Джек Керли
Коллекционеры смерти

Посвящается Элейн, которая верила всегда

От автора

В интересах повествования я часто искажал названия учреждений, географических мест, всевозможных организаций и правоохранительных органов. Ко всему этому нужно относиться как к выдумке, за исключением природной красоты Мобила и его окрестностей. В романе также упоминается редкая марка, «Алый ангел». Это также выдумка. Любое сходство персонажей этой книги с реальными людьми, ныне живущими или умершими, является чистым совпадением.

Пролог
Здание суда округа Мобил, Мобил, штат Алабама, 15 мая 1972 года

Детектив Джейкоб Уиллоу уклонился от столкновения с плакатом «Умри, проклятый убийца», поднырнул под другой транспарант – «Раскайся, грешник», отодвинул плечом проповедника с узким, худым лицом, размахивающего Библией, и протиснулся между двумя возбужденными толстыми дамами в пропахших потом платьях. Вырвавшись наконец из толпы, волновавшейся перед зданием суда, Уиллоу побежал по лестнице, перескакивая через две ступеньки; он было попробовал через три, но споткнулся и продолжил бежать через две. У дверей он бросил сигарету в урну и проник внутрь. Суд проходил наверху, и по ступенькам туда он тоже бежал, отчего в конце лестницы у него закружилась голова. Он заглянул за угол в коридор, ведущий к залу суда, надеясь, что не увидит там Плачущей Женщины.

Само собой разумеется, она там была, сидела в двадцати шагах от него на дубовой скамье, не уступавшей размерами церковной, – черное платье, вуаль, локти на коленях, прикрывающие лицо ладони. Уиллоу физически ощутил свою вину перед ней поднимающимся откуда-то из глубины комком к горлу и отвел взгляд.

У лестницы за складным столом сидел охранник Уинделл Лэтхем, пропускающий в зал суда участников процесса. Откинувшись на спинку стула, он охотничьим ножом срезал ногти, которые осыпались на растянувшуюся на животе темную униформу.

– Вижу, вы снова опаздываете, детектив Уиллоу, – не отрываясь от своего занятия, произнес Лэтхем. – Поторопитесь: если не зайдете в зал прямо сейчас, рискуете пропустить приговор.

– А она хоть когда-нибудь уходит? – спросил Уиллоу, кивнув в сторону Плачущей Женщины.

На животе Лэтхема нашел свое место очередной срезанный ноготь.

– После сегодняшнего должна уйти. Больше тут не на что уже будет смотреть.

Уиллоу на цыпочках направился к залу суда, надеясь, что Плачущая Женщина не услышит его шагов. Он ненавидел те чувства, которые она пробуждала в нем, хотя и понятия не имел, кто она такая. Одни говорили, что она мать одной из жертв Марсдена Гекскампа, другие – что сестра или тетка; от тех, кто пытался задавать вопросы или утешать ее, она раздраженно отмахивалась.

Со временем эту странную женщину за плотной вуалью попросту перестали замечать: она стала такой же привычной частью интерьера, как латунные плевательницы или переполненные пепельницы. За три недели процесса она ни разу не зашла в зал суда, будто этот холл с мраморными колоннами стал местом ее скорби. Охрана была добра к убитой горем Плачущей Женщине, позволяя ей оставаться в здании суда и давая иногда вздремнуть в незанятых судейских комнатах.

Уиллоу, сделав глубокий вдох, приближался к дверям зала, стараясь ступать настолько легко, насколько позволяли его ботинки на жесткой подошве. Когда он проходил мимо Плачущей Женщины, та резко подняла голову, вуаль взметнулась и Уиллоу впервые увидел ее лицо и ее глаза – без единой слезинки. Решительность, сквозившая во взгляде, брошенном на него, была какой-то пугающей. Столь же удивительной оказалась и молодость Плачущей Женщины. По виду ей было чуть больше двадцати. Он спиной ощущал ее взгляд, провожавший его до самых дверей, испытывая при этом все то же чувство вины.

Уиллоу уже неоднократно – обычно в предрассветные часы – пытался как-то осмыслить это чувство. Он убеждал себя, что ему просто не хватает опыта, чтобы правильно оценить это злобное безумие, руководимое извращенным разумом. Но несмотря на всего лишь двухлетний стаж работы в качестве детектива полиции штата, он отваживался доказывать своему руководству, что происходящие в южной Алабаме жуткие преступления, кажущиеся на первый взгляд разрозненными, как-то связаны между собой, что здесь необходимо полномасштабное расследование с привлечением полицейских сил штата, округа и города Мобил. И обращения к начальству, и осмысление своих ощущений ни к чему результативному не приводили. Уиллоу просыпался в холодном поту в течение всего процесса, на котором почти ежедневно вскрывались новые факты, связанные с убийствами на почве сексуальных извращений.

Уиллоу кивнул охраннику на входе и проскользнул в забитый публикой зал. Пробираясь к своему постоянному месту, сразу позади стола защиты, он направо и налево извинялся за беспокойство.

– Всем встать! – прокричал судебный пристав, и две сотни находившихся в зале людей поднялись в едином порыве.

Только один человек, сидевший за столом защиты, даже не сдвинулся с места. Это был стройный светловолосый мужчина, на котором полосатая тюремная роба смотрелась словно элегантный костюм из лучшего лондонского магазина. Марсден Гекскамп сидел, лениво покачивая заброшенной на другую ногу ногой в каком-то своем внутреннем ритме. Непослушная прядь волос, спадавшая на лоб, невольно привлекала внимание к его синим, как море, глазам. Он повернул голову к публике и снисходительно улыбнулся, будто откликаясь на завершающую фразу смешной шутки. Их взгляды с Уиллоу пересеклись, и на какое-то мгновение улыбка на лице Гекскампа дрогнула. Адвокат похлопал своего клиента по плечу и движением руки вверх попросил его встать при входе судьи.

Марсден Гекскамп дернул головой и плюнул на ладонь адвоката.

Уиллоу увидел, как того передернуло от омерзения и он торопливо вытер руку о брюки. Ни один человек в зале не заметил этой маленькой драмы; все взгляды были прикованы к окружному судье Харлану Т. Пенфилду, широкими шагами направлявшемуся к кафедре. Свой небольшой рост Пенфилд сполна компенсировал глубоким, как. деревенский колодец, голосом и пронзительным орлиным взглядом, от которого не укрылся бы даже намек на какое-либо нарушение в зале. Судья пристально посмотрел на Марсдена Гекскампа, получив в ответ улыбку и ленивый кивок головой. Пенфилд надел очки с половинными линзами для чтения и развернул листок с решением присяжных о вынесенном приговоре, к которому те пришли, в принципе, уже к концу первой недели процесса.

– Мы собрались здесь сегодня, чтобы вынести приговор Марсдену Гекскампу, – нараспев произнес Пенфилд. – И на этом завершаются тягостные недели рассмотрения дела, ужасов которого не смогли перенести двое наших присяжных, причем один из них до сих пор находится в больнице с нервным срывом…

Адвокат Марсдена Гекскампа встал.

– Ваша честь, я не думаю, что это может…

– Сядьте, – скомандовал судья Пенфилд. Адвокат сел явно с чувством облегчения от того, что на этом его роль по защите подопечного завершена.

– Пострадали не только эти двое присяжных, – раскатистым басом продолжал Пенфилд, – пострадали все, кто вдыхал удушливый запах серы, исходящий от мистера Гекскампа ядовитым туманом…

Марсден Гекскамп жестом изобразил, будто поднимает воображаемый бокал вина для произнесения тоста; цепи на его изящных запястьях при этом мелодично звякнули, словно колокольчики, Пенфилд сделал паузу и внимательно посмотрел на обвиняемого.

– Ваши кривлянья больше не будут досаждать этому суду, мистер Гекскамп. Властью, предоставленной мне штатом Алабама, я приговариваю вас к заключению в тюрьму Холман, где, надеюсь, вынесенный вам смертный приговор – казнь на электрическом стуле – будет в установленный срок приведен в исполнение. И возможно, во время ваших предсмертных судорог Господь подарит вам прощение.

Как только прозвучал удар судейского молотка Пенфилда, Марсден Гекскамп поднялся, отбросив руку своего адвоката.

– А как же последнее слово осужденного, Ваша честь?

– Сядьте, мистер Гекскамп.

– Я что, не имею на него права? Разве неминуемо грядущая смерть не позволяет мне сказать несколько последних фраз?

– А вы давали последнее слово своим жертвам, мистер Гекскамп?

Марсден Гекскамп умолк и будто бы задумался. На лице его промелькнуло удивление.

– Некоторые из них наговаривали целые тома, Ваша честь.

– Ублюдок! – выкрикнул из зала мужчина с грубым лицом, грозя Гекскампу кулаком. Похоже, он был пьян.

– Сядьте и держите себя в руках, сэр, или вас выведут отсюда, – почти нежно сказал ему Пенфилд. Мужчина снова бухнулся на свое место и закрыл лицо руками.

– Ну, так что, Ваша честь? Можно мне сказать? – не унимался Гекскамп.

Уиллоу видел, как глаза судьи скользят по ожидающим лицам публики. Задержавшись на корреспондентах, изнывавших от желания услышать сенсацию в последних словах Марсдена Гекскампа, Пенфилд выразительно постучал по своим часам.

– Я даю вам тридцать секунд, мистер Гекскамп, и ожидаю услышать молитву о спасении души.

Улыбка исчезла с губ Гекскампа, в глазах вспыхнул недобрый огонь.

– Просить о прощении – удел глупцов, судья. Жалкий жребий пустых голов. В действительности значение имеет не то, куда мы идем, а то, что мы создали, пребывая в скромной мастерской этого мира…

– Убийца! – выкрикнула женщина из зала.

– Сумасшедший! – подхватила другая.

Пенфилд стукнул своим молотком.

– Тихо! Десять секунд, мистер Гекскамп.

Гекскамп повернулся к публике. Взгляд его нашел Уиллоу, задержался на нем на мгновение, затем вернулся к судье.

– В этом и заключается искусство нашей текущей жизни – уметь поймать ее мгновения. Пауки тоже попадаются, увязают в янтарной смоле, но они волшебным образом могут уползти. Укусить. Повлиять на что-то…

– Пять секунд, – Пенфилд демонстративно подавил зевок. От такого неуважения лицо Гекскампа налилось кровью.

– Вы – ЧЕРВЯК! – пронзительно закричал он, обращаясь к Пенфилду. – Презренное, жалкое существо, ничтожество, даже меньше чем ничтожество, – мерзкое насекомое, посмевшее оскорбить Его величество ИСКУССТВО!

– Ваше время закончилось, мистер Гекскамп, – объявил Пенфилд. – И пусть никто и никогда не скажет, что вы не имели возможности произнести правильные слова.

Марсден Гекскамп скосил взгляд на судью. Затем проворно, словно гимнаст, вскочил на стол защиты.

– Tiart du moment final! – с завыванием прокричал он, брызгая слюной. – C'est moi! C'est moi! C'est moi!

Искусство финального момента, мысленно перевел Уиллоу, привлекая все свое знание французского, который он два года учил в средней школе. Это я!

– Охрана, усадите этого человека, – приказал Пенфилд. Сквозь нарастающий шум в зале стук его молотка был едва слышен.

Глаза Уиллоу уловили какое-то движение позади Пенфилда. Он заметил, как дверь кабинета судьи медленно открылась, стали видны письменный стол, книжные полки, низкий столик, затем в дверном проеме возникла Плачущая Женщина. Она шагнула в зал и остановилась у ног Гекскампа» Толпа затаила дыхание. Из складок ее платья возник пистолет с длинным стволом. Она подняла оружие, и ее палец плотно лег на курок.

Она снова плакала, пристально глядя Марсдену Гекскампу в глаза. Затем произнесла:

– Я люблю тебя.

Уиллоу бросился через деревянные перила ограждения, вытянув руки в сторону пистолета, и приземлился на пол позади стола защиты. В этот момент в зале прогремел выстрел. Спереди на рубашке Гекскампа появилась новая красная пуговица размером с десятицентовую монету, но на спине рубашка просто взорвалась. Он рухнул навзничь позади Уиллоу. В зале возникла паника: одни, упав, прижимались к полу, другие с криками, в неимоверной давке, устремились к выходу.

Марсден Гекскамп приподнял голову и застонал, с губ его срывались какие-то неразборчивые слова, Уиллоу наклонился и подставил ухо поближе, стараясь хоть что-нибудь уловить, но глаза Гекскампа закрылись и голова запрокинулась.

– Ты не уйдешь от меня! – закричал Уиллоу. Он схватил мужчину за рубашку на груди и сильно встряхнул, словно стараясь извлечь слова, застрявшие в его горле. Глаза Гекскампа резко раскрылись.

– Джейкоб, следи… Ты должен был следить… – На губах умирающего лопнул кровавый пузырь. – Ты должен следить…

– За чем? – прокричал Уиллоу прямо в стекленеющие глаза Гекскампа. – СЛЕДИТЬ ЗА ЧЕМ?

Веки Марсдена Гекскампа дрогнули, затем поднялись.

– Искусство, Джейкоб, – произнес он, теперь по его подбородку стекала красная кровавая пена. – Следи за… блистательным искусством.

Взгляд Гекскампа помутнел, губы замерли. Рядом с Уиллоу прозвучал второй выстрел, и в двух метрах от него на пол упало еще одно тело. Плачущая Женщина стала Мертвой Женщиной.

Глава 1
Мобил, штат Алабама; наши дни

– Бессмысленное дело, эти награды, – сказал Гарри Наутилус, отъезжая на огромном синем «форде» «Краун-Виктория» от полицейского участка. – Ничего хорошего от всего этого ждать не приходится.

– Прекрати, Гарри, – ответил я, глядя в зеркало заднего вида и пытаясь завязать галстук. – Все-таки мэр удостоил нас звания офицеров года.

– А я к тому же еще и символ Алабамы – дятел. Тра-та-та.

– Как-никак, а все-таки честь, – заметил я.

– Морока это на нашу задницу, и ничего больше. Всего лишь слова какого-то там политика.

– По крайней мере, там нас бесплатно накормят. – Я взглянул на часы: у нас было еще минут двадцать, чтобы не торопясь добраться до отеля, где мэр устраивал торжественный завтрак по этому поводу. У себя на работе я уже определил место для диплома рядом со своим столом – меня раньше никогда ничем не награждали.

– Как думаешь, следует мне упоминать о тех ребятах из суда? – спросил я, вытягивая руки и пытаясь сообразить: то ли мой темно-синий китель здорово сел, то ли я в свои тридцать все еще продолжаю расти.

– Ты это о чем, Карсон?

– О своей благодарственной речи.

В ответ Гарри что-то прорычал на одной низкой ноте. Гавермент-стрит была перекрыта из-за какого-то строительства, поэтому мы поехали через южную часть центра города, где дома были поменьше, а квартиры – подешевле. Я спокойно полировал ногти о собственные брюки, когда из бокового переулка вылетела женщина, отчаянно размахивая руками; розовый халат на ней развевался, как пелерина на всаднице. Внезапно она оказалась прямо перед нашей машиной, и Гарри Наутилус всем своим весом – а это добрых килограммов сто десять – обрушился на педаль тормоза. Завизжали шины. Женщина в халате выставила перед собой руки, словно это могло уберечь от двигавшегося на нее двухтонного автомобиля. «Краун-Виктория» пошла юзом, и наш бампер остановился в каких-то сантиметрах от ее коленок.

– В этом переулке лежит мертвая женщина, – запыхавшись, выпалила она, запахивая халат. Ей было под тридцать, худая, как жердь, судя по говору – местная, жительница Аппалачей. – Под ней столько крови!

Пока Гарри заруливал в переулок, я позвонил диспетчеру. На бетоне, вытянув руки перед собой, лицом вниз лежала женщина. Боясь уничтожить улики, мы остановили машину подальше и бросились к телу, В таких случаях мы всегда бежим, надеясь, что наши первичные реанимационные действия могут спасти человека.

Но только не в этот раз. Увидев под ней огромную лужу крови, Гарри перестал бежать, а за ним притормозил и я. Последние несколько шагов мы прошли очень осторожно, тщательно обходя красные потеки. Кровь уже начала сворачиваться, и я понял, что убийца давно скрылся. На женщине была белая блузка, и между лопаток я увидел кровавое пятнышко. Вдали послышался вой полицейских сирен. Гарри присел рядом с трупом, а я принялся осматривать место происшествия: битое стекло, разбросанный мусор и прочий хлам, характерный для маленьких городских улочек. К бетонному тротуару подступали ветхие гаражи, между которыми росла трава, желтая от недостатка влаги и солнца. В глаза мне бросился какой-то яркий предмет: перед осевшим гаражом метрах в шести от вытянутой руки женщины лежал большой оранжевый апельсин.

В переулок с другой его стороны въехала еще одна «Краун-Виктория», сопровождаемая полицейской патрульной машиной и «скорой помощью». Из «форда» появились детективы Рой Трент и Клей Бриджес Район 2 был их территорией. Мы же с Гарри девяносто девять процентов своего времени проводили в Районе 1, а оставшийся один процент – в составе специального подразделения.

Мы рассказали Тренту и Бриджесу все, что успели заметить сами: для этого хватило буквально трех фраз. Бриджес отвел женщину в халате в сторону, чтобы успокоить и допросить, Трент пошел осматривать тело, нервно приглаживая большой ладонью свои редеющие волосы.

– Черт. Это Апельсиновая Леди.

– Апельсиновая Леди? – переспросил я.

– Ее зовут Нэнси, фамилию не помню. Она живет в групповом доме[1] в квартале отсюда. Каждое утро она ходит на рынок и покупает себе апельсин. Одну штуку. И делает то же самое вечером. Я как-то спросил ее, почему она не купит утром сразу два апельсина или целый пакет. Знаешь, что она ответила?

– Что?

– Что апельсинам нравится лежать в магазине, потому что там у них есть возможность смотреть на людей. А у нее же дома они могут видеть только внутренность ее холодильника.

– Насколько я понимаю, – сказал Гарри, – в этих групповых домах живут люди, у которых есть определенные проблемы с головой?

Трент кивнул:

– Безобидная публика, которой по жизни нужна небольшая помощь. Возможно, Нэнси не всегда мыслила связно, зато она постоянно была счастлива, оживленно болтала с окружающими, пела песни на французском и все такое.

– Значит, это был ее утренний апельсин, – указал я на замеченный ранее оранжевый шар. Я присел, оглядывая мостовую между женщиной и апельсином, затем лег на живот, прикидывая топографию поверхности и отмечая про себя, что в центре переулка находится решетка водостока.

– Чтобы плыть, нужна вода, Карс, – скептически заметил Трент.

– А чтобы катиться, нужен толчок, – ответил я, вставая и отряхивая песок с ладоней и кителя. Трент, заканчивая осмотр тела, в недоумении покачал головой. – Кто мог стрелять в нее, когда она стояла посреди этого переулка?

– Скорее, бежала по переулку, – предположил я.

Трент вопросительно поднял бровь.

– Апельсин находится примерно в шести метрах от нее. Да еще немного в гору. Если бы она стояла или шла, апельсин мог бы укатиться на пару метров, причем в другую сторону, к центру переулка. Здесь есть уклон для стока воды. Выстрелом ее, конечно, бросило вперед. Но для того чтобы апельсин отлетел так далеко, думаю, нужен был дополнительный импульс. Судебные эксперты сделают расчет, но я готов поспорить на пару баксов, что она бежала во весь дух.

Трент на мгновение задумался.

– Если она бежала, значит, знала, что находится в опасности; вероятно, узнала преступника. – Он направился к патрульной машине, чтобы выставить людей в форме для охраны места происшествия, затем вдруг приостановился.

– Эй, я слышал, что вас, ребята, мэр признал офицерами года?

– Просто болтовня, – ответил Гарри.

Трент ухмыльнулся.

– Звание офицера года вам обоим действительно не очень подходит. Как насчет такого: Двое зазнаек из ПИС-ПИС?

ПИС-ПИС на сленге полицейских называли специальное подразделение – ПСИ, которому предписывалось заниматься психопатологическими и социопатическими исследованиями и название которого было длиннее, чем список его состава: Гарри и я. Работа в нем занимала тот самый один процент нашего служебного времени.

Гарри вздохнул:

– Не начинай, Рой.

Трент снова на мгновение задумался.

– Или так: Толкователи всяческих странностей? – Хохотнув, он принялся было выдумывать очередной титул, но, заметив недобрый взгляд Гарри, вспомнил, что хотел позвать патрульных.

Наша эпизодическая роль в столь знакомой жизненной драме была завершена, и мы с Гарри снова сели в свою машину, полагая, что дело Апельсиновой Леди быстро будет раскрыто: бедная женщина кого-то достала, и он или она отомстили ей. В том, чтобы стрелять в спину убегающей женщине средь бела дня, определенно было что-то иррациональное, Поступок на эмоциях, без участия разума. Трент и Бриджес проверят окружение жертвы и выяснят, кого она в последнее время раздражала сверх всякой меры. Убийцу схватят, и дело закрыто.

Церемония присуждения наград происходила в одном из центральных отелей города. К тому времени, когда туда приехали мы, на банкетных столах оставались только остывшие кофейники. Мы с Гарри проскользнули к нашему столику, извиняясь по пути за опоздание. На трибуне, возвышавшейся в передней части большого зала с низкими потолками, слишком нарядная дама из санитарного департамента, поглаживая на груди свежеприколотый почетный знак, произносила бессмертную фразу о мусорных свалках.

– …Хотела бы поблагодарить все микроорганизмы, участвующие в расщеплении органических отходов…

Рядом с ней стоял мэр Лайл Эдмундс с застывшей улыбкой на румяном лице. Женщина из санитарной службы, закончив монолог, засеменила к своему столику. Мэр снова взял микрофон, но динамики не воспроизвели ни звука. Он постучал по нему пальцем – в ответ раздался резкий скрип. Две сотни лиц дружно поморщились, и я в том числе. Мэр наклонился и попробовал опять.

– …оверка. Проверка. Ну что, эта штука снова работает? Хорошо. Я еще раз хочу поблагодарить всех за то, что вы пришли сюда и предоставили мне возможность отдать должное тем, кто с каждым годом улучшает качество жизни в нашем прекрасном портовом городе в то самое время, когда наша администрация также вносит свой заметный вклад…

Большинство сидящих в зале внимательно смотрели на трибуну, вынужденные делать вид, что сражены красноречием мэра. Во главе нашего стола – если в принципе так можно сказать про круглый стол – сидел начальник полиции Барстон Плакетт. По обе стороны от него расположилось еще четверо высших полицейских чинов, а далее по убывающей обосновались лейтенант Том Мейсон, Гарри и я.

Мэр умолк, заглянул в список награжденных, лежавший рядом с ним, и поднял пару значков.

– Две награды – это как раз для нас, – прошептал я Гарри. – Что я должен был сказать в своей благодарственной речи?

– Оставь все речи и проповеди для мэра, Карсон. Просто хватай что дают и быстренько дуй назад к нашему столику. – Гарри хмуро посмотрел на меня, и выражение его лица говорило лишь об одном: «Не вздумай подходить к микрофону».

Мэр снова постучал по микрофону и буквально прилип к нему.

– Моя следующая награда – лучшему полицейскому офицеру года у нас в Мобиле. На этот раз я с большим удовольствием отмечаю командную работу двоих лучших в Мобиле, усилия которых оказались весьма эффективными при недавней поимке убийцы из морга, а также Джоела Эдриана пару лет назад. Это общая награда для детективов Наутилуса и Райдера из специальной команды, известной под названием ПСИ, или психопато… логическо и социо… социолого… Черт возьми, язык сломать можно. Давайте я просто скажу, что эти двое прекрасных джентльменов обеспечивают нам то, в чем не может сравниться с Мобилом ни один из городов по качеству его…

Мэра снова унесло в очередной полет самовосхваления, изрядно потакаемого средствами массовой информации. Их представители – репортеры, фотографы, видеооператор из «Мобил Реджистер» – толпились сбоку. Я заметил пристально смотревшую на меня женщину-репортера с «Канала 14». Когда наши с ней глаза встретились, она улыбнулась и перевела взгляд на мэра. Я вспомнил ее имя – ДиДи Денбери. Стройная блондинка среднего роста, с несколько крупноватыми чертами лица и большущими глазами. Когда мы с Гарри ненадолго попали под вспышки обращенных на нас камер, Денбери оказалась ближе всех ко мне, а ее микрофон – ближе других к моему лицу. Ни тому, ни другому я особого значения не придал.

Понадував щеки еще пару минут, мэр оглядел зал и нашел взглядом нас – сидевших рядом стройного блондина и крупного чернокожего брюнета с квадратными плечами.

– А сейчас я хочу представить вам детективов Гарри Наутилуса и Карсона Райдера. Подойдите получить свои награды, офицеры.

Раздались аплодисменты., Я шел к трибуне за горчично-желтым костюмом Гарри. На нем еще была бледно-лиловая рубашка и красный галстук. Гарри любил цвет в одежде, но это вовсе не означало, что у него был вкус. Мы поднялись на трибуну, пожали руку мэру и получили свои значки. Снизу кто-то крикнул:

– Задержитесь для снимка.

Я слегка наклонил голову, решительно выдвинув вперед челюсть, и принял максимально эффектную позу Непримиримого Борца с Преступностью. Засверкали вспышки. Я приколол свой значок на грудь и уже было направился с трибуны, но тут перед моим лицом сам собой всплыл микрофон. Несмотря на увещевания Гарри, я не смог отказать себе в том, чтобы прильнуть к нему на пару слов. – В первую очередь я хотел бы поблагодарить Академию…

Микрофон взвыл так, будто по листу металла врезали кувалдой. Все начали морщиться, некоторые пригнули головы. В центре зала перепутанный официант уронил поднос с посудой, и осколки фарфора разлетелись далеко по полу. Гарри глухо зарычал, вонзил свой палец мне в поясницу и вытолкал с трибуны, не давая насладиться мгновениями моего триумфа.

Глава 2

Фотографии с приема у мэра появились в газетах на следующий день, во вторник. Была не моя смена, и я смог увидеть снимки только в среду, когда пришел пораньше, чтобы немного разгрести накопившуюся бумажную работу. Какой-то остряк вырезал фото и приклеил его скотчем к моему креслу, снабдив подписью: «Супердетектив спешит на помощь».

На снимке я и Гарри с приколотыми почетными знаками, между нами мэр. У Гарри под выступающими, как отвал бульдозера, усами угадывается намек на улыбку. Я в своей позе Непримиримого Борца с Преступностью выгляжу как нечто среднее между Коттоном Мэзером[2] и Дадли Справедливым.[3] Покачав головой и мысленно дав себе зарок никогда в жизни больше не получать наград, я принялся читать текст.

«ЧЕСТВОВАНИЕ ОФИЦЕРОВ ГОДА. Мэр Лайл Эдмундс на ежегодном чествовании лучших на утреннем приеме в мэрии вручил детективам полиции Мобила Гарри Наутилусу (слева) и Карсону Райдеру (справа) награды «лучший офицер года». Наутилус и Райдер являются членами элитного подразделения отдела психопатологических и социопатических исследований, сокращенно ПСИ, полицейского управления Мобила и являются авторитетными специалистами в области расследования серийных убийств и других преступлений на почве психических расстройств…»

– Ну и что ты об этом думаешь? По-моему, нормальный ракурс, – услышал я позади медленный и тягучий, как патока, голос. Я повернулся, чтобы встретиться с ехидной улыбкой Тома Мейсона, точнее с тем, что его сморщенному, словно сушеная груша, лицу удалось изобразить. – Здесь у тебя такое интересное выражение лица, Карсон. Мне кажется, ты называешь его «значительное».

Я почувствовал, что краснею, как школьник, застуканный за разглядыванием порножурнала, и положил газетную вырезку на стол. Том сказал:

– Мы получили от 911 сообщение о трупе в мотеле «Уютные хижины». Мне кажется, это дело немного странное, а может, и не немного. Я только что связался с Гарри, Он уже направляется туда.

Я поднялся и потянулся за своей спортивной курткой.

– А в чем странность, Том?

– Звонивший не очень хорошо говорил по-английски; разберетесь на месте сами. Медэксперт уже там, люди из суда едут. Я всем говорю, чтоб не беспокоились, потому что посылаю офицеров года. Можешь не сомневаться, им будет очень приятно.

«Уютные хижины» оказались захиревшим мотелем с дюжиной небольших домиков, разбросанных в тени деревьев на четырех-пяти акрах земли. Когда-то, в 70-е, это место, вероятно, выглядело очаровательно, но разрастающийся город пустил свои метастазы и сюда: теперь домики были опутаны сетью пешеходных дорожек, ведущих к барам и автостоянкам «Мы заботимся о вас». В настоящее время услугами «Уютных хижин» пользовались в основном парочки для интимных встреч либо мужчины, желавшие предложить своим нанятым партнершам нечто лучшее, чем просто заднее сиденье автомобиля. С подъездной дорожки я увидел Гарри, который заходил в первый домик с неоновой вывеской «Офис» в окне, и нажал на сигнал. Гарри задержался в дверях и обернулся.

– Что случилось? – прокричал я.

Гарри покачал головой, будто не находя слов, и, указав в сторону самого дальнего домика, зашел в офис Я направил машину к указанному коттеджу. Перед ним уже стояли автомобили медицинской службы, судебных экспертов и патрульная машина, к крылу которой, вытирая носовым платком лысину, прислонился офицер Лейтон Уитроу. Я остановился рядом с ним и вылез из машины. День был очень жарким, и от первого же глотка воздуха без кондиционера я едва не рухнул на колени.

– Что произошло, Лейтон? – задыхаясь, выдавил я.

Он кивнул в сторону домика:

– А ты лучше сам загляни внутрь, Райдер. Они там уже готовы петь «С днем рожденья».

– С днем рожденья?

Уитроу отвернулся и принялся следить за движением на шоссе, будто это его сейчас интересовало больше всего. Я пошел к домику: он был квадратным, метров шесть на шесть, оштукатуренным и нуждался в покраске. В дверях, спиной ко мне, стоял коронер Уэйн Хембри. Это был лысеющий тридцатишестилетний брюнет, еще более поджарый, чем участвующая в гонках борзая. Он обернулся на звук моих шагов, на его круглом лице застыла грустная улыбка.

– Из-за такого, вот мне теперь трудно будет ужинать при свечах, – сказал он, отступая в сторону, чтобы я смог заглянуть в комнату.

Свечи. Там их были десятки. На полу, на потрепанной мебели, на прикрученном болтами телевизоре. Свечи разные – квадратные, восьмиугольные, треугольные, в виде трубок. Некоторые, видимо, были с ароматизатором, и в воздухе висела сложная смесь запахов. Маленькие свечи догорели до лужиц воска, тогда как большая часть толстых и высоких еще пламенела яркими точками в сумраке комнаты.

В трех метрах от нас посреди комнаты на красном покрывале кровати лежало тело обнаженной женщины, усыпанное увядшими цветами. Глаза ее были огромными и белыми, словно выплеснувшимися из глазниц, с маленькими, похожими на червячков, зрачками посредине.

– Боже праведный, – прошептал я, удивляясь, как это глаза могли выглядеть подобным образом. Когда я подошел ближе, стал понятен этот жуткий эффект: ее глазницы заполнял белый расплавленный парафин, а сгоревшие фитили свечей выглядели как зрачки. И эти фитильки сейчас смотрели на меня. Губы с размазанной красной помадой были безвольно приоткрыты и будто застыли в немом вопросе «Почему я?».

Хембри передал фотокамеру судебному эксперту, кивнул мне, приглашая следовать за ним, и, осторожно переставляя ноги между свечей, словно босиком по битому стеклу прошел к телу.

Ее скрещенные на груди руки были едва видны из-под роз, лилий и еще каких-то неизвестных мне цветов. На большинство пальцев, включая большие, были надеты дешевые кольца. Контраст этому составляли ее чисто вымытые темные волосы; короткая консервативная стрижка с остальным ее видом как-то не вязалась. К волосам прилипли капельки воска, словно застывшие слезы. Ссадины на шее женщины, образовавшие воспаленный красный воротник, указывали на удушение веревкой. Каких-либо заметных следов борьбы не было видно. Я почувствовал пробивающийся сквозь аромат цветов запах разложения. Когда человек превращается в тлен, приятным этот процесс не назовешь.

Хембри взглянул на меня.

– Какого она, по-твоему, возраста, Карсон?

– Думаю, в районе сорока, голос-минус.

Судебный эксперт нажал невидимую кнопку фотокамеры, и в сумраке комнаты раздался звук, похожий на зуммер игрового шоу: бз-з-з-з.

– Ответ неправильный. Ей ближе к пятидесяти, но не более. – Он нагнулся над телом и пощупал бицепс. – Хорошая физическая форма, тонус мышц компенсирует фактор старения. Точнее, компенсировал. Сколько, интересно, пятидесятилетних уличных проституток вы видели с таким мышечным тонусом?

Большим и указательным пальцами я показал «ноль». Большинство уличных девок до пятидесяти не доживает, а если такое и случается, то выглядят они на все восемьдесят. Я присел у края кровати и взял у Хембри руку женщины.

– Эта рука работала, – отметил я, обнаружив на ладони и пальцах мозоли. – Причем это была работа на улице, я не имею в виду топтание тротуаров. Взгляните на кольца.

Я стянул с пальцев жертвы пару колец из непонятного металла со стеклянными вставками.

– Грошовое барахло, – сказал я. – Если бы она носила их хоть какое-то время, остался бы след.

– У них странный вид, – заметил Хембри. – На одном какой-то узел, на другом – шпага. А вот здесь – луна.

– У нее есть кольцо и на большом пальце ноги, – указал я. – Мотив магического пятиугольника.

– Сатанизм? Готика? – Хембри приподнял волосы возле уха жертвы. – А здесь, Карсон, имеется особая примета.

У основания шеи я увидел родимое пятно – небольшую красную отметину на коже, напоминавшую пролитое вино. Хембри посветил своим маленьким фонариком на затылок женщины. В складках были видны рыжеватые линии, похожие на штрихи, сделанные ржавым металлическим пером.

– Взгляни-ка сюда, – сказал он, направляя свет на сгиб руки.

– То же самое, – подтвердил я. – Что может давать такой цвет?

– Ничего определенного сказать нельзя, пока не попадем в лабораторию. – Хембри был предельно аккуратен и никогда не старался что-то угадывать, чтобы потом не пересматривать свое мнение. Но знакомая мне интонация в его голосе свидетельствовала о том, что какая-то гипотеза у него уже точно есть.

– Давай, Бри, выкладывай. – Я шутливо хлопнул его по чахлому бицепсу. – Я не стану потом допекать тебя этим. Так что ты думаешь по этому поводу?

Он по-прежнему держал луч фонарика на руке женщины, продолжая внимательно ее рассматривать.

– Я думаю, что лучший офицер года не должен быть такой занозой в заднице.

– Тело находить горничная, – рассказывал Гарри менеджер «Уютных хижин» Салим Хаккам, когда я вошел в маленькую комнатку конторы, наполненную табачным дымом. – Горничная кричать мне в офис, я уронить на пол чашку с кофе, набирать 911. Она очень кричать, эта горничная.

Хаккам стоял за ободранной стойкой, покрытой жаростойким пластиком, и сосредоточенно курил сигарету без фильтра, пахнущую, как тлеющая сапожная щетка, и время от времени сбрасывал пепел в банку из-под колы. Толстый Хаккам крепко держал сигарету тремя пальцами, будто боялся, что ее могут отнять.

– Можем мы с ней поговорить? – спросил Гарри.

Хаккам глубоко затянулся:

– Горничная кричать… прыгать машина, уехать. По улице тоже кричать. – Слова вырывались из него в промежутках между затяжками дымом.

– Когда она вернется?

Хаккам печально покачал головой.

– Так кричать – обратно не возвращаться.

– Кто снимал эту комнату? – спросил Гарри. – Они зарегистрировались, когда приехали?

Хаккам отвел глаза в сторону. Глядя на него, Гарри тяжело вздохнул.

– Мистер Хаккам, в этой истории вы ни при чем до тех пор, пока не начнете мне врать.

Сквозь дым было видно, как глаза Хаккама настороженно заморгали.

– Не врать полиция. Вчера после обед звонить телефон. Хотеть заказывать домик вечер четверг.

С таким мы оба сталкивались уже и раньше.

– И вы не знаете, кто снял у вас комнату?

– Я не видеть. Приехали поздно.

– А оплата? – спросил Гарри.

– Кто звонить, сказать деньги в почтовый ящик. Я смотреть. Деньги там. Кто звонить, сказать оставляй дверь открытой, ключ внутри на стол. Деньги хорошие, почему нет?

– Вы машину хоть видели?

– Нет.

– У вac есть конверт, в котором были деньги?

– Сжигать с мусор.

– Кто звонил – мужчина или женщина?

Хаккам покачал головой и поднял руку на уровень лба.

– Голос не здесь высоко, как женщина… – Он опустил руку до низа живота. – Не здесь низко, как мужчина. Середина. – Он пожал плечами. – Я подумать, кто звонить, мог специально менять свой голос.

– Сколько денег вам заплатили, мистер Хаккам? – спросил Гарри.

– Пятьсот долларов.

– Примерно в десять раз больше обычного. Вы ведь заподозрили, что дело тут нечисто, так? Про наркотики подумали?

Хаккам отвел глаза и в очередной раз набрал полную грудь вязкого дыма. Я предположил, что легкие у него должны выглядеть как мешки с грязью.

– Мой дело сдавать домики, не спрашивать про чужие дела.

Он нахмурился, сделал последнюю затяжку и бросил пропитанный смолой окурок в банку. Тот зашипел и погас, а из банки поднялся коричневатый дымок, словно эта отрава по-прежнему не хотела сдаваться.

Мы снова направились к домику под высокой южной сосной, хотя прятаться в тень при такой жаре было бессмысленно. При отсутствии соседских отношений результат разговора с Хаккамом был предсказуем. Дела шли плохо, и он с радостью сдавал комнату тому, кто щедро платил за секретность: это могли быть наркодилеры, пакующие или раздающие свой товар, или порнодельцы, снимающие свой грязные ленты. Хаккам в точности сделал все, как его просили, в надежде на повторный такой же бизнес.

Мы уже подошли к углу домика, за которым была входная дверь, как Гарри вдруг замер, схватил меня сзади за куртку и дернул, чтобы я остановился.

– Стервятники, – сказал он, указывая за угол. – Слетается стая, слюни глотая.

У Гарри была склонность говорить в рифму, хотя в свое время я называл это его болезнью. За шесть лет нашей дружбы я научился расшифровывать добрую половину его образных выражений. И со «стервятниками» я уже сталкивался. Чтобы убедиться в этом, я заглянул за угол.

Репортеры.

Сдерживаемые Лейтоном Уитроу, они уже толпились у входа. Их привели сюда то ли рации со сканером частот полицейских переговоров, то ли какой-то рудиментарный инстинкт, безошибочно влекущий их к месту трагедии, как бабочек на огонь. Здесь были представители радиостанций, пары телевизионных компаний и несколько репортеров печатных изданий.

Гарри печально кивнул.

– Стерву и Фунта с «Канала 14» я тоже заметил.

Я удивленно поднял на Гарри бровь. Он был далек от политкорректности, но такие уничижительные определения все же не любил.

– Кого-кого? – переспросил я.

– ДиДи Денбери с «Канала 14», она… хм… в общем, она – это дама на букву «с». Обычно рядом с ней вертится шустрый, как белка, оператор; это Фунт. Так их называют в нашем муниципалитете. Некоторые, по крайней мере.

– Фунт? Это что, его настоящее имя?

Гарри снова заглянул за угол.

– Когда-то было такое телевизионное шоу – «Скрытая камера». Человек собирается опустить письмо в почтовый ящик, вдруг оттуда высовывается рука и хватает конверт – такая вот низкопробная шуточка. Ну и сцены эти все время снимались скрытой камерой. Так вот, парня, который придумал это шоу, звали Фунт.

– Оператор с «Канала 14» прятался в почтовых ящиках?

– Они работают так: Стер… я хотел сказать, Денбери, пристает к людям, стараясь застать их врасплох своими вопросами, а Фунт снимает, как народ теряется.

– Откуда ты так хорошо знаешь эту Денбери? Ты что, телевизор смотреть начал? – Гарри был прирожденным меломаном, и по всему дому у него валялись виниловые диски со старыми блюзами и джазом. И только недавно – притом с большой неохотой – он начал собирать CD. Последний телевизор, который я видел у Гарри, был черно-белым с 10-дюймовым экраном, причем Гарри использовал его как ограничитель для входной двери.

– Она подставила меня года три-четыре назад. Я обмолвился при ней про найденный труп крутого парня по наркоделам, через мгновение опомнился и просил ее молчать. Она сказала о'кей, а в вечерних новостях я услышал его имя.

– Ну и?

– Чего я не знал, так это того, что его вели ребята из ДЕА,[4] выслеживая большую партию наркотиков из Колумбии, которую он должен был получить. Когда это попало в эфир, связные парня залегли на дно. Не будь этих разоблачений, вся партия попала бы в руки федералов.

Я поморщился:

– О-па!

– Меня тогда чуть не перевели в дорожную службу в какую-то глухомань, – сказал Гарри, заглядывая за угол, – До сих пор при виде этой женщины мои зубы начинают скрипеть сами по себе. О'кей, Карсон, давай: открываемся и прорываемся.

Мы стремительно вышли из-за угла. Увидев нас репортеры в тот же миг ринулись к нам.

– Кто там находится?

– Без комментариев.

– Это было ограбление?

– Без комментариев.

– Есть какие-то версии о мотивах?

– Без комментариев.

Мы прошли сквозь их толпу, опустив головы; если смотреть этой публике в глаза, она начинает неистовствовать, как акула, почувствовавшая кровь. К тому же отвечать на вопросы в нашу компетенцию не входило; для того чтобы вести дискуссии и грузить всякий вздор, в нашем ведомстве есть специальные агенты по связям с общественностью, наша задача – разбираться с реальностью.

– Это дело в компетенции ПСИ, детектив Райдер. Именно поэтому вы с детективом Наутилусом здесь?

Последний вопрос застал меня врасплох. Я обернулся и в полуметре от собственного носа увидел обтянутый поролоном шар микрофона, за которым в обрамлении светло-пепельных волос предстало несколько вытянутое, с большими серыми глазами лицо репортера «Канала 14» ДиДи Денбери. Мои ноги сами остановились, но тут я почувствовал толчок в поясницу.

– Ради бога, скажи ей «нет», – прошипел сзади Гарри.

– Нет, – как попутай повторил я.

Ее бровь удивленно поднялась.

– Но вы ведь сейчас находитесь не в своем районе.

Гарри втянул меня в домик, где Хембри наблюдал за тем, как ребята из медэкспертизы вынимают свечи из глаз женщины. В руках у него был пакетик для вещественных доказательств, а в нем – несколько коричневато-красных частичек.

– Это обнаружено в волосах жертвы. Состав аналогичен тому, что присутствует в складках ее шеи и рук. То же самое найдено у нее под ногтями и в пупке.

Тон голоса Хембри был странным. Я огляделся по сторонам: кроме нас с Гарри, не было никого.

– Ну, давай, Бри, нас никто не слышит. Так что ты думаешь об этом?

– Зомби, – прошептал он, и на лице его застыла загадочная улыбка.

Глава 3

Взяв фотографии жертвы, мы с Гарри обошли соседние кварталы, проверяя так называемых «девушек на вечер». Хотя «на вечер» сказано неточно: большинство этих женщин, продающих себя для короткого совокупления, обычно находятся в зависимости от какой-нибудь химической дряни, и эта пагубная привязанность вынуждает их «трудиться» круглые сутки семь дней в неделю. Нам пришлось переговорить с массой таких девиц – и еще с одним трансвеститом. Большинство из них, взглянув на снимки, отрицательно качали головой. Несколько человек на мгновение задумывались, но затем неизменно отвечали: «Нет, это не та, о которой я подумала» или – что было наиболее популярным ответом – «Никогда раньше ее не видела. Ребята, почему бы вам не уйти отсюда, чтобы я могла спокойно работать?»

Мы протоптались битых два часа, но ровным счетом так ничего и не достигли. Когда мы вернулись в участок, в дверях на выходе нас встретил Том Мейсон.

– Парни, вас искал шеф. Он сейчас в комнате детективов.

Зачем он нас ищет, Том не уточнил. Гарри бросил на меня выразительный взгляд, и мы все вместе поковыляли на встречу с неизбежным. Шеф Плакетт стоял к нам спиной и смотрел в окно на Гавермент-стрит, раскачиваясь с пятки на носок. Его розовая рука пригладила назад идеально ухоженные черные волосы, на запястье блеснули золотые часы, и, когда он повернулся к нам, на лице его уже появилась заготовленная улыбка.

– Ну вот и они, – сказал шеф, делая шаг навстречу и протягивая мне руку. Он дважды пожал ее, как это делают политические деятели, и протянул руку Гарри. – Вот они, мои специалисты.

Гарри издал тихий стон, который услышал только я.

– Специалисты? – переспросил я.

– Специалисты психологической и… уфф, – социологической команды. Мне тут сказали, что вы, ребята, столкнулись с необычным случаем – проститутка, свечи, ритуальные атрибуты. Ну как, вы уже включили вашу ПСИ на полную мощность? Готовы пресечь всю эту чертовщину на корню?

Я с трудом подавил кислую гримасу. ПСИ, состоявшая исключительно из нас с Гарри, за весь прошлый год по существу имела одно дело. И хотя практически все было против нас, мы справились с ним успешно. Но запустить это подразделение в действие – «включить ПСИ на полную мощность» – на деле оказалось гораздо сложнее, чем на словах; сразу же возникали проблемы по части политики и логистики, куда мы с Гарри без крайней необходимости влезать не хотели.

– Я не думаю, что на данном этапе это нужно, шеф, – сказал я.

Он удивленно поднял бровь.

– Объясните, детектив.

– В данном случае есть указания на проблемы с рассудком. Тут, конечно, можно возразить, что любое преднамеренное убийство является следствием проблем с рассудком, поскольку ни один здравомыслящий человек не станет рисковать свободой или своей жизнью, к потере которых может привести расследование. А здесь, я бы сказал, картина преступления включает некоторые элементы, выходящие за пределы обычно предполагаемого…

Как у нас частенько бывает, когда я начинаю слишком много болтать, на помощь приходит Гарри.

– Карсон хочет сказать, шеф, что в данном деле есть определенная неясность, много пока никак не связанной информации, все на грани, так что сейчас, мы считаем, здесь справятся ребята из этого района.

Плакетт снова отвернулся к окну.

– Мне, джентльмены, звонят репортеры.

Мы ждали продолжения, и наше невысказанное «Ну, и?» зависло в воздухе.

– Я думаю, что этим делом должны заняться вы, ребята. Если здесь замешан псих, будет правильнее, если мы скажем, что вы были задействованы с самого начала. Я не хочу, чтобы нас застали с наполовину спущенными штанами.

То дело с моргом создало нам определенную рекламу среди начальства, и кое-кто посчитал – и не без оснований, – что и теперь команду ПСИ следует подключить пораньше.

– Шеф, проблема в том, – пояснил я, – что так мы привлечем еще большее внимание прессы, а это в принципе нежелательно. Они и так следят за каждым нашим шагом.

Плакетт явно колебался. Том, который двадцать лет только и делал, что умиротворял руководство, хлопнул в ладоши.

– А что, шеф, если мы представим дело так, будто нам пока требуется больше оснований для привлечения ПСИ, чтобы дать Карсону и Гарри немного времени для изменения структуры команды. У меня здесь все готово. А сейчас как насчет того, чтобы я перераспределил их текущие дела и они смогли бы сосредоточиться на этом?

Брошенный на нас с Гарри взгляд Тома говорил: это все, что я могу тут сделать. Плакетт без особого удовлетворения кивнул и вышел из комнаты, унося за собой тяжелый запах своего одеколона…

Мы с Гарри направились к своим рабочим столам.

– Черт, – проворчал он. – Сегодня люди едва признают существование ПСИ, а назавтра уже не могут удержаться, чтобы не нагрузить нас. Что вообще творится, черт побери?

На моем столе лежала фотография с церемонии награждения у мэра, и я постучал по ней пальцем.

– Теперь нас признали, брат.

Хотя воздух был жарким и удушливым, я ехал домой с открытыми окнами, стараясь таким образом проветрить мозги после столь непростого денька. Пересекая в сумерках пролив Миссисипи, я видел, как под мостом блестела темная вода и несколько прогулочных катеров возвращались к своим причалам.

Я живу на острове Дофин – узкой полоске песка в тридцати милях к югу от Мобила. Мой дом на высоких сваях с видом на залив представляет собой болтающуюся над землей коробку – идеальное убежище в моем представлении. Место это в принципе мне не по карману, но когда несколько лет тому назад умерла моя мама, она оставила мне достаточно, чтобы платить по счетам. Сначала я планировал купить холостяцкие хоромы где-нибудь на недорогом участке, а оставшиеся средства пустить в оборот, обеспечивая себе пусть и небогатое существование, но все-таки позволяющее не работать. Но однажды, рыбача у берегов Дофина, я увидел мой будущий дом – его металлическую крышу, напоминавшую полированную броню, широкую террасу, выходящую на море, и табличку «Продается» у подъездной дорожки. Мой короткий сон в ту ночь был расцвечен новыми яркими впечатлениями: дом представлялся мне лодкой, и я безмятежно плыл на ней по удивительно спокойному морю. А две недели спустя я вложил две сотни баксов, вырученные от продажи своей подержанной мебели, в дом на сваях стоимостью четыреста тысячу.

Я свернул на усыпанную песком и ракушками двадцатиметровую подъездную дорожку к моему дому – среднему из трех на нашей улице – и. увидел незнакомый «хаммер» карикатурного вида: красный, как пожарная машина, с огромными колесами, прожекторами на крыше и номерами штата Невада. На участке между нашими домами я заметил две фигуры. Это была уже моя территория, но табличек здесь никто не ставил, да и какая, собственно, разница? Женщина, подняв руки, что-то ловила в воздухе. Я помахал рукой и поехал по дорожке дальше; из динамиков моей системы яростно ревел Джон Ли Хукер.[5]

Некоторые обитатели острова в противоположность тем, кто бежит от зимы на юг, меняют удушливую летнюю жару на более прохладный климат, зарабатывая к тому же на том, что сдают свое жилье отдыхающим. С мая по сентябрь жильцы постоянно меняются, приезжая кто на неделю, кто на месяц и даже более. Эмберли, например, уезжают на лето куда-то на север, сдавая свой элегантный двухэтажный дом минимум помесячно. Он раза в три больше моего и обходится желающим в две тысячи в неделю. В основном это люди приличные, поскольку арендная плата слишком⁻ высока для студентов на каникулах и всяких умников, жарящих мясо на гриле в гостиной, потому что здесь лучше всего работает кондиционер.

Выбираясь из машины, я услышал за спиной:

– Эй, козел, надо смотреть, куда едешь.

Обернувшись, я увидел женщину лет тридцати пяти – привлекательную и очень ухоженную: модно покрашенные прядями волосы, спадающие на плечи, гладкая, смазанная кремом кожа, оливковый загар такой ровный, будто нанесенный из краскопульта. Желтое платье без рукавов явно не из магазина, а сшитое специально, чтобы подчеркнуть огромную грудь, судя по всему – высококачественный силикон. Единственными видимыми недостатками были кривоватые ноги и перекошенные от злости плотно сжатые губы. Ее слегка покачивало, словно она только что чем-то укололась.

– Простите? – переспросил я.

– Вы переехали нашу летающую тарелку. Я орала вам «осторожно!». Но вы продолжали ехать. Я сама видела, как вы специально наехали на нее, задница.

Я посмотрел на раздавленный кусок синей пластмассы на дороге позади машины.

– Нет, мэм. Уверяю вас, что наехал на нее не специально. Я давно собирался заказать себе стикер на бампер: «Я торможу перед летающими тарелками», но все как-то времени не хватало.

– Нечего тут умничать перед моей женой, приятель, – встрял мужской голос. – Я этого не люблю.

Так на сцене неожиданно возник еще один персонаж, судя по свадебным лентам, новоиспеченный муженек. Ростом он был где-то метр восемьдесят пять, килограммов под сто двадцать, при этом старался втянуть живот, что давалось ему явно с трудом. Прическа здоровяка с короткой серебристой челкой походила на те, какие в Голливуде делают римским императорам. Его загар цвета старого дуба также был идеальным, но в морщинистых уголках его маленьких глаз, вероятно, поработали еще и пульверизатором. На нем были короткие черные обтягивающие плавки – неважный выбор.

Женщина подняла свою раненую тарелку и бросила ее мне под ноги.

– Вы должны мне шесть баксов, – скомандовала она, протягивая ладонь и выразительно жестикулируя пальцами с красным маникюром.

Я встречал такую публику и раньше, по крайней мере, ее местный эквивалент. Как правило, они живут на пересечении Больших Денег и Дурного Воспитания – видимо, весьма распространенного соседства. Они лезут целоваться со всеми, у кого есть больше, чем у них, унижают всех, у кого меньше, и всем своим существованием доказывают, что в выражении «бедные белые отбросы»[6] первое слово следует опускать. Их хобби – обладание вещами, что исподволь прорезалось и в нашей маленькой драме. Хотя имущества у них, вероятно, было на многие миллионы, я должен был выложить свои шесть баксов за их пластмассовую игрушку, позволив им главенствовать над собой – этакая психологическая форма той же собственности. К деньгам это не имело уже ни малейшего отношения – все сводилось к желанию заставить меня уступить.

– Лучше вытаскивай эти денежки из своего кошелька, приятель, – сказал муженек.

– А если это не входит в мои планы?

Он криво ухмыльнулся и, опустив руки, принялся энергично сжимать и разжимать кулаки.

У меня не было ни желания, ни необходимости ссориться с этой парочкой: жизнь коротка, а день сегодня выдался слишком длинным. Секунду подумав, я наклонился и поднял раздавленный диск. Я осмотрел летающую тарелку, затем поднес ее к уху и задрал голову.

– Что вы делаете, черт возьми? – нервничал муженек.

Я приложил палец к губам.

– Ш-ш-ш. Я слушаю.

– Ну? – хмыкнул мужчина, и его маленькие глазки смущенно прижмурились.

– Она все еще жива, – сообщил я им с печальным лицом. – Но ей больно. Разве вы не слышите?

– Кой хрен вы тут нам рассказываете? – каркнула женщина.

Я осторожно положил тарелку на землю. Затем быстрым движением вытащил из-под куртки свой «глок» и передернул затвор.

– Господи, – вырвалось у женщины; глаза ее округлились. Муженек стал осторожно давать задний ход. Я присел рядом с тарелкой и нежно погладил ее.

– Не могу, я намерен положить конец ее мучениям, – с грустью сказал я, целясь в изувеченную пластмассу. – Закройте уши.

Когда я вновь поднял глаза, они были уже в десяти метрах от меня и продолжали быстро удаляться.

Лампочка на моем автоответчике призывно мигала, меня ожидало два сообщения. Я снял куртку и кобуру, повесил их на стул и влез в свои любимые шорты и футболку. Я уже собрался прослушать сообщения, когда в дверь постучали. На пороге стоял Джимми Джентри из полиции острова Дофин. Джимми был на пару лет меня старше, где-то в пределах тридцати двух, стройный и рыжеволосый. Он был хорошим деревенским мальчиком, примерным баптистом и служил в участке острова уже пять лет. Но почему-то при знакомстве с ним заблудшие люди с деньгами не стремились проводить больше времени в молитвах, благодаря Господа, что вынес их на ту сторону жизни, где всегда разливается шампанское. Я махнул ему, чтобы он заходил.

– Присаживайся, Джимми. Содовой?

– С удовольствием приторможу, чтобы выпить глоточек. Мне тут позвонили, говорят, ты вытащил пистолет на Бловайнов.

– На кого?

– На соседей твоих, арендаторов. Язык у этой женщины еще тот, заметил?

Я объяснил ситуацию. Он так хохотал, что в итоге ему пришлось вытирать рукавом слезы.

– Пойду посоветую им оставить тебя в покое. Когда возвращаются Джон и Мардж?

– Еще не скоро. Думаю, в середине октября.

– Мартинсы тоже уехали? – Мартинсы были моими соседями с западной стороны.

– Поехали к своим внукам то ли в Северную, то ли в Южную Дакоту.

Джимми улыбнулся.

– Скорее всего, в Западную. Кто-нибудь арендовал их дом?

Я пожал плечами и подошел к окну. У Мартинсов был скромный одноэтажный дом с такой же металлической крышей, как у меня, только у них она была кораллового цвета с серой окантовкой по краю, а в моем доме – белая с зеленой. В окнах было темно, шторы задернуты. Машины перед домом тоже не было.

– Там никто не живет, – доложил я.

– Значит, у тебя только один комплект соседей, радуйся, – сказал Джимми и направился к двери. – Очень тебя прошу, Карсон, постарайся не перестрелять этих Бловайнов. А то мне потом будет столько писанины.

Джимми остановился поговорить с моими соседями. Они, похоже, расстроились, что меня не выволокли из дома в наручниках. Выезжая от них на улицу, он дважды просигналил мне, давая понять, что повеселился от души. Я хихикнул, после чего подошел к автоответчику и нажал кнопку воспроизведения.

Добрый вечер, детектив Райдер. Это ДиДи Денбери, новости «Канала 14». Послушайте, я насчет этой сегодняшней жертвы в мотеле. Вы ведь с Наутилусом оказались там случайно, верно? Но если это дело для ПСИ, мне бы хотелось быть в курсе, может быть, даже взять у вас интервью. Кстати, видела ваш снимок в газете; какое интересное выражение лица…

Я хлопнул по кнопке «стереть», и ДиДи Денбери исчезла. Теперь второе сообщение.

Щелчок механизма, и комната наполнилась голосом моей покойной матери.

Кар-сон? Это твоя мама, сынок, взывает к тебе с небес. Помнишь мой сотовый телефон, такую ма-а-ленькую вещицу, которую я купила не так давно? В нем садится батарейка. Я-а-а только что выяснила, что на небесах нет зарядных устройств. А теперь сам подумай, Карсон, что делать женщине, если она не может время от времени поговорить со своим любимым сыночком? Ну да, конечно, у меня-а-а есть еще один сын, но он просто МАЛЕНЬКИЙ ЧОПОРНЫЙ ГРЯЗНУЛЯ, И ПУСТЬ ОН ПРОПАДЕТ В АДУ…

Я рухнул на стул рядом с телефоном. Это про моего брата Джереми. Одного из многих других Джереми. Голос матери тем временем продолжал:

…я-а-а вспоминаю дни, когда я изо всех сил старалась шить красивые платья, а ЭТОТ МАЛЕНЬКИЙ ЗАСРАНЕЦ ДЖЕРЕМИ ВСЕ ОРАЛ «ПОМОГИ МНЕ, МАМА, – ПАПА ПЫТАЕТСЯ МЕНЯ УБИТЬ – ПОМОГИ МНЕ, МАМА». Я-а-а спрашиваю тебя, Kap-сон, как женщина может что-нибудь сделать, ест РЯДОМ НАХОДИТСЯ ТАКОЙ ЭГОЦЕНТРИЧНЫЙ МАЛЕНЬКИЙ МОНСТР? Мне пришлось пройти через столько бед. А здесь на небесах очень здорово, Kap-сон. У них тут швейные машинки на каждом, даже маленьком облачке. И ты можешь сделать свою мамочку на небесах еще более счастливой, если позвонишь по этому не-е-ебесному сотовому, после того как получишь это мое сообщение, и расскажешь ей, как ей достать тут свое собственное зарядное устройство. Ей это действительно нужно срочно. Спасибо тебе, и храни Господь нас всех вместе и каждого в отдельности. Кроме того, конечно, можешь ПЕРЕДАТЬ, ЧТОБЫ ЭТОТ ПРИДУРОК ДЖЕРЕМИ ГОРЕЛ В ВЕЧНОМ АДСКОМ ОГНЕ. Позвони мне, пожалуйста, сегодня вечером, мой дорогой Kap-сон, Передавай привет этой своей подружке, мисс Эйве, А теперь пока.

Связь оборвалась.

Звонок от брата был иносказанием, у него вообще не должно было быть телефона. Как, впрочем, и ни у кого из заключенных. Но руки у него были такие же шустрые, как и его лживые слова, так что он стянул телефон из кармана у охранника. Я никогда не информировал начальство о том, что у брата есть телефон, сам точно не знаю почему.

Я стер с автоответчика и это сообщение. Есть больше не хотелось, и я пошел прилечь на террасе и отвлечься от ненужных мыслей под доносившийся с залива шум прибоя.

Глава 4

Когда я проснулся на следующее утро, за окном уже вовсю кричали чайки, а сквозь занавески пробивались янтарные лучи солнца. Как это нередко бывает, пробуждение случилось за несколько минут до того, как в 5:45 должен был сработать мой будильник; возможно, так происходило потому, что звук у него был ужасный, словно свинья пыталась чирикать. Я поставил кофе, неохотно напялил плавки и пошел к воде. Проплыв с полмили в открытое море, я развернулся и направился к берегу. Моя обычная пробежка по пляжу из четырехмильной превратилась в шестимильную в попытке изгнать из себя впечатление от звонка моего брата Джереми. Потом я надел потертые джинсы, белую рубашку и поверх нее бежевую куртку из секонд-хенда, чтобы спрятать под ней кобуру, и поехал на север, в Мобил.

Когда я появился в участке, полдюжины полицейских уже сидели за своими перегородками. Гарри был на встрече у окружного прокурора по поводу дела, бывшего у нас в разработке. Не успел я сесть, как зазвонил мой телефон. Все звонки детективам шли через Берти Вогнела.

– Слыхал новость, Райдер? – спросил Берти. – Местные телестанции сняли сюжет об этой убитой шлюхе. Эта стерва Денбери с «Канала 14» рассказала о свечках, якобы найденных на месте преступления. Она уже два раза спрашивала тебя, ей нужны комментарии.

– Говоришь, свечи, Берти? – Мы с Гарри требовали, чтобы никакие детали о месте преступления не разглашались.

Вогнел рыгнул, потом послышался звук льющейся жидкости.

– Она сказала якобы. С тех пор звонит разный народ, чтобы поговорить с тобой или Наутилусом. Все они видели ваш снимок в газете и хотят поделиться своими догадками в первую очередь с тобой.

Я вздохнул.

– Обычные психи?

Он хохотнул.

– Я поражаюсь твоему цинизму, Райдер. Это сознательные граждане со своими важными соображениями. Вот, например…

– Берти, у меня тут куча работы. Просто запиши их номера и…

В трубке послышался щелчок перевода вызова. Затем голос пожилой женщины, старавшейся перекричать телевизор.

– Алло? Меня кто-нибудь слышит? Это мужчина, который имеет дело с лунатиками? Это никакие не психопаты убили эту шлюху… искусительницу поразил карающий меч нашего Господа Всемогущего, вот как это было. В моей Библии прямо так и сказано…

Я положил трубку на стол и начал массировать виски. В прошлом месяце Гарри был звонок от одного мужчины, который сложил порядковые номера букв в словосочетании фторированная вода. Получилось 666. Звонившего поразило, что мы до сих пор не арестовали всех в департаменте водоснабжения.

Через минуту я поднес трубку к уху. Тишина. Я положил ее на аппарат, и он тут же зазвонил. Проклиная про себя Вогнела, я снова поднял трубку.

– Господи, сколько же вы будете держать граждан в неведении? – произнес довольно сильный мужской голос, но с явными признаками солидного возраста. – Расскажите мне о проститутке в номере мотеля, вы, чиновники, не выходящие из своих уютных кабинетов. В новостях я слышал про свечки. А как насчет искусства? Нашли вы что-нибудь в этом роде? Я не имею в виду изображения морских сюжетов на стенах, я говорю о чем-то более компактном: быть может, рисунок или картинка на холсте?

– Искусство? – Этим утром наши деревянные перегородки не выдерживали испытания на звукопроницаемость.

– Ис-кус-ство. Возможно, ты, братишка, о таком кое-что слышал – картины, цвет, форма.

Я закрыл глаза. Все это очень напоминало какой-то горячечный бред.

– Алло? Я знаю, что ты еще здесь, сынок Джимми, я слышу, как где-то рядом пердят твои друзья-копы. Это все от плохого питания, им поможет клетчатка.

Я постарался говорить официальным тоном:

– Нет, сэр. Я лично более часа обследовал там всю комнату. То же самое сделали и наши эксперты. Никаких произведений искусства обнаружено не было. Спасибо за ваш интерес…

– Час – это совсем немного. Вы абсолютно уверены?

– На сто процентов, сэр.

– Ну вот, ведь это же было совсем нетрудно сказать, – произнес мой собеседник, и связь прервалась.

Я положил трубку и вздохнул. В это время кто-то из моих коллег в другом конце комнаты шумно испортил воздух.

Гарри не знал, когда точно приедет, поэтому я направился к судебным экспертам. У них что-то булькало в мензурках. Из принтеров струились рулоны печатного текста. Мигали панели управления. И все вместе здесь пропахло хлоркой, сквозь которую пробивался слабый запах разложившегося мяса. Хембри находился в главной лаборатории у небольшой центрифуги. Он хлопнул ее сверху и извлек оттуда шариковую ручку. Я подумал, что ей пришлось подвергнуться жутким испытаниям.

Хембри сунул ручку в карман и подмигнул мне.

– Покрути уже пустую шариковую ручку десять секунд при трех G[7] и можешь еще целую неделю ею писать, Карсон.

Я радостно кивнул, будто с этого момента жизнь моя изменилась к лучшему.

– Есть что-нибудь по отпечаткам пальцев нашей мотельной дамы, Бри?

– Перефразируя старинную шутку, это была не дама, а моя Джейн Доу.[8]

– Ничего интересного?

– Ничего системного. Возможно, она только начинала свою карьеру. Я на прошлой неделе видел сюжет в новостях, так там люди лет пятидесяти-шестидесяти возвращаются в колледж просто для развлечения…

– Не отвлекайся, Бри. А какие-нибудь другие отпечатки?

– Есть еще целая куча, которую нужно обработать и проверить. Это будет недолго.

Хембри наклонился ко мне через длинную белую стойку всей своей костлявой фигурой и робко улыбнулся. Я знал эту его улыбку, и она всегда меня раздражала.

– Ты ждешь очередного вопроса, не так ли?

Он задергал бровями.

– Угу.

– Ты что-то нашел на свечках?

– Они обычные, такие можно найти где угодно. Прошлой ночью мы проводили исследование на сгорание. Похоже, что зажженные свечи догорали до конца часов за восемь-десять.

Робкая улыбка не сходила с его круглого лица. Значит, не та.

– А как насчет ювелирных изделий?

Хембри свистнул. Через несколько секунд появилась стройная молодая женщина, чуть меньше или чуть больше двадцати, у нее были оранжево-голубые волосы и неимоверное число проколов для всевозможного пирсинга. От него не пострадал только один участочек в верхней части уха, но, возможно, она берегла его для чего-то особенного, вроде рождественских украшений.

– Это Мелинда. Она проходит у нас практику в этом семестре. Мелинда, это Карсон Райдер. Хоть он у нашего мэра и лучший офицер этого года, причесывать волосы так и не научился.

– А мне нравится, – сказала Мелинда, разглядывая меня. – Панковское ретро при соответствующем лице выглядит круто.

– Да это не прическа, – хихикнул Хембри, – это он просто волосы так сушит – открывает в машине окно и сушит. Мелинда, расскажи детективу Райдеру про ювелирные украшения жертвы.

– Убогая дешевка. Штамповка, даже не литье. Качество действительно очень низкое.

– А символы эти, они что-нибудь означают? – спросил я.

– Тут мешанина. Что-то от готики – мечи, магические пятиугольники; кое-что уже ближе к нашим дням – колдовские символы. Между ними есть пересечения, но не много.

– Может, она совершала какое-то персонифицированное действо, вроде посланий у сатанистов?

– Если и так, то специального языка для этого она не знала.

Хембри отпустил нашего консультанта по орнаментам. Отходила она от нас как-то осторожно, и я подумал, что бы она еще могла себе проколоть.

– У вас остается еще один важный вопрос, Карсон, – предположил Хембри.

– Что за вещество, похожее по цвету на хну, было найдено в складках ее кожи?

– Точно, попал! Это серьезный вопрос, – ответил он. – А было это не что иное, Карсон, как красная глина.

– Обычная старая грязь? – Я задумался на мгновение. Теперь его шутка о зомби неожиданно приобретала смысл. – Так ты хотел сказать, что эта женщина, перед тем как попасть в мотель, была похоронена, а потом эксгумирована?

Он ухмыльнулся.

– Думаю, что некоторые просто не смогут с этим смириться.

Я вернулся в офис и рассказал об этих новостях Гарри. – Странновато и диковато, – сказал он, напяливая на шею такой ядовито-желтый галстук, что лимон отдыхает. – Свечи и цветы – ладно, еще куда ни шло: злоумышленнику нужно было чем-то украсить сцену. Но выкапывание из могилы – это уже несколько чересчур.

Зазвонил телефон, и я быстро схватил трубку. Это был Хембри.

– Женщина из мотеля по-прежнему остается загадкой, Карсон. Но я обнаружил один любопытный отпечаток из этой комнаты. Точно такой же три года назад сняли при подаче заявления на получение паспорта. Это Рубин Койл. Адвокат компании «Хамерле, Мелбайн и Payс». Глаза голубые, волосы каштановые. Сорок четыре года. Рост метр семьдесят восемь, вес около…

– Стоп, откуда ты взял всю эту информацию?

– Так ведь он объявлен в розыск. Полицией Мобила, кстати. Считается пропавшим без вести. Вы там, ребята, хоть иногда между собой общаетесь?

Глава 5

– Проклятые овощи, – прорычал детектив Джим Смитсон, разворачивая салфетку. Когда мы с Гарри вошли в его маленький кабинет с табличкой «Пропавшие без вести», он сидел, подперев одной рукой свой пухлый подбородок, а другой поднося ко рту некий бледный объект.

– Прости, Джим, не понял, – сказал я. – Овощи? Смитсон покачал головой, и складки на его шее затряслись.

– Все эта долбанная диета. Сырые овощи и фрукты, – горестно произнес он, возвращая предмет на салфетку. – Как бы вам понравилось просыпаться поутру рядом с вот этим?

– Картофель фри? – спросил я.

– Это кусочек пастернака, Райдер. Просто он уже немного потемнел. Я думаю, что это несвежий пастернак. Они почему-то не ставят на нем дату.

– Я этого не знал, – сказал я. – У меня никогда не было пастернака.

Смитсон уставился на жалкий ломтик.

– Вот этот единственный кусочек пастернака – весь мой ленч. Доктор сказал, чтобы я сбросил пятнадцать килограммов. Знаете, у меня же повышенный сахар.

– Мне очень жаль. – Это было все, что пришло мне в голову. Смитсон засопел, взял отточенный карандаш наколол пастернак, занес его над корзиной для бумаг и передернувшись от отвращения, бросил в мусор.

Тут заговорил Гарри:

– Джим, нехорошо оставлять себя без еды.

– Не беспокойся обо мне, Гарри, – ответил Смитсон. – У меня в ящике есть еще кольраби.

Он тяжело подвинулся на своем сиденье, и полиэстер на его мощном заду, вступив в единоборство с винилом стула, звонко заскрипел. Ему было за пятьдесят, он уже всей душой стремился на пенсию и дорабатывал оставшийся срок при содействии кого-нибудь из молодых детективов в отделе пропавших без вести. Смитсон уныло взглянул на Гарри.

– Вы, ребята, здесь по делу или просто пришли посмотреть, чем я питаюсь?

– Это ты делал для нас проверку относительно той женщины из мотеля и ничего не нашел, верно?

Он выкатил свои слезящиеся глаза.

– Ну да. Волосы темные и там, и там. Рост средний, вес средний.

– Возраст около пятидесяти. Ты это вводил?

– Черт, конечно, вводил. Может, по-вашему, мне еще нужно было в Ассоциацию пенсионеров позвонить?

– Возможно, ранее занималась тяжелым физическим трудом. Вероятно, на открытом воздухе, как я и указывал… Сельское хозяйство, может быть, строительство. Может, даже в море работала. У тебя все это есть?

– Ну да, ты мне все это рассказывал. Ничего такого среди пропавших не нашлось. – Смитсон отрыгнул и с несчастным видом застучал по своей клавиатуре. – Разве что еще раз проверить… Есть монашка, о которой сообщили с запозданием, но это аж в округе Чилтон. Есть морячка в самоволке, но ей девятнадцать. Есть с десяток сбежавших малолеток. Есть страховой агент, местная, зовут Бэй Минет. По описанию весит она сто тридцать килограммов…

– Здесь есть еще один аспект, – сказал Гарри. – Похоже, что среди сотен отпечатков пальцев, обнаруженных в номере мотеля с мертвой дамой, были и отпечатки мистера Рубина Койла. Мы только что выяснили, что он пропал без вести. Как давно он появился в твоем списке?

Смитсон открыл другое окно и, прищурившись, уставился на экран.

– Пять дней назад. Не появился ни на работе, ни дома. Сообщила об этом его помощница по юридической части, работающая неполный день, Лидия Барстоу. Она приходила сама, написала заявление.

Гарри нахмурился.

– Я не видел листка на этого Койла. Ты забыл разослать сообщения на него?

Смитсон что-то хрюкнул и, вытащив листок сообщения о пропаже человека, помахал им в воздухе.

– Я его разослал. Он, вероятно, похоронен где-то у тебя на столе, может быть, под пачкой твоих похвальных грамот.

Я схватил листок и направился к выходу. Смитсон тяжело вздохнул, полез в корзинку для бумаг, выудил оттуда свой пастернак и стряхнул с него прилипшую стружку от карандаша. Когда мы выходили из его комнаты, он, запрокинув голову, уже раскачивал им над своим ртом.

Офисы компании «Хамерле, Мелбайн и Раус» находились в пятиэтажной коричневой коробке со светоотражающими окнами неподалеку от государственного шоссе в аэропорт. Когда мы выезжали, шел дождь; но в Мобиле погода меняется так быстро, что мелочь в кармане пересчитать не успеешь, и теперь снова из-за облаков выглянуло солнце. Движение в сторону аэропорта было напряженным – сплошной поток озабоченного металла. Выхлопные газы, смешиваясь с влажными испарениями после дождя, образовывали в атмосфере такой ядовитый бульон, что мы поторопились заскочить в здание.

Двери лифта открылись на пятом этаже, и мы вышли в коридор, в котором царила мертвая тишина – как в похоронном бюро в полночь. Мы шли мимо дверей с табличками, гласившими, что за ними просиживают штаны бухгалтеры, оценщики или финансовые консультанты. Юридическая фирма находилась в самом конце, и выдержанная в тонком вкусе отделка офиса говорила о ее процветании: глянцевые обои с неясным цветочным орнаментом, бежевый ковер на полу, лампы с серыми абажурами, абстрактная офисная живопись в спокойных пастельных тонах; даже звучание трубы в популярной мелодии, служившей в качестве музыкального фона, было умиротворяюще приглушенным.

Мы представились в приемной пожилой секретарше. Через несколько мгновений из боковой двери появилась Лидия Барстоу. Ей было под пятьдесят, зеленые глаза, круглое лицо, небольшой нос, тонкие губы, волосы – что-то среднее между шатенкой и блондинкой. На ней были безвкусные коричневые юбка, и пиджак, желтовато-коричневая блузка, коричневые сандалии – а весь ее макияж сводился к губной помаде. Она вышла к нам, крепко обхватив себя руками, словно в комнате стоял жуткий холод.

Мы поинтересовались у мисс Барстоу, можно ли нам поговорить с ней в кабинете мистера Рубина Койла. Она кивнула, и, несмотря на весь ее скучный вид, мне показалось, что у нее глаза человека, в которого только что чуть не попала молния. Она провела нас по длинному коридору, где в своих кельях сидели юристы. Кабинет Койла находился в угловой части и выходил окнами на один из отделанных кирпичом микрорайонов в предместьях Мобила.

– У вас есть что-то о мистере Койле? – В глазах ее светилась надежда.

– К сожалению, нет. Детектив Смитсон, видимо, говорил вам…

– Что вы не так-то много можете сделать, пока нет доказательств… преступления. Я понимаю. Я просто надеялась, вдруг… – Она так и не договорила.

Гарри извинился за повторение вопросов, которые ей уже задавал Смитсон, и снова расспросил об обстоятельствах исчезновения Койла. Он пропал почти неделю назад; ни звонков, ни электронных писем, ни каких-либо других сообщений.

– Жена у него есть? – спросил я.

– Он разведен уже много лет. Они сейчас не общаются.

– Может, есть подруга?

Она не сразу ответила. Руки ее задрожали, и она с трудом удерживала их на коленях.

– Я, то есть…

Судя по ее трепетному беспокойству, а также по тому, что именно она подала заявление о пропаже, я понял, что она была Койлу ближе, чем просто помощница юриста.

– Вы сами были его подругой, мисс Барстоу? – попробовал подсказать я.

Она попыталась улыбнуться, но безуспешно.

– Да, должно быть, была, я думаю.

– Вы в этом не уверены?

– Он был так занят своей работой. У нас было не так много возможностей встречаться, быть вместе. Никаких таких больших выходов по вечерам, кино или ужина вместе. Мы, в основном, просто… уфф…

Внезапно нам показалось, что она нездорова и даже начинает заговариваться.

– Мы не собираемся совать нос в ваши дела, мисс Барстоу, – сказал Гарри. – Но чем больше мы будем знать, тем больше сможем сделать.

Казалось, что мисс Лидия сейчас разрыдается.

– В основном, мы оставались дома. Это Рубин так хотел. – Она отвела глаза и закусила губу. Насколько я понял, Рубин Койл был больше заинтересован именно в таком интимном времяпрепровождении.

– Упоминал ли он, то есть мистер Койл, что хотел бы повезти вас в мотель «Уютные хижины»?

Полное недоумение – это одно из тех выражений лица, которые очень сложно подделать. Обычно люди, изображая его, переигрывают – выкатывают глаза, у них отвисает челюсть; смущение Лидии выглядело совершенно натурально.

– Зачем?

– Похоже, он там недавно был.

– Никогда не слыхала, чтобы он упоминал об этом.

– Ход ваших обычных взаимоотношений как-то менялся в последние две недели?

Она набрала побольше воздуха.

– Последний раз, когда мы… были вместе, это было в пятницу две недели назад, с ним было все, как обычно. – Она обвела кабинет взглядом, затем закрыла глаза.

– Вы работаете только с мистером Койлом? – спросил я.

– Я работаю на нескольких адвокатов. По правде говоря, от Ру… от мистера Койла работы поступало немного. В основном я для него печатала.

– Мы должны задать этот вопрос, – предупредил я, – знаете ли вы кого-нибудь, у кого были бы причины похитить мистера Койла или кто хотел бы причинить ему вред?

Она энергично покачала головой, отметая мои предположения.

– Рубин… Мистер Койл… он такой славный.

– Никаких озлобленных клиентов, проваленных дел, разглашенных конфиденциальных данных?

– Он никогда не участвовал в судебных процессах. Его специализация – ведение переговоров и посредничество. Он всегда говорил мне: «Лидия, если я вынужден буду зайти в зал суда, значит, я проиграл». Он считал своим призванием успешные переговоры – все в итоге остаются довольны либо максимально к этому близки.

Мы с Гарри не нашли ничего такого, что могло бы вызвать злость на Рубина Койла. Да и сам он не был похож на настоящего адвоката, работал, чтобы цементировать человеческие отношения, эффективно урегулировать вопросы, достигать гармонии при любой возможности. А по воскресеньям он отдыхал, и время от времени это было с мисс Барстоу.

– А как насчет совладельцев; думаю, здесь они называются партнерами. Им что-нибудь известно?

Она покачала головой.

– Мистер Хамерле, главный партнер, – единственный человек, перед которым отчитывался Рубин. Мистер Хамерле приходил сегодня и пытался работать, но у него обострилась ангина, и он отправился в больницу на обследование. Бедняге уже семьдесят.

– И что же мистер Хамерле думает обо всем этом?

– Он продолжает утверждать, что у Рубина было несколько очень напряженных дней и что через денек-другой он объявится.

– И еще один, последний вопрос, мисс Барстоу. Вспомните неделю перед исчезновением мистера Койла. Не прозвучало ли какого-нибудь подозрительного звонка, не произошло ли какого-либо события? Не обязательно чего-то очень значительного. Это могла быть какая-то мелочь, пустяк, но что-то из ряда вон, и неважно, хорошее, плохое или нейтральное.

По глазам ее было видно, что она пытается вспомнить. – За пару дней до того, как Рубин… перестал показываться, он был на встрече с клиентом. Ему пришел пакет, на котором было написано «Лично» и «Конфиденциально», без обратного адреса. Рубин хотел, чтобы я открывала всю его почту. В пакете был конверт, толстый и пухлый. Я открыла его и нашла там еще один конверт, поменьше. Это было похоже на шутку с множеством оберток. Внутри находилась пузырчатая пластиковая упаковка, а в ней лежали кусочки картона, склеенные лентой, как сэндвич. – А что было в сэндвиче?

Она развела большой и указательный пальцы на расстояние примерно в три почтовые марки.

– Вот такая малюсенькая картина или что-то в этом роде.

Я почувствовал, как по спине у меня поползли мурашки. – Простите, мисс Барстоу, – прервал я ее, – вы имеете в виду произведение искусства? Она кивнула.

– На кусочке холста. Его края были распушены так, будто он был вырван из картины большего размера.

В ушах у меня зазвучал скрипучий голос моего утреннего телефонного собеседника: А как насчет искусства? Найти вы что-нибудь в этом роде?

Но ведь звонивший имел в виду искусство в обстановке комнаты мотеля, разве не так? Очень специфично.

– А что было на этом рисунке или картине, мисс Барстоу? – спросил я.

– Это было не изображение чего-то конкретного, а какие-то завитки и странные формы. Цвета были захватывающие.

– Никаких записок или пояснений?

– Это показалось мне странным, но записки не было. Я положила все в его лоток для входящей корреспонденции.

– Вы видели это потом?

Она покачала головой.

– Должно быть, он забрал.

– А мистер. Койл собирал произведения искусства или что-нибудь в этом роде? – спросил я.

Она печально улыбнулась.

– Однажды я заставила Рубина повести себя в музей на выставку современного искусства. Там он все время повторял: «Что это должно обозначать, Лидия? Я тут ничего не могу понять». Мы ушли оттуда через двадцать минут.

– Расскажите еще об этой картинке из почты.

– Она была настолько прекрасна, что я ее никогда не забуду, и ее великолепные цвета, и то, как сочетались в ней разные формы. И все же…

Она умолкла так неожиданно, что я оторвался от своего блокнота и посмотрел на нее.

– Что, мисс Барстоу?

– В ней было что-то странное. Казалось, глядя на нее, я чувствую что-то такое, чего не могу увидеть.

– На что это было похоже, мэм? – спросил Гарри.

Вопрос явно ее озадачил.

– Было такое чувство, – неуверенно начала она, – что если я буду долго на нее смотреть, то мне приснятся дурные сны. Но есть ли в этом какой-то смысл?

Глава 6

Мы вышли из адвокатской фирмы и снова поехали к Хаккаму. Воздух в его конторе был сизым от дыма. Гарри принялся листать книгу регистрации посетителей.

– Такое впечатление, что у вас тут мотель, где встречаются родственники всего из двух семейств – сплошные Смиты и Джонсы, – заметил он.

Хаккам пожал плечами.

– Никто не контролировать, какие имена люди называть.

Палец Гарри, скользивший по строчкам с фамилиями, остановился.

– Вот, есть. Рубин Т. Койл. Записался две недели назад. Правильное имя, адрес, номер машины. Ничего не скрывал. Вероятно, единственная правдивая запись лет за десять. Он не говорил вам, мистер Хаккам, почему он, будучи местным и все такое, останавливается у вас? Может быть, ремонт в квартире?

Древнейшее из всех оправданий для человека, который останавливается в мотеле в своем собственном городе: У меня в квартире ремонт, а я не выношу запаха краски. Как и моя… хм, жена, вон там, в машине.

Хаккам немного подумал.

– Он сказал, что делает что-то по работе. Исследования. Сказал, может быть, будет делать тут бизнес, спросил, за сколько времени нужно заказывать несколько домиков, семь или восемь.

– И что вы ему сказали?

Хаккам экстравагантно затянулся своей сигаретой.

– Минут за двадцать-тридцать.

Мы отправились к нашей машине. Гарри сел за руль, а я проскользнул на заднее сиденье, улегся, заложив руки под голову, и стал смотреть на синее небо и верхушки проплывавших мимо деревьев. Когда я был маленьким и в моей жизни случались невеселые события, я забирался в наш автомобиль – старенький «универсал» – и прятался там на заднем сиденье. Задние сиденья и по сей день остались для меня надежным прибежищем – местом, где хорошо думается. Дополнительным преимуществом такого положения было то, что так мне не нужно было терпеть особенности стиля вождения Гарри. Он любил управлять автомобилем, но, как и в вопросах выбора цвета, у него это никогда толком не получалось. Мы проехали с ним таким образом многие сотни миль, и это уже вошло в привычку.

– Не думаю, чтобы Койл встречался с этой Джейн Доу, – сказал Гарри в зеркало заднего вида. – Он был в «Уютных хижинах» за восемнадцать дней до того, как там появилась она, и не скрывал своего присутствия. Возможно, привез в машине женщину. Или мужчину. Койл, по всей видимости, не очень-то озабочивался этой мисс Барстоу. Хотя она перед ним благоговела. Наивная, как мог бы предположить любой, включая меня. Может быть, у нашего адвоката наступил кризис среднего возраста. Вспомни сам о таких случаях. Вот Дейл Брайсон, например.

Дейл Брайсон был скучным консервативным тридцативосьмилетним инженером-строителем, объявленным в розыск несколько месяцев назад. Его дело попало к нам, когда отслеживание платежей по его кредитной карточке привело к месту убийства мужчины в одном из магазинов по продаже алкоголя. Через пару дней после того, как Брайсон стал объектом нашего интереса, кто-то другой сознался в этом убийстве. Но поскольку мы уже были вовлечены в это дело, то по его следам дошли до номера дорогого мотеля на шоссе I-10, перед дверями которого стоял новенький сияющий «бумер» с откидным верхом. Мы нашли Брайсона голого в ванне, заполненной пятью ящиками шампанского по сорок баксов за бутылку. Кровать в номере была сплошь завалена плюшевыми мишками. Он был смущен до мозга костей и не мог предложить никакого связного объяснения, кроме как «Это было то, что я был обязан сделать».

Дело Брайсона, хоть и несколько экзотическое, все же не было чем-то необычным: сегодняшние «белые воротнички», мужчины среднего и выше среднего класса, в возрасте примерно между тридцатью пятью и сорока пятью словно запрограммированы на такие поступки. Если они пропадают, это обычно длится где-то с неделю, и главная опасность здесь – это опустошение их банковских счетов в результате покупки скоростного катера или спортивного автомобиля. Тут же, судя по всему, дело обстояло иначе: где бы ни был Рубин Койл, он был в безопасности.

И не имел ничего общего с нашей Джейн Доу.

– Есть еще один момент, Гарри, – сказал я.

Я почувствовал, как машина вильнула, задела бордюр, потом выровнялась.

– Что за момент, брат?

– Сегодня утром мне был один таинственный телефонный звонок. Какой-то пожилой мужик хотел узнать, не нашли ли мы рядом с нашей Джейн каких-либо произведений искусства. Разговаривал как псих. Ну я его и отшил.

– Но ничего такого и не было найдено в хижине, Карc.

– Но образчик чего-то из этой области был доставлен Койлу.

Гарри отбросил этот вариант.

– Мы не знаем наверняка, имело ли это отношение к искусству. Черт возьми, моей первой жене постоянно присылали по почте образцы всякого отделочного барахла: обоев, обивки, гардинных тканей.

– У первой жены? А я думал, что ты был женат всего один раз.

Гарри редко вспоминал о своем разводе, а сам я вопросов не задавал. Он исторг длинный тяжелый вздох и, нахмурившись, произнес:

– Да, так. Но иногда такое чувство, что со мной это происходило гораздо чаще.

Гарри высадил меня у морга. Двумя часами раньше состоялось вскрытие Джейн Доу, которое проводилось под патронатом детективов третьего округа, и это была их последняя задача. Теперь дело перешло ко мне с Гарри, и я хотел узнать хотя бы предварительные результаты и при необходимости слегка повлиять на сроки получения окончательного заключения.

Доктор Клэр Пелтье сидела за письменным столом в своем спартанского вида кабинете, где мебель была ничуть не приличнее, чем в комнате детективов. Это она выполняла процедуру с Джейн Доу и должна была составлять отчет.

Я просунул голову в дверь. На столе Клэр стояла ваза с розами – единственное яркое пятно во всей комнате.

– Есть предварительное заключение по Джейн Доу, Клэр?

Все остальные звали ее доктор Пелтье. Я же с того момента, как нас представили, говорил ей Клэр, и она оставила этот feux pas[9] без последствий, обращаясь ко мне в отместку только по фамилии. Клэр Пелтье была директором Мобилского офиса бюро судебных экспертиз Алабамы и, с моей точки зрения, главной претенденткой на звание мисс «Самые красивые глаза». Клэр было за сорок, у нее были короткие, черные, как антрацит, волосы и поразительно синие глаза, от которых иногда бросало в дрожь, а иногда они удивляли своей неожиданной теплотой. Я сел на одинокий стул перед ее столом. Клэр нацепила висевшие у нее на шее очки для чтения и сердито посмотрела на лежавшую перед ней бумагу. Аромат красных роз казался настолько плотным, что, обволакивая, буквально пригибал к земле. – Я обнаружила посмертные ссадины, которые можно квалифицировать как следы лопаты. Плюс трупные пятна, которые не образовались бы, если бы она просто лежала распростертой на кровати в мотеле. Добавим сюда следы глины снаружи и внутри ее тела, и мы придем к совершенно очевидному заключению…

Я кивнул:

– Похоронена и извлечена из могилы, я знаю.

– Я, конечно, смотрела отчет судебных экспертов – цветы, свечи… А как вам все видится, Райдер?

Я пожал плечами.

– Свечи могут символизировать разные вещи, цветы тоже. Но я не уверен, что это не дело рук полного психопата.

– А вы подтвердили, что она была, уличной проституткой?

– Ее нашли голой в мотеле, который, вероятно, половину своего дохода получает от сдачи номеров на час.

Клэр постучала ногтем по листку.

– У нее не было характерного для проституток набора, Райдер. Никаких телесных повреждений, рубцов, следов заболеваний, передаваемых половым путем, прошлых или настоящих. Никаких синяков или ссадин. Учитывая ее возраст, можно сказать, что ее гениталии все еще на гарантийном сроке. И никаких следов половой активности в ту ночь.

Я сложил ладони домиком и поднес их к губам.

– Здесь есть еще кое-что странное, Клэр: в компьютере нет ее отпечатков. Возможно, из новеньких. Из-за наркотиков случается и не такое.

Клэр зашелестела страницами.

– Давайте я зачитаю вам расклад по времени, который мы имеем: Смерть от удушения в период от полуночи. В субботу до полудня воскресенья…

– Я видел следы лигатуры на ее шее.

– Да, но вы не видели внутренних повреждений. Лигатура несколько раз затягивалась и отпускалась.

– Значит, пытка. – Я почувствовал, что желудок мой готов вывернуться наизнанку. Нормальная реакция для людей, получающих удовольствие. Клэр продолжала читать.

– В какой-то момент после своей смерти жертва была закопана. В понедельник или во вторник ее откопали. Помыли.

Тут вмешался я:

– В четверг вечером ее привезли в комнату мотеля. Кто-то зажег множество свечей, забросал ее цветами.

– В комнате нашли что-нибудь? – спросила Клэр.

– Бри обрабатывает сейчас вагон и маленькую тележку всевозможных отпечатков. На свечах и цветах скрытых отпечатков нет. Близлежащие поверхности вытерты. Аккуратный злоумышленник. Я вообще сомневаюсь, что мы что-нибудь найдем. Судебные эксперты пропылесосили ковер на предмет каких-либо нехарактерных микрочастиц. Не хотел бы я заниматься просеиванием пыли.

Черный полумесяц брови Клэр многозначительно приподнялся.

– Получается, сложное дело, Райдер.

Я вспомнил о переживаниях шефа относительно средств массовой информации. Он хотел, чтобы мы хорошо выглядели, я хотел, чтобы мы не попали в поле зрения репортеров. Но предварительное заключение широко распространяется среди своих и, как правило, окольными путями мгновенно попадает в прессу.

– Что вы в общих чертах укажете в своем рапорте, Клэр?

– Лигатурное удушение. Плюс стандартное клиническое заключение.

– А как же насчет свечей в глазах, захоронения и откапывания? И вероятности пыток?

Она бросила на меня быстрый взгляд.

– Вы не хотите, чтобы это разглашалось?

– Если это не появится в прессе сейчас, нам проще будет продвинуться в расследовании дальше.

– Ну пока это всего лишь догадки. Буду тянуть, сколько возможно.

– Спасибо, Клэр.

– Я смогу прикрывать это только определенное время, Райдер. Неделю, может быть, две. После этого общественность должна получить полную информацию. Это могло бы быть отвлекающим маневром.

Я уперся руками в колени и встал. Когда я уже был на пути к двери, она остановила меня.

– Райдер, вы слышали что-нибудь об Эйве?

Эйва Даванэлле раньше была помощником патологоанатома в морге. В прошлом году, лечась от алкоголизма она оказалась случайно вовлеченной в уголовное дело и чуть не умерла во время судебного процесса. Последующие несколько месяцев мы провели с ней вместе, и это, вероятно, было счастливейшее время в моей жизни. Хотелось бы надеяться, что и в ее тоже. Но месяц назад – без всяких причин и предварительных уведомлений – она заявила, что уезжает из Мобила.

Так неожиданным образом я превратился в часть ее прошлого.

Эйва уехала в Форт-Уэйн, штат Индиана, где она выросла. Она планировала пройти там дополнительный курс обучения по клинической патологии, чтобы, как она сказала, «работать с живыми, а не с мертвыми».

После ее отъезда мы трижды говорили с ней по телефону. Разговоры наши были напыщенными, фальшиво оживленными, без какой-либо глубины, словно разговаривали Барби с Кеном.

Но, кажется, и они уже закончились.

– Ау, Райдер. Вы еще здесь? – прервал мои мысли голос Клэр.

– Я уже неделю ничего не слышал от Эйвы, Клэр. Ни слова. Надеюсь, что она счастлива. Она этого заслуживает.

Клэр посмотрела на меня поверх очков, и глаза ее потеплели.

– А вы, Карсон? Вы это… уже пережили?

В кабинете вдруг стало темнее, я почувствовал, как колени мои слабеют. Я развернулся, помахал на прощание через плечо и быстро покинул комнату, нарушая все правила приличия. По пути я зашел в туалет. Умыл лицо. Затем разглядывал в зеркале собственное отражение, пока не устал от него, – на это ушло две-три секунды. Глубоко вздохнув, я направился к двери. У стойки на выходе я с удивлением обнаружил Гарри, который развлекал шутками секретаршу приемной Веру Брейден. Он выразительно показал мне большим пальцем в сторону входных дверей.

– Там снаружи стервятники, брат; решил тебя предупредить.

Мы направились к выходу вместе. На улице толклась группка репортеров. Я удивился, не увидев среди них парочки с «Канала 14». Гарри приобнял меня за плечи.

– Есть что-то новенькое, брат?

– Дело плохо, – ответил я. – Ее пытали.

Я смотрел на приникшие к дверному стеклу лица репортеров – перекошенные, жаждущие новостей как можно уродливее, чтобы продать, поднять рейтинг газет и в итоге заполучить больше рекламы. Внезапно к горлу у меня подступила тошнота – от этого морга, от женщин, которые уходят без предупреждения, от этих людей, готовых превратить чью-то смерть в карнавал. И, видимо, от себя самого, из-за того что оказался недостаточным поводом для! Эйвы Даванэлле остаться в Мобиле.

– Да пошли они все, Гарри. Давай выбираться отсюда.

Мы решительно шагнули в стену влажной жары. Одновременно нас волной накрыли голоса, словно включенные одним большим рубильником и смешавшиеся в полную несвязную бессмыслицу:

– Кто убийца и вид оружия? как вы думаете где обстоятельства? если бы вы были злоумышленник? много медицинских экспертов можете вы определить время улики какие-то ключи к разгадке? будете вы предоставлять какую-то информа…

Через десяток метров они отстали. Мы с Гарри трусцой направлялись к своей машине, когда рядом щелкнула дверь и из черного внедорожника выскочили Денбери и Фунт. Она направила в нашу сторону микрофон, а объектив камеры маленького Фунта в джинсовом костюме метался между мной и Гарри, словно не мог определиться.

– Ага, посмотрите-ка, – сказала Денбери. – Вот они, зомалолы.

– Зомалолы? – переспросил я.

– Зо-лотые ма-льчики пол-иции. Зомаполы. Как насчет эксклюзивного интервью для элитного дивизиона? Каковы результаты вскрытия? Это дело по профилю ПСИ?

– Без комментариев, – пробормотал я, чувствуя еще большее отвращение к этим людям, сующим в мою жизнь свои лица и микрофоны с камерами.

– Эта жертва, детектив Райдер, было в ней что-то такое, что касается деятельности ПСИ? Расчленение? Странные отметины? Картина…

Я отбил микрофон Денбери от моего носа в сторону. Он вылетел у нее из рук и шлепнулся на тротуар.

Глаза ее округлились.

– Идите вы к черту, – сказал я. – И это же касается вашей обезьяны-оператора.

– Карсон, – предостерегающе вмешался Гарри.

Парень с камерой нагло ухмылялся в свой видоискатель.

– Какие мы сегодня вспыльчивые.

Я направился к задней двери машины.

– Можете вы мне сказать, – не отставала Денбери, – почему здесь оказались именно вы, а не кто-нибудь из третьего участка?

Я испытующе посмотрел на нее.

– Не можете найти себе нормальную работу? Сколько вы зарабатываете, ковыряясь в чужом горе?

– А у вас проблемы, детектив, с контролированием своих эмоций, – не без иронии сказал оператор, и при этом ухмылка его стала еще шире.

Мне ужасно хотелось затолкать эту камеру прямо ему в глотку. Но вместо этого я сел в машину и зажмурил один глаз, успев заметить, как он снова ухмыльнулся и подмигнул мне. Гарри завел мотор, нажал на педаль газа, машина дернулась и вильнула, после чего раздался характерный звук, Напоминавший хлопки кожаного флага на свежем ветру.

– Ох, – только и произнес Гарри. Он затормозил и, открыв свою дверь, посмотрел на колеса. – Здесь нормально. Посмотри со своей стороны, брат.

Я выскочил наружу. Передняя шина была полностью спущена.

Гарри достал свой телефон.

– Залезай внутрь, Карсон. Я сейчас позвоню в гараж, они это мигом уладят. Займет несколько минут.

Мы были метрах в двадцати от Денбери и ее шимпанзе. Эта обезьяна с видеокамерой ринулась прямо ко мне.

– Эй, детектив. Сделайте широкую улыбочку копа года для наших зрителей. Это будет хорошей рекламой для всего участка.

– Убери, – сказал я, и внутри у меня что-то перевернулось, хотя заметил я это скорее по тембру своего голоса, чем по ощущениям.

К нам подошла Денбери.

– Борг, – позвала она оператора. – Завязывай. Оставь его.

– Ну же, мистер Райдер, давайте, – прошептал парень так, что это мог слышать только я. – Сделайте лицо крутого парня, как для газеты. Вашей маме снимок понравился? А вашей подружке? О, трахни меня, мой малыш, но сперва посмотри на меня этим твердым взглядом…

– Kapcoн! Да сядь же ты, блин, в машину! – рявкнул Гарри.

Но было уже поздно. Я схватил этого видеоклоуна за воротник куртки, поднял и приблизил его физиономию к своему лицу, по ходу объясняя возможные варианты применения его камеры, останься мы с ним наедине где-нибудь в тихом месте.

Он весь сжался, но лицо его не переставало ухмыляться.

Когда я вечером вернулся домой и увидел мигающую лампочку автоответчика, я знал, что это был Джереми. Что ж, возможно, этот день просто не задался. Я нажал кнопку воспроизведения, поддерживаемый лишь сознанием того, что поступаю правильно.

Kap-сон, твоя мамочка ждет свое новое зарядное – это было все, что ему требовалось. И пропел он это так, словно до всего остального в мире ему не было ни малейшего дела.

Глава 7

Не знаю зачем, но у шефа Плакетта стоял в кабинете напольный глобус величиной с большой пляжный мяч. Может, кого-то он иногда так же выручал, как сейчас меня. Я уставился в синие воды южной части Тихого океана, мечтая сейчас оказаться там, чтобы не видеть, как Плакетт изучает меня из-за своего широкого полированного стола. Утренний туман на улице еще не рассеялся, и мир за окном оставался серым.

– Какого вы роста, детектив Райдер? – наконец спросил он.

– Ну, метр восемьдесят пять.

– А какой у вас вес? Где-то килограммов семьдесят пять – восемьдесят?

– Да, где-то так.

– И вы вступили в схватку с человеком, который… – тут шеф вытащил из своего стола листок и бегло пробежал его глазами, – рост которого метр шестьдесят семь и вес пятьдесят пять килограммов?

Это было письмо от руководства «Канала 14», и оно было доставлено нам, по всей вероятности, курьером. Я прикинул, что в общей сложности Плакетт провел в телефонных разговорах с ребятами с этой телестанции не менее часа.

– Шеф, – произнес стоявший рядом со мной Гарри, – с моей точки зрения, детектива Райдера спровоцировали…

Плакетт прервал его, подняв руку:

– И при этом вы не только угрожали этому человеку физической расправой, но и применили к нему физическое насилие.

– Я схватил его за воротник. Возможно, несколько неожиданно.

Плакетт процитировал письмо:

– «…продолжал держать его в приподнятом на цыпочки состоянии, пока лицо его не покраснело».

– Но у него лицо и в обычном состоянии довольно красноватое, – не унимался Гарри.

– Сейчас не надо, Наутилус.

– Да, сэр.

– Вы действительно сделали это, детектив Райдер? Все эти заявления – правда?

– Сэр, я думаю, что запись, которая велась этой же камерой, может подтвердить, что упомянутый человек словесно подстрекал меня к…

Шеф бросил письмо на стол.

– Я не считаю поводом для насилия пару выкриков, которые он бросил в вашу сторону. Вы же коп, вам приходилось сносить и более серьезные словесные оскорбления, верно?

Глядя в пол, я сунул руки в карманы.

– Просто он застал меня в очень неудачный момент.

Плакетт подошел к окну и стал смотреть на утренний поток машин.

– К счастью, телестанция не жаждет, чтобы дело это получило огласку. Но мне пришлось поговорить с руководством, дать определенные обещания, потребовать от вас кое-какой компенсации. Вы меня понимаете?

– Не совсем, сэр.

– Мы должны им как-то компенсировать, что они не подают судебного иска. Или не делают чего-нибудь похуже: я считаю, что выпуск той записи в эфир еще больше запятнал бы нас и поставил в дурацкое положение. Ведь инцидент этот произошел когда? Всего через три дня, после того как вы получили звание офицера года. Вряд ли стоит говорить о том, насколько это уронит нашу репутацию в глазах мэра.

– Мне очень жаль, шеф. – Сам я в этом совершенно не был уверен, но протокол требовал от меня именно этих слов.

– Ненавижу быть хоть в каком-то долгу перед прессой, Райдер. Я содрогаюсь при мысли о том, какая может быть за. это расплата. – Он нахмурился. – Вы хоть немного продвинулись в деле с этой женщиной в мотеле? Похоже, из-за него и вспыхнула эта конфронтация?

– Оно обещает быть сложным, но я надеюсь, что мы…

– Никаких ниточек? Каких-то концов? Ничего? Это же ваша область, детектив. Вы ведь специалист по таким делам.

Я выдержал паузу, а потом услышал собственный голое как бы со стороны:

– Мы разрабатываем одну небольшую версию, основанную на телефонном разговоре. Нечто касающееся искусства.

– Это серьезная зацепка?

– Это пока все, что у нас есть…

– Свободны.

– Искусство? – переспросил Гарри, когда мы оказались за дверью кабинета Плакетта. – Ты имеешь в виду это черт-его-знает-что-такое, которое попало в руки помощнице адвоката?

– Я говорил про того пожилого мужчину, который звонил и спрашивал о произведениях искусства в номере мотеля.

– Может, лунатик?

– Он не лунатик. Скорее уж чудаковатый старикашка. Или ты хотел, чтобы я рассказал шефу о том, что у нас действительно есть на сегодня, то есть… – Я сложил большой и указательный пальцы в большой «ноль».

– Тут ты, увы, прав. Я собираюсь проверить, что можно накопать в свечных магазинах. Может, этот псих купил себе пятьдесят свечек по кредитной карточке, а потом воспользовался ею же у цветочника. Может такое быть, как ты думаешь?

Я направился к стойке у входа, где можно было получить информацию о поступивших звонках. Мне звонили с адреса по другую сторону бухты, на Форт-Морган-хайвей. Фамилия незнакомая, что неудивительно. Сунув бумажку с адресом в карман, я толкнул дверь на улицу.

Через час езды я свернул на изрезанную колеей подъездную аллею с виноградником и стриженым кустарником по бокам. Над головой вздымались карибские сосны. Метров через семьдесят дорога привела меня к покрашенному в кремовый цвет бунгало, обращенному фасадом к бухте. Я заглушил двигатель и припарковался рядом с пикапом «Додж Рэм 2500»: черный, стекла тонированные, дизельный двигатель со сдвоенными хромированными выхлопными трубами, торчащими, как торпедные аппараты. Рама над кузовом грузовичка была заполнена длинными пластмассовыми трубами; футляры для удилищ, предположил я, видимо, человек рыбачит в зоне прибоя.

Не увидев в окружающем кустарнике ничего угрожающего, я на цыпочках прошел к передней части дома. На небольшом крыльце висел диван-качалка, планки на сиденье и спинке были потерты и блестели от частого использования. Я услышал шум лодок в бухте. Крики чаек. Отдаленный гул самолета. Вода плескалась о сваи причала, уходившего в море метров на двадцать; в конце его стояла небольшая моторная лодка.

– Стоять, – услышал я за спиной мужской голос.

Я замер.

– Я из полиции Мобила. Я ищу…

– Шшшш, сынок. Отведи-ка свои руки в стороны, как будто собираешься взлететь. У меня здесь сорок пятый калибр. Дырка от него в твоем животе будет такая, что кошка пролезет.

Я узнал голос звонившего мне мужчины, Любителя Искусства. Откуда же он взялся? Из воздуха, что ли? Я поднял руки.

– Послушайте, мистер…

– Вытаскивай свой документ, аккуратненько, двумя пальчиками. Дернешься к пистолету – считай, приобрел себе могильный камень.

Я вытащил свой значок и удостоверение, раскрыл его и показал назад.

– О'кей, – сказал он. – А теперь спускай штаны и пропукай нам «Лунную реку».[10]

– Не понял.

Я повернулся и увидел загорелого мужчину лет семидесяти, среднего роста, стройного телосложения, с едва наметившимся животиком. Из-под обвисших полей его шляпы на меня смотрели свинцового цвета глаза. На нем была клетчатая рубашка с короткими рукавами. На шее болтались очки для чтения на желтом шнурке. Пятнистые брюки цвета хаки свободно свисали на разбитые кроссовки. Он стоял, прислонившись к дереву и скрестив руки на груди. Пистолета у него не было.

Я почувствовал, как от обиды и злости лицо мое наливается кровью.

– Вы сидели в грузовике?

– Я услышал, как подъехала машина, и запрыгнул внутрь. Будь ты поумнее, проверил бы там. – Он покачал головой. – Тебе, сынок, нужно еще кое-что узнать.

– И одно из этого «кое-что» – ваше имя.

– Бывший детектив полиции штата Алабама Джейкоб К. Уиллоу, – отрекомендовался он. – Следуй за мной, Райдер. У тебя такой вид, что тебе, похоже, надо выпить.

Мы зашли в дом. Он легким шагом прошел на кухню, оставив меня стоять посреди гостиной. Она была светлой и просторной, в дальней ее части находилась обеденно-кухонная зона. Я оглядел книжную полку рядом с собой: книги о рыбалке и лодках стояли вперемежку с десятком биографических изданий. Один погонный метр полки был заставлен томами с описанием реальных преступлений, в основном в твердом переплете. Толстая, раскладывающаяся гармошкой папка лежала поверх экземпляра «Хелтер Скелтер» – книги Винсента Буглиози о Мэнсоне и его «семье» убийц. Между диваном и парой стульев расположился низенький столик. Уиллоу вновь появился с двумя стаканами лимонада.

– Присаживайся, – сказал он, указывая на диван. – Не жди, пока я проявлю вежливость.

Уиллоу протянул мне стакан и поднял седую бровь.

– Насколько я понимаю, ты здесь потому, что какой-то старый болван сделал двадцатисекундный звонок относительно этого убийства в мотеле, так? Ответ на этот звонок мог бы и подождать. Неужели ваши зацепки настолько хилые, детектив?

– Возможно, это я должен задавать вам вопросы? – спросил я, прекрасно сознавая, что этот старый болван застал меня врасплох.

Он оценивающе взглянул на меня и кивнул:

– Ну что ж, справедливо. Но сперва позволь старому служаке предъявить свои верительные грамоты…

Он сел на стул передо мной. Джейкобу Уиллоу было шестьдесят семь. Сорок пять лет он прослужил в полиции штата: семь лет в форме, остальные – в качестве следователя, в основном на севере Алабамы. Никто и никогда не предлагал ему административных должностей, зная, что он от них откажется. Вечеринка по поводу его выхода на пенсию состоялась более десяти лет назад, и он ушел с нее через тридцать минут. На изложение всего этого Уиллоу потратил минуты три, и сигналом об окончании его рассказа стало то, что он поднялся и принялся ходить по комнате.

– Искусство, мистер Уиллоу, помните? Именно это слово привело меня сюда. А вы его до сих пор ни разу не произнесли.

– Я хотел сообщить свою историю, представиться, так сказать. Это важно.

– Это все касалось общего плана. Теперь меня интересуют детали.

В новостях об убитой проститутке упоминались свечи. Мне было необходимо узнать, нашли ли вы там, кроме них, какое-либо произведение искусства.

– Я не должен вам ничего рассказывать. Но я все-таки скажу, что в комнате мы никаких произведений искусства не нашли.

– Вы в этом уверены?

– На месте работал лучший специалист бюро судебных экспертиз Алабамы. Так что относительно искусства – здесь ноль. – Я не упомянул о том, что попало в руки Лидии Барстоу, все еще считая это простым совпадением. – Как насчет того, чтобы объяснить мне, почему наличие! каких-либо предметов искусства так важно для вас?

Он медленно подошел к окну. Мимо его причала, широко взмахивая крыльями, пролетела вереница пеликанов.

– Я ожидал чего-то такого и следил за необычными делами долгие годы.

– Ожидали появления мертвой проститутки, как-то связанной с произведениями искусства?

– Ожидал, что Марсден Гекскамп снова напомнит о себе.

Имя это как-то отозвалось в моей памяти, но очень смутно, словно выцветшая надпись на старом календаре.

– Гекскамп? Серийный убийца? Еще в шестидесятых?

Уиллоу подошел к полке и, сняв оттуда папку, вытащил из нее файл, заполненный газетными вырезками.

– Я услышал о свечах в комнате; это было в новостях. Первой жертвой Гекскампа была уличная проститутка. Он оставил в комнате свечи. Это сходство поразило меня.

– Когда произошло то убийство, мистер Уиллоу.

– 17 июля 1970 года.

Я удивленно поднял брови.

– А этот Гекскамп – он еще жив?

– Он был застрелен 15 мая 1972 года.

Я постарался, чтобы мои эмоции не отразились на лице.

– Это более поколения тому назад, мистер Уиллоу. Вероятно, это уже не имеет…

Он протянул мне файл.

– Вкус яда из прошлого, детектив; это вырезки из газет времени расследования дела Гекскампа.

Из вежливости я просмотрел несколько заметок, некоторые из них были с фотографиями. Хотя в заголовках пестрели слова вроде маньяк, извращенец, сам Гекскамп выглядел не более угрожающе, чем, например, какая-нибудь модель, демонстрирующая одежду фирмы «Гэп». Последний и самый крупный заголовок гласил: «Загадочная Плачущая Женщина убивает Гекскампа и совершает самоубийство в зале суда».

– Насколько я могу судить, – заметил я, – в этих статьях много измышлений и мало фактов. Гонка за сенсациями. А у Гекскампа и нескольких его последователей, похоже, действительно были серьезные проблемы с головой.

– Эти статьи только намекают на его невменяемость, – сказал Уиллоу. – Он убивал медленно и с ликованием, утверждая, что это было исследование последних мгновений жизни, то есть ее финального момента. И тем не менее он чувствовал себя в обществе очень легко, пользовался всеми социальными благами, был очень обаятельным, прекрасным собеседником, художником, обучавшимся в знаменитой на весь мир школе искусств в Париже, в институте чего-то там такого. Насколько я знаю, был единственным американцем, который получал там полную стипендию. Удивительный ум, питавший огромное – от горизонта до горизонта – это. К сожалению, его харизма и умение произвести благоприятное впечатление позволяли ему увлекать, уводить за собой и мужчин, и женщин. Они устремлялись за ним, как бабочки на огонь. Но внутри него царили темные силы, настоящее исчадие ада.

– Социальная патология. Сейчас это встречается довольно часто.

– Газетные статьи, детектив, даже не приблизились χ тому, чтобы объяснить появление в нем этого мрака, который гнойной раной разъедал его мозг, а значит, ничего не сделали для того, чтобы предупредить его влияние на других. А влияние это может быть гибельным даже сегодня.

– Марсден Гекскамп мертв как колбаса, мистер Уиллоу. Мертвее не бывает.

Уиллоу глубоко вздохнул и провел ладонями по своему лицу.

– Ходят слухи, что у Гекскампа была коллекция его мыслей и деяний, отраженных в произведениях искусства. Главным образом в рисунках. Визуальная квинтэссенция его взглядов… на смерть. По слухам, его работы высоко ценятся и ходят только в узком кругу людей, которые благоговеют перед его посланиями. Но засечь это трудно – никто публично об этом не говорит.

– Вы сейчас дважды произнесли слово слухи.

Уиллоу вздохнул и откинулся на спинку стула.

– Нет надежных доказательств того, что такие работы вообще существуют.

– Но люди, очевидно, верят в это. А вы сами?

– Я слышал, как некоторые утверждали, что держали в руках предметы из коллекции. Гекскампа, и были в этом непреклонны.

– Убийцы-психопаты всегда порождают вокруг себя разнообразный фольклор, мистер Уиллоу. Вспомните Джека-Потрошителя. Или Джесси Джеймса.[11] Общество отвечает непониманием на проявления злобы. Это добавляет мистики и создает ажиотаж.

– Я это знаю. Но я также кое-что знаю об этих людях.

Они были, они и сейчас… поражены своего рода болезнью, но определенно не склонны к преувеличениям.

– И кто же эти люди?

– Коллекционеры памятных вещей серийных убийц.

Я тоже слыхал про такую публику. Моя бессистемная образовательная карьера забросила меня в конце концов на факультет психологии Алабамского университета, где часть обучения состояла в том, что я объезжал тюрьмы и сумасшедшие дома по всему Югу и брал интервью у некоторых из самых жутких – с психической и социальной точек зрения – патологических типов на всей этой планете. Почти у каждого из них был свой «фан-клуб», состоявший из больных мужчин и женщин, жаждавших общения со знаменитыми убийцами и сувениров от них.

– Я встречал парочку таких, – заметил я. – Парня, собиравшего каракули заключенных в тюрьму психов. И женщину, которая не только делала то же самое, но и предлагала себя всякому убийце, который пришлет ей что-нибудь. Оба они были маленькими, жалкими людьми. Больными, но безвредными.

Уиллоу кивнул:

– Как и большинство таких. Но есть и другой контингент – не менее больные, но гораздо более обеспеченные, способные доставлять себе удовольствие, коллекционно-эзотерические и памятные вещи.

– Что, например? Детский стульчик для кормления Дэвида Берковича?[12]

– Предметы с места преступления, орудия самого убийства. Окровавленный молоток. Удавка. Ценится одежда. А если она воняет дерьмом из расслабившейся после смерти прямой кишки жертвы – это еще ценнее.

Я внимательно посмотрел в лицо Уиллоу.

– Вы ведь не разыгрываете меня, верно?

– Надеюсь, нет.

Перед глазами у меня возникла типичная картина места преступления: все задействованные в этом предметы аккуратно разложены по пакетам, снабжены ярлыками и заперты в комнате вещественных доказательств.

– Но таких предметов не может быть много, – сказал я.

Уиллоу криво улыбнулся.

– Что делает их еще более ценными.

– И откуда же они появляются?

– Когда суд заканчивается, вещественные доказательства переходят в кладовую. Тут вмешиваются деньги, и предметы уплывают.

Взглянув на свои часы, я понял-, что пробыл здесь уже два часа, и еще час мне понадобится, чтобы вернуться в Мобил. Я встал, поблагодарил за гостеприимство, размял затекшие колени и направился к выходу. Уиллоу следовал за мной по пятам до самой машины. Он пристально смотрел на меня через открытую дверь, ожидая каких-либо слов от меня. Я решил сказать правду.

– Я, собственно, не знаю, как закончить этот разговор, мистер Уиллоу. Он был интересным.

Он нахмурился.

– «Интересный» говорят про людей, когда не хотят назвать их ненормальными.

Я завел двигатель.

– Поверьте, я не недооцениваю ничего из того, что вы мне рассказали. Все, что я мог сегодня делать, это слушать. Вы ведь были детективом, что бы вы делали на моем месте?

– Оставлял бы мозги открытыми, – ответил он, захлопывая мою дверь.

Я остановился на подъездной аллее Уиллоу перед выездом на шоссе, чтобы позвонить в участок. Никаких новостей относительно нашей Джейн Доу не поступало. Гарри не удалось что-либо выяснить в больших свечных магазинах, что и неудивительно, поскольку, как он сам добавил, «каждая четвертая лавка в мире торгует этими хреновыми штуками».

Я свернул от Форт-Морган-хайвей на запад и подъехал к парому, идеально рассчитав время: едва я успел заехать на борт, как рампа поднялась. Паром плыл от Форт-Моргана к острову Дофин, пересекая место знаменитой битвы в бухте Мобил. Кажется, что под морскими волнами до сих пор витают призраки того ожесточенного столкновения, и я, всякий раз оказываясь здесь, не могу унять возникающую дрожь, каким бы жарким ни выдался день.

С пересечением этой бухты у меня связана и собственная история. Три года назад, спустя много времени после того, как Джереми охотничьим ножом убил нашего отца, я нашел этот нож в подвале нашего дома. Я спрятал его у себя под рубашкой и поплыл на пароме через бухту. На середине пути я выбросил нож в воду, рассудив, что под этими волнами скрывается уже столько жертв, что еще одно небольшое напоминание о человеческом злодеянии здесь просто не будет замечено. С этого момента я почувствовал себя значительно лучше, как-то чище.

В своих снах я выбрасывал этот нож сотни раз.

Поскольку паром швартовался на расстоянии менее мили от моего дома, я решил сперва поесть, прежде чем пересказать Гарри эту странную историю про Марсдена Гекскампа. Повернув за угол к своему крыльцу, я увидел на подъездной дорожке белый автомобиль, не поддающийся классификации. За столиком для пикника сидела Эйва и задумчиво смотрела в синюю даль залива.

Вот это сюрприз.

Когда она повернулась на звук моих колес по ракушкам дорожки, в глазах ее мелькнул испуг. Сердце мое оборвалось: было очевидно, что не так уже она не рада меня видеть. Она нерешительно помахала мне, что только подтвердило мои догадки. Я вылез из машины и подошел к дому.

– А я думал, ты в Форт-Уэйне, – сказал я.

– Я прилетела завершить некоторые юридические формальности. Я сдаю здесь свой дом, пока… пока не решу, что с ним делать. В Форт-Уэйне я снимаю небольшой домик. Тебе бы он понравился, Карсон. Он маленький, но в нем много окон, очень светлый. Он находится рядом с местом, которое называется Приозерный парк…

Эйва пыталась говорить бодро и в быстром темпе. Я сосредоточенно смотрел в сторону.

– Ты не захотела сообщить мне, что будешь в городе? Она закрыла глаза.

– Не в этот раз, когда мы…

– Когда мы – что? Разрываем отношения? Расстаемся на время? Что мы делаем? Расскажи мне.

Глаза ее стали влажными. По щеке сбежала слеза. Мне хотелось протянуть руку и стереть ее, почувствовать тепло ее лица, ее волос. Ни к одной женщине я ничего подобного еще не испытывал. И все же где-то глубоко внутри меня утвердилось чувство, что меня предали, и прежде всего потому, что она держала меня на дистанции, когда принимала решения, которые я считал нашими общими, а не только ее.

– Я не могу понять, в чем тут смысл, Эйва.

– Возможно, его здесь и нет. Пока.

– Я знаю, что перед глазами у тебя всплывают жуткие картины. Но они постепенно поблекнут и вообще исчезнут. Просто на это нужно время.

– Ничего не блекнет, Карсон. Только делается еще ярче. И это вселяет в меня ужас.

– Безумие остановлено, а значит, и твое участие в нем. Судьба выбрала тебя, и ты не можешь ее изменить. И не важно, как быстро или как далеко ты… – Я спохватился, но с опозданием.

– Ты ведь хотел сказать убежишь, верно? Не важно, как быстро или как далеко я убегу?

– Это не имеет значения.

– Да нет, имеет.

Я сунул руки в карманы, глядя на то, как набегают и откатываются волны.

– Не важно.

– Не надо меня опекать. Скажи мне правду. – В голосе ее послышалась нотка раздражения. Но, если она хочет правду…

– Сегодня здесь, завтра уехала. По-моему, это называется бегством.

– Звучит как-то бездушно, Карсон.

Я почувствовал, как внутри меня закипает злость.

– Бездушно было сказать мне, что ты уезжаешь потому что ты так уже решила. Бездушно было вычеркнуть меня из жизни. Бездушно было приезжать сюда тогда, когда ты твердо знала, что меня здесь быть не должно.

Накопившееся за три дня крушения надежд срывалось с моих губ так быстро, что я опомнился, только когда договорил.

– Так все-таки, что же было между тобой и мной, Эйва? Удобный и приятный небольшой междусобойчик? Десятимесячное регулярное траханье средь бела дня? Я что, иначе выгляжу теперь, когда ты оторвалась от бутылки? Хай, я Карсон Райдер. Я хотел познакомить вас со своей подружкой, Эйвой Даванэлле, но она внезапно протрезвела и смылась.

Я хотел спровоцировать в ней вспышку глубинной ярости, вулканический взрыв эмоций, способный привести к моменту понимания и объяснения. Но вместо этого Эйва тихо смотрела на воду. Глаза ее были зеленее влажных изумрудов.

– Я уезжаю, – сказала она. Ее дрожащие руки потянулись ко мне. Они просили понимания, утешения или просто хотели обнять.

Мои же по-прежнему находились в карманах, а сам я повернулся к морю, словно в его волнах было что-то более важное. Она заплакала, и я услышал затихающий шорох ее шагов, затем звук захлопнувшейся двери автомобиля. Я повернулся, когда она отъехала уже далеко и продолжала удаляться.

– Зачем ты сюда приезжала? – заорал я. – Просто посмотреть на эту чертову воду?

А затем не стало слышно даже звука ее мотора.

Глава 8

Еще с детских лет я по необходимости привык мысленно все раскладывать по ящичкам: вещи хорошие – спереди, плохие – назад. Я затолкал Эйву в дальний уголок своего сознания, принял рабочее выражение лица и отправился в участок к Гарри. Колесо нашей машины уже починили, и пока мы ехали за ней в автопарк, я описал ему свой визит к Уиллоу.

Он фыркнул.

– Искусство возвращается, чтобы мучить людей и убивать их? Звучит сомнительно, Карсон.

– Это, похоже, вопрос расстояния. Здесь это звучит странно, а в его устах получается весьма интересно.

Гарри увернулся от велосипедиста и, подъехав к бордюру, с шумом откинулся на спинку сиденья.

– А он не говорил тебе, кто совершает эти убийства? Может быть, люди из его прошлого?

– Нет. Большинство из них уже умерли, центральные. фигуры, по крайней мере. Уиллоу считает, что это может быть связано с коллекционерами предметов, принадлежавших серийным убийцам.

– Неразборчиво написанные записки из тюрьмы, кривые маленькие рисунки? Мы с тобой оба видели такие вещи.

– Уиллоу говорит о людях, которые собирают всякие зловещие вещи, вроде предметов с места преступления. Или причудливые предметы искусства, но высокого калибра.

– Вроде того, что предположительно создавал Гекскамп?

Я пожал плечами:

– Думаю, да.

И все же ничему этому нет серьезных доказательств, хоть какого-то подтверждения. Теории старого копа, и не более того. Теории, основанные, главным образом, на слухах. Какая здесь может быть связь с сегодняшним днем?

– Первая жертва Гекскампа была уличной проституткой. Видимо, он и его сексуально озабоченные подельники задушили ее и оставили в комнате мотеля среди зажженных свечей.

Гарри нажал на газ и пролетел мимо грузовика с пивом так близко, что я вполне мог стащить оттуда упаковку из шести банок.

– Так именно на это сделал стойку старый коп? – спросил он.

– Думаю, да.

– Эти свечи, Карсон. Не такая уж редкая штука, верно?

Ритуальных убийц свечи привлекали довольно часто и по различным символическим причинам. Их, к сожалению, также часто привлекали проститутки, чей образ жизни превращал их едва ли не в самые уязвимые человеческие мишени на земле.

– Не редкая, – согласился я. Рассказ Уиллоу сейчас уже и мне стал казаться несколько эксцентричным.

– Может, это навязчивая идея, Карсон? По крайней мере, пока что это выглядит именно так. Дело вошло в кровь этому парню, осталось нераскрытым, или, возможно, он считает; что все было иначе. С уходом на пенсию оно становится его жизнью, и он Просто продолжает воспроизводить его.

– Ты считаешь, что тут ничего нет?

– Я сочувствую этому старику, восхищаюсь его преданностью. Но выглядит это как навязчивая идея – просто и ясно.

Мы приехали в автопарк и зашли внутрь, чтобы взять машину. Там было не намного прохладнее, чем снаружи. Целые вереницы патрульных и немаркированных полицейских машин ожидали ремонта разной степени сложности. Воздух пропитался запахом эмали и растворителя. А рабочие без пауз и антрактов продолжали исполнять свой болезненно громкий – дикий – концерт на различных пневматических инструментах. К нам подошел, вытирая руки о тряпку, темнокожий мужчина лет пятидесяти в синем комбинезоне. На кармане его униформы было вышито Рафаэль.

– Эй, Гарри, в чем проблема? – спросил он.

– У нас тут небесно-голубой «мазератти» с наклейками в виде языков пламени на задних колесных арках, – сказал я. – Вы его совали в микроволновку.

Гарри вздохнул у меня за спиной и наверняка глазами изобразил автомеханику, как его самого уже достали мои приколы.

– Это темно-синяя «Краун-Виктория», которая поступила вчера, Раф. Пробито колесо.

Рафаэль кивнул в мою сторону.

– Твой напарник, Гарри, своими шуточками, наверное, нажил себе массу врагов.

– Не знаю. От него еще никто не слышал ничего смешного. А что?

Рафаэль поманил нас указательным пальцем за собой и направился в узкую щель между двумя патрульными машинами, заклеенными под покраску.

– Идите сюда. И постарайтесь не тернуться об одну из этих «мазератти».

Мы последовали за ним в дальнюю часть этого похожего на огромную пещеру здания, осторожно переступая через различные нагромождения приборов, инструментов и шлангов. Снятая с нашей машины покрышка стояла прислоненной к монтажному стенду. Рафаэль катнул ее в нашу сторону и похлопал ладонью.

– Шину вам пропороли сбоку. Порез широкий, как от охотничьего ножа.

Я нагнулся, чтобы рассмотреть дырку, думая про себя о том, как Гарри водит машину.

– Может, мы налетели на бордюр или еще что-нибудь, – предположил я. – Это «что-нибудь» было острым и пропороло шину.

Рафаэль повернулся к Гарри и одобрительно закивал головой.

– А вот это все-таки было смешно, – сказал он.

Мы вернулись в участок и забрали на стойке у входа записки о поступивших для нас звонках. Две от Денбери я выбросил сразу. Я нашел записку от Смитсона из отдела пропавших без вести и одновременно такую же нашел у себя Гарри. Вытащив из кармана сотовый телефон, я набрал номер Смитсона.

– Он же здесь, наверху, – сказал Гарри.

– Хочешь еще раз взглянуть, как он ест? – поинтересовался я.

Гарри передернуло. Смитсон снял трубку.

– Это Райдер. Я слышал, ты искал…

– Послушай, Райдер, я тут проверял кое-что, всякие жуткие дела или не точно описанных лиц. Эта женщина из мотеля… Ты ведь получил уже предварительное заключение по результатам вскрытия?

– Только в общих чертах, Джим. К тому же я сам туда съездил.

– Были у нее какие-нибудь приметные отличительные признаки? Знаешь, может быть…

– У нее на затылке было винного цвета родимое пятно размером с четверть доллара.

– Я думаю, у нас проблема. Тебе, видимо, нужно срочно подняться ко мне. Молись, чтобы я ошибся, Райдер. Поверь, я говорю это не просто так – на то есть причины.

– Так она монахиня? – недоверчиво переспросил я.

Смитсон откинул назад свою крашенную в черный цвет жидкую шевелюру.

– Сестра Анна-Мария; настоящее имя было – Мари Гилбо. В округе Чилтон есть монастырь, вроде общинной фермы или чего-то в этом роде. Они изготавливают и продают козий сыр, консервированные персики и всякое такое. Она предположительно отправилась на юг Алабамы и Миссисипи проверять магазины, которые торгуют их товаром. Помнишь, я упоминал о ней, когда вы с Наутилусом заходили ко мне? Мы, естественно, тогда не обратили на нее внимания. Кто же мог подумать, что тело в этом гадюшном мотеле окажется…

Гарри взял рапорт и, прислонившись к стене, принялся читать его:

– Родимое пятно, диаметром приблизительно около трех сантиметров, слева на затылке, чуть ниже линии волос… – Он взглянул на меня. Я кивнул. – Очень убедительно.

Неожиданно все становилось на свои места. Работа на ферме была тяжелым физическим трудом на свежем воздухе, в результате которого ее ладони стали грубыми и мозолистыми, а руки и ноги – крепкими и мускулистыми.

– Надо сообщить в монастырь о том, что произошло, – сказал Гарри. – Мы могли бы туда позвонить, но тут такое дело, что действительно требуется личный визит.

– Можем позвонить копам в Чилтон, пусть они этим займутся.

– Конечно, можем. Так действительно будет намного проще, верно?

Я вспомнил тело на кровати, глядящие на меня крошечные обгоревшие фитильки свечей, немой вопрос «Почему я?», застывший на приоткрытых в финальной агонии губах.

– Сейчас подгоню машину, – сказал я.

Глава 9

– Как долго Мари Гилбо была с вами, сестра? – спросил Гарри.

Настоятельница монастыря Вилла Мадонна сестра Беатрис смотрела вдаль. На глазах ее блестели слезы.

– Более тридцати лет, – сказала она, вытирая щеку ладонью. – Как быстро они пролетели.

Сестре Беатрис, вероятно, было за семьдесят. Глаза у нее были зеленые, как листья дуба у нас над головами а кожа лица обветрилась так, что лишь добавляла возраст. На голове ее красовалась густая шапка коротких серебристых волос. Если бы я не знал, что она монахиня, то по ее мешковатым, выцветшим джинсам «левайс» и белой хлопковой рабочей рубахе мог бы решить, что она какой-нибудь ковбой из Оклахомы на пенсии. Когда мы приехали сюда пятнадцать минут назад, она по нашим лицам сразу все поняла и сказала: «Давайте выйдем на улицу. Не хочу, чтобы печальные вести оседали на этих стенах».

Она провела нас через большое главное здание на просторное заднее крыльцо под навесом из теса. Перед нами был цветник – неистовая палитра из белых, желтых и пурпурных полевых цветов. За ним расстилался луг, заканчивавшийся рощицей персиковых деревьев. В отдалении две женщины занимались ремонтом ограды: одна держала столб, другая прибивала к нему проволоку. Вокруг них суетилось с десяток коз. Некоторое время я смотрел на этих животных; они выглядят счастливыми, подумал я, насколько счастливыми могут быть козы.

– Я не знаю, как у вас происходят такие вещи… – запинаясь, начал Гарри, после того как сестра Беатрис поведала нам о годах, проведенных Мари Гилбо в монастыре. – Она пришла к вам сразу после школы или колледжа?

Сестра Беатрис сидела в кресле-качалке, а мы с Гарри – на большой деревянной скамье. Каждые несколько секунд она закрывала глаза, словно стараясь отгородиться от того ужаса, который мы принесли в это мирное убежище.

– Она была подкидышем, детектив Наутилус.

– Отказным ребенком? Вроде тех, которых оставляют на ступеньках?

– Действительно, ее нашли на наших ступеньках. Но она уже не была ребенком; по крайней мере, хронологически. В тот день, когда я открыла дверь навстречу этой плачущей отчаявшейся девушке, ей было двадцать два. Но Мари чувствовала себя потерянной, словно маленькая девочка в трущобах Рио или Калькутты. Я спросила ее, почему она пришла к нам. Знаете, что она мне ответила?

Гарри наклонился вперед.

– Что?

– Она сказала, что пришла на свет. И сказала это очень серьезно.

Гарри кивнул.

– Трудно отказать такому в приюте.

– Она начинала как волонтер. Мы предоставляли жилье в обмен на работу. Она трудилась безостановочно, как мул. Я говорила ей: «Успокойся, Мари, сделай перерыв. Эта работа никуда от тебя не убежит». Но в ответ она налегала еще сильнее, будто ей постоянно надо было быть в движении. Позднее она призналась, что постоянная работа приглушала ее воспоминания.

– Воспоминания о чем?

Сестра Беатрис смущенно отвела взгляд в сторону луга.

Две женщины перешли к следующему столбу изгороди. козы следовали за ними.

– Перед тем как она отправилась учиться, мы с ней говорили обо всем. Но все эти разговоры останутся между нами. Ее жизнь до… не предусматривала огласки.

За этими ее словами мне все же послышалась необходимость поговорить.

– Я уважаю ваши правила, сестра, но, возможно смерть Мари как-то связана с ее прошлой жизнью, той что превратила ее в ту потерянную маленькую, девочку много лет назад.

В глазах сестры Беатрис вспыхнул злой огонек, голос ее стал жестким.

– Ее бросили с самого рождения, детектив Райдер. Ее отец был зажиточным развращенным мужчиной, щеголявшим своим образом жизни. Мать же, напротив, – сдержанной и безразличной. Мари была случайным, нежеланным ребенком, и родители постоянно укоряли ее этим фактом, пока, в конце концов, не выставили за дверь, когда ей исполнилось семнадцать.

Гарри тяжело вздохнул, отведя глаза в сторону. Истории, которые так начинаются, редко имеют хороший конец.

– Поначалу свобода для робкой, но умной девушки стала неожиданным приключением, – продолжала сестра Беатрис. – Но отверженные непроизвольно ищут себе суррогатную семью. Она нашла ее в группе студентов академии искусств, которые были несколько старше ее. Они стали…

– Академии искусств в Париже? – перебил я ее, и словно холодная сталь коснулась моей спины.

Сестра Беатрис посмотрела на меня удивленно. И подозрительно.

– Как вы догадались?

– Не знаете ли вы, был ли среди этих студентов некто по имени Марсден Гекскамп?

Сестра Беатрис резко встала; пустое кресло-качалка мерно раскачивалось, постукивая о пол.

– Что вам об этом известно? – понизила она голос почти до шепота;

– Немного, имя и кое-что из его деяний. В качестве убийцы.

– Детектив, Мари никому не причинила вреда. Она лишь последовала за этой группой из Франции, и к этому времени зубы Марсдена Гекскампа уже рвали ее душу. Я знаю, что некоторые из последователей этого негодяя тоже были убийцами. Другие – просто наблюдателями. Гекскамп – этот цветок зла – любил всевозможные… эротические развлечения. Именно для этого он и использовал Мари. В других более темных действах этого ужасного человека – в убийствах – она не участвовала.

– Это она вам об этом рассказала? – спросил я.

– Мари отдала себя в руки Господа. После этого у нее не осталось никаких тайн. Она перестала смотреть в глаза дьявола и заглянула в глаза Бога. Я приняла ее отречение от позорного прошлого, и она говорила со мной обо всем, потому что стала свободной.

Я наклонился к ней поближе.

– Возможно, вопрос покажется вам грубым, но это очень важно. Была ли она когда-нибудь проституткой?

Сестра Беатрис странно посмотрела на меня.

– В классическом смысле этого слова – нет. Ее отец выплачивал ей немалое содержание для жизни вне дома. Первоначально именно наличие денег и привлекло к ней эту студенческую группу. Она не продавала себя за деньги незнакомым людям, но говорила так: «Для Гекскампа я была шлюхой». В этом смысле, мне кажется, она чувствовала себя проституткой.

– Расскажите про ее последние дни жизни здесь.

– Вставала до восхода солнца и работала, как всегда. Она любила трудиться в саду, консервировать фрукты кормить маленьких козлят. Как обычно, она была несколько взволнована предстоящей поездкой, главным образом, возможностью встреч с новыми людьми. Мари уехала, и больше мы о ней ничего не слышали.

– Можем мы осмотреть ее комнату? – спросил Гарри.

– Конечно.

Мы прошли за сестрой Беатрис через весь дом, мимо широких дверей тихой часовни с массивными деревянными скамьями, полукругом стоявшими перед большим распятием. Лучи солнца, пробивавшиеся сюда через цветные оконные витражи, были окрашены особенным алым цветом. Иисус, опустив глаза, смотрел вниз, несгибаемый в своих страданиях. Я поймал себя на мысли, что шел на цыпочках, пока мы не свернули в длинный коридор с дверьми по обе его стороны.

– Вот ее комната. Была ее…

Здесь все казалось обычным и безмятежным: в желтом свете, льющемся из большого окна, плясали золотистые пылинки; кровать, большой книжный шкаф, комод с выдвижными ящиками, письменный стол, стул, на полу небольшой плетеный коврик. Над столом висело распятие – уменьшенная версия того, что стояло в часовне. Меня привлекла одна деталь: венец размером со свадебный с острыми, как иголки, шипами.

– Может быть, вы обнаружили что-то, объясняющее исчезновение Мари? – спросил Гарри.

– Я посмотрела у нее в столе, но ничего там не нашла. Несколько дней назад приезжала полиция округа, но это было еще до того, как… как ее нашли…

Сестра Беатрис разрыдалась. Гарри подвел ее к стулу и помог сесть. Я осматривал книжные полки. Религиозные тома и биографии святых перемежались книгами по садоводству и животноводству. Здесь же – несколько детективов в бумажных обложках. В шкафу висела рабочая одежда, несколько платьев и брючных костюмов, две рясы. В комоде я тоже не нашел ничего предосудительного. Гарри умело встал между мною и сестрой Беатрис пока я рылся в белье сестры Мари, простом и без прикрас. Я заглянул под кровать, под матрас – ничего.

Далее – письменный стол. Небольшая пачка обтрепанных конвертов. И один нестандартный коричневый, на котором печатными буквами был написан только адрес монастыря.

– Это ее почта, сестра Беатрис?

– Да, за последние пару дней.

– Не возражаете, если я…

– Нет, прошу вас, делайте то, что считаете нужным.

Я вытащил из кармана куртки латексные перчатки и взял со стола коричневый конверт. Он был толщиной около сантиметра, проштампован в Мобиле в прошлую среду, на следующий день, после того как был снят номер в «Уютных хижинах». Я распечатал его и вытряхнул содержимое на стол.

Еще один конверт. Тоже коричневый, напоминающий тот, который, по описанию Лидии Барстоу, пришел Рубину Койлу.

– Почему-то мне кажется, что я знаю, что там внутри, – сказал Гарри.

Я вскрыл второй конверт и вытряхнул на ладонь два кусочка картона, склеенных между собой липкой лентой. Сняв ее, я разделил картонный сэндвич.

На руку мне упал кусочек чего-то яркого и красочного. Это был фрагмент рисунка на обрывке холста размером не больше почтовой открытки. Красные, белые и синие мазки, покрытые глазурью, имели удивительную глубину и объемную реалистичность. Он был поразительно красив. Присмотревшись повнимательнее, я заметил белую черточку, напоминавшую осколок кости, из которой сочится вязкое содержимое. По поверхности извивалось нечто, похожее на золоченых червей. Сестра Беатрис потянулась к рисунку, словно испытав действие магнита.

– Он прекрасен, – сказала она, пораженно замерев на месте. – И все же…

Гарри посмотрел на часы.

– Вот уже три часа, как мы выехали из Мобила, – сказал он. – Почему бы тебе не позвонить этому Уиллоу и не сказать, что компания продолжает действовать.

Глава 10

– Через неделю после того, как Гекскамп попал в тюрьму, я поселился на той же ферме, где он жил со своей бандой мутантов. – Уиллоу сделал паузу, чтобы отхлебнуть пиво из банки. – Полдюжины технарей-экспертов не нашли ничего. Но я шел по следам этого монстра долгие месяцы. И когда я увидел его во плоти, пребывающего в тени своего монументального эго, я понял, что за этим должно было остаться что-то материальное. Я думал тогда о каких-то символических предметах, сопровождающих его убийства, возможно фотоснимках. Не мог такой тип обойтись без пафоса и не оставить что-то на память о себе.

Я положил катер в дрейф; Уиллоу сидел напротив меня в плетеном кресле. Гарри прислонился к опоре навеса. Плывшие над бухтой кучевые облака казались бронзовыми в последних лучах заходящего солнца. Западный бриз несколько сдувал жару, и на воде можно было чувствовать себя более-менее сносно.

– Я ночевал там, держал свою одежду в его шкафу, хранил свою еду в его холодильнике. Однажды утром я сидел за столом в сарае, переоборудованном под студию, где он работал. Мне захотелось по нужде, и поскольку до дома было не меньше сотни метров, я направился в уборную на улице. Меня вдруг осенило, что, если бы такой извращенец захотел что-то спрятать, он счел бы хорошим местом кучу дерьма. Я сходил за фонариком и при осмотре старого сортира на два очка обнаружил жилку высокопрочной монолески, уходящую под настил.

– Ну и как, удалась рыбалка? – спросил я.

– Я выудил оттуда водонепроницаемый чемоданчик. Внутри находились свернутые в рулоны небольшие холсты с его картинами, а также незаконченные работы.

– Что на них было изображено? – Я вдруг осознал, что спросил об этом шепотом.

– Великолепно выполненный череп, грудная клетка с остатками гниющего мяса на ребрах. Были там и несколько страниц его философских размышлений – мрачных, гнетущих, видимо, сделанных под впечатлением непосредственного контакта с некоторыми жертвами. И еще стихи, посвященные великолепию финального момента.

В общем, уродство, облаченное в вычурные слова.

– Господи Иисусе, – прошептал Гарри.

– Иисуса рядом с Марсденом Гекскампом никогда не было. Он – исчадие ада.

– Что вы сделали со всем этим? – спросил Гарри. – Вы кому-нибудь показали содержимое чемоданчика?

Он покачал головой.

– Я отвез его в полицию Мобила, и через два дня он исчез. Бесследно улетучился. К счастью, для суда эти улики уже не требовались; кровавый шлейф его преступлений и без того был подтвержден убедительными доказательствами. А вскоре после этого Гекскамп был убит. Но тут же страну захлестнули новые сенсации. Если вы знакомы с новейшей историей, то вспомните, что…

– Гекскампу приговор вынесли утром. А в тот же день после обеда стреляли в Джорджа Уоллеса.[13]

Уиллоу кивнул.

– Это была волна политических убийств, затмившая все менее значительное. И Марсдена Гекскампа просто смыло из памяти общественности.

– А как же вы?

– Я под прикрытием отправился расследовать убийство профсоюзного лидера. Но все последующие годы это дело, эти предметы не выходили у меня из головы. Кстати, последние слова Гекскампа, детектив Наутилус, были адресованы мне. Он сказал: «Следи за искусством, Джейкоб». А затем этот маленький сукин сын опрокинулся и умер.

– Так, значит, более тридцати лет вы следили за искусством? – спросил Гарри.

Уиллоу почувствовал намек на некий его пунктик. Взгляд его стал тверже, но голос оставался ровным.

– Последние тридцать лет, детектив, я по большей части занимался тем же, чем занимаются все остальные, работал, ходил за покупками, платил налоги, рыбачил, когда выдавалась возможность, – разумными, нормальными вещами. Но время от времени случай сталкивал меня с людьми, находящимися за гранью, всякими садо-мазо-дерьмо-и-так-далее. Думаю, они и вам знакомы – эти люди без души.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Групповые дома – специальные дома, где люди с расстройствами и патологией живут и их обучают самопомощи, навыкам совместной жизни и работы. (Здесь и далее примеч. пер.)

Вернуться

2

Коттон Мэзер (1663–1728) – знаменитый священник и ученый из Новой Англии. Прославился трактатами, посвященными демонологии; идеологически обосновал «охоту на ведьм» в г. Сейлеме (салемские ведьмы) в 1692–1693 годах.

Вернуться

3

Дадли Справедливый – главный герой одноименной комедии, США, 1999; самый бестолковый полицейский в мире.

Вернуться

4

Администрация США по контролю за применением законов о наркотиках.

Вернуться

5

Джон Ли Хукер – американский темнокожий блюзовый певец, гитарист.

Вернуться

6

«Бедные белые отбросы» – презрительное прозвище белых американцев, не получивших образования, безработных или низкооплачиваемых. Употребляется главным образом по отношению к южанам.

Вернуться

7

Перегрузка при ускорении, втрое превышающем ускорение силы тяжести.

Вернуться

8

Джейн Доу – нарицательное именование лица женского пола, чье имя неизвестно или по тем или иным причинам не оглашается.

Вернуться

9

Faux pas – ложный шаг, проступок (фр.)

Вернуться

10

«Лунная река» («Moon River») – баллада композитора и дирижера Генри Манчини к кинофильму «Завтрак у Тиффани».

Вернуться

11

Джесси Джеймс (Вудсон) – знаменитый бандит, герой многочисленных вестернов, баллад и преданий.

Вернуться

12

Дэвид Беркович – первый серийный убийца из Нью-Йорка.

Вернуться

13

Джордж Уоллес – политический деятель, губернатор Алабамы, кандидат на пост президента. Во время предвыборной кампании 1972 года на него было совершено покушение, в результате которого он был частично парализован.

Вернуться