаб его армейского корпуса.

Он так и сделал, но, понимая, какая судьба может быть ему уготована, попросил разрешения вернуться к своим войскам и попрощаться с ними, что ему было позволено. На самом же деле Шверин надеялся задержаться там на несколько дней, пока не подойдут американцы. На следующий день внезапно появился отряд немецкой военной полиции и окружил ферму, на которой располагался штаб Шверина. Полиция явно была намерена арестовать его. Офицеры Шверина заняли на ферме круговую оборону с автоматами в руках. В случае попытки ареста Шверина его войска готовы были открыть огонь. Вся эта история, хотя и завершившаяся столкновением, не имела прецедентов ни на одном из германских фронтов Второй мировой войны.

После того как в течение трех дней ожидаемое американское наступление так и не началось, Шверин отказался от своих планов и от командования и вернулся, как и было приказано, в штаб корпуса. К счастью, он избежал сколько– нибудь серьезного наказания, поскольку один из главных военных следователей-офицеров по этому делу, несогласный с требованием Гитлера сражаться до последней капли крови ценой гибели гражданского населения, с симпатией относился к замыслу Шверина.

13 октября 1944 г., когда американский VII корпус наконец ворвался в Ахен, бои в самом городе продолжались восемь дней, прежде чем немцы были вынуждены сдаться, и то лишь после того, как последний оплот защитников города, отдельное здание в центре города, американцы превратили в щебенку методичным огнем прямой наводкой из 155-миллиметровых орудий. Город лежал в руинах. Гитлер шел своим путем.

Гаверниц едва ли смог бы найти лучший пример в поддержку наших предложений. Сумей Шверин вступить в контакт с американцами, сражения можно было бы избежать, и были бы спасены и город, и тысячи жизней с обеих сторон. Проблема состояла в том, как найти таких людей, как Шверин, и обеспечить для них возможность успешно предпринять необходимые шаги.

Генерал Сайберт все понимал и предложил свою полную поддержку. Недавно взятые в плен немецкие генералы были единственным надежным источником информации о своих коллегах, еще сражающихся на фронте. Если бы нам удалось отыскать пленников с антинацистскими убеждениями, появилась бы возможность узнать от них о людях, подобных Шверину, среди действующих немецких генералов. Поэтому Гаверниц вместе с полковником Ли решили проехаться по нескольким крупным лагерям военнопленных и поискать подходящих немецких офицеров. В лагере в Ревене, Бельгия, Гаверниц, после тщательного изучения, выбрал двух перспективных кандидатов: генералов Ганса Шефера и фон Фельберта. Оба открыто выражали неприязнь к нацизму и согласились составить списки своих коллег, которые могли бы склониться к капитуляции. Оба желали стать членами чего-то вроде консультативного комитета из антинацистски настроенных генералов, действующего в согласии с союзниками[4].

Гаверниц выдвинул план формирования группы советников из пяти немецких генералов. Двое уже были найдены. Предстояло найти еще троих. Сайберт предложил Гаверницу и Ли поехать в Англию, где содержалось значительное число высокопоставленных генералов.

Для британцев наша идея, в общем, не была в новинку. Из множества немецких генералов, прошедших проверку в британской разведке, они уже отобрали пригоршню таких, чья твердая антинацистская позиция представлялась достаточно убедительной.

Эту небольшую группу пленников собрали возле Лондона. Согласно сведениям британцев, генерал Бассендж, который часто выступал от лица группы, был, без сомнения, самым способным и наиболее настроенным на сотрудничество в борьбе с нацистами. Он уже пробовал помочь британцам склонить к капитуляции немцев, оккупировавших острова в Ла-Манше. На британском военном корабле Бассендж приблизился к берегу острова Джерси и попытался обратиться к немецким оккупантам с помощью мегафона. К сожалению, немецкий командир ответил на призыв Бассенджа залпом из тяжелых орудий. Но эта попытка, по крайней мере, продемонстрировала желание Бассенджа действовать, хотя и обнаружила явную неготовность врага к капитуляции. Конечно, в данном случае обе стороны действовали чересчур открыто. Инцидент подтвердил то, что мы уже знали: любые шаги к капитуляции должны производиться в обстановке величайшей секретности. Нельзя надеяться на успех, мегафоня о своих намерениях или размахивая белыми флагами, – деликатное дело, выставленное напоказ, не может не провалиться.

При личной встрече Бассендж произвел на Гаверница впечатление человека, вполне подходящего для того, чтобы возглавить наш проект. Бассендж уже сформулировал собственные планы свержения Гитлера и убеждения германских армий сложить оружие. Они были несколько романтичней наших, с расчетом на радиообращения, заброску связных на парашютах и массовое разбрасывание с самолетов листовок с предложением капитуляции и пояснениями, как ее осуществить. Но самым важным, с нашей точки зрения, были желание Бассенджа сотрудничать, его убежденность в бессмысленности продолжения войны и его интеллектуальное превосходство над прочими пленными генералами.

Следующим шагом, одним из самых трудных, было обеспечение нашему проекту поддержки самого высокого военного и политического руководства союзников. И вот, несколькими днями позже, в начале декабря 1944 г., на совещании в штабе генерала Эйзенхауэра Гаверниц, при поддержке генерала Сайберта, изложил свой план. План предполагал создание возглавляемого генералом Бассенджем комитета из пленных немецких генералов, который рекомендовал бы союзному командованию пути и средства установления контактов с еще сражающимися немецкими командирами, которых можно считать убежденными антинацистами и которые с симпатией относятся к идее капитуляции. В роли посредников было предложено использовать пленных младших офицеров, якобы бежавших из плена.

Прошло несколько недель, и наконец из Вашингтона был получен ответ, извещавший, что после рассмотрения на высоком уровне проект был отвергнут.

Западные союзники не предполагали использовать германских милитаристов для нанесения ударов по германскому милитаризму. Мы это понимали, даже несмотря на то, что это был не самый практичный подход к проблеме капитуляции Германии. Еще одной причиной негативной реакции послужила битва в Арденнах, вклинившаяся между началом наших переговоров с генералом Сайбертом и получением ответа. Вашингтон теперь был совершенно убежден, что немцы будут сражаться до конца, что добровольная капитуляция крайне маловероятна, – и в военном угаре, охватывавшем тогда союзников при одной мысли о немцах, может быть, даже не очень-то и стремился позволить нацистам легко выйти из игры.

Однако попытка была не напрасной. Наши сведения о Шефере, Фельберте и Бассендже, по крайней мере, показывали, что, несмотря на избиение генералов после 20 июля, в германской армии еще остались люди, которые понимали, что капитуляция – единственный выход для немцев. Кто были эти люди и где их можно было найти, оставалось вопросом – на который мы вскоре получили ответ, но совсем не тот, какой ожидали.

Глава 4
Искатели мира

В течение осени 1944 года, пока мы развивали идею добиться капитуляции на Западном фронте посредством убеждения, нас стало беспокоить некое шевеление к югу от нас, какие-то изменения политического климата в Северной Италии. У нас на тот момент не было свидетельств того, что раздающиеся из Берлина призывы стоять насмерть менее популярны в немецких войсках на итальянском фронте, нежели на Восточном или Западном фронте. Напротив, мы полагали, что им отводилась особая роль в защите того самого альпийского бастиона, на который нацисты рассчитывали как на последнее убежище, и что именно это было одной из основных причин их упорного сопротивления в Северных Апеннинах. Тем не менее в доходивших до нас из Италии слухах, в сообщениях посланцев стало всплывать слово «мир». Мы были еще слишком подозрительны для старта, а подозрительными сделало нас то, что заинтересованной стороной чаще называли СС, а не армию. Так оно и шло, мы не проявляли особого энтузиазма, но охотно прислушивались к этим разговорам, в особенности потому, что в качестве посредников и эмиссаров часто появлялись священники. Их искренность не вызывала сомнений, но хотелось знать, чья инициатива стоит за их действиями.

Первый посланник был направлен ко мне высоким католическим сановником из Швейцарии, с которым я познакомился в дипломатических кругах Берна. В начале ноября 1944 г., вскоре после моего возвращения с совещания в Вашингтоне с Донованом, сановник пришел ко мне и рассказал о серьезных попытках группы немцев в Италии обсуждать вопросы заключения мира, которые, к несчастью, как он думал, закончились ничем. Возможно, предположил он, американцы могли бы что-то из этого извлечь.

Затем он подробно рассказал о том, что известный итальянский промышленник Франко Маринотти в прошлом месяце побывал в Швейцарии и сделал от имени немцев определенные предложения британцам. Маринотти, насколько я знал, был президентом крупной местной компании «Сниа вискоза», владевшей большими заводами в Италии. Когда я последний раз о нем слышал, он противостоял попыткам поддерживаемого немцами фашистского правительства Муссолини национализировать крупную индустрию Северной Италии – довольно туманный план, который не двинулся с мертвой точки, а Маринотти за свои старания попал в тюрьму.

Немцы – по моим сведениям, за спиной Муссолини – освободили Маринотти и послали его в Швейцарию ознакомить британцев с планом, содержащим все те же немецкие мечты, с которыми мы встречались и раньше, и особенно часто потом: а именно, что немцы прекратят огонь на западе, если союзники объединятся с ними в борьбе против русских. В качестве подтверждения высокого уровня германской протекции, которой пользовался Маринотти, мне был показан документ, вроде бы исходящий от Вильгельма Гарстера, генерала СС в Северной Италии, гарантировавшего Маринотти свободный въезд и выезд из Италии.

Согласно сообщению из Лондона, британцы, выслушав Маринотти, закрыли перед ним все двери. То есть, как свидетельствовали мои церковные контакты, желаемый канал связи между немцами в Италии и британцами так и не начал действовать. Сановник пришел ко мне узнать, не заинтересован ли я в том, чтобы собрать обломки и ввести в дело Вашингтон. Сообщая об этом в штаб-квартиру, я вполне ожидал получить комментарий в том смысле, что в Вашингтоне вызывает сомнение честность немцев в попытках такого сорта. Я был другого мнения.

Некоторые обстоятельства в странном тайном соглашении Маринотти и руководства СС нас удивляли. Гарстер заверил Маринотти, что за этими поисками мира стоит не кто иной, как Генрих Гиммлер. Правдивы эти заверения или нет, проверить было невозможно, но сейчас мы знаем из немецких документов, захваченных после войны, что в Берлине Гарстер отчитывался о результатах миссии Маринотти Шелленбергу, который стоял в эсэсовской иерархии на две ступеньки ниже Гиммлера. Кроме того, Гарстер был не самым высокопоставленным офицером СС в Италии. Над ним находился генерал Карл Вольф, личный представитель Гиммлера, командовавший всеми силами СС в Италии. Несмотря на это, Гарстер заявил, что Гиммлер действует через него, а не через Вольфа, чье имя действительно тогда еще не фигурировало в этом деле. Мы в то время, конечно, не могли понять эти тонкости в тайных операциях верхушки СС.

Из захваченных немецких документов выяснилось, что в итоге Гарстер сообщил и о моем контакте с церковным сановником. Возможно, священник рассказал о своем визите Маринотти, а тот – Гарстеру. Интересно отметить, как этот генерал СС искажал факт в рапорте в Берлин, видимо пытаясь пробудить интерес у руководства. Он заявлял: «Даллес пожелал, чтобы его проконсультировали [в вопросах установления мира], потому что он вернулся с заданием от Рузвельта установить контакт с соответствующим немецким представителем. Этого представителя следовало найти в кругах СС, так как только контакт с СС представлялся Соединенным Штатам значимым. Работу по контакту предполагалось начать после переизбрания Рузвельта. Целью переговоров было высвобождение американских войск в Европе для использования в Азии. Интересы борьбы с большевизмом были не столь важны для американцев…»

Несколько позже при посредничестве синьора Оливетти, владельца знаменитой итальянской компании по производству пишущих машинок, приехавшего в Швейцарию по делам бизнеса, я встретился с еще одним священником, секретарем кардинала Миланского Ильдефонсо Шустера, преподобным доктором доном Биччераи, который только что прибыл в Швейцарию с секретным визитом. Он преследовал две цели: повидаться со мной и через папского нунция в Берне связаться с Ватиканом от имени кардинала. В тот момент кардинал не мог сделать этого из Милана, отделенного от Рима линией фронта. Мне было сообщено, что кардинал пожелал выступить в роли посредника между немцами и силами итальянских партизан, чтобы избежать дальнейшего кровопролития и разрушений в Италии. Поскольку партизанские силы теперь (после визита руководства КОСИ в штаб союзников) были официально признаны сражающимся подразделением союзных войск, их действия могли, по-видимому, направляться из штаба союзников. Поэтому дон Биччераи был озабочен тем, чтобы я сообщил о плане кардинала штабу союзников в Риме. Одновременно он просил о том же и Ватикан, основываясь на теории, что кашу маслом не испортишь. Суть предложения заключалась в том, что немцы согласились бы не разрушать итальянскую промышленность, коммунальное хозяйство, системы энергоснабжения и вообще все, что не имеет непосредственного военного значения, при условии, что силы партизан, со своей стороны, согласились бы не препятствовать отходу немцев своими нападениями или террористическими актами. Духовные власти предложили свое посредничество между этими сторонами.

Дон Биччераи дал мне экземпляр этого «проекта», как он назывался, – документа довольно необычного. Я по своим каналам связи переправил его просьбу в Рим и вскоре был информирован, что КОСИ и слышать об этом не хочет. Они готовили всеобщее восстание против немцев и не могли от него отказаться. Они страдали и сражались, за ними охотились, их уничтожали, не давая укрытия. Пусть теперь немцы слегка побеспокоятся, что может случиться, если они окажутся в ловушке между силами союзников, напирающими на них с юга, и партизанами, нападающими с тыла и флангов.

КОСИ был намерен сделать все возможное, чтобы показать миру способность итальянцев внести основной вклад в свое освобождение, а не сидеть сложа руки, пока союзники все сделают за них. Командование союзников в Риме, у которого не было оснований для разногласий с КОСИ в данном вопросе и которому было безразлично, как будут спасаться немцы, пытаясь выкупить свою безопасность у партизан или угрожая тактикой «выжженной земли», не делало ничего, чтобы переубедить КОСИ.

Нам было неясно, откуда исходит инициатива данного зондирования обстановки. Было, однако, понятно, что кардинал Миланский, могущественная фигура в церкви, не позволил бы использовать свое имя для этого предприятия, если бы рассматривал его как просто выстрел наугад. Он бы не предложил, как это следовало из документа, чтобы генерал Вольф и фельдмаршал Кессельринг подписали соглашение за немцев, если бы у него не было с их стороны неких подтверждений о заинтересованности в таком соглашении. Какими бы ни были окончательные цели этого предложения, оно, по крайней мере, свидетельствовало, что в высоких нацистских кругах в Италии заваривается какая-то каша, нечто такое, с чем мы еще не сталкивались на других фронтах сражений.

Дон Биччераи посетил меня в конце ноября, а вскоре из секретной поездки в Бельгию, Францию и Англию вернулся Гаверниц, полностью осведомленный о тех препятствиях, с которыми мы столкнулись в попытках продвинуть план подготовки германской капитуляции на Западе. Помимо всего прочего, главным камнем преткновения стали технические трудности в налаживании контактов с антинацистски настроенными немецкими командирами. Но Гаверниц был не из тех, кто легко сдается. Если задача установления контакта через линию фронта на Западе неразрешима, почему бы, подумал он, не попробовать добраться до генералов с тылу, из нашей домашней базы в Швейцарии?

Возможность использовать такой вариант представилась к концу декабря, когда Гаверниц по своим каналам в Швейцарии узнал, что германский консул в Лугано фон Нойрат предпринимает осторожные шаги навстречу. Хотя пост германского консула в Лугано никак не производил большого впечатления, сам Нойрат обладал определенным потенциалом для наших планов, поскольку он был сыном барона Константина фон Нойрата, бывшего германского министра иностранных дел в кабинете Гитлера. Более того, у нас создавалось впечатление, что младший Нойрат сотрудничал с германской разведкой. Возможно, из-за географического положения Лугано, а может, и в силу каких-то других причин он, похоже, пытался играть роль некоего связующего звена между германскими лидерами в Италии и союзниками в Швейцарии. Нам, например, было известно, что он каким-то образом был вовлечен в аферу Маринотти и присутствовал на его встрече с генералом Гарстером в Италии, когда обсуждался план переговоров Маринотти с британцами.

Гаверниц встретился с Нойратом как раз перед Новым годом. Нойрат заявил, что поддерживает прямой контакт с маршалом Кессельрингом, а также с генералами СС Вольфом и Гарстером. Еще более обещающим Гаверницу, который все еще думал об интересах Западного фронта, показалось личное знакомство Нойрата с фельдмаршалом фон Рундштедтом, вторично назначенным германским главнокомандующим Западным фронтом, а также с его начальником штаба генералом Зигфридом Вестфалем и с командующим группой армий «G» на Западном фронте генералом Бласковицем. Получался заманчивый набор высокопоставленных генералов германской армии. Далее Нойрат выразил убежденность, что война для Германии проиграна и продолжать ее – преступление со стороны нацистов. Он заявил Гаверницу, что сам он готов пойти на любой риск, чтобы ускорить окончание войны.

В январе 1945 года Нойрат приехал в Италию и повидался с Кессельрингом, сообщившим, что не следует ослаблять германские армии в Италии для удержания Восточного фронта и что ни он, ни Рундштедт на Западном фронте в данный момент не готовы пойти на соглашение с союзниками. Кессельринг, однако, желал, чтобы Нойрат настойчиво искал возможности заключения мира через лиц, занимающих менее высокие посты, чем он сам. В начале февраля он письмом известил Нойрата, который тогда находился в отцовском имении вблизи Штутгарта, что организовал ему тайную встречу с Вестфалем и Бласковицем для обсуждения вопроса о мире. Эта встреча состоялась ночью 10 февраля в небольшой деревенской гостинице близ Штутгарта. Оба генерала приехали инкогнито. Позже Нойрат в отчете о встрече дал Гаверницу оценку позиции германского военного руководства и стоящей перед ним в настоящий момент дилеммы. Продолжать войну было бессмысленно. В этом согласны были все. Но многим из немецких военных на Восточном фронте, чьи дома уже захватили русские, было больше нечего ждать и оставалось только сражаться. Возможно, некоторые германские дивизии на Западном фронте и согласились бы по предварительному соглашению сдаться в плен вместо того, чтобы сопротивляться или отступать дальше в Центральную Германию. Но как это организовать? И получат ли генералы, согласившиеся сдаться, гарантии того, что после всех стараний и измены Гитлеру союзники потом не будут судить их за военные преступления? Какими были условия для Германии? Какая часть Германии будет оккупирована русскими, а какая западными союзниками? В чем смысл формулы союзников о безоговорочной капитуляции? Будет ли разрешено немецким генералам самим демобилизовать вермахт? Из всего этого Гаверниц вынес единственную надежду на возможность через Нойрата заполучить Вестфаля в штаб-квартиру Кессельринга в Италии, а оттуда тайно переправить в Швейцарию для переговоров с глазу на глаз. Сам Нойрат, как переговорщик, не мог продвинуть дело дальше.

А тем временем, в течение первых двух месяцев 1945 года, мы собирали все больше свидетельств всякого рода специфической деятельности в Италии. Похоже, вновь ведущую роль играла католическая церковь. В январе нам сообщили, что группа германских дипломатов в Ватикане, которой было позволено остаться на своих постах после того, как наши армии взяли Рим, предлагает через Швейцарию наладить контакт с фельдмаршалами Гудерианом и Рундштедтом для ведения мирных переговоров. Одновременно в Риме объявился бенедиктинский священник из Милана, который сумел успешно пересечь боевые порядки и немцев и союзников. Он заявил, что привез послание для папы, которое переправляется через верховного настоятеля ордена бенедиктинцев. Следующая выдержка из послания дает представление о сути дела:

«На шестом году войны немцы обнаружили, что одиноки в борьбе с большевистской Россией. В интересах спасения человечества Германия сейчас надеется, что высшие духовные власти обратятся к англо-американцам, и гарантирует абсолютную секретность любых переговоров с Ватиканом».

В феврале зазвучали новые голоса. В начале месяца один из важных сотрудников швейцарской разведки известил меня, что в Швейцарию прибыл посланец от Шелленберга, начальника отдела иностранной разведки СС (Шестой отдел РСХА), и хочет видеть меня. Послание, которое он привез, содержало интересные, но совершенно нереальные вариации на хорошо известную нам тему. Говорилось, что стабилизация линии фронта в Италии и упорное сопротивление немцев на Западном фронте на фоне их стремительного отступления на Востоке было частью плана открыть Германию для русских. Однако, если бы англосаксы согласились несколько перестроить свою политику безоговорочной капитуляции, немцы были бы заинтересованы в переговорах. Легко догадаться, что у меня не возникло никакого интереса к встрече с этим посланцем. Дело выглядело так, будто Шелленберг готовил новую уловку.

В середине февраля в Швейцарии появился чиновник из германского посольства в Северной Италии, гитлеровской миссии при Муссолини. В разговоре с одним из наших информаторов этот чиновник утверждал, что Кессельринг готов уйти, если союзники предложат приемлемые условия. Через несколько дней в лондонской «Дейли диспач» появилась заметка, в которой говорилось, что Кессельринг вступил в тайный контакт с союзниками. Якобы он намеревался отвести свои войска из Северной Италии, оставив ее города невредимыми, если его солдатам будет позволено вернуться в Германию, чтобы навести там порядок.

В самом конце февраля мы услышали еще один голос. В Берн из Вены прибыл австрийский агент, посланный самим Кальтенбруннером, главой РСХА и самым могущественным человеком в СС после Гиммлера. Этот австриец был знаком с Вильгельмом Хёттлем, сотрудником разведки Кальтенбруннера в Австрии, и через него встретился с Кальтенбруннером. В послании звучали новые тона, и если они были правдивыми, то возникали определенные подозрения о конфликте внутри нацистского руководства. Кальтенбруннер хотел поведать нам, что они с Гиммлером крайне озабочены тем, чтобы закончить войну, и обдумывают возможность ликвидации поджигателей войны в нацистской партии, особенно Мартина Бормана. Они желают поддерживать контакт с британцами и американцами. Имя Кальтенбруннера ранее не всплывало в попытках зондирования, предпринимаемых из Италии, хотя имя Гиммлера там встречалось. Но данное послание было явно от Кальтенбруннера, и, хотя это вряд ли была та дорога, по которой мы хотели бы двигаться к миру, сам факт существования могущественной персоны, не разделявшей планов Гитлера, Бормана и прочих твердолобых окопаться в альпийском бастионе, был весьма значительным[5].

Без сомнения, Кальтенбруннер делал все это в попытке представить себя и других преступников из СС в благопристойном виде миротворцев, может быть, даже в иллюзорной надежде, что союзники позволят его группе стать ведущей.

Так обстояли дела к концу февраля. Мы разговаривали преимущественно со священниками и промышленниками. Наши связи с армией были результатом нашей собственной инициативы. Оттуда к нам не прислали никого, и у нас не было никаких зацепок. А в отношении посланцев из СС все еще не было твердой уверенности, за исключением пробного шара Кальтенбруннера, по своей инициативе действовали люди, разрешившие использовать их имена, или же инициатива исходила от более высоких властей, а главное – было ли у них что-то за душой. Как мы видели, эсэсовцы в основном пытались заработать у союзников хорошие оценки, чтобы как-то смягчить свою репутацию чудовищных преступников. Неудивительно поэтому, что, когда в конце февраля прикатился еще один пробный шар со всеми отличительными признаками прежних, мы не испытывали по этому поводу ни особого энтузиазма, ни оптимизма. Но прежде чем рассказать, как этот пробный шар обернулся капитуляцией, нам нужно взглянуть на ситуацию в той части Италии, которую в конце февраля 1945 года еще удерживали армии маршала Кессельринга.

Глава 5
Общий фон капитуляции

Решение союзников вторгнуться в Италию с промежуточной остановкой в Сицилии и сделать Италию базой для одного из основных ударов по гитлеровским армиям в Европе было принято в январе 1943 г. на конференции в Касабланке. И на той же конференции была заявлена приверженность союзников политике безоговорочной капитуляции.

Когда в июле 1943 г. началось вторжение на Сицилию, у немцев там было около четырех дивизий, поддерживавших фашистский гарнизон, и еще три дивизии находились в материковой Италии. К середине октября, вскоре после того, как союзники взяли Неаполь, немцы имели в Италии 19 дивизий – на восемь больше, чем союзники. Очевидно, что они намерены были удерживать Италию до последней возможности, и Гитлер направил на этот театр военных действий двух своих наиболее способных командующих: фельдмаршала Альберта Кессельринга, принявшего командование над германскими войсками, противостоящими союзникам южнее Рима, и фельдмаршала Эрвина Роммеля для командования германской группой армий «В» в Северной Италии. Между Роммелем и Кессельрингом непрестанно возникали конфликты, и в конце концов Роммель был отозван в Германию. После этого Кессельринг принял на себя командование всеми германскими войсками в Италии. У него были блестящие боевые заслуги на русском фронте, к тому же он командовал германскими военно-воздушными силами в Средиземноморье в период африканской кампании. Гитлер чувствовал, что этому человеку можно доверять, и в данном случае он не ошибался.

К октябрю 1943 г. 15-я армейская группа союзников в Италии состояла из 11 дивизий. Она включала в себя британскую 8-ю армию под командованием генерала сэра Ричарда Маккрири и американскую 5-ю армию генерала Марка У. Кларка. Штаб 15-й армейской группы располагался в Казерте, ближнем пригороде Неаполя, в величественном здании, которое когда-то было летней резиденцией неаполитанских королей, иногда его называли «Бурбонским дворцом». Штаб союзников оставался в Казерте до самого конца войны в Италии. Миссия УСС была прикреплена к этому штабу, и мы поддерживали с ней прямую радиосвязь из Швейцарии.

После отстранения Муссолини от власти в июле 1943 года, во время успешного вторжения союзников в Сицилию, немцы укрепились в Италии и в политическом, и в экономическом плане. При своей любви к марионеточным правительствам, которые, как они наивно надеялись, создали бы видимость народной поддержки и избавили бы их от административной головной боли полной оккупации, немцы утвердили Муссолини как формального главу правительства в той части Северной Италии, которую контролировали в военном отношении. Немцы хорошо знали реальные настроения итальянского народа и понимали, что проку от этой, ни на кого не опирающейся Северо-итальянской Республики Муссолини, созданной на обломках фашизма, следует ожидать даже меньше, чем они получили от вишистской Франции Петена.

Но, с точки зрения Гитлера, нельзя было совсем уж выбросить Муссолини за борт, потому что это поощряло бы мысль о возможности обходиться без диктаторов – идею, которая, как боялся Гитлер, могла стать заразной. К октябрю 1943 г. Муссолини и его ближайшие соратники расселились по нескольким отелям на юго-восточном побережье красочного озера Гарда в Северной Италии, в прекрасной курортной зоне, почти одинаково удаленной как от полей сражений, так и от политических баталий. Новое правительство было известно в народе как республиканское фашистское правительство Сало, по названию крохотного городишки, где располагались основные учреждения.

Вклад Муссолини и его министра вооруженных сил Грациани в гитлеровские военные усилия заключался в основном в попытках создать новые фашистские вооруженные силы, которые смогли бы сражаться на стороне немцев. Одновременно набиралась и обучалась итальянская фашистская милиция для поддержания законности и порядка в областях, номинально подконтрольных Муссолини.

Гитлер назначил послом при правительстве Муссолини видного германского дипломата Рудольфа Рана, которому был присвоен дополнительный титул полномочного представителя рейха (Reichsbevollmachtigter). В качестве личного эмиссара Гитлера Ран не только передавал ему нескончаемые проблемы и жалобы Муссолини, но и внимательно следил за всем этим довольно зловещим экспериментом на сцене политического театра марионеток. Ран, как мы увидим дальше, стал в последний год войны одним из главных сторонников движения к миру и сыграл важную роль за кулисами переговоров о капитуляции.

Реальная власть в Северной Италии была, конечно, в руках немцев. Не так уж много ее было у военных, основной заботой которых было удерживать союзников, наступающих с юга. Власть находилась у безжалостного и прекрасно обученного механизма подавления, созданного немцами для усмирения завоеванных территорий, – в руках СС.

Задолго до падения Муссолини, в те дни, когда Италия была полноправным партнером Германии по Оси, тайные позиции двух стран тесно сотрудничали. В 1938 г. немцы разместили в своем посольстве в Риме несколько хорошо обученных и тщательно отобранных полицейских и разведчиков из СС, которые изо дня в день поддерживали контакт с фашистской тайной полицией. Немцы и итальянцы постоянно обменивались опытом проникновения в ряды оппозиционеров и их искоренения. Несомненно, эти немецкие сотрудники тайной полиции, действуя по приказам Гиммлера, наблюдали за политическими настроениями, выискивая признаки недовольства. Типичным представителем этой эсэсовской команды в посольстве Германии в Риме был ее руководитель, Герберт Капплер, навеки опозоривший свое имя тем, что в марте 1944 г. по приказу из Берлина организовал убийство 335 итальянцев в Ардеатинских пещерах в ответ на подрыв автобуса, битком набитого немцами из южно-тирольского полицейского подразделения.

Среди немецких эсэсовцев в Италии человеком совершенно особого склада был полковник СС Ойген Дольман, сыгравший заметную роль в капитуляции немцев. Дольман, по завершении университетского образования в Германии в 1927 году, переехал в Италию для изучения истории Ренессанса. Чтобы оставаться в Италии, он подрабатывал как переводчик и писатель. Благодаря хорошим манерам и культурным интересам Дольман стал вхож в аристократические семейства Рима, а также и в тамошние немецкие аристократические и клерикальные круги. Это был интеллектуальный, весьма утонченный человек с легким налетом снобизма и цинизма.

Дольман сумел избежать военной службы в Германии, но неожиданное обстоятельство довольно быстро выдвинуло его на подмостки истории. В 1937 г. он приехал в Германию в качестве гида и переводчика группы итальянской фашистской молодежи, совершавшей тур по Германии. То был период энтузиазма в итало-германском сотрудничестве. Апогеем визита был прием группы лично фюрером. В последнюю минуту переводчик Гитлера неожиданно почувствовал себя плохо, и Дольмана попросили его заменить. Он сделал это столь хорошо, что Гитлер его похвалил, а Гиммлер, также присутствовавший на приеме, попросил Дольмана выполнять обязанности его переводчика во время поездки в Италию, которую он собирался совершить осенью. Во время этой поездки Гиммлер четко разглядел, насколько ценным может оказаться Дольман с его отличным знанием итальянской жизни. Впоследствии Дольман обычно выполнял обязанности официального помощника и переводчика высокоподготовленных нацистских визитеров в Италии, равно как и итальянских чиновников, посещавших Гитлера и Гиммлера в Германии.

Дольман вряд ли соответствовал образу белокурого германского героя. У него были длинные черные волосы, причесанные в итальянском стиле, и почти женственные жесты. Гиммлер, однако, чувствовал, что манеры Дольмана и его способность устанавливать контакты на высоком уровне были важны для надвигающихся событий. Вскоре специалист по истории Ренессанса стал личным дипломатом-наблюдателем Гиммлера в Риме, хотя не обучался в тренировочных школах СС и вообще редко появлялся в Германии, разве что когда сопровождал приезжавших туда итальянских сановников. Говорят, он редко носил форму СС, несомненно опасаясь, что это будет оскорбительно для его итальянских друзей из аристократии и духовенства. Дольмана быстро повышали в званиях, и к 1944 г. он стал полковником (штандартенфюрером) СС.

В 1943 г., когда с падением Муссолини и оккупацией большей части Италии крупными германскими силами ситуация в стране изменилась, деятельность Дольмана приобрела еще большее значение. Он стал поважнее войск и обычных эсэсовцев, которые их сопровождали. Он был человеком, который знал всех. Если раньше он был глазами и ушами Гиммлера в Риме, то теперь он превратился в некое подобие офицера связи между немцами и итальянскими официальными лицами и церковью. Больше не было особой нужды в шпионаже, поскольку немцы взяли власть в свои руки, но существовало много тонкостей во взаимоотношениях между германским высшим командованием и неофашистским правительством Муссолини, между СС и итальянской полицией. Разногласия следовало улаживать, и Дольман, с его великолепным владением итальянским языком, его дипломатической учтивостью и доскональным знанием обстановки, играл роль посредника. Постепенно он очень хорошо познакомился с самим фельдмаршалом Кессельрингом и скоро, в дополнение к прочим своим обязанностям, стал выступать как посредник между двумя главными и не всегда действующими в согласии компонентами германской оккупационной системы в Италии – военными и СС. Короче, он был мастером на все руки, но только на высоких постах. Похоже, он сам в какой-то мере создавал функции, которые потом исполнял, либо забирал себе, не дожидаясь, пока их ему передадут. Поэтому неудивительно, что позднее Дольман оказался одним из первых немецких эмиссаров, присланных к союзникам в Швейцарию.

Германские оккупационные силы были очень слабо или вообще не предупреждены о лишении Муссолини полномочий его собственным Большим советом 25 июля 1943 г., и последовала перетряска в их дипломатических и разведывательных подразделениях в Италии. Германский посол в Италии, Макензен, был фактически снят с работы и отправлен с позором домой, официально за то, что за два дня до падения Муссолини телеграфировал в германское министерство иностранных дел, что «его положение и позиции фашизма в Италии крепки, как никогда». (Дольман, который держал руку на пульсе, пытался предупредить Макензена, что дела не так уж хороши, но у того были собственные итальянские источники, уверявшие его, что ничто и никто не сможет сместить Муссолини.)

Естественно, немцы не собирались получить еще один сюрприз, а чтобы этого не случилось и чтобы контролировать итальянцев, конечно, использовались силы СС – при такой итальянской поддержке, которую можно было мобилизовать. Дольман отлично вписывался в эту картину.

9 сентября 1943 г. маршал Бадольо и король бежали из Рима, чтобы основать в Южной Италии новое правительство, которому благоволили союзники. В тот же день в Италию из Германии прибыли два человека. Без сомнения, решение об их направлении в Италию было принято раньше, чем стало известно о бегстве Бадольо и короля.

Бегство лишь увеличило важность их миссии. Этими людьми были обергруппенфюрер СС Карл Вольф и группенфюрер СС Вильгельм Гарстер. Гиммлер отвечал за назначение Вольфа, Кальтенбруннер – за Гарстера, по-видимому с согласия Гиммлера. Звание Вольфа, обергруппенфюрер, было одним из высших в СС. Даже у Кальтенбруннера звание было не выше, и только Гиммлер, как рейхсфюрер, стоял выше и Кальтенбруннера и Вольфа. Гарстер, группенфюрер и начальник полиции безопасности, был на ранг ниже их. В нацистской системе звания в СС были параллельны воинским званиям, и звание Вольфа, грубо говоря, соответствовало полному генералу армии, а звание Гарстера – генерал-лейтенанту.

Для надзора за всей деятельностью СС – и полицейской и военной – в большинстве подчиненных Германии стран существовала должность, которая называлась «высший руководитель СС и полиции» (Hoherer SS und Polizeifuhrer). Обычным порядком именно таким должен был бы быть чин Вольфа, но у него были весьма специфические задачи. Он был слишком большим человеком в ведомстве Гиммлера, чтобы стать просто еще одним высшим руководителем полиции. Гиммлер желал как можно выше поставить его в глазах Муссолини и Кессельринга. Соответственно, для Вольфа был изобретен новый чин, единственный во всей нацистской системе. Если прочие боссы СС и полиции были высшими руководителями, то для Вольфа была использована превосходная степень, и он теперь именовался высочайшим руководителем СС и полиции (Hochster SS und Polzeifuhrer) и стал личным представителем Гиммлера в Северной Италии.

Вольф подчинялся непосредственно Гиммлеру и, конечно, фюреру. Он отвечал за безопасность и порядок в районе, который ко времени его прибытия в Италию в 1943 г. простирался от севера Неаполя до перевала Бреннер. Он должен был стать советником Муссолини в полицейских вопросах, как Ран был советником Муссолини в политических и дипломатических делах. Нет сомнений, что Вольф должен был также следить за Муссолини и его правительством в Сало в интересах Гиммлера. Но Вольф должен был, кроме того, работать с Кессельрингом, координируя действия сил СС с действиями армии, советоваться и консультироваться с ним в вопросах поддержания порядка и умиротворения той части Италии, которую еще удерживали немцы.

Чтобы Вольф мог все это делать, ему был дарован еще один титул – полномочный генерал вооруженных сил тыловых зон Италии (Bevollmachtigter General der Wehrmacht fur das Ruckwartige Frontgebiet Italiens) – в дополнение к его титулу высочайшего руководителя СС и полиции. По мере того как истощалась мощь нацистов, их титулы становились все громче. Этот новый чин означал, конечно, что если бы возникли вопросы о полномочиях полиции СС и вооруженных сил в Северной Италии, то Вольф мог бы выступить в качестве координатора. Эти обязанности Вольфа приобрели большое значение позже, когда мы предпринимали усилия, чтобы защитить Северную Италию от гитлеровской тактики выжженной земли. Здесь обязанности вермахта и СС во время отступления немцев были распределены соответствующим образом, и Вольф мог оказывать сдерживающее воздействие.

Кем был Карл Вольф? Поскольку его официальный пост в Италии в сочетании с его личными особенностями позволили ему сыграть важную роль в подготовке капитуляции немцев, то его властные полномочия и причины его участия в данном деле становятся решающими для нашего повествования. Перед прибытием в Италию в 1943 г. Вольф был главой личного штаба Гиммлера и одним из офицеров связи между Гиммлером и Гитлером, то есть между высшим командованием СС и штабом Гитлера. Он был также одно время офицером связи между Гиммлером и Риббентропом, а значит, между СС и министерством иностранных дел. Он не имел отношения непосредственно к организации и руководству СС и не состоял в цепочке командования, которая тянулась с одной стороны от Гиммлера напрямую к Кальтенбруннеру, как главе РСХА – комбинированного полицейского учреждения СС, а с другой – от Гиммлера к командованию военной ветви СС (Waffen) и другим филиалам этой организации. Таким образом, Вольф в первую очередь был не военным командиром или полицейским начальником, а скорее особого сорта дипломатом или политическим советником при лидерах СС. Он ненавязчиво продвигался на очень высокие посты, как человек, умеющий руководить другими за счет своих личных качеств и способности работать с людьми. Очевидно, он знал, как смягчать проявления чужих задиристых темпераментов, и в результате отыскал себе специфическую нишу в созвездии горячих и склонных к насилию нацистских руководителей, став чем-то вроде министра без портфеля. На него таили обиду более типичные представители нацистской партии и СС. В частности, Кальтенбруннер и Шелленберг его не любили и в то же время ему завидовали.

Перед приездом в Италию Вольф нарушил одно из правил СС, чего Гиммлер не мог так легко простить. Вольф был женат, и у него было четверо детей, но в начале 1943 г. он решил жениться на другой женщине, графине по мужу, для чего ему был нужен развод. Он обратился с этой просьбой к Гиммлеру (его согласие требовалось для любого брака или развода в СС, даже среди низших чинов). Гиммлер ответил отказом. Его начальник штаба, его личный адъютант не должен был подавать такой пример другим эсэсовцам. Сделать для него исключение было нельзя. Но Вольф стоял на своем и затем сделал нечто такое, что разозлило Гиммлера даже больше, чем просьба о разводе. Не сказав Гиммлеру ни слова, Вольф пошел к Гитлеру и попросил разрешения у него. Гитлер разрешение дал, и оно было окончательным. Так Вольф смог развестись и жениться на графине. Согласно многим источникам, этот инцидент послужил одной из причин, по которой Гиммлер отправил Вольфа в Италию. Размолвку, видимо, довольно быстро удалось сгладить. В Италии был нужен высокопоставленный офицер СС. Конечно, нашлись бы и другие, более опытные администраторы из СС, которые вполне годились для такой работы, но у Вольфа были звание и личная квалификация для этого задания, да и Гитлеру он явно нравился. Для Гитлера падение Муссолини было тяжелой травмой. Чтобы успокоить фюрера, в Италии требовался человек, которому он верил. Таким образом, этим назначением была сразу решена масса проблем.

Вскоре после прибытия в Италию Вольф взял в свою команду Дольмана. Именно Дольман и немецкие дипломаты при Ватикане представили Вольфа церковной верхушке Италии, с которой он очень хотел встретиться. Церковники, в свою очередь, сообразив, что этот генерал СС – не чудовище, тут же начали – обычно через Дольмана – изливать ему просьбы о снисходительном отношении к их коллегам или знакомым, попадавшим в лапы гестапо.

Одной из диких идей, циркулировавших в кругах СС в Берлине, было предложение вывезти папу и основных членов ватиканской курии из Рима и взять их в заложники, если союзники попытаются выбить немцев из Рима. По слухам, Вольф, вступив в контакт с Ватиканом, в первую очередь дал заверения, что ничего подобного не случится. Позднее, 10 мая 1944 г., он добился аудиенции у папы, где высказал уверенность в возможности освобождения из тюрем нескольких видных итальянцев, которых арестовало гестапо и которым Ватикан желал бы помочь. По общему мнению, аудиенция была организована Дольманом и германским послом в Ватикане Эрнстом фон Вайцзекером. После войны Вольф кратко написал об этой беседе в одном итальянском журнале. Появились в печати и другие отчеты о встрече, написанные людьми, которые там не присутствовали, но утверждали, что были в курсе беседы благодаря сведениям, полученным от церковников, близким к папе.

Ниже приводится в переводе вежливое описание встречи, которое дал Вольф:

«Его Святейшество Пий XII был проинформирован кардиналами и епископами о том, в каком духе я исполняю свои обязанности, о моих попытках избежать бессмысленной жестокости и об усилиях, направленных на прекращение войны. После этого он пригласил меня к себе на аудиенцию, выразив надежду, что чрезмерных трудностей, связанных с моим служебным положением, не возникнет. В итоге, в начале мая 1944 г., Пий XII дал мне частную аудиенцию. Беседа, проходившая в сердечной обстановке, длилась час и была предельно искренней. В данном случае Его Святейшество продемонстрировал удивительное знание самых секретных обстоятельств и самых малых проблем. В ходе этой встречи – незабываемой для меня – я заявил о своей готовности сделать все, что в моих силах, для скорейшего завершения войны, как только представится достойная возможность».

Вольф должен был увидеться с папой еще раз, чтобы изучить возможности заключения перемирия на итальянском фронте. Однако после майской беседы он уехал в Берлин, а затем в ставку Гитлера в Восточной Пруссии, а когда он вернулся в Италию, союзники уже взяли Рим. Так что он больше никогда не видел папу.

Если вернуться к военной ситуации, то после падения Рима 4 июня 1944 г. немцы постепенно отступали на подготовленный рубеж обороны, «Готическую линию», к северу от Флоренции, непрерывно ведя арьергардные бои и заставляя союзников дорого платить за каждый дюйм продвижения на север от Рима. В конце концов 4 августа 1944 г. союзники взяли Флоренцию. Осенью еще одной серией атак союзники прорвали «Готическую линию» и к концу года продвинулись к южным окрестностям Болоньи, где окопались на зиму. Немцы удерживали индустриальный северный прямоугольник Италии, включающий такие крупные города, как Генуя, Милан и Турин.

Средиземноморское командование союзников, по-прежнему базировавшееся в Казерте, на окраине Неаполя, претерпело к концу года определенные изменения. Сэр Генри Мейтланд Уилсон, главнокомандующий союзников, был переведен в Вашингтон в качестве главного британского военного представителя при Объединенном комитете начальников штабов. Его место главнокомандующего занял сэр Гарольд Александер. Вместо Александера командующим союзными армиями в Италии стал генерал Марк У. Кларк. В его подчинении находились генерал Люсьен Траскотт, командовавший американской 5-й армией, и генерал Ричард Маккрири, стоявший во главе британской 8-й армии. Армии союзников в начале года лишились семи дивизий (трех американских и четырех французских), которые были переброшены для поддержки высадки в Южной Франции, последовавшей за вторжением в Нормандию. Союзные силы теперь состояли из 17 дивизий, а также нескольких дополнительных многонациональных боевых подразделений и бригад из нескольких итальянских частей (численностью сто тысяч человек), которых мы перевооружили и обучили для ведения боевых действий совместно с нашими войсками. Союзники практически полностью контролировали воздух. Фельдмаршал Александер так описывал цели готовившейся весенней кампании 1945 г.:

«Прежде всего, я должен был гарантировать, что существующий фронт будет твердо удержан. Во-вторых, сделать все, что в моих силах, чтобы посредством ограниченных наступательных операций, которые только и можно было осуществить, и с помощью военной хитрости задержать находившиеся там немецкие войска в Италии, предотвратив их переброску на другие фронты. И в-третьих, добиваться преимуществ при любых отводах или ослаблениях вражеских войск. Это были весьма скромные цели, и, казалось, они ограничивали меня простыми действиями по принципу наступление – оборона. Но я уже рассчитывал, что, несмотря на сокращение численности сил, тем не менее могу нанести и более мощный и решающий удар».

С вражеской стороны маршал Кессельринг теперь командовал всем итальянским фронтом вплоть до Альп. Группа армий «С» (юго-запад) под командованием Кессельринга состояла из 10-й и 14-й немецких армий, которыми командовали генералы Герр и Лемельсен, включавших в себя 23 немецкие дивизии и так называемую «Армию Лигурии», состоявшую из четырех итальянских дивизий. Эта армия была создана маршалом Грациани, министром вооруженных сил Муссолини, в качестве вклада Муссолини в союз с Германией. Армия проходила обучение в Германии, а затем, в октябре 1944 г., вернулась в Италию. Согласно немецким отчетам, число дезертиров после возвращения армии в Италию составляло от 10 до 25 процентов на дивизию. Офицеры жаловались немцам, что люди плохо вооружены и не готовы сражаться. Может быть, немцы и не хотели иметь в своих рядах слишком хорошо обученных и вооруженных итальянцев. Однако в октябре 1944 г. Муссолини написал душераздирающее письмо Кессельрингу, спрашивая, что случилось с итальянскими дивизиями, обучавшимися в Германии. «Что они делают? Почему их не используют? Почему вражеские армии используют народы с пяти континентов, чтобы нападать на Италию, а итальянцам, лучшим итальянцам, не позволяют участвовать в ее защите?»

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

У меня был случай, когда на званом обеде высокопоставленный швейцарский чиновник повторил мне с улыбкой фразу, которую я перед тем произнес в телефонном разговоре с Вашингтоном. Зная, что швейцарцы слушают мои разговоры со штаб– квартирой, я обычно старался включить в мои отчеты несколько фраз специально для того, чтобы их услышали швейцарцы.

Вернуться

2

Адмирал Вильгельм Канарис был главой германской службы военной разведки и контрразведки, известной под названием «абвер».

Вернуться

3

В течение недели после высадки в Нормандии фельдмаршалы фон Рундштедт и Роммель дважды встречались с Гитлером и откровенно высказывали ему свой прогноз об окончательном исходе битвы на Западном фронте, надеясь достучаться до маниакально запертого разума фюрера и склонить его к отступлению или к началу переговоров. Разумеется, все было бесполезно. И тем не менее они пытались. Гитлер уже разглагольствовал о сверхразрушительном чудо-оружии, и его нельзя было сдвинуть с места. Тогда Роммель задумал тайный план встречи с Эйзенхауэром или Монтгомери для обсуждения возможности сепаратного перемирия на Западе. Однако ему не удалось осуществить свой план. В середине июля Роммеля из строя вывела серьезная автокатастрофа, случившаяся из-за воздушного нападения самолетов союзников на его штабной автомобиль. Вскоре после этого по предложению Гитлера Роммель покончил с собой, поскольку он одобрил заговор генералов, хотя и не принимал в нем личного участия.

Вернуться

4

Хотя в наши планы не входило создание подобных комитетов, сразу вспомнился поддерживаемый Советами комитет «Свободная Германия» фон Зейдлица, состоявший из пленных немецких генералов и офицеров, которые переменили образ мыслей на советский. Русские в итоге успешно использовали эту группу как рупор своих идей при последующей советизации Германии, а не в целях убеждения немцев в необходимости капитуляции. Фон Зейдлиц был одним из генералов фельдмаршала Паулюса, взятых в плен под Сталинградом.

Вернуться

5

Мы в то время не знали, что Борман и его клика постепенно оттесняли считавшегося всесильным Гиммлера с властных позиций в окружении Гитлера. Борман предложил Гитлеру, чтобы Гиммлер принял командование германской группой армий «Вейхзель» («Висла») у генералов вермахта, которые не смогли успешно противостоять наступлению русских. Гитлер принял предложение, которое делалось не из добрых намерений, а было лишь трюком Бормана, направленным на то, чтобы дискредитировать Гиммлера и отдалить его от Гитлера. Гиммлеру ничего не оставалось, кроме как принять командование, и его войска очень быстро понесли серьезные потери. У него не было волшебной палочки, чтобы повернуть ход войны вспять. Его присутствие не вызывало у сражающихся того подъема энтузиазма, который мог бы компенсировать неопытность Гиммлера в командовании войсками.

Вернуться