# Каин и Авель

Джеффри Арчер

Их объединяло только одно – всепоглощающая ненависть друг к другу.

Уильям Лоуэлл Каин и Авель Росновский – сын американского банкира-миллиардера и нищий польский иммигрант – родились в один день на противоположных концах земли, но судьба свела их вместе в беспощадной борьбе за власть и богатство.

> «У Джеффри Арчера есть гениальный талант сочинить лихо закрученную историю…»

> Дейли Телеграф

## КНИГА ПЕРВАЯ

### 1

18 апреля 1906 года. Слоним, Польша

Она прекратила кричать только тогда, когда умерла. И тогда кричать начал он.

Мальчик, охотившийся на кроликов в лесу, не был уверен в том, что насторожило его больше: последний крик женщины или первый крик ребёнка. Он резко оглянулся, ощутив возможную опасность, и стал обшаривать глазами местность в поисках животного, которому явно было очень больно. До сих пор он не знал зверя, который мог бы так кричать. Он осторожно сделал шаг навстречу звуку, который превратился в жалобный вой, но и теперь он не напоминал звук какого-нибудь животного из известных ему. Хорошо бы, зверь оказался достаточно маленьким, чтобы он мог его убить, – по крайней мере, на обед будет не крольчатина.

Мальчик неслышно двигался к реке, откуда доносился, отражаясь от деревьев, странный звук. Он кожей чувствовал, как его охраняет лес вокруг. Никогда не останавливайся на открытых местах, – учил его отец. Добравшись до опушки, он смог разглядеть всю долину, простиравшуюся до реки, но даже тогда ему понадобилось время, чтобы понять, – странные крики издаёт не простое животное. Он подкрался поближе по направлению к визгу, теперь уже он шёл по открытому месту, беззащитный. И тут он внезапно увидел лежащую женщину с подолом, задранным выше талии, и широко раздвинутыми голыми ногами. Он никогда не видел женщин в таком положении. Подбежал к ней и уставился на живот, боясь прикоснуться. А между ногами женщины лежал маленький мокрый розовый зверёк, привязанный к женщине чем-то, напоминающим верёвку. Молодой охотник сбросил только что освежёванные тушки кроликов и опустился на колени рядом с маленьким существом.

В ошеломлении он уставился на него долгим взором, а затем посмотрел на мать и тут пожалел о своём решении. Она уже остыла до посинения, её усталое двадцатитрехлетнее лицо показалось мальчику пожилым. Наконец ему стало ясно, что она мертва. Он поднял скользкое тельце. Если бы его спросили, зачем он это делает, хотя никто не спрашивал, он бы ответил, что его встревожили ноготки, царапавшие морщинистое личико. И только тут он понял, что мать и ребёнок всё ещё соединены мокрой верёвкой.

Он уже видел, как рождаются ягнята, это было несколько дней назад, и теперь он пытался вспомнить. Да, именно так делал пастух, но хватит ли у него духу сделать то же самое с ребёнком? Плач прекратился, и он понял, что решать надо быстро. Вытащил нож, тот самый, которым он свежевал кроликов, вытер его об рукав и, поколебавшись секунду, обрезал верёвку как можно ближе к телу малыша. Из обоих концов разреза потекла кровь. А что делал пастух, когда ягнёнок рождался? Он завязывал узел, чтобы остановить кровь. Конечно, конечно, надо нарвать травы вокруг себя и быстро перевязать пуповину. Потом он взял ребёнка на руки и медленно поднялся с колен, оставив на земле трёх убитых кроликов и мёртвую женщину, только что родившую ребёнка. Перед тем как окончательно повернуться к ней спиной, он свёл её ноги вместе и спустил подол до колен. Ему показалось, что так будет лучше.

– Боже, – сказал он громко, поскольку это было слово, которое он постоянно говорил первым, когда делал что-то очень хорошее или очень плохое, хотя на этот раз он не был уверен в том, что именно он сделал.

Теперь юный охотник поспешил к дому, где, как он знал, его мать готовит ужин и ждёт только его кроликов, всё остальное уже должно быть готово. Она спросит его, сколько он поймал сегодня, – для семьи из восьми человек ей нужно как минимум три. Иногда ему удавалось добыть утку, гуся или даже фазана, забредавшего из угодий барона, на которого работал отец. Сегодня он поймал другого зверя, и когда добрался до дома, то не решился взять свою добычу в одну руку, чтобы другой открыть дверь, а начал пинать её ногой, пока мать не открыла ему. В молчании он протянул ей своё приношение. Она не спешила взять у него малыша, а стояла, держась рукой за грудь, уставившись на печальное зрелище.

– Боже святый! – воскликнула она и перекрестилась.

Мальчик смотрел в лицо матери, пытаясь найти в нём следы удовольствия или гнева. Её глаза начинали светиться нежностью, которую мальчик никогда раньше в них не видел. И тогда он понял, что его поступок, видимо, был хорош.

– Это ребёнок, мама?

– Это маленький мальчик, – сказала мать, горестно кивнув головой. – Где ты его нашёл?

– Там, на реке, мама, – ответил он.

– А мать?

– Мертва.

Она снова перекрестилась.

– Быстрее беги и скажи отцу, что случилось. Пусть он найдёт Урсулу Войнак из поместья. Отведи их обоих к матери, а затем возвращайтесь все сюда.

Юный охотник отдал малыша матери, счастливый от того, что не уронил скользкую находку. Освободившись от добычи, он вытер руки об штаны и побежал на поиски отца.

Мать плечом толкнула дверь и попросила старшую дочь поставить на плиту горшок с водой. Сама же она села на деревянный табурет, расстегнула блузку и воткнула уставший сосок в маленький морщинистый рот. София, её младшая шестимесячная дочь, останется без ужина сегодня. Впрочем, как и вся семья.

– И зачем? – громко спросила женщина, укрывая шалью ребёнка, лежавшего на руке. – Бедная крошка, ты же не доживёшь до утра.

Но она не сказала этих слов Урсуле Войнак, когда повитуха позднее той ночью обмывала маленькое тельце и обрабатывала пупок. Муж стоял в стороне и наблюдал за происходящим.

– С гостем в дом приходит Бог, – сказала женщина, цитируя старую польскую пословицу.

Её муж сплюнул на пол.

– Да холера с ним. У нас достаточно собственных детей. Женщина притворилась, что не слышит, гладя тёмные редкие волосы на головке ребёнка.

– Как мы его назовём? – спросила она, поднимая глаза на мужа.

Он пожал плечами.

– Плевать! Пусть сойдёт в могилу безымянным.

### 2

18 апреля 1906 года. Бостон, штат Массачусетс

Доктор подхватил новорождённого ребёнка за лодыжки и хлопнул по попке. Дитя начало кричать.

В Бостоне, штат Массачусетс, есть больница, где заботятся в основном о тех, кто страдает от болезней богатых людей и по избранным поводам позволяет себе принимать новых богатых детей. Там матери не кричат и уж, конечно, не рожают в верхней одежде. Это неприлично.

Молодой человек мерил шагами пространство за дверьми родильной палаты, внутри неё делали своё дело два акушера и семейный врач. Этот отец не верил в те риски, с которыми связаны первые роды. Два акушера получат солидные гонорары только за то, что стоят рядом и следят за событиями. Один из них должен был позднее отправиться на обед и потому под длинным белым халатом на нём был надет парадный костюм, он просто не мог позволить себе не присутствовать при этих родах. Все трое предварительно тянули спички, чтобы решить, кто будет принимать роды, и победил доктор Макензи. А что, звучное, надёжное имя, думал отец, шагая взад и вперёд по коридору.

Казалось, у него не было оснований для тревоги. Этим утром Ричард в красивом экипаже привёз свою жену Анну в больницу. Она подсчитала, что сегодня – двадцать восьмой день её девятого месяца. Схватки начались вскоре после завтрака, и его заверили, что роды начнутся не ранее, чем его банк закончит работу. Сам он был человеком дисциплинированным и не видел причин, по которым роды должны нарушать его тщательно распланированную жизнь. И, тем не менее, продолжал нервно шагать. Медсёстры и молодые врачи пробегали мимо него; завидев его, они начинали говорить тише и переходили на прежний тон, только оказавшись вне досягаемости его ушей. Он не обращал на это внимания, потому что в его присутствии так делали все. Многие из них никогда не видели его в лицо, но все знали, кто он такой.

Если это – мальчик, сын, он, возможно, построит в больнице новое крыло детского отделения, оно ведь так нужно. Он уже построил библиотеку и школу. Будущий отец попытался читать вечернюю газету, смотря на слова, но не понимая их смысл. Он волновался, даже нервничал. Ведь они же (а он говорил «они» почти про всех) так никогда и не поймут, что это должен быть мальчик. Мальчик, который однажды займёт его место президента банка.

Он перевернул страницы «Вечерних ведомостей». Бостонский «Ред сокс» разбил «Хайлендеров» из Нью-Йорка, – кто-то будет веселиться. Он вспомнил заголовки на первой полосе и вернулся к ней. Самое сильное землетрясение в истории Америки. Разрушения в Сан-Франциско, по крайней мере, четыреста человек погибло, – горевать будут другие. Он ненавидел всё это. Эти события будут затмевать рождение его сына. Люди будут помнить, что в этот день случилось что-то ещё.

Ему и на секунду не приходило в голову, что у него могла родиться девочка. Он раскрыл финансовый раздел и сверился с биржевыми котировками, резко пошедшими вниз. Это чёртово землетрясение на сотню тысяч долларов уменьшило его собственные активы в банке, но, поскольку его личное состояние превышало шестнадцать миллионов долларов, что, согласитесь, очень мило, то понадобится нечто более крупное, чем калифорнийское землетрясение, чтобы задеть его. Теперь он может жить на проценты от процентов, так что шестнадцатимиллионный капитал нетронутым достанется его сыну, ещё не родившемуся. Он продолжил шагать и делать вид, что читает «Ведомости».

Акушер в парадном костюме вышел из родильного отделения, чтобы доложить новость. Он должен был, как казалось ему самому, сделать хоть что-то, чтобы оправдать огромный незаработанный гонорар, а из всех троих он был одет наиболее подходящим образом. Двое мужчин какое-то время поедали глазами друг друга. Доктор немного нервничал, но не собирался выказывать своё состояние перед отцом.

– Поздравляю вас, сэр. У вас сын, милый маленький мальчик.

«До чего же глупые замечания делают люди, когда рождается ребёнок», – подумал отец. Каким же ещё он может быть, если не маленьким? Сообщение ещё не очень дошло до него: у него сын. Он почти возблагодарил Бога. Акушер позволил себе вопрос, чтобы прервать молчание.

– Уже решили, как вы его назовёте?

Отец ответил без колебаний:

– Уильям Лоуэлл Каин.

### 3

Волнения и суматоха по поводу появления младенца улеглись, и вся остальная семья отправилась спать, а мать ещё долго не могла заснуть, держа малыша на руках. Елена Коскевич верила в жизнь и доказала свою веру тем, что родила девятерых детей. Она потеряла троих в младенчестве, хотя сделала всё, чтобы спасти их.

Теперь, в возрасте тридцати пяти лет, она знала, что её когда-то похотливый Яцек не сделает ей больше ни сына, ни дочь. Зато Бог дал ей этого ребёнка, и он, конечно же, выживет. Вера Елены была простой, и это было хорошо, поскольку её судьба никогда не давала ей шанса на что-то большее, чем простая жизнь. Она была худой, но не потому, что хотела быть такой, а от недоедания, тяжёлого труда и отсутствия лишних денег. Ей и в голову не приходило жаловаться, но морщины на её лице шли бы скорее бабушке, чем матери, если смотреть на неё из сегодняшнего дня.

Елена так сильно сжала уставшую грудь, что вокруг сосков появились тёмные красные пятна. Показались несколько капелек молока. В свои тридцать пять – на половине жизненного пути – у всех есть ценный опыт для передачи по наследству, а у Елены Коскевич он был теперь первоклассным.

– Мамина крошка, – нежно прошептала она малютке и провела сосками, смоченными молоком, по его морщинистому рту. Голубые глазки открылись, и ребёнок начал сосать, а на его носике от усердия появились крохотные капельки пота. Наконец мать, сама того не желая, провалилась в глубокий сон.

Яцек Коскевич, тяжёлый недалёкий человек с пышными усами – единственным символом самоутверждения, который он мог себе позволить, ведя в остальном холопский образ жизни, – нашёл жену с ребёнком на руках в кресле-качалке, когда проснулся в пять утра. В ту ночь он даже не заметил, что ее нет рядом с ним в постели. Он посмотрел на младенца, который, слава Богу, перестал, наконец, плакать. Не помер ещё? Яцек подумал, что самым простым выходом из положения будет отправиться на работу и не вмешиваться в эти дела, пусть женщина сама занимается жизнью и смертью, его дело – быть в имении барона с первыми лучами солнца. Он сделал несколько добрых глотков козьего молока и вытер свои шикарные усы рукавом. Затем он схватил одной рукой краюху хлеба, а другой – капканы и ловушки и выскользнул из дома по-тихому, чтобы не разбудить женщину, которая могла бы заставить его влезть в это дело. Он шёл по дороге к лесу, не думая о маленьком незваном госте иначе, как в предположении, что он видел его в последний раз.

Флорентина, старшая дочь, была готова выйти на кухню как раз тогда, когда старые часы, вот уже сколько лет показывавшие своё собственное время, возвестили, что, по их мнению, теперь шесть часов. Это был всего лишь вспомогательный механизм для тех, кто хотел знать, пора ли вставать и не пора ли ложиться в постель. Среди ежедневных обязанностей Флорентины было приготовление завтрака, что само по себе было несложным делом: разлить на всех козье молоко и дать по ломтю ржаного хлеба. Впрочем, решение этой задачи требовало соломоновой мудрости: надо было сделать так, чтобы никто не жаловался на размер порции соседа.

Флорентина поражала своей красотой всех, кто видел её в первый раз. Конечно, плохо, что за последние три года у неё было только одно платье, которое она носила постоянно, но те, кто мог по-разному взглянуть на девочку и её окружение, понимали, почему Яцек влюбился в её мать. Длинные волосы Флорентины сверкали, а в её газельих глазах мелькали дерзкие искорки наперекор обстоятельствам низкого происхождения и скудного стола.

Она на цыпочках подошла к колыбели и уставилась на мать и малыша, которого полюбила сразу. В её восемь лет у неё никогда не было куклы. Она и видела-то только одну, когда семья получила приглашение на празднование дня святого Николая в замке барона. Но даже тогда ей не удалось потрогать красивую игрушку, и теперь она испытывала необъяснимый порыв подержать малютку в руках. Она наклонилась, взяла ребёнка из рук матери и, глядя в его голубые глазки – такие голубые! – начала напевать. После тепла материнской груди малышу стало холодно в руках девочки, и это ему не понравилось. Он начал плакать, чем разбудил мать, единственным чувством которой было чувство вины за то, что позволила себе уснуть.

– Святый Боже, да он ещё жив, – сказала она Флорентине. – Приготовь мальчикам завтрак, а я попробую покормить его ещё раз.

Флорентина неохотно вернула малютку матери и стала наблюдать, как её мать в очередной раз пытается выжать свою больную грудь. Девочка стояла как зачарованная.

– Торопись, Флора, – напустилась на неё мать, – остальная семья тоже должна поесть.

Флорентина подчинилась, а её братья, спавшие на чердаке, начали спускаться вниз. Они поцеловали матери руку вместо приветствия и уставились на пришельца с трепетом. Всё, что они знали, сводилось к тому, что этот новенький пришёл вовсе не из живота матери. Флорентина была слишком взволнована, чтобы завтракать, и мальчики без раздумий разделили её порцию, оставив на столе только порцию матери. Они разбрелись по своим ежедневным делам, и никто не заметил, что их мать не съела ни крошки с момента появления ребёнка.

Елена Коскевич была рада, что её дети так рано научились заботиться о себе. Они умели кормить животных, доить коз и коров, ухаживать за огородом и выполняли свои ежедневные обязанности без её помощи и понукания. Когда вечером Яцек вернулся домой, она внезапно вспомнила, что не приготовила ему ужин, но Флорентина уже забрала кроликов у своего брата-охотника Франтишека и быстро начала их готовить. Флорентина была горда своей ответственностью за вечернюю трапезу, ибо она ей поручалась только тогда, когда была больна мать, а Елена Коскевич редко могла позволить себе такую роскошь. Франтишек принёс домой четырёх кроликов, а отец – шесть грибов и три картофелины, – сегодня будет настоящий пир.

После еды Яцек Коскевич сел на стул у огня и в первый раз внимательно осмотрел ребёнка. Взяв его под мышки и поддерживая большими пальцами беспомощную головку, он взглядом охотника осмотрел тельце. Морщинистое и беззубое лицо младенца скрашивали только красивые синие глазки, смотревшие в пустоту. Но что-то на теле ребёнка вдруг привлекло внимание Яцека. Он нахмурился и потёр маленькую грудь пальцами.

– Ты видела это, Елена, – сказал он, тыкая пальцем в рёбра малыша. – У этого уродливого выродка только один сосок.

Его жена нахмурилась и тоже начала тереть кожу на груди, как будто эти движения могли снабдить ребёнка недостающей деталью. Её муж был прав: маленький бесцветный левый сосок был на месте, а там, где должен быть его зеркальный собрат на правой стороне, кожа груди была совершенно гладкой и одинаково розовой.

Женские предрассудки взыграли немедленно.

– Сам Бог послал его мне, – воскликнула она. – Видишь отметину?

Мужчина протянул ей малыша.

– Ты дура, Елена. Этого ребёнка женщине сделал человек с дурной кровью. – Он плюнул в огонь, чтобы подчеркнуть своё отношение к родителям ребёнка. – В любом случае я и картофелины не поставлю на то, что он выживет.

Яцеку Коскевичу было бы жаль даже картофелины ради жизни ребёнка. Он не был по натуре чёрствым человеком, но это был не его мальчик, а ещё один рот, который надо кормить, он только усложнял проблему. Но, если этому суждено случиться, то не его дело вопрошать Всемогущего, и, не думая больше о малыше, он погрузился в глубокий сон у огня.


По мере того как шли дни, даже Яцек Коскевич начал верить, что ребёнок может выжить, и если бы он был спорщиком, то проиграл бы картофелину. Его старший сын-охотник с помощью младших братьев смастерил малышу колыбель. Флорентина сшила ему бельё, нарезав заготовки из собственных старых платьев и сшив их вместе. Выбор имени для малыша вызвал в семье такие споры, каких не случалось в течение многих месяцев до этого, только отец не высказывал по этому поводу никакого мнения. Наконец все сошлись на Владеке, и в следующее воскресенье в часовне обширного баронского поместья ребёнка окрестили Владеком Коскевичем. Мать возблагодарила Бога за его жизнь, а отец, как всегда, самоустранился от какого-либо участия.

Вечером был устроен небольшой пир, чтобы отметить крещение, – украшением его стал гусь, присланный в подарок из баронского имения. Все наелись от души.

С того дня Флорентина выучилась делить на девять.

### 4

Анна Каин мирно проспала всю ночь. Когда медсестра вернула ей сына Уильяма после завтрака, ей уже не терпелось снова взять его на руки.

– А теперь, миссис Каин, – весело сказала сестра, – не пора ли позавтракать и малышу?

Она усадила Анну, внезапно почувствовавшую, как распухла у неё грудь, в кровати и помогла двум новичкам в незнакомой им дотоле процедуре. Анна, понимавшая, что проявление недоумения будет рассматриваться как отсутствие материнского чувства, уставилась в синие глазки малыша, гораздо более тёмно-синие, чем у отца. Постепенно она осваивалась со своим новым состоянием, и оно ей нравилось. В свои двадцать два года она и не догадывалась, что ничего не знает. Урождённая Кэббот, вышедшая замуж за наследника семьи Лоуэллов, а теперь родившая ему первенца, она была воплощением традиции, которая в двух словах была изложена в стишках на карточке, присланной старым школьным другом:

А это город Бостон
Край бобов и трески,
Здесь Кэбботы говорят только с Лоуэллами,
А Лоуэллы говорят только с Богом.

Анна провела полчаса в разговоре с Уильямом, но тот не очень реагировал на неё. Затем его унесли спать.

Анна доблестно отвернулась от фруктов и конфет, которыми был завален столик рядом с её кроватью: она была исполнена решимости влезть во все свои старые платья к летнему сезону и вновь занять своё заслуженное место во всех модных журналах. Разве принц Гаронны не сказал, что она – единственное, что есть красивого в Бостоне? Её длинные золотистые волосы, тонкие черты лица и стройная фигура вызывали восхищение даже в тех городах, где она никогда не была. Она придирчиво посмотрела на себя в зеркало. На лице – ни единого следа родов, люди с трудом поверят, что она – мать крепкого мальчика. Слава Богу, мальчик оказался крепким.

Она съела лёгкий обед и приготовилась к приёму посетителей, которых уже отобрал её личный секретарь на вторую половину дня. Видеться с ней в первые дни было разрешено только членам семьи и самым близким друзьям, остальным будут говорить, что она пока не готова принимать. Но поскольку Бостон – это последний из оставшихся в Америке городов, где каждый житель с величайшей точностью знает своё место в социальной иерархии, неожиданные гости были маловероятны.

Палата, в которой она лежала в одиночестве, могла бы вместить ещё пять кроватей, если бы не была заставлена цветами. Анна включила электрический свет, для неё он всё ещё был в новинку. Ричард и она ждали, пока Кэбботы не провели его у себя, что весь Бостон воспринял как свидетельство допустимости электромагнитной индукции в приличном обществе.

Первым посетителем была свекровь Анны миссис Томас Лоуэлл Каин, глава семьи после смерти мужа, случившейся за год до этого. В свои немалые уже годы она в совершенстве владела техникой величавого вторжения в комнату – к своему полному удовлетворению и несомненному смущению присутствующих. Она была одета в длинное платье, которое скрывало её лодыжки, – единственный человек, видевший их, был теперь мёртв. Она всегда была худощава. На её взгляд, толстые женщины символизировали дурную диету и ещё более дурную породу.

Она была теперь самой старшей из всех живых Лоуэллов, старшей из Каинов. Поэтому и она сама, и другие считали, что она должна первой посмотреть на своего новорождённого внука. И потом, разве не она устроила встречу Анны и Ричарда? Любовь мало значила для миссис Каин. Она всегда могла найти общий язык с богатством, положением и престижем. Любовь – это замечательно, но, как правило, она оказывается скоропортящимся товаром, в отличие от первых трёх. Она одобрительно поцеловала невестку в лоб. Анна нажала кнопку на стене, и раздался тихий сигнал. Звук застал миссис Каин врасплох, она не верила в то, что электричество войдёт в обиход. Появилась медсестра с наследником. Миссис Каин осмотрела его, фыркнула от удовлетворения и жестом попросила их удалиться.

– Молодец, Анна, – сказала старая дама, как будто её невестка выиграла школьные спортивные состязания. – Мы все очень гордимся тобой.

Собственная мать Анны, миссис Эдвард Кэббот, прибыла несколькими минутами позже. Она, как и миссис Каин, последние годы вдовела и так мало отличалась от неё внешне, что издалека их часто путали друг с другом. Но, надо отдать ей должное, она проявила куда больше внимания к внуку и дочери. Далее инспекция переместилась к цветам.

– Как мило, что Джексоны не забыли, – проговорила миссис Кэббот.

Миссис Каин подошла к этому занятию гораздо тщательнее. Она окинула взглядом нежные бутоны, а затем сосредоточилась на карточках с именами дарителей. Она шептала про себя имена, и сердце её успокаивалось: Адамсы, Лоуренсы, Лоджи, Хиггинсоны. Ни одна из бабушек не комментировала имён, которых не знала, они уже давно вышли из того возраста, когда хочется знакомиться с новыми вещами или людьми. Они обе чувствовали себя довольными, ведь родился наследник, и, похоже, вполне здоровый. Они обе теперь считали, что их последний семейный долг успешно – хотя и не ими лично – выполнен и они теперь могут перейти с авансцены в хор.

Они обе ошибались.


Близкие друзья Анны и Ричарда пошли потоком во второй половине дня с подарками и наилучшими пожеланиями, причём первые были из золота или серебра, а вторые произносились с утончённым акцентом бостонского высшего света.

Когда после окончания рабочего дня к ней приехал муж, Анна была уже слегка утомлена. Ричард впервые в своей жизни выпил шампанского за обедом, – на этом настаивал старый Амос Кербс, и молодой отец не мог отказаться в присутствии всех членов Соммерсет-клуба. Он показался своей жене менее строгим, чем обычно. В длинном сюртуке и брюках в тонкую полоску он выглядел солидно, – чему способствовал рост в 186 сантиметров, – а его чёрные волосы с пробором посередине ярко блестели в свете огромной электрической лампы. Немногие смогли бы точно определить его возраст, догадаться, что ему всего тридцать три, ведь молодость никогда ничего не значила для него, важна была лишь внутренняя сущность.

Уильяма Лоуэлла Каина вновь внесли в палату, и отец осмотрел его так, будто сводил баланс в конце банковского дня. Всё, похоже, в порядке. У мальчика две ноги, две руки, десять пальцев на руках, десять – на ногах. Ричард не увидел ничего, что удивило бы его, и взмахом руки попросил унести ребёнка.

– Вчера вечером я дал телеграмму директору школы Святого Павла. Уильям зачислен на сентябрь 1918 года.

Анна ничего не сказала. Было ясно, что Ричард начал работать над карьерой Уильяма.

– Ну и как, дорогая, ты уже полностью оправилась? – продолжил он расспросы. Сам Ричард не провёл в больнице ни единого дня за все свои тридцать три года.

– Да, то есть нет, я думаю, что да, – робко ответила ему жена, подавляя подступающие слёзы, которые, как она знала, будут неприятны мужу. Ответ на его вопрос был не таким, какой Ричард мог бы понять. Он поцеловал жену в щёку и вернулся в своём прекрасном экипаже в Красный дом, их фамильный особняк на площади Луисбург. С прислугой, малышом и его няней здесь теперь придётся кормить девять ртов, но Ричард не задумывался над этим.

Уильям Лоуэлл Каин получил церковное благословение и имя, которое ему дал отец ещё до рождения, в протестантской епископальной церкви Святого Павла в присутствии всех значительных особ Бостона. Архиепископ Лоуренс лично вёл службу, а Дж. П. Морган и Алан Ллойд, банкиры с безупречной репутацией, вместе с Милли Престон, лучшей подругой Анны, были избраны на роль крёстных родителей. Его преосвященство окропил святой водой головку Уильяма, и ребёнок не пикнул. Он уже усвоил подход настоящего аристократа к жизни.

Анна возблагодарила Бога за рождение здорового ребёнка, а Ричард возблагодарил Его за то, что у него есть сын, которому он оставит своё состояние. И всё-таки, подумал он, возможно, для подстраховки следует завести ещё одного. Он посмотрел на свою жену и остался ею очень доволен.

## КНИГА ВТОРАЯ

### 5

Владек Коскевич рос медленно, и его приёмная мать скоро поняла, что со здоровьем у мальчика всегда будут проблемы. Он подхватывал ту же заразу и болезни, что и все растущие дети, но также и такие, каких у детей вообще, кажется, не бывает, и неизменно заражал всех остальных Коскевичей без исключения. Елена относилась к нему как к любому своему ребёнку и всегда решительно защищала его, когда Яцек начинал винить не Бога, а Дьявола за появление Владека в их маленьком доме. С другой стороны, Флорентина заботилась о Владеке, как будто это был её собственный ребёнок. Она полюбила его с того момента, когда в первый раз увидела его, и с силой тем большей, что она основывалась на страхе, что никто не возьмёт замуж нищую дочь охотника. Поэтому ей суждено остаться без детей. Её ребёнком стал Владек.

Старший из братьев – тот, что нашёл Владека, – относился к нему как к игрушке, но в следующем январе он должен был оставить школу и приступить к работе в имении барона, а забота о детях – это женское дело, так учил его отец. Три младших брата – Стефан, Йозеф и Ян – не проявляли большого интереса к Владеку, а оставшийся член семьи – маленькая София – довольствовалась тем, что играла и обнималась с ним.

А вот характер и ум Владека разительно отличались от ума и характера собственных детей Коскевичей. Никто не мог отрицать ни физических, ни интеллектуальных различий. Все Коскевичи были высокими, ширококостными, светловолосыми и сероглазыми. Владек был невысок, полноват, темноволос, а глаза у него были ярко-синими. Коскевичи имели минимум притязаний на образование и уходили из деревенской школы, как только позволяли возраст или обстоятельства. А Владек, поздно начав ходить, заговорил в полтора года. Читать научился в три, ещё не умея самостоятельно одеваться. Писа́ть научился в пять, но продолжал писать в постель.

Он стал предметом отчаяния отца и гордости – матери. Его первые четыре года на земле были знаменательны только тем, что он постоянно пытался её покинуть из-за болезней, а Елена и Флорентина старались, чтобы у него это не получилось. Он босиком бегал по деревянному дому, одетый в лоскутную одежду, на шаг позади матери. Когда Флорентина возвращалась из школы, он переключал внимание на неё, не отходя от неё ни на секунду, пока она не укладывала его спать. Деля еду на девять частей, Флорентина часто жертвовала половину своей доли Владеку, а когда он болел, отдавала всю. Владек носил одежду, которую она шила для него, пел песни, которым она его научила, и пользовался немногочисленными игрушками и подарками, выпадавшими на её долю.

Поскольку большую часть дня Флорентина была в школе, Владек с ранних лет хотел ходить туда с нею. Как только ему разрешили («Только крепко держаться за руку Флорентины, пока не войдёшь в школу», – требовала мать), он прошёл с ней почти десять вёрст до Слонима, чтобы начать учёбу.

Школа понравилась Владеку с первого дня, она стала для него побегом из жалкого домишки, который до того составлял весь его мир. В школе он впервые в жизни столкнулся с жестокими последствиями русской оккупации Восточной Польши. Он узнал, что его родным польским языком можно пользоваться только в семье, дома, а в школе нужно говорить исключительно по-русски. Он почувствовал в детях вокруг себя яростную гордость за угнетённый родной язык и культуру. Он тоже чувствовал эту гордость.

К своему удивлению, он обнаружил, что его школьный учитель Котовский не умаляет его талантов, как это делал отец. Он, как и дома, был самым младшим в классе, но вскоре поднялся над своими одноклассниками во всех отношениях, кроме своего роста. Его некрупная фигура вводила в постоянное заблуждение относительно его истинных способностей: люди всегда считают, что чем больше, тем лучше. К пяти годам Владек был первым в классе по всем предметам, кроме слесарных работ.

По вечерам, вернувшись домой, другие дети играли, собирали ягоды, рубили дрова, ловили кроликов или шили, а Владек читал и читал до тех пор, пока не добрался до учебников, которые ещё не читали даже его старшие брат и сестра. Постепенно Елена Коскевич начинала понимать, что получила больше, чем надеялась, когда её сын-охотник принёс домой маленькую зверушку вместо кроликов. Владек уже стал задавать вопросы, на которые она не могла ответить. Вскоре Елена поняла, что не в состоянии справиться с этой ситуацией, но не знала, как поступить. Она неуклонно верила в судьбу, поэтому не удивилась, когда решение было принято за неё.

Однажды вечером осенью 1911 года случился первый поворот в жизни Владека. Семья только что завершила свой немудрящий ужин, состоявший из свекольного супа с фрикадельками; Яцек Коскевич сидел, похрапывая, у очага, Елена шила, а дети играли. Владек сидел у ног матери и читал. Вдруг, перекрывая шум, создаваемый Стефаном и Йозефом, ссорившимися из-за очередной раскрашенной сосновой шишки, раздался стук в дверь. Все замолчали. Стук всегда был сюрпризом для семьи Коскевичей, поскольку их жилище находилось в десяти верстах от Слонима и в шести – от имения барона. Гости почти не заходили к ним, ведь им тут ничего не могли предложить, кроме ягодного сока и компании галдящих детей. Вся семья нерешительно уставилась на дверь, но никто её не открыл, и стук повторился, уже громче. Сонный Яцек встал со стула, подошёл к двери и осторожно распахнул её. Когда они увидели, кто стоит в проёме, все поклонились – кроме Владека, который во все глаза глядел на крупного красивого аристократа в медвежьей шубе, чьё присутствие наполнило комнату и вселило страх в глаза отца. Сердечная улыбка гостя рассеяла этот страх, и Коскевич пригласил барона Росновского в свой дом. Все молчали. Барон никогда не заглядывал к ним раньше, и никто не знал, что говорить.

Владек положил книгу, поднялся с места и пошёл навстречу незнакомцу, протянув руку прежде, чем отец смог остановить его.

– Добрый вечер, господин барон, – сказал Владек.

Барон пожал ему руку, и они посмотрели друг другу в глаза. Потом мальчик опустил глаза и увидел великолепный серебряный браслет на запястье гостя с какой-то надписью, которую он не мог разобрать.

– А ты, должно быть, Владек.

– Да, господин барон, – ответил мальчик, ни голосом, ни жестом не выказывая удивления от того, что барон знает его имя.

– Как раз по поводу тебя я и пришёл повидаться с твоим отцом, – сказал барон.

Владек остался рядом с бароном, глядя на него в упор. Хозяин дома подал детям знак, чтобы они оставили его наедине с его гостем и хозяином, поэтому все поклонились и тихо удалились на чердак. Владек остался, но никто и не ожидал, что он сделает иначе.

– Коскевич, – начал барон, всё ещё стоя, поскольку никто не предложил ему сесть, а Яцек не подал ему стула, во-первых, потому, что был слишком смущён, а во-вторых, потому, что предположил, что барон пришёл, чтобы сделать ему внушение. – Я пришёл попросить об одолжении.

– Всё что угодно, господин барон, всё что угодно, – сказал Яцек, теряясь в догадках: что он может дать хозяину такого, чего у того ещё нет, ведь у барона уже есть всё, причём стократно.

Барон продолжил:

– Моему сыну Леону исполнилось шесть лет, и я нанял для него частных преподавателей – одного из наших, поляков, а второго – немца, чтобы они давали ему уроки в замке. Они сказали мне, что он очень умный мальчик, но проблема в том, что ему не хватает соперничества, ему не с кем соревноваться, кроме себя. Учитель школы в Слониме, пан Котовский, считает, что Владек – единственный мальчик, способный составить конкуренцию, в которой так нуждается Леон. Поэтому я спрашиваю: разрешите ли вы своему ребёнку оставить деревенскую школу и присоединиться к Леону и его учителям?

Владек продолжал стоять рядом с бароном, и перед его глазами открывались удивительные картины обильной еды и питья, книг и учителей, гораздо более образованных, чем Котовский. Он взглянул на мать. Она тоже во все глаза смотрела на барона, а на лице её отразились удивление и печаль. Его отец посмотрел на мать, и этот их мгновенный обмен мнениями показался мальчику вечностью.

Охотник сиплым голосом обратился к сапогам гостя:

– Это большая честь для нас, господин барон.

Барон вопросительно посмотрел на Елену Коскевич.

– Пресвятая Дева запрещает мне становиться на пути моего ребёнка, – сказала она нежно, – хотя только она знает, чего это будет мне стоить.

– Но, пани Коскевич, ваш сын сможет регулярно навещать вас.

– Да, господин барон. Я полагаю, что он так и будет делать поначалу. – Она хотела ещё что-то добавить, но передумала.

Барон улыбнулся.

– Хорошо. Тогда решено. Доставьте, пожалуйста, мальчика завтра утром в замок к семи часам. Пока идут занятия, он будет жить у нас, а на Рождество сможет вернуться домой.

Владек разрыдался.

– Тихо, малыш! – попытался успокоить его отец.

– Я не пойду, – твёрдо сказал Владек, хотя уйти очень хотелось.

– Тихо, малыш! – повторил отец, на этот раз уже громче.

– Но почему? – спросил барон, и в его голосе послышалось сожаление.

– Я никогда не оставлю Флору, никогда.

– Флору? – спросил барон.

– Это моя старшая дочь, – вмешался Коскевич. – Не думайте о ней, господин барон. Мальчик сделает так, как ему скажут.

Все замолчали. Барон секунду подумал. Владек продолжал плакать нарочитыми слезами.

– Сколько лет девочке? – справился барон.

– Четырнадцать, – ответил охотник.

– А она может работать на кухне? – спросил барон, с облегчением заметив, что Елена Коскевич не собирается плакать вместе с сыном.

– О да, господин барон, – ответила мать. – Флора умеет готовить, умеет шить, умеет…

– Хорошо, тогда она тоже пусть приходит. Я жду их завтра утром в семь часов.

Барон подошёл к двери и улыбнулся Владеку, а тот улыбнулся ему в ответ. Владек выиграл свою первую сделку, и, пока его обнимала мать, он пристально смотрел на дверь. Вдруг он услышал её шёпот:

– Мамин малыш, что теперь с тобой будет?

Владек и сам не мог дождаться ответа на этот вопрос.

За ночь Елена Коскевич собрала пожитки для Владека и Флорентины, что было довольно просто, ибо и всё имущество семьи можно было собрать очень быстро. Утром остающиеся члены семьи стояли перед дверью и смотрели, как они идут в замок, неся под мышкой небольшие бумажные свёртки. Флорентина, высокая и грациозная, всё время оглядывалась, плакала и махала рукой, а Владек, невысокий и неуклюжий, ни разу не обернулся. Флорентина крепко держала Владека за руку до самого замка. Теперь они поменялись ролями, с этого дня она зависела от него.

Их явно дожидался человек в шитой зелёной ливрее, который ответил на их робкий стук в дубовую дверь. Оба подростка в своё время с восторгом рассматривали в городе мундиры русских офицеров, но они никогда не видели ничего более роскошного, чем этот слуга в ливрее, который возвышался над ними как монумент и был, несомненно, важной персоной. В холле они прошли по толстому ковру, и Владек во все глаза разглядывал красно-зелёный узор, восхищаясь его красотой и размышляя, не надо ли снять ботинки. Они как заворожённые позволили отвести себя в спальни, приготовленные для них в западном крыле. Отдельные спальни, – смогут ли они заснуть? Хорошо, что есть хотя бы дверь между комнатами, им не придётся разлучаться, но первые ночи они спали вместе в одной кровати.

Когда они оба распаковали свои пожитки, Флорентину отвели на кухню, а Владека – в комнату для игр в южном крыле, чтобы познакомить его с сыном барона Леоном. Это был высокий приятный мальчик, который так дружелюбно его приветствовал, что Владек – к своему удивлению и облегчению – забыл, что готов был встретить его в штыки. Леон рос в одиночестве, и у него не было приятеля для игр, кроме его няни, преданной литовской женщины, которая выкормила его и воспитывала после безвременной смерти его матери. Коренастый крепыш из леса, кажется, будет хорошим компаньоном. По крайней мере, одно они знали твёрдо: они равны между собою.

Леон тут же предложил Владеку познакомиться с замком, и прогулка по нему заняла остаток утра. Владек был поражён размерами здания, богатством мебели, коврами в каждой комнате. Как объяснил Леон, основная часть замка была выстроена в эпоху ранней готики, как будто Владек понимал, что это такое. Владек только кивал головой. Затем Леон провёл своего нового друга в подвалы, где лежали винные бутылки, покрытые пылью и паутиной. Больше всего Владеку понравилась огромная столовая с высокими сводами, опирающимися на колонны, и каменным полом. По всем стенам были развешаны головы зверей: бизон, медведь, олень, кабан и росомаха. В конце комнаты под оленьими рогами помещался герб барона. Семейный девиз Росновских звучал так: «Удача покровительствует храбрым».

После обеда, на котором Владек съел очень мало, поскольку не справился с ножом и вилкой, он познакомился с учителями, которые приветствовали его не слишком тепло, а вечером рассказывал Флорентине о своих приключениях. Она не сводила взволнованных глаз с его лица, даже раскрыла рот от удивления, особенно когда услышала про нож и вилку, которые Владек показал ей на пальцах, сведя их на правой руке плотно вместе и растопырив – на левой.

Учение начиналось ещё до завтрака в семь часов и продолжалось весь день с короткими перерывами на еду. Поначалу Леон явно опережал Владека, но Владек так решительно боролся с книгами, что через несколько недель разрыв стал уменьшаться. Одновременно между мальчиками крепли отношения дружбы и соперничества. Немецкий и польский учителя с трудом воспринимали сына барона и сына охотника как равных, но с неохотой признавали, что Котовский сделал правильный выбор. Впрочем, отношение учителей к Владеку никогда не волновало его, поскольку он видел: Леон относился к нему как к ровне.

Барон дал знать, что доволен продвижением в учёбе, которого добились мальчики, и время от времени присылал Владеку одежду и игрушки. Первоначальное бесстрастное восхищение бароном на расстоянии сменилось уважением, и, когда мальчику пришло время вернуться в домишко в лесу, чтобы встретить с отцом и матерью Рождество, он сильно расстроился от предстоящей разлуки с Леоном.

Его волнения были обоснованными. Несмотря на то, что он был рад видеть мать, даже короткого срока в три месяца в замке барона было достаточно, чтобы у него раскрылись глаза на недостатки его прежнего дома, о которых он раньше и не догадывался. Праздники никак не кончались. Владек чувствовал, что задыхается в тесном домишке, состоящем из одной комнаты и чердака, ему не нравилась здешняя еда, подаваемая в таких скудных количествах и поедаемая большей частью руками. Кроме того, в замке никто не делил на девятерых. Через две недели Владек уже не мог дождаться, когда вернётся к Леону и барону. Каждый день он проходил шесть вёрст до замка и не мог отвести глаз от стен, окружавших имение.

Флорентина восприняла возвращение гораздо спокойнее, она не могла понять, что их жилище больше никогда не будет домом для Владека. Яцек не знал, как относиться к мальчику, который теперь был прилично одет, прилично говорил и в свои шесть лет рассуждал о вещах, в которых его отец ничего не понимал, да и не хотел понимать. Ему казалось, что мальчик ничего не делает, только читает книги целыми днями. Что же из него получится? Если человек не умеет колоть дрова или поймать зайца, как он сможет честно заработать себе на жизнь? Он тоже не мог дождаться, когда кончатся праздники.

Елена была горда за Владека и поначалу не хотела замечать, что между ним и остальными детьми пролегла черта. Но, в конце концов, этого избежать не удалось. Как-то вечером Стефан и Франтишек играли в солдатиков, выступая генералами противостоящих армий, а когда Владек попросился к ним, отказали.

– Почему меня никогда не берут в игру? – закричал Владек. – Я тоже хочу научиться воевать.

– Потому что ты не наш, – заявил Стефан. – Ты ненастоящий наш брат.

Наступило долгое молчание, после которого Франтишек добавил:

– Отец никогда не хотел тебя оставлять, только мать заступилась за тебя.

Владек неподвижно стоял, смотря на детей, выискивая глазами Флорентину.

– Что Франтишек имеет в виду, когда говорит, что я не ваш брат? – потребовал он ответа.

Так Владек наконец узнал тайну своего рождения и понял, почему он так отличается от своих братьев и сестёр. Его теперь угнетало расстройство матери по поводу того, что он стал совсем закрытым, но в душе Владек был рад новому знанию. Он вышел из другого племени, где не знают убогости охотничьей жизни, у него другая кровь и дух, для которого нет преград.

Когда злосчастные праздники кончились и Владек с радостью вернулся в замок, Леон встретил его с распростёртыми объятиями. Для него, изолированного от общества богатством своего отца, как Владек – нищетой охотника, это тоже было безрадостное Рождество. С этого времени мальчики ещё больше сблизились и скоро стали неразлучными. Когда наступили летние каникулы, Леон упросил отца разрешить Владеку остаться в замке. Барон согласился, – ему самому начал нравиться этот мальчишка. Владек был переполнен счастьем и в будущем всего только один раз переступил порог жилища охотника.


Когда Владек и Леон заканчивали занятия, они играли. Их любимой игрой были прятки, а поскольку в замке было семьдесят две комнаты, то им редко приходилось прятаться дважды в одном и том же месте. Больше всего Владек любил прятаться в подвалах под замком, где человека можно было различить лишь в скудном свете, поступавшим через каменную решётку в верху стены. Но и тогда нужно было зажигать свечу, чтобы найти выход. Владек не знал, с какой целью было построено это подземелье, и никто из слуг не мог ему этого сказать, поскольку на их веку подвалами не пользовались.

Владек сознавал, что был ровней Леону только в классной комнате и не мог составить ему конкуренцию в играх, кроме шахмат. Неподалёку от имения протекала река Страхара, которая стала дополнительной площадкой для их игр. Весной они ловили в ней рыбу, летом купались, а зимой надевали коньки и гонялись друг за другом по льду. Флорентина сидела на берегу и с тревогой предупреждала их о местах, где лёд ещё тонок. Но Владек не слушал её и не раз проваливался.

Леон рос быстрым и сильным, хорошо бегал, хорошо плавал и, казалось, никогда не уставал и не болел. Владек в первый раз понял, что значит хорошо выглядеть и быть крепко сбитым. Когда он плавал, бегал и катался на коньках, то знал, что никогда не сможет и надеяться на то, чтобы угнаться за Леоном. Что ещё хуже, пупок Леона был почти незаметен, а у него выдавался вперёд и уродливо торчал посреди его пухлого тела. Владек проводил долгие часы в тишине своей комнаты, изучая в зеркало своё тело, задаваясь бесконечными вопросами «почему». В частности, почему ему достался только один сосок, тогда как у всех мальчиков, чью грудь он видел, сосков два, как того и требуют соображения симметрии человеческого тела. Иногда он лежал в кровати, не в силах заснуть, трогал себя за грудь, и слёзы жалости к самому себе лились на подушку. Наконец он засыпал с молитвой о том, чтобы завтра, когда он проснётся, всё изменилось. Но его молитвы оставались без ответа.

Каждый вечер Владек отводил время для физических упражнений, которые никто не видел, даже Флорентина. Он был решительным человеком и скоро научился держать себя так, чтобы казаться выше. Он укрепил руки и ноги и часто висел на стропиле в своей комнате в надежде, что это увеличит его рост, но Леон обгонял его, даже когда спал. Владеку пришлось примириться с тем, что он всегда будет на голову ниже сына барона и что никто, ничто и никогда не подарит ему ещё один сосок. Леон никогда не комментировал внешний вид своего друга, которым он слепо восхищался. Да и барон всё сильнее привязывался к этому темноволосому мальчику, заменившему младшего брата Леону, так трагично осиротевшему без матери, которая умерла от родов.

Каждый вечер оба мальчика обедали с бароном в огромном зале, а дрожащие огоньки свечей заставляли головы на стенах отбрасывать зловещие тени. Слуги бесшумно вносили и выносили огромные серебряные подносы с гусями, ветчиной, раками, бутылками прекрасных вин и фруктами, а иногда и мазуреками[1], которые Владек особенно любил. Затем барон отпускал слуг и рассказывал мальчикам разные случаи из польской истории, позволяя им сделать по глотку данцигской водки, в которой плавали маленькие листочки золота, ярко горящие в свете свечей. Владек, когда набирался храбрости, всегда просил рассказать о Тадеуше Костюшко.

– Это был великий патриот и герой, – отвечал ему барон. – Этот символ нашей борьбы за независимость. Он учился во Франции…

– …чей народ мы обожаем и любим так же, как мы ненавидим всех русских и австрияков, – добавлял Владек, которые от этой истории получал тем больше удовольствия, что знал её дословно.

– Кто кому рассказывает, Владек? – смеялся барон.

– …он воевал вместе с Джорджем Вашингтоном в Америке за свободу и демократию. В 1792 году он вёл поляков в бой при Дубенке. Когда наш недалёкий король Станислав Август оставил нас и перешёл на сторону русских, Костюшко вернулся на любимую родину, чтобы свергнуть иго царизма. Какую битву он выиграл, Леон?

– При Раклавице, а затем освободил Варшаву.

– Правильно, дитя моё. Но, увы, затем русским удалось собрать огромные силы, и в битве при Мацейовицах он был окончательно разбит и взят в плен. Мой прапрапрадед воевал рядом с ним, а потом под командованием Домбровского служил под знамёнами великого императора Наполеона Бонапарта.

– И за службу Польше он был сделан бароном, и этот титул с той поры носит ваша семья в память о тех великих днях, – сказал Владек с такой гордостью, как будто титул однажды должен был перейти к нему.

– Эти великие дни наступят снова, – тихо сказал барон. – Я молюсь за то, чтобы дожить до них.

Во время Рождества крестьяне имения собирались в замке, чтобы присутствовать на всенощном бдении. Барон возносил молитву своим красивым низким голосом, а потом все садились за стол, и Владек стеснялся ненасытного аппетита Яцека Коскевича, который наваливался на все тринадцать перемен блюд, начиная с борща и кончая пирожными и сливами, чтобы потом, как и в прежние годы, валяться дома с больным желудком.

После пира Владек с радостью раздавал подарки своим братьям и сёстрам: куклу – Софии, ножик – Йозефу и новое платье – Флорентине, – Владек сам выпросил у барона этот подарок.

– И вправду, – сказал Йозеф своей матери, получив от Владека подарок, – он не наш брат, мама.

– Нет, – ответила мать, – но он всегда будет моим сыном.


Всю зиму и весну 1914 года Владек набирался сил и знаний. Внезапно в июле немецкий учитель покинул замок, даже не попрощавшись, и ни один из мальчиков не мог сказать, почему. Им и в голову не приходило увязывать его отъезд с убийством в Сараеве эрцгерцога Франца Фердинанда студентом-анархистом, которого второй их учитель описывал в неожиданно торжественном тоне. Барон часто бывал молчаливым и задумчивым, и мальчики не знали, почему. Молодые слуги, друзья их игр, тоже стали исчезать из замка один за другим, и мальчики опять не знали, почему. К концу года Леон стал выше, а Владек – сильнее, и оба мальчика поумнели.

Летом 1915 года – время прекрасных ленивых дней – барон отправился в долгое путешествие в Варшаву, чтобы, как он сам сказал, привести свои дела в порядок. Он отсутствовал три с половиной недели, двадцать пять дней, которые Владек каждое утро отмечал в календаре в своей спальне; ему они показались целой вечностью. В день, когда барон должен был вернуться, оба мальчика отправились на железнодорожный вокзал в Слониме, чтобы его встретить. Домой они возвращались в молчании.

Владеку показалось, что величественный барон выглядел усталым и постаревшим. Всю следующую неделю барон вёл с управляющим быстрые тревожные разговоры, которые смолкали, как только в комнату входили Леон или Владек. Это было так непривычно и загадочно, что мальчики боялись, не они ли являются нечаянной причиной этих разговоров. Владек впал в отчаяние, что барон может отослать его в домишко охотника; мальчик всегда помнил, что там он – чужой.

Однажды вечером, через несколько дней после приезда, барон пригласил мальчиков прийти к нему в большой зал. Они тихонько вошли, дрожа от страха. Не пускаясь в объяснения, он сказал, что им предстоит долгое путешествие. Этот короткий разговор Владек запомнил на всю жизнь.

– Дети мои, – сказал барон низким срывающимся голосом, – милитаристы Германии и Австро-Венгрии окружили Варшаву и скоро будут здесь.

Владек тут же вспомнил непонятную фразу, которую их польский учитель сказал немецкому в последние дни их совместного проживания, и теперь повторил её: «Означает ли это, что, наконец, настал час угнетённых народов Европы?»

Барон нежно посмотрел на невинное лицо Владека.

– Наш национальный дух не исчез за сто пятьдесят лет угнетения и страданий, – сказал он. – Возможно, именно сейчас на карту поставлена судьба Польши, равно как и Сербии, но у нас нет сил, чтобы влиять на ход истории. Мы зависим от милости трёх империй, которые нас окружают.

– Мы сильны и можем воевать, – сказал Леон. – У нас есть деревянные мечи и щиты. Мы не боимся ни немцев, ни русских.

– Сын мой, ты только играл в войну. Но драться будут не дети. А мы теперь найдём тихий уголок, где будем жить, пока история не примет решения о нашей судьбе. Мы должны уехать как можно быстрее. Могу только молиться, чтобы на этом ваше детство не кончилось.

Леон и Владек были озадачены и взволнованы словами барона. Война казалась им захватывающим приключением, которое они, конечно же, пропустят, если уедут из замка. Слугам понадобилось несколько дней, чтобы упаковать имущество, а Владеку и Леону сказали, что в следующий понедельник они уезжают в их небольшой летний дом под Гродно. Мальчики продолжали свои занятия и игры, но теперь без присмотра; и в эти дни ни у кого в замке не было ни желания, ни времени, чтобы отвечать на их многочисленные вопросы.

В субботу уроки были только утром. Они переводили «Пана Тадеуша» Адама Мицкевича с польского на латынь, когда услышали стрельбу. Поначалу казалось, что это очередной охотник стреляет в имении, и они вернулись к поэзии. Но тут последовал второй залп, уже ближе, и внизу раздался крик. Они посмотрели друг на друга в изумлении: они ничего не боялись, поскольку никогда в своей короткой жизни не встречались с чем-то, чего надо было бы бояться. Учитель сбежал, оставив их одних, и тут раздался ещё один выстрел, уже в коридоре за дверью их комнаты. Мальчики сидели неподвижно, едва дыша от страха.

Внезапно дверь резко распахнулась, и в комнату вошёл человек, не старше их учителя, в сером солдатском мундире и стальной каске. Солдат кричал на них по-немецки, желая знать, кто они такие, но ни один из мальчиков не отвечал, хотя они знали язык и могли говорить на нём не хуже, чем на родном. За спиной у первого появился ещё один солдат, а первый подошёл к мальчикам, схватил их за шеи и, как цыплят, вытащил в коридор, а оттуда – вниз в холл и далее – в сад, где они увидели истерически рыдающую Флорентину, уставившуюся на газон перед ней. Леон не смог поднять глаз и уткнулся в плечо Владека. Владек же со смесью любопытства и ужаса смотрел на ряд мёртвых тел, в основном слуг, которые лежали вниз лицом. Его заворожил вид усатого профиля в луже крови. Это был охотник. Владек ничего не чувствовал, а Флорентина продолжала кричать.

– Папа там? – спросил Леон. – Папа там?

Владек ещё раз осмотрел тела и возблагодарил Бога, что барона Росновского не видно. Он собирался сказать Леону эту добрую новость, когда к ним подошёл солдат.

– Wer hat gesprochen? – спросил он в ярости.

– Ich[2], – дерзко ответил Владек.

Солдат поднял винтовку и с силой опустил приклад на голову Владека. Он упал на землю, и кровь полилась по его лицу. Где барон, что происходит, почему с ними так обращаются? Леон навалился на Владека, чтобы прикрыть его, и солдат, намеревавшийся второй удар нанести Владеку в живот, изо всей силы ударил Леона по затылку.

Оба мальчика лежали неподвижно. Владек – потому, что ещё не оправился от удара и не мог вылезти из-под тяжёлого тела Леона, а Леон – потому, что был мёртв.

Владек не слышал, как другой солдат ругает их мучителя за то, что он сделал. Они подняли Леона, но Владек вцепился в него изо всех сил. Двум солдатам пришлось силой отрывать его от тела друга, которое тоже бросили лицом в траву. Его же вместе с горсткой выживших, испуганных людей отвели назад в замок и бросили в подвал.

Никто не разговаривал из страха оказаться среди тел на траве, пока двери подвала не закрыли на засов и последние звуки солдатских голосов перестали быть слышны. И тогда Владек сказал: «О боже». В углу, прислонившись спиной к стене, сидел барон, невредимый, но оглушённый, глядя в пространство перед собой, оставленный в живых потому, что завоевателям нужен был кто-то, чтобы присмотреть за пленными. Владек подошёл к нему, и они пристально поглядели друг на друга, как тогда, в первый день их встречи. Владек протянул ему руку, – и так же, как и в тот день, барон пожал её. Владек видел, как по гордому лицу барона текут слёзы. Никто из них не произнёс ни слова. Они оба потеряли человека, которого любили больше всего на свете.

### 6

Уильям Каин рос очень быстро, и все, кто его видел, считали его чудесным ребёнком. В годы раннего детства Уильяма это были главным образом очарованные им родственники и обожающие слуги.

Весь верхний этаж дома Каинов, построенного в восемнадцатом веке на площади Луисбург на Бикон-Хилл, был превращён в детскую комнату, набитую игрушками. Дальняя спальня и гостиная были отведены нанятой няньке. Этаж был достаточно далеко от кабинета Ричарда Каина, и он оставался в неведении относительно таких проблем, как режущиеся зубки, мокрые пелёнки и постоянный крик голодного и оттого непослушного ребёнка. Первый звук, первый зуб, первый шаг и первое слово были занесены матерью Уильяма в фамильную книгу вместе с данными о том, как он набирал вес и рост. Анна была удивлена, как мало отличались эти данные от данных любого другого ребёнка, с родителями которого она вступала в контакт на Бикон-Хилл.

Выписанная из Англии няня воспитывала ребёнка по режиму, который привёл бы в восторг сердце прусского кавалерийского офицера. Отец Уильяма навещал его каждый вечер в шесть часов. Поскольку он не хотел обращаться к ребёнку с сюсюканьями, он не разговаривал с ним вообще, оба они просто смотрели друг на друга. Уильям хватал отца за указательный палец, которым он с такой ловкостью водил по балансовым ведомостям, и крепко его сжимал. Ричард позволял себе улыбку.

В конце первого года процедура слегка изменилась, и мальчику разрешалось спускаться вниз, чтобы встретиться с отцом. Ричард садился в кресло из малиновой кожи, наблюдая за тем, как его первенец ползает на четвереньках под столами и стульями, появляясь там, где его ждали меньше всего, из чего Ричард сделал вывод, что ребёнок, несомненно, станет сенатором. Свои первые шаги Уильям сделал в тринадцать месяцев, держась за фалды отцовского пальто. Его первым словом было «дада», которое порадовало всех, включая бабушку Каин и бабушку Кэббот, которые регулярно навещали их. Они не возили коляску, в которой он перемещался по Бостону, но соизволяли гулять на шаг позади няни в парке по вечерам в четверг, осуждающе смотря на малышей с менее дисциплинированной свитой.

Когда прошло два года, обе бабушки посовещались и пришли к выводу, что пора бы завести для Уильяма брата или сестру. Анна сделала им одолжение и забеременела. Однако на четвёртом месяце он вдруг захворала и начала чувствовать себя всё хуже.

Доктор Макензи прекратил улыбаться, когда закончил обследование будущей матери. В диагнозе он написал «преэклампсия?» и не был удивлён, когда Анна выкинула на шестнадцатой неделе.

– Анна, дорогая, причина того, что вы чувствовали себя нехорошо, заключается в вашем высоком кровяном давлении, – скажет он Анне позже. – Оно могло бы стать ещё выше, продолжайся беременность и дальше. Боюсь, у докторов ещё нет решения проблемы с кровяным давлением. Мы и знаем-то о нём не слишком много, – только то, что это очень опасно, особенно для беременной женщины.

Анна удержалась от слёз, размышляя о том, что значило бы для неё отсутствие других детей в будущем.

– Но такое, конечно, не случится в моей следующей беременности? – спросила она, выстраивая фразу так, чтобы расположить доктора к благоприятному ответу.

– Я бы удивился, если будет иначе, дорогая. Мне жаль, что приходится говорить вам эти слова, но я решительно советую вам воздержаться от новых беременностей.

– Если на несколько месяцев я подурнею, я потерплю, если это будет значить…

– Я не говорю о внешнем виде, Анна. Я говорю о том, что не стоит излишне рисковать своей жизнью.

Это был тяжёлый удар для Ричарда и Анны, – они оба сами были единственными детьми в семье из-за безвременной кончины их отцов и собирались произвести такое количество детей, которое соответствовало бы потребностям дома и бизнеса в следующем поколении. «А что ещё делать молодой женщине?» – спросила бабушка Кэббот бабушку Каин. Но больше никто не упоминал о возникшей проблеме, и всё внимание сосредоточилось на Уильяме.

Ричард, ставший президентом банка «Каин и Кэббот» и компании доверительного управления фондом того же названия, когда в 1904 году умер его отец, был всецело занят делами банка. Банк, расположенный на Стэйт-стрит, был символом архитектурной и финансовой солидности и имел отделения в Нью-Йорке, Лондоне и Сан-Франциско. Сан-францисское доставило Ричарду немалую головную боль вскоре после рождения Уильяма, когда оно – вместе с Национальным банком Крокера и «Банком Калифорнии» – рухнуло, причём не в финансовом смысле, а буквально – во время знаменитого землетрясения в 1906-м. Ричард, как от природы осторожный человек, был полностью застрахован в лондонском «Ллойде». Джентльмены до мозга костей, они выплатили всё до цента, и Ричард отстроился снова. И тем не менее, это был тяжёлый год, половину которого он провёл, живя в вагоне поезда, за четыре дня покрывавшего путь от Бостона до Сан-Франциско, где Ричард надзирал за строительством. Он открыл новый офис на Юнион-сквер в октябре 1907 года, и как раз вовремя: нужно было срочно уделить внимание другим проблемам, связанным с Восточным побережьем. Началось не очень масштабное, но постоянное изъятие вкладов из небольших нью-йоркских банков, многие мелкие конторы были на грани банкротства. Дж. П. Морган, легендарный председатель могущественного банка, носящего его имя, пригласил Ричарда поучаствовать в консорциуме, созданном для преодоления кризиса. Ричард согласился, и их смелое решение оправдало себя. Проблема стала рассасываться, но поначалу у Ричарда было несколько бессонных ночей.

С другой стороны, Уильям спал здоровым сном, не догадываясь о землетрясениях и падающих банках. В конце концов, в этом мире были лебеди, которых нужно кормить, и бесчисленные поездки в Милтон, Бруклин и Беверли, где его показывали знатным родственникам.


Ранней весной следующего года Ричард приобрёл себе новую игрушку в обмен на осторожное вложение капитала в человека по имени Генри Форд, который утверждал, что может построить автомобиль для народа. Банк пригласил мистера Форда на обед, и Ричард получил предложение приобрести модель «Т» за замечательную цену в восемьсот пятьдесят долларов. Генри Форд заверил Ричарда, что, если банк поддержит его, цена в течение нескольких следующих лет опустится до трёхсот пятидесяти долларов, и все будут покупать его машины, обеспечивая большие прибыли тем, кто поможет ему сейчас. Ричард помог ему, и это стало его первым опытом вложения солидных денег в человека, который хотел удешевить свой товар вдвое.

Ричард поначалу побаивался, как бы его автомобиль – пусть и абсолютно чёрный – не показался неподходящим для президента банка, но восхищённые взгляды пешеходов, которые притягивала к себе машина, убедили его в обратном. Развивая скорость полтора десятка километров в час, она была шумнее, чем лошадь, но за ней не водилось свойства оставлять навозные яблоки посреди улицы. Он поругался с Фордом лишь однажды, когда тот не прислушался к его совету сделать модель «Т» разноцветной. Форд настаивал, что каждый автомобиль будет чёрным, чтобы не повышать цену. Анна, более чувствительная к мнению изысканного общества, не садилась в машину до тех пор, пока Кэбботы не купили такую же себе.

Уильям же обожал автомобиль и думал, что его купили на замену его коляске, ставшей ненужной по причине отсутствия мотора. Он также предпочитал няню шофёру в очках и фуражке. Бабушка Каин и бабушка Кэббот заявили, что никогда не сядут в эту ужасную машину, и сдержали свои слова, хотя стоит отметить, что бабушка Каин во время своих похорон путешествовала именно на машине, но она об этом так и не узнала.

В течение следующих двух лет банк набирал силу и рост, так же как и фигура Уильяма. Американцы опять вкладывали деньги в расширение производства, в «Каин и Кэббот» поступали значительные суммы, которые затем инвестировались в такие проекты, как, например, кожевенный завод в Лоуэлле, штат Массачусетс. Ричард наблюдал за ростом своего банка и своего ребёнка с понятным удовлетворением. На пятый день рождения сына он избавил его от женских рук, наняв за четыреста пятьдесят долларов в год частного учителя, мистера Монро, которого сам отобрал из восьми кандидатур, – их список был заранее подготовлен его личным секретарём. Монро должен был подготовить Уильяма к поступлению в школу Святого Павла, когда ему исполнится двенадцать. Уильяму Монро сразу понравился, но он счёл его очень умным и слишком старым, хотя на самом деле тому было двадцать три года, и у него был диплом второй степени Эдинбургского университета по английскому языку.

Уильям быстро научился бегло читать и писать, но предметом его главного интереса стали числа. Единственная его жалоба состояла в том, что из восьми его ежедневных уроков только один был арифметикой. Уильям очень скоро указал отцу, что одна восьмая часть рабочего времени – это слишком мало для человека, который собирается когда-нибудь стать президентом банка.

Чтобы компенсировать недальновидность учителя, Уильям ходил по пятам за всеми досягаемыми родственниками и просил их задавать ему примеры для устного счёта. Вскоре оказалось, что бабушку Кэббот невозможно убедить в том, что деление целого числа на четыре даёт тот же результат, что и умножение его на одну четверть: в её руках эти два действия часто давали различные результаты. А бабушка Каин очень старалась и мужественно пыталась справиться с простыми дробями, сложными процентами и проблемой раздела восьми кексов между девятью детьми.

«Бабушка, – сказал Уильям ласково, но твёрдо, когда та не смогла найти решение очередной его задачки, – купи мне логарифмическую линейку, и я не буду беспокоить тебя».

Она была поражена ранним развитием своего внука, но купила ему просимую игрушку, хотя и не была уверена, что он умеет ею пользоваться. Так бабушка Каин впервые в своей жизни узнала самый простой способ решения любой проблемы.

У Ричарда стали появляться проблемы на востоке. Председатель Лондонского филиала скончался на рабочем месте, и Ричард почувствовал, что его присутствие необходимо на Ломбард-стрит. Он предложил Анне сопровождать его вместе с Уильямом в Европу, что пойдёт мальчику на пользу: он побывает во всех местах, о которых ему так много рассказывал мистер Монро. Анна, ни разу не бывавшая в Европе, набила три огромных корабельных чемодана элегантными и дорогими новыми платьями, в которых собиралась завоёвывать Старый Свет. Уильям же посчитал, что со стороны матери будет несправедливо не разрешить ему взять с собой такую необходимую в путешествии вещь, как велосипед.

Каины на поезде доехали до Нью-Йорка, чтобы сесть на «Аквитанию», отправлявшуюся в Саутгемптон. Анна ужаснулась при виде множества уличных торговцев-иммигрантов и была счастлива подняться на борт и расположиться в своей каюте. А Уильям был поражён строениями Нью-Йорка, ведь до того момента он считал, что самым большим зданием в Америке, а может быть, и в мире является банк его отца. Он хотел купить розово-жёлтое мороженое, которое разносил человек в белом одеянии и соломенной шляпе, но отец и слышать об этом не захотел, да у Ричарда и денег-то в кармане никогда не было.

Мальчик с первого взгляда влюбился в огромное судно и быстро подружился с капитаном, который показал ему все отсеки этой примы компании «Кунард». Ричард и Анна, которые сидели, естественно, за капитанским столом, перед долгим путешествием посчитали необходимым извиниться за то, что их сын отнимает так много времени у экипажа.

«Ничего страшного, – ответил седобородый капитан. – Мы с Уильямом уже стали хорошими друзьями. Жаль, не смог ответить на все его вопросы относительно времени, скорости и расстояний. Мне придётся каждый вечер брать уроки у старшего механика, чтобы обрести уверенность в своих знаниях».

«Аквитания» вошла в пролив Солент, чтобы пришвартоваться в Саутгемптоне после шестидневного путешествия. Уильям не хотел покидать судно, и слёзы уже казались неизбежными, если бы не восхитительный вид «Серебряного призрака» – «Роллс-Ройса», ждавшего их на причале с шофёром, готовым умчать их в Лондон. Ричард принял моментальное решение отправить эту машину в Нью-Йорк по окончании поездки, и это было самое экстравагантное из его решений. Анне он объяснил – довольно неубедительно, – что хочет показать её Генри Форду.

В Лондоне семейство Каин остановилось в гостинице «Ритц» на Пиккадилли, что было недалеко от офиса Ричарда в Сити. Пока Ричард был занят, Анна использовала момент для того, чтобы показать Уильяму лондонский Тауэр, Букингемский дворец и смену караула гвардейцев. Уильяму всё показалось «отличным» – за исключением английского акцента, который он не понимал.

– Почему они говорят не так, как мы, мама? – потребовал он ответа и с удивлением услышал, что вопрос чаще задают обратный, поскольку «они» появились раньше. Больше всего Уильяму нравилось наблюдать за солдатами, стоящими на карауле у Букингемского дворца, – в красных мундирах с блестящими бронзовыми пуговицами. Он попытался заговорить с ними, но те смотрели в пустоту и даже не моргали.

– А мы можем забрать одного домой? – спросил он у матери.

– Нет, дорогой, они стоят здесь, чтобы охранять короля.

– Но у него их так много, можно мне взять одного?

В качестве «особого знака внимания» – так говорила Анна, – Ричард позволил себе во второй половине дня отвезти жену и сына в Вест-Энд на представление традиционного театра английской пантомимы под названием «Джек и бобовый росток», которое давали на лондонском ипподроме. Уильяму сразу понравился Джек, и он был готов срубить каждое дерево вокруг себя, воображая, что на нём прячется великан. После спектакля они пили чай в «Фортнум энд Мэйсон» на Пиккадилли, и Анна позволила Уильяму две булочки со взбитыми сливками и новомодную штучку под названием «пончик». На следующий день Уильяма пришлось опять вести в чайную комнату «Фортнума», чтобы он съел ещё «пончиков со сливками», как он их называл.

Однако праздник для Уильяма и его матери пролетел быстро, а Ричард, довольный успехами на Ломбард-стрит и новым управляющим, начал подбирать день для их возвращения. Из Бостона ежедневно приходили телеграммы, которые заставляли его спешить на своё место председателя. И вот когда одна из них сообщила, что на хлопкоперерабатывающем заводе в Лоуренсе, штат Массачусетс, забастовало двадцать пять тысяч рабочих, а его банк сделал большие вложения в это предприятие, он принял решение отправляться через три дня.

Уильяму не терпелось вернуться домой, рассказать мистеру Монро обо всех восхитительных вещах, которые он делал в Англии, и вновь встретиться с бабушками. Он был уверен, что те никогда не ходили в настоящий театр с живыми актёрами и простой публикой. Анна тоже была бы счастлива попасть домой, хотя поездка ей нравилась не меньше, чем Уильяму, поскольку её платья и красота с восторгом были приняты островитянами Северного моря, обычно не склонными к выставлению своих мнений напоказ.

В качестве последней радости за день до отплытия Анна взяла Уильяма на чай, который устраивала жена новоназначенного председателя лондонского филиала банка Ричарда. У неё тоже был сын восьми лет по имени Стюарт, и Уильям после двух недель, в течение которых они играли вместе, привык к своему новому другу и стал считать его неотъемлемой частью своей жизни. Чаепитие, впрочем, оказалось несколько скомканным, поскольку Стюарт чувствовал себя неважно, и Уильям – из солидарности со своим новым приятелем – сказал, что собирается болеть тоже. Анна и Уильям возвратились в «Ритц» раньше, чем планировали. Однако Анну это не слишком выбило из колеи, поскольку у неё появилось время приглядеть за укладкой своих чемоданов, а недомоганию Уильяма она не придала большого значения, считая, что он просто подражает Стюарту. Но когда вечером она отправляла сына спать, то обнаружила, что он не говорил попусту и у него и в самом деле высокая температура. За ужином она сказала об этом Ричарду.

– Возможно, он перевозбудился при мысли о возвращении домой, – ответил он не слишком уверенно.

– Надеюсь, что так, – сказала Анна, – не хотелось бы везти его больным.

– Да он оправится к завтрашнему дню, – сказал Ричард не допускающим возражений тоном, но когда Анна пришла утром будить сына, то обнаружила, что он весь покрыт красными пятнами, а температура поднялась выше сорока градусов. Гостиничный врач диагностировал корь и вежливо, но настойчиво запретил Уильяму какие бы то ни было морские путешествия не только ради него самого, но и для спокойствия других пассажиров. Не оставалось ничего, как уложить его в кровать, обложить грелками и дожидаться следующего корабля. Ричард не смог позволить себе трёхнедельную задержку и решил отправляться по плану. Анна произвела необходимые перемены в бронировании билетов. Уильям умолял отца взять его с собой: двадцать один день ожидания, пока «Аквитания» вернётся в Саутгемптон, казались ребёнку вечностью. Ричард был непреклонен, нанял сиделку для ухода за Уильямом и убедил мальчика, что он плохо себя чувствует.

Анна проводила Ричарда до Саутгемптона в новом «Роллс-Ройсе».

– Мне будет одиноко в Лондоне без тебя, Ричард, – сказала она застенчиво при прощании, рискуя заработать замечание в излишней эмоциональности.

– Что же, дорогая, мне тоже будет одиноко без тебя в Бостоне, – сказал он, хотя мысли его уже занимали бастующие рабочие.

Анна вернулась в Лондон поездом, размышляя о том, чем же она займётся ближайшие три недели. Ночь Уильям провёл лучше, и утром пятна уже не казались такими зловещими. Однако и доктор, и сиделка были единодушны: он должен оставаться в постели. Анна воспользовалась дополнительным временем, чтобы писать длинные письма родным. Уильям, несмотря на протесты, остался в постели, но во вторник он проснулся рано и отправился в комнату матери вполне восстановившим силы. Он забрался к ней в кровать, и его холодные руки тут же разбудили её. Она с огромным облегчением увидела, что он совершенно выздоровел. Она позвонила и заказала завтрак в постель им обоим – вольность, которой отец Уильяма никогда бы не потерпел.

Послышался негромкий стук, и человек в красной, шитой золотом ливрее внёс огромный серебряный поднос с завтраком. На нём были яйца, бекон, помидоры, тосты и мармелад – настоящий пир. Уильям жадно смотрел на еду, он уже и не помнил, когда ел по-настоящему. Анна равнодушно взглянула на утреннюю газету. Живя в Лондоне, Ричард ежедневно читал «Таймс», поэтому менеджеры отеля решили, что ей она тоже понадобится.

– Ой, смотри, – сказал Уильям, уставившись на фотографию на первой полосе, – папин корабль. А что такое ка-та-стро-фа, мама?

Во всю ширину газетного листа была помещена фотография «Титаника».

Анна, не думая о том, уместно ли такое поведение для члена семьи Лоуэллов или Кэбботов, залилась слезами. Они несколько минут сидели в постели, обняв друг друга. Уильям не мог сказать, почему. Анна поняла, что они оба потеряли человека, которого любили больше всего на свете.

Отец молодого Стюарта, сэр Пирс Кэмпбелл, прибыл в сто седьмой номер отеля «Ритц» почти сразу же. Он подождал в гостиной, пока вдова переоденется в своё единственное чёрное платье. Уильям тоже оделся, всё ещё не понимая, что такое «катастрофа». Анна попросила сэра Пирса объяснить весь смысл новости её сыну, который говорил: «Я хотел быть на корабле с ним, но меня не пустили». Он не плакал, потому что не верил, что что-то может убить его отца. Он окажется в числе спасшихся.

За всю свою карьеру политика, дипломата и бизнесмена, возглавившего лондонский филиал банка «Каин и Кэббот», сэр Пирс никогда не встречался с подобным самообладанием в таком юном существе. Много лет спустя он говаривал, что такое присутствие духа даётся немногим. Оно было дано Ричарду Каину и унаследовано его единственным сыном.

Списки спасшихся поступали время от времени из Америки, и Анна проверяла и перепроверяла их. Однако каждый раз в них отсутствовало имя Каина, он считался пропавшим без вести, видимо, утонувшим. Прошла ещё неделя, и даже Уильям почти потерял надежду на то, что его отец спасётся.

Анна с трудом заставила себя подняться на борт «Аквитании», но Уильям горел непонятным желанием выйти в море. Час за часом он просиживал на прогулочной палубе, осматривая пустую поверхность воды.

– Завтра я обязательно найду его, – обещал он матери сначала уверенно, затем всё более сомневающимся тоном.

– Уильям, никто не может выжить в Атлантике в течение трёх недель.

– Даже мой отец?

– Даже твой отец.

Когда Анна вернулась в Бостон, обе бабушки ждали её в Красном доме, исполненные чувства обязанности, которая свалилась на них.

Ответственность опять перешла в руки бабушек. Анна пассивно отнеслась к своему положению собственника. У неё в жизни почти не осталось иных целей, кроме Уильяма, чья судьба теперь находилась в её руках. Уильям был вежлив, но на сотрудничество не шёл. Днём он тихо сидел на уроках мистера Монро, а по ночам плакал на коленях у матери.

– Ему не хватает компании других детей – только и всего, – сказали бабушки решительно, уволили мистера Монро и няньку, а Уильяма отправили в школу в Сэйр, надеясь на то, что вступление в реальный мир и компания других детей вернут его в прежнее состояние.

Огромную часть своего состояния Ричард оставил Уильяму, предусмотрев семейное доверительное управление имуществом до тех пор, пока Уильяму не исполнится двадцать один год. Существовало и дополнение к завещанию. Ричард указывал, что Уильям должен стать председателем правления банка «Каин и Кэббот» заслуженно. Это было единственным местом в завещании отца, которое вдохновляло Уильяма, потому что всё остальное он получал по праву рождения. Анна получала пятьсот тысяч долларов капитала и пожизненные выплаты в размере ста тысяч долларов в год после вычета налогов, но эта выплата прекращалась, если бы она вышла замуж ещё раз. Она также получала дом на Бикон-Хилл, летний дом на побережье, дом в штате Мэн и небольшой островок неподалёку от полуострова Кэйп Код. Все это должно было перейти к Уильяму после смерти матери. Обе бабушки получили по двести пятьдесят тысяч долларов и письма, которые не оставляли сомнения в том, какие обязанности возлагались на них, если Ричард умрёт раньше них. Банк должен был заниматься доверительным управлением семейным состоянием, а крёстные родители Уильяма выступали в качестве компаньонов. Ежегодный доход от такого управления должен был вкладываться в надёжные предприятия.

Прошёл целый год, прежде чем бабушки сняли траур, и, хотя Анне было всего двадцать восемь лет, она впервые в жизни выглядела на свои годы.

В отличие от Анны, бабушки скрывали своё горе от Уильяма, пока он не упрекнул их в этом.

– Разве ты не скучаешь по моему папе? – спросил он как-то бабушку Каин, глядя на неё синими глазами, которые заставляли вспоминать глаза её собственного сына.

– Почему, скучаю, дитя моё, но он сам не хотел бы, чтобы мы просто сидели и горевали впустую.

– Но я хочу, чтобы мы всегда помнили о нём – всегда! – сказал Уильям дрожащим голосом.

– Уильям, я должна впервые поговорить с тобой как со взрослым человеком. Мы всегда будем хранить в наших душах память о нём, а ты должен выполнить своё предназначение, оправдав те надежды, которые возлагал на тебя твой отец. Ты теперь глава семьи и наследник огромного состояния. Поэтому ты должен в труде готовить себя к этому наследию в том же духе, как твой отец приумножал его для тебя.

Уильям ничего не ответил. Зато теперь у него была цель в жизни, которой раньше ему не хватало, и он поступил так, как советовала ему бабушка. Он научился жить со своей скорбью, не жалуясь на неё, и с того момента начал упорно заниматься в школе, довольный только тогда, когда его успехи производили впечатление на бабушку Каин. Он прекрасно успевал по всем предметам, а по математике был первым не только в классе, но намного опережал и более старших ребят. Он решил превзойти успехи своего отца. Мать стала ему ещё ближе, а сам он начал настолько подозрительно относиться ко всем, кто не входил в состав семьи, что его считали одиночкой и – совершенно несправедливо – снобом.

На его седьмой день рождения бабушки решили, что для Уильяма настала пора познакомиться с сущностью денег. Поэтому они позволили ему иметь карманные деньги в размере одного доллара в неделю, но настояли, чтобы он вёл учёт каждого израсходованного цента. Имея это в виду, они подарили ему книгу учёта доходов и расходов в зелёном кожаном переплёте за девяносто пять центов, которые они вычли из еженедельного пособия в один доллар. Начиная со второй недели бабушки утром каждой субботы делили этот доллар. Уильям пятьдесят центов вкладывал, двадцать тратил на себя, десять – на благотворительность по своему усмотрению, а двадцать откладывал в резерв. В конце каждого квартала бабушки просматривали кассовую книгу и его письменные отчёты по всем сделкам. По истечении первых трёх месяцев Уильям уже был готов сам вести отчётность. Он пожертвовал доллар и двадцать центов на бойскаутов, скопил четыре доллара и попросил бабушку Каин положить их на накопительный счёт в банке своего крёстного отца Дж. П. Моргана. Ещё три доллара и восемь центов он истратил без отчёта и доллар отложил в резерв. Кассовая книга сделалась источником большого удовлетворения для бабушек: стало ясно, что Уильям, несомненно, сын Ричарда Каина.

В школе у Уильяма было мало друзей, в частности, потому, что он стеснялся заводить отношения с кем-то, кроме Кэбботов, Лоуэллов или детей из более богатых семей, чем его собственная. Это резко ограничивало его выбор, и он стал несколько погружённым в себя, что огорчало Анну, желавшую, чтобы Уильям вёл как можно более нормальный образ жизни, и в душе не одобрявшую ни кассовой книги, ни программы инвестиций. Анна предпочла бы, чтобы у Уильяма было много молодых друзей, а не старых советчиков, чтобы он пачкался и получал на улицах синяки, чтобы он заводил лягушек и черепах, а не покупал акции и изучал отчёты компаний, короче, чтобы он был таким же, как и все остальные мальчики. Но ей всегда недоставало смелости сказать о своих мыслях; впрочем, бабушкам были неинтересны все остальные мальчики.

На свой девятый день рождения Уильям представил бабушкам книгу доходов и расходов для второй ежегодной ревизии. Книга в зелёном кожаном переплёте показывала, что за два года он накопил пятьдесят долларов. Уильям был особенно счастлив обратить внимание бабушек на графу В-6, показывавшую, что он продал акции банка Моргана сразу же после того, как услышал о смерти великого финансиста, потому что помнил, как упали в цене бумаги отцовского банка после того, как было объявлено о его смерти.

Бабушки были приятно удивлены и разрешили Уильяму продать свой старый велосипед и купить новый, после чего у него ещё оставался капитал в размере ста долларов, которые бабушки вложили от его имени в компанию «Стандард Ойл» из Нью-Джерси, поскольку, по словам Уильяма, её акции будут только расти. Он внимательно вёл книгу доходов и расходов вплоть до своего двадцать первого дня рождения. Если бы его бабушки дожили до того дня, он был бы горд показать им последнюю графу в правой колонке, которая называлась «активы».

### 7

Владек был единственным из оставшихся в живых, кто хорошо знал внутреннее устройство подвала. Ещё в те дни, когда он играл с Леоном в прятки, он проводил в подвале многие счастливые часы свободы, которую ему дарила маленькая каменная комната. Тогда он не догадывался, что это знание очень пригодится ему.

Всего в подвале было четыре комнаты на двух уровнях. Две комнаты – одна побольше и одна поменьше – находились на втором этаже подвала. Та, что поменьше, подходила к стене замка, в неё через каменную решётку наверху пробивался скудный свет. Спустившись пятью ступеньками ниже, можно было попасть в две другие комнаты, в которых была полная темнота и застоявшийся воздух. Владек отвёл барона в меньшую комнату наверху, где тот сел в углу, не говоря ни слова и не двигаясь. Тогда мальчик попросил Флорентину лично присмотреть за бароном.

Поскольку Владек был единственным человеком, который осмеливался оставаться в одной комнате с бароном, слуги никогда не ставили под сомнение его власть над ними. Вот и получилось, что в свои девять лет он взял на себя ежедневную ответственность за своих сокамерников и стал хозяином в подвале. Он разделил оставшихся – двадцать четыре человека – на три группы, стараясь по возможности не разбивать семьи, и устроил смены по восемь часов каждая: восемь часов в верхних комнатах, подышать воздухом, поесть и заняться физическими упражнениями, восемь часов работы в замке на своих захватчиков и, наконец, восемь часов сна в одной из нижних комнат. Никто, кроме барона и Флорентины, не знал, когда Владек спит, поскольку он всегда встречал каждую возвращающуюся смену и провожал каждую заступающую на вахту. Еда раздавалась каждые двенадцать часов. Охрана передавала им бурдюк с козьим молоком, чёрный хлеб и пшено, а иногда – орехи, которые Владек делил на двадцать восемь частей, всегда отдавая удвоенную порцию барону, о чём тот так и не узнал. Новые обитатели подвала, чей послушный характер в условиях заключения превратился в оцепенение, не видели ничего странного в том, что девятилетний ребёнок управляет их жизнями.

Отправив очередную смену, Владек возвращался к барону в меньшую комнату. Поначалу он ждал от него приказов, но неподвижный взгляд его хозяина был столь же безжалостен и неприятен, хотя и по-своему, как глаза постоянно меняющихся немецких часовых. Барон не произнёс ни слова с момента, когда его посадили под арест в собственном доме. У него отросла длинная борода, перепутанными прядями спускавшаяся на грудь, а крепкое тело стало сдавать. Его когда-то гордые глаза теперь были безучастны. Владек с трудом мог вспомнить, как звучит любимый голос его благодетеля, и уже свыкся с мыслью, что никогда не услышит его снова. Через какое-то время он подчинился невысказанному желанию барона и хранил молчание в его присутствии.

Когда Владек жил в безопасности в замке, то не задумывался о прошедшем дне, так сильно он был занят всё время. Теперь же он не помнил, что делал в предыдущий час, поскольку ничего не менялось. Безнадёжные минуты складывались в часы, часы – в дни, а затем в месяцы, а потом он потерял им счёт. Только доставка еды, темнота или свет за окном говорили ему, что прошли очередные двенадцать часов, а сила света, порывы холодного ветра и лёд на стенах комнаты, таявший только с появлением солнца, говорили ему о смене времён года не хуже, чем уроки природоведения. В течение долгих ночей Владек всё отчётливее ощущал запах смерти, который пропитал даже самые отдалённые уголки четырёх комнат подвала и исчезал только при появлении солнца или с возвращением дождей – самого ожидаемого облегчения из всех.

После одного такого дождя, не прекращавшегося целый день, Владек и Флорентина воспользовались его результатами и умылись в луже воды, образовавшейся на каменном полу в верхней части подземелья. Ни один из них не заметил, что барон с интересом следил за Владеком, когда тот снял потёртую рубашку и начал кататься по полу, как собака, в луже чистой воды, растирая себя, пока на теле не появились белые полосы. Внезапно барон заговорил.

– Владек, – сказал он едва слышно надтреснутым голосом, – я плохо вижу тебя. Подойди поближе.

Владек был настолько ошеломлён звуком голоса своего благодетеля после такого длительного молчания, что даже не повернулся в его сторону. Но он сразу понял, что этот факт возвещает начало безумия, которое уже охватило двух стариков в подземелье.

– Подойди ко мне, мальчик.

Владек в страхе подчинился и встал перед бароном, который прищурил ослабевшие глаза и напряжённым движением потянулся к мальчику. Он провёл пальцем по груди Владека и с недоверием вгляделся в него.

– Владек, ты можешь объяснить этот небольшой дефект?

– Нет, господин барон, – смутился Владек, – он у меня с рождения. Моя приёмная мать говорила, что этот знак подарил мне Бог-отец.

– Глупая женщина. Этот знак тебе подарил твой собственный отец, – сказал барон мягко и опять на несколько минут погрузился в молчание.

Владек продолжал стоять перед ним.

Когда барон снова заговорил, его голос стал твёрдым:

– Сядь, мой мальчик.

Владек немедленно подчинился. И когда он сел, то опять заметил тяжёлый серебряный браслет, висевший у барона на запястье. Лучик света от окна заставил засиять в темноте подвала великолепную гравировку на нём – это был герб Росновских.

– Я не знаю, сколько времени немцы продержат нас здесь под замком. Поначалу я думал, что война закончится через несколько недель. Я ошибался, и теперь нам нужно смириться с мыслью, что она может продлиться очень долго. Исходя из этого, мы должны более конструктивно использовать наше время, поскольку я знаю, что моя жизнь подходит к концу.

– Нет, нет, – запротестовал Владек, но барон продолжил свою речь, как будто его не слышал:

– А твоя только началась. Поэтому я займусь твоим дальнейшим образованием.

В этот день барон больше ничего не сказал. Казалось, он размышляет над смыслом своих слов. Так Владек получил нового учителя, а поскольку у них не было возможности ни читать, ни писать, ему пришлось просто запоминать и повторять то, что говорил барон. Он выучил огромные отрывки из поэм Адама Мицкевича и Яна Кохановского и длинные куски из «Энеиды». В этом суровом кабинете Владек научился географии, математике и четырём языкам: русскому, немецкому, французскому и английскому. Но самыми счастливыми моментами в его жизни опять стали уроки истории. То была история нации, выжившей в условиях столетнего раздела, в атмосфере утерянных надежд на восстановление польского единства и новых мучений поляков после сокрушительного поражения Наполеона в России в 1812 году. Он познакомился с героическими легендами о старых и счастливых временах, когда король Ян Казимир посвятил Польшу Деве Марии после битвы под Ченстоховом, в которой он сокрушил шведов, и о том, как могущественный князь Радзивилл, владевший огромными земельными угодьями и страстно любивший охоту, поселил свой двор в замке близ Варшавы. Последний ежедневный урок Владека был посвящён истории Росновских. Вновь и вновь он слушал – и без устали был готов слушать опять – рассказ о том, как доблестный предок воевал в 1794 году под знамёнами Домбровского, а затем – в 1809 году – служил под началом самого Наполеона и в награду получил землю и титул барона. Он также узнал, что дед барона заседал в Совете Варшавы, а отец сыграл самостоятельную роль в строительстве новой Польши. Владек был несказанно счастлив, когда барон превращал подвал в учебный класс.

Охранники подвала менялись каждые четыре часа, а разговоры между ними и заключёнными были «strengst verboten» – строго запрещены. Но по обрывкам фраз из разговоров Владек узнавал о ходе войны, о том, что предпринимают Гинденбург и Людендорф, о революции в России и о её выходе из войны в соответствии с Брест-Литовским договором.

Покинуть подвал позволяла только смерть его обитателей. Дверь за последние два года открывалась девять раз, и Владек думал о том, не суждено ли ему провести остаток своих дней в этой грязной дыре, в безрезультатной борьбе с отчаянием, в обретении бесполезных знаний, так и не увидев свободы.

Барон продолжал учить его, несмотря на слабевшие зрение и слух, – Владек каждый раз должен был садиться всё ближе к нему.

Флорентине – его сестре, матери и ближайшему другу – труднее давалась борьба за выживание в подвале. Время от времени охрана давала ей ведро песка и несколько связок соломы, чтобы покрыть грязный пол, и тогда на несколько дней смрад становился менее сильным. В темноте вокруг них ползали насекомые в поисках упавших крох хлеба или картофеля, они несли с собой болезни, и с ними становилось ещё грязнее. Кислый запах разлагающейся человеческой мочи и экскрементов раздражал ноздри и постоянно вызывал у Владека болезненное состояние тошноты. Больше всего он хотел вымыться и часами сидел, уставившись в потолок подвала, вспоминая дымящуюся ванну и доброе, грубое мыло, которым пользовалась няня. Всё это было рядом с точки зрения расстояния, но очень далеко с точки зрения времени.

К весне 1918 года в подвале оставались в живых вместе с Владеком только шестнадцать из двадцати семи заключённых. К барону все относились как к хозяину, а во Владеке видели управляющего. Больше всего Владека беспокоила любимая Флорентина, которой исполнилось двадцать. Она уже давно отчаялась и была убеждена, что до конца своих дней останется в подвале. Владек никогда не признавался в её присутствии, что и он оставил надежды, и хотя ему было только двенадцать, он тоже начинал сомневаться в том, что имеет право на будущее.

Однажды вечером в начале осени Флорентина пришла к Владеку в большую комнату подвала.

– Тебя зовёт барон.

Владек быстро поднялся, предоставив раздел еды старшему слуге, и пошёл к старику. Барон испытывал сильную боль, и Владек с убийственной ясностью – как будто в первый раз – увидел, как болезнь разъела тело барона, превратила его в скелет, покрытый зелёными пятнами. Барон попросил воды, и Флорентина подала ему наполненный до половины кувшин, стоявший на кирпиче по ту сторону каменной решётки. Когда он перестал пить, то заговорил медленно и с видимым усилием.

– Ты видел смерть так часто, что ещё одна не будет значить для тебя слишком много. Признаюсь тебе, что я не боюсь покинуть этот мир.

– Нет, нет, так нельзя, – закричал Владек, впервые в жизни обнимая старика. – Мы почти победили. Не сдавайтесь, барон. Охранники заверяют нас, что война кончается и нас скоро освободят.

– Они говорят так уже много месяцев, Владек. Мы не можем верить им больше. В любом случае, боюсь, что у меня нет никакого желания жить в мире, который они создают. – Он помолчал, прислушиваясь к тому, как плачет мальчик. Поначалу барон хотел предложить ему собрать слёзы вместо питьевой воды, но затем он вспомнил, что они солёные, и посмеялся сам над собой. – Пригласи сюда моего дворецкого и старшего лакея, Владек.

Владек тут же подчинился, не понимая, зачем они нужны.

Слуг разбудили, и они предстали перед бароном. После трёх лет заключения сон становится наиболее доступным товаром. Они всё ещё носили свои ливреи, но теперь никто бы не узнал в них фамильные цвета Росновских – золотое шитьё на зелёном сукне. Они в молчании стояли, ожидая приказаний своего хозяина.

– Они пришли, Владек? – спросил барон.

– Да, господин барон. Вы видите их? – И тут Владек понял, что барон совершенно слеп.

– Подведи их ко мне, я хочу дотронуться до них.

Владек подвёл слуг к барону, и тот ощупал их лица.

– Садитесь, – скомандовал он. – Вы слышите меня?

– Да, господин барон.

– Меня зовут барон Росновский.

– Мы знаем, – простодушно ответил дворецкий.

– Не перебивайте меня, – сказал барон, – я собираюсь умирать.

Смерть стала настолько обыденной, что слуги не запротестовали.

– Я не могу составить нового завещания, поскольку у меня нет ни бумаги, ни пера, ни чернил. Поэтому я составлю новое завещание в вашем присутствии, а вы будете моими свидетелями, как это предписано древними законами Польши. Вы понимаете, о чём я говорю?

– Да, господин барон, – одновременно ответили два человека.

– Мой первенец, Леон, погиб. – Барон помолчал. – Поэтому я оставляю всё моё состояние мальчику, известному под именем Владек Коскевич.

Владек уже много лет не слышал свою фамилию и не сразу понял смысл слов барона.

– И в доказательство своего решения, – продолжил барон далее, – я передаю ему фамильный браслет.

Старик медленно поднял правую руку, снял браслет и протянул его Владеку, лишившемуся дара речи. Затем он крепко обнял его, проведя рукой по груди, чтобы убедиться, что это он.

– Мой сын, – сказал барон.

Владек разрыдался и всю ночь пролежал на руках у барона до тех пор, пока перестал слышать удары его сердца и почувствовал на своём теле, как цепенеют его пальцы.

Утром охранники забрали тело барона и позволили Владеку похоронить его рядом с сыном на семейном кладбище прямо напротив церкви. Когда тело опускали в неглубокую могилу, которую вырыл Владек, потёртая рубашка барона раскрылась и обнажила грудь, на которую уставился Владек.

У барона был только один сосок.


Так Владек Коскевич в возрасте двенадцати лет унаследовал шестьдесят тысяч акров земли, один замок, два имения, двадцать семь домов, ценную коллекцию картин, мебели, ювелирных изделий. И всё это – не выходя из маленькой каменной комнаты под землёй. С того дня все заключённые стали относиться к нему как к законному хозяину, хотя его владения заключались в четырёх подвальных камерах, его свиту составляли тринадцать больных слуг, а его единственной любовью была Флорентина.

Внешне жизнь его не изменилась. И вот однажды в ясный сухой день конца 1918 года до слуха заключённых донеслись залпы выстрелов и звуки короткого боя. Владек был уверен, что это польская армия пришла к ним на помощь и что он теперь сможет по закону войти в права наследования. Узники собрались в нижних комнатах подвала, а Владек в одиночестве стоял у двери, поигрывая браслетом и с нетерпением ожидая победителей. Наконец прибыли победители немцев, но они говорили на грубом, знакомом ему ещё со школьных времён восточно-славянском языке, которого он научился бояться даже больше немецкого. Владека и его свиту бесцеремонно вытащили в коридор. Пленники какое-то время провели в ожидании, затем их бегло обыскали и вновь заперли в подвале.

Проведя в подвале ещё две ночи, Владек было решил, что их ждёт новое длительное заключение. На третий день утром, к большому удивлению Владека, их вытащили на лужайку перед замком – пятнадцать грязных тел. Двое слуг с непривычки упали на ярком свету. Владек и сам почувствовал, что яркий свет причиняет ему боль, и стал прикрывать глаза рукой. Узники молча стояли в ожидании следующего действия солдат. Охранники приказали им раздеться и отправили их на реку мыться. Владек спрятал серебряный браслет среди одежды и побежал к воде, но ноги его устали гораздо быстрее, чем он добрался до реки. Он прыгнул в неё, и у него перехватило дыхание от холодной воды, хотя его кожа обрадовалась новым ощущениям. Остальные узники последовали за ним в тщетной попытке отмыть трёхлетнюю грязь.

Когда обессиленный Владек вылез из реки, он заметил, что часть охранников странно смотрит на Флорентину, моющуюся в реке. Они хохотали и показывали на неё пальцами. Один из них, огромный уродливый мужик, не сводил с Флорентины глаз, а когда она возвращалась назад, схватил её за руку и бросил на землю. Затем он начал быстро и суетливо снимать свою одежду, не забывая аккуратно складывать её на траву. Владек с недоверием уставился на эрегированный пенис мужчины и налетел на него, уже прижавшего Флорентину к земле, ударив его головой в живот изо всех сил, которые смог собрать. Человек откатился назад, а второй солдат поймал Владека и скрутил ему руки за спиной. Суматоха привлекла внимание других охранников, и они выстроились в ряд, чтобы наблюдать за происходящим. Солдат, поймавший Владека, теперь смеялся громким утробным смехом животного.

– Пусть смотрит из первого ряда, – сказал он.

Новые взрывы хохота следовали за фразами, которые Владек до конца не понимал. Он смотрел, как голый солдат с крупным, откормленным телом медленно подходил к Флорентине, которая начала кричать. Владек ещё раз попытался освободиться, но оказался бессильным в руках солдата, который держал его словно клещами. Голый мужчина неуклюже лёг на Флорентину и начал целовать её, ударяя по лицу, когда она сопротивлялась или отворачивалась, и наконец резко вошёл в неё. Она заорала; такого страшного крика Владек ещё никогда не слышал. Охранники продолжали разговаривать и смеяться, некоторые даже не смотрели в их сторону.

– Чёртова целка, – сказал первый солдат, отходя от неё.

Все засмеялись.

– Что же, ты облегчил работу мне, – сказал второй охранник.

Новый взрыв хохота. Первый солдат с пенисом, покрытым кровью, побежал к реке и, войдя в неё, заорал от холода. Второй солдат стал раздеваться, а ещё один держал Флорентину. Второму солдату понадобилось несколько больше времени, и, похоже, он получил больше удовольствия. Наконец он присоединился к своему боевому товарищу в реке. Владек заставил себя посмотреть на Флорентину. Она вся была покрыта синяками, а между ног у неё текла кровь. Солдат, который держал его, вновь заговорил:

– Подойди сюда и подержи этого гадёныша, Борис. Теперь моя очередь.

…Очередной солдат начал раздеваться, чтобы сменить своего приятеля на Флорентине, которая теперь уже не сопротивлялась и оставалась безучастной к его ласкам. Когда он закончил и отправился к реке, второй солдат вернулся и стал одеваться.

– Мне кажется, ей начинает нравиться, – сказал он, садясь на солнце и наблюдая за своим товарищем. Пятый солдат приблизился к Флорентине, перевернул её и, насколько было возможно, раздвинул ей ноги, а его руки быстро шарили по обессиленному телу. Когда он вошёл в неё, её крики перешли в стон.

Владек насчитал шестнадцать солдат, которые изнасиловали его сестру. Когда последний закончил, он выругался и, добавив: «Похоже, я трахнул мёртвую», – оставил неподвижное тело лежать в траве.

Все они засмеялись ещё громче, а недовольный насильник пошёл к реке. Наконец солдат отпустил Владека. Мальчик подбежал к Флорентине, а солдаты разлеглись на траве, выпивая водку и вино из погребов барона и закусывая хлебом из его кухни.

С помощью ещё двух слуг Владек отнёс Флорентину к реке, пытаясь смыть кровь с её тела. Это было бесполезно, она вся была покрыта чёрными и красными пятнами, не отзывалась на его слова и лежала неподвижно.

### 8

В сентябре Уильям вернулся в школу Сэйра и сразу же начал поиск достойного соперника среди тех, кто был старше его. За что бы он ни брался, он всегда добивался наилучших результатов, а его сверстники были для него слабыми противниками. Уильям начал понимать, что большинство тех, кто был родом из семей, подобных его семье по положению, страдают отсутствием какой-либо инициативы к соревнованию и что соперничество можно пробудить только в тех мальчиках, у которых было меньше ресурсов, чем у него.

В 1915 году школу поразила лихорадка в виде коллекционирования спичечных этикеток. Уильям с большим интересом в течение недели наблюдал за этим помешательством, но сам в нём не участвовал. Сначала в течение нескольких дней обычные этикетки шли по десять центов, а цена редких достигала пятидесяти. Уильям присмотрелся к ситуации и решил стать не собирателем, а поставщиком.

В следующую субботу он пошёл к крупнейшему в Бостоне поставщику табачных изделий под названием «Ливит и Пирс» и всю вторую половину дня истратил на записывание названий крупнейших производителей спичек по всему миру, делая особую отметку против тех, кто не участвовал в войне. Он вложил пять долларов в почтовую бумагу, конверты и марки и написал председателю или президенту каждой компании из своего списка. Его письмо было незатейливым, хотя он и переделывал его семь раз.

> Уважаемый сэр!

> Я страстный коллекционер спичечных этикеток, но я не могу позволить себе покупать все коробки. Мои карманные деньги равны одному доллару в неделю, но я прилагаю для ответа трёхцентовую марку, чтобы доказать вам моё серьёзное отношение к своему хобби. Мне неудобно беспокоить вас лично, но только ваше имя я смог найти в справочнике.

> С почтением,

> всегда Ваш

> Уильям Каин (9 лет).

> P. S. Ваши этикетки мне нравятся больше всех.

Через три недели пятьдесят пять процентов писем дали результат: на них пришли ответы, в которых было сто семьдесят восемь различных этикеток. Почти все его адресаты вернули трёхцентовые марки, в полном соответствии с замыслом Уильяма.

За следующие семь дней Уильям организовал в школе настоящий рынок, всегда проверяя цену, за которую можно продать ту или иную этикетку, ещё даже не встретившись с покупателем. Он обратил внимание, что некоторые мальчики не смотрят на редкость этикетки, им интересен только внешний вид, с ними он делал быстрые обмены, чтобы добыть редкие трофеи для более разборчивого собирателя. После ещё двух недель покупок и продаж он почувствовал, что рынок на пике, и если он не будет внимателен, то с надвигающимися каникулами интерес может начать снижаться. Он развернул широковещательную рекламную кампанию в виде распечатанной листовки, стоившей ему ещё полцента за лист, которая легла на каждую парту в школе. В ней Уильям объявлял, что выставляет на торги свои спичечные этикетки – все двести одиннадцать штук. Аукцион проходил в умывальной комнате во время обеда и привлёк больше народу, чем школьные соревнования по хоккею.

В результате Уильям получил пятьдесят семь долларов тридцать два цента, что составило пятьдесят два доллара и тридцать два цента на пять долларов первоначальных инвестиций. Двадцать пять долларов Уильям положил в банк под два с половиной процента, купил себе фотоаппарат за одиннадцать долларов, пожертвовал пять долларов в YMCA, Ассоциацию молодых христиан, расширявшую свою активность по оказанию помощи новым иммигрантам, купил цветы матери, а оставшиеся несколько долларов оставил на карманные расходы. Рынок этикеток рухнул ещё до наступления каникул. Это был первый из многих случаев, когда Уильям уходил с рынка в самом начале его движения вниз. Бабушки могли гордиться им: примерно так же их мужья сделали свои состояния во время паники 1873 года.

Когда наступили каникулы, Уильям не смог отказать себе в удовольствии исследовать возможность получать более высокий доход на вложенный капитал, чем два с половиной процента на его накопительном счету. В течение следующих трёх месяцев он – опять с помощью бабушки Каин – вкладывал в акции, которые рекомендовал «Уолл-стрит Джорнел». В течение следующего семестра в школе он потерял примерно половину денег, заработанных на спичечных этикетках. Это был единственный раз в его жизни, когда он понадеялся на информацию, доступную на каждом углу.

Рассердившись на потерю двадцати долларов, Уильям решил, что надо будет компенсировать её во время пасхальных каникул. Прибыв домой, он справился у матери, какие вечеринки и мероприятия ему надо будет посетить обязательно, и обнаружил, что у него остаются четырнадцать свободных дней – как раз достаточно для его очередного предприятия. Он продал все оставшиеся акции, рекомендованные «Уолл-стрит Джорнел», что дало ему только двадцать долларов. На эти деньги Уильям купил широкую доску, два набора колёс, две оси и кусок верёвки, что обошлось ему в пять долларов. Затем он надел матерчатую шапочку, старый костюм, который был ему мал, и отправился на местный железнодорожный вокзал. Он стоял у выхода с голодным и усталым видом и говорил определённым пассажирам, что главные отели Бостона находятся недалеко от вокзала, так что нет необходимости брать такси или конный экипаж, – а они ещё сохранились на улицах. Уильям сообщал, что может довезти багаж на тележке за четверть того, что с них бы взял таксист, и что пешая прогулка пойдёт здоровью только на пользу. Работая по шесть часов в день, он стал зарабатывать примерно по четыре доллара в сутки.

За пять дней до начала очередного семестра Уильям отбил все свои первоначальные потери и получил десять долларов прибыли. Затем мальчик столкнулся с проблемой: он стал раздражать таксистов. Уильям ответил, что уйдёт на пенсию в возрасте девяти лет, если они скинутся по пятьдесят центов, чтобы компенсировать ему расходы на самодельную тележку. Они согласились, и он получил ещё восемь долларов и пятьдесят центов. Возвращаясь домой в Бикон-Хилл, он за пять долларов продал тележку школьному другу на два года его старше; тому и пришлось узнать, что рынок этих услуг уже прошёл свой пик; более того, всю следующую неделю шёл дождь.

В последний день каникул Уильям положил все свои деньги в банк под два с половиной процента и спокойно наблюдал, как стабильно растут его деньги. Гибель «Лузитании» и объявление президентом Вильсоном войны не обеспокоило его. Он заверил мать, что Америку никто никогда не сможет победить. Уильям даже вложил десять долларов в облигации Свободы, чтобы подкрепить свои слова делами.

К одиннадцатому дню рождения колонка кредита в кассовой книге Уильяма показывала прибыль в четыреста двенадцать долларов. Он подарил матери авторучку, а бабушкам – по брошке из местного ювелирного магазина. Авторучка была «Паркером», а украшения прибыли в дома бабушек в коробочках от фирмы «Шрев, Крамп энд Лоу», которые он нашёл после долгого копания в мусорных ящиках на задворках знаменитого магазина. Справедливости ради надо сказать, что он не хотел обмануть бабушек, но после истории с этикетками он твёрдо знал, что хорошая упаковка продаёт любой товар. Бабушки заметили, что на брошках отсутствует клеймо фирмы, но продолжали с гордостью их носить.

Две старые дамы не переставали следить за каждым шагом Уильяма, и теперь, когда он достиг двенадцати, они решили, что ему пора, как и планировалось, отправляться в школу Святого Павла в Конкорде, штат Нью-Гемпшир. Внук обрадовал бабушек тем, что завоевал высшую стипендию по математике, давая семье ненужную экономию в триста долларов в год. Уильям принял стипендию, но бабушки вернули деньги, чтобы их отдали «менее удачливому ребёнку».

Анна ненавидела саму мысль о том, что её Уильям покинет её и отправится на полный пансион в школу, но, во-первых, бабушки настояли, а во-вторых, она и сама знала, что Ричард хотел бы именно этого. Она пришила к его вещам ленточки с именем Уильяма, пометила его обувь, проверила одежду и, наконец, сама упаковала все в чемодан, отказавшись от помощи слуг. Когда Уильяму пришла пора уезжать, мать спросила, какое количество карманных денег необходимо ему на грядущий семестр.

– Мне ничего не надо, – ответил он, не вдаваясь в подробности.

Уильям поцеловал мать в щёку, совершенно не догадываясь о том, как сильно она будет по нему скучать. Он прошёл по дорожке в своих первых длинных брюках, подал чемодан Роберту, их шофёру, сел на заднее сиденье «Роллс-Ройса», и тот тронулся в путь. Он не оглянулся. Его мать махала и махала рукой ему вслед, а потом заплакала. Уильям тоже хотел заплакать, но знал, что отец не одобрил бы этого.


Первое, что поразило Уильяма Каина в его новой школе, заключалось в том, что всем было безразлично, кто он. Здесь не было взглядов, полных восхищения и молчаливой благодарности за его присутствие. Один мальчик постарше спросил, как его зовут, и – что самое ужасное – никак не среагировал, по крайней мере, внешне, когда он назвал себя. Кто-то попытался звать его Биллом, но он поправил его, объяснив, что никто не звал его отца Диком.

Новым владением Уильяма стала небольшая комната с деревянными полками, двумя столами, двумя стульями, двумя кроватями и мягким кожаным диваном. Второй стул, стол и кровать занимал мальчик из Нью-Йорка по имени Мэттью Лестер, чей отец тоже занимался банковским бизнесом.

Уильям скоро привык к школьной рутине. Он поднимался в семь тридцать, умывался, завтракал в главной столовой вместе со всей школой – двумястами двадцатью мальчиками, уплетавшими яйца, бекон и кашу. После завтрака – поход в часовню, три урока по пятьдесят минут до обеда и два – после, за которыми – урок музыки, который Уильям ненавидел, поскольку ни одной ноты не мог спеть точно, а уж играть на каком-либо музыкальном инструменте у него было ещё меньше желания. Футбол – осенью, хоккей и сквош – зимой, гребля и теннис – весной оставляли мало свободного времени. Как будущий математик, Уильям учился по специальной программе по этому предмету: три раза в неделю с ним занимался директор школы Дж. Реглан, которого мальчики прозвали Ворчуном.

В течение первого года Уильям доказал, что был достоин своей стипендии, оказавшись среди нескольких самых лучших учеников в школе почти по всем предметам, а в собственном классе – первым по математике. Только его новый друг Мэттью Лестер мог составить ему реальную конкуренцию, но и то потому, что они жили в одной комнате. Завоёвывая репутацию хорошего ученика, Уильям приобрёл и репутацию финансиста. Его первые инвестиции на рынке обернулись катастрофой, но он не отрёкся от убеждения в том, что для получения значительного количества денег нужны значительные приросты капитала на фондовом рынке. Он с подозрением следил за котировками в «Уолл-стрит Джорнел» и отчётами компаний и в двенадцать лет начал экспериментировать с воображаемым инвестиционным портфелем. Он записывал каждое воображаемое приобретение и продажу, удачное и не очень, в новую книгу доходов и расходов, в переплёте уже другого цвета, а затем – в конце месяца – сравнивал свои результаты с остальными игроками на рынке. Он не занимался акциями ведущих компаний, возглавлявших список, а предпочитал менее известные компании и базировал свою инвестиционную политику на четырёх принципах: невысокая степень доходности, высокие темпы роста, солидная обеспеченность активами и благоприятные торговые перспективы. Немного находилось бумаг, способных удовлетворить всем четырём принципам, но когда это удавалось, они всегда приносили ему прибыль.

В день, когда он обнаружил, что его воображаемая инвестиционная программа постоянно опережает индексы Доу-Джонса, Уильям понял, что снова готов вкладывать собственные деньги. Он начал со ста долларов и никогда не переставал оттачивать свой метод. Он всегда добивался прибыли и сокращал издержки. Как только акции вырастали в цене в два раза, он продавал половину, оставляя другую нетронутой, и остававшиеся в его руках акции становились его бонусами. Некоторые из его первых находок, такие, как Истмен Кодак или IBM, стали национальными лидерами. Он также поддержал первый магазин торговли по почте, рассматривая его как тенденцию с перспективой.

К концу года он консультировал половину учеников школы и кое-кого из их родителей. Уильям Каин был счастлив в школе.


Анна Каин была несчастлива и одинока дома, пока Уильям был в школе Святого Павла, – теперь её семья состояла только из двух бабушек, которые сильно постарели. Она чувствовала досаду, что ей уже за тридцать и что её нежная и юная красота исчезла, не оставив ничего взамен. Она начала восстанавливать оборвавшиеся со смертью Ричарда связи со старыми друзьями. Крёстная мать Уильяма Милли Престон, которую она знала всю жизнь, и её муж Джон стали приглашать её на обеды и в театр, всегда включая в компанию холостого мужчину для пары Анне. Выбор Престонов был ужасен, и Анна дома смеялась над попытками Милли подобрать ей спутника. Но вот однажды в январе 1919 года, когда Уильям уехал на зимний семестр в школу, а Анну пригласили на очередной обед на четверых, Милли призналась, что раньше никогда не видела их второго гостя, Генри Осборна, который раньше учился с Джоном в Гарварде.

– Вообще-то, – призналась Молли по телефону, – Джон не очень много знает о нём, дорогая, кроме того, что он довольно хорошо выглядит.

Точка зрения Джона на этот счёт была подтверждена Анной и Милли. Осборн грелся у огня, когда приехала Анна, и тут же встал, чтобы Милли представила его. Ростом в сто восемьдесят сантиметров, с тёмными глазами и прямыми чёрными волосами, он был худощав и атлетически сложён. Анна ощутила вспышку радости от того, что её спутником в этот вечер станет такой энергичный моложавый человек, а Милли придётся довольствоваться собственным мужем, который на фоне своего блестящего ровесника выглядел пожилым. Рука Осборна лежала на перевязи, почти полностью закрывавшей его гарвардский галстук.

– Боевая рана? – спросила Анна сочувственно.

– Нет, это я свалился с лестницы через неделю после прибытия с Западного фронта, – ответил он, смеясь.

Это был один из тех обедов, которые были так редки в последнее время в жизни Анны, когда время текло счастливо и незаметно. Генри Осборн ответил на все пытливые вопросы Анны. Окончив Гарвард, он работал в своём родном Чикаго в фирме, занимавшейся управлением недвижимостью, но когда началась война, он не смог отказать в удовольствии задать трёпку немцам. У него была целая коллекция интересных рассказов о Старом Свете и о своей жизни там в качестве молодого лейтенанта, защищавшего честь Америки в Европе. Милли и Джон не могли припомнить случая, когда Анна так смеялась после смерти Ричарда, и они обменялись понимающими улыбками, когда Генри попросил разрешения отвезти её домой.

– И чем вы собираетесь заняться теперь, по прибытии в страну, достойную героев? – спросила Анна, когда Генри Осборн выруливал на своём «Штутце» на Чарльз-стрит.

– Пока не решил, – ответил он. – К счастью, у меня есть немного денег и мне некуда торопиться. Может быть, открою собственную фирму по торговле недвижимостью прямо тут, в Бостоне. Со времени Гарварда я чувствую себя в этом городе как дома.

– Так вы не вернётесь в Чикаго?

– Нет, ничто не заставит меня вернуться туда. Оба мои родителя умерли, а я – единственный ребёнок, так что могу начать всё заново в любом месте. Где ваш поворот?

– Первый направо, – сказала Анна.

– Вы живёте на Бикон-Хилл?

– Да, примерно через сто пятьдесят метров по правой стороне будет Красный дом на Луисбург-сквер.

Генри Осборн припарковал машину и проводил Анну до двери дома. Он пожелал ей доброй ночи и исчез после того, как Анна едва успела поблагодарить его. Она смотрела, как его автомобиль скользил вниз по Бикон-Хилл, уже зная, что хочет видеть его снова. Она была рада – хотя и не очень удивлена, – когда он позвонил ей по телефону на следующее утро.

– Бостонский симфонический оркестр, Моцарт и этот зажигательный новомодный Малер, в следующий понедельник, – могу я рассчитывать на вашу компанию?

Анна даже немного растерялась от того, как сильно она ждала понедельника. Генри Осборн заехал за ней без опоздания, они довольно неуклюже обменялись рукопожатиями, и он согласился на виски с содовой.

– А, должно быть, приятно жить на Луисбург-сквер? Вы – счастливая.

– Да, наверно, да, хотя я никогда не задумывалась об этом. Я родилась и выросла на Коммонвелт-авеню, так что здесь мне кажется слишком тесно.

– Я думаю, что тоже куплю здесь дом, если вздумаю поселиться в Бостоне.

– Но они нечасто появляются на рынке, – сказала Анна. – Хотя, возможно, вам повезёт. Не пора ли нам? Я ненавижу опаздывать на концерты и наступать людям на ноги, пробираясь на своё место.

Генри посмотрел на часы.

– Да, согласен, нехорошо входить в зал после дирижёра, но вам не придётся беспокоиться по поводу ничьих ног, кроме моих: наши места у прохода.

Каскады торжественной музыки сделали естественным движение Генри, когда он взял Анну под руку, входя в зал. Единственным человеком, кто держал её так после смерти Ричарда, был Уильям, да и то только после долгих уговоров матери: он считал это девчачьей манерой. И опять часы полетели незаметно для Анны: было ли это вызвано превосходной кухней «Ритца» после концерта или присутствием Генри? В этот раз он заставил её смеяться над рассказами о Гарварде и вскрикивать над его воспоминаниями о войне. Она прекрасно понимала, что выглядит моложе своих лет, но он прошёл в своей жизни такое, что она в его компании с удовольствием чувствовала себя молодой и неискушённой. Она рассказала ему о смерти мужа и немного всплакнула. Он взял её за руку, и она с заметной гордостью и любовью рассказала ему о сыне. Он сказал, что всегда хотел иметь сына. Генри редко упоминал о Чикаго и о жизни в собственном доме, но Анна была уверена, что он скучает по своей семье. Когда в тот вечер он отвёз её домой, то ненадолго остался, чтобы выпить глоток спиртного, потом нежно поцеловал её в щёку и ушёл. Анна минуту за минутой перебирала ощущения от этого вечера, пока не уснула.

Во вторник они побывали в театре, в среду – в домике Анны на Кэйп Код, в четверг – кружились в танце под модные рэгтаймы «Медведь Гризли» и «Искушение». В пятницу они занимались шоппингом, а в субботу – любовью. После воскресенья они редко расставались. Милли и Джон Престоны были «необычайно рады», что их подбор пары для Анны оказался, наконец, удачным. Милли по всему Бостону рассказывала, что это она свела их вместе.

Когда тем же летом было объявлено о помолвке, то этому никто не удивился – кроме Уильяма. Он решительно невзлюбил Генри с того самого дня, когда Анна – со вполне обоснованными опасениями – представила их друг другу. Их первый диалог проходил в форме длинных тирад Генри, пытавшегося доказать, что хочет быть другом, и односложных ответов Уильяма, свидетельствующих, что он не хочет этого. Он так никогда и не изменил своего решения. Анна приписывала негодование своего сына понятному чувству ревности, ведь Уильям был центром её внимания с момента смерти мужа. Более того, вполне обоснованной была бы мысль Уильяма о том, что никто и никогда не может занять место его отца. Анна убедила Генри, что со временем Уильям пересилит своё недовольство.

Анна Каин стала миссис Генри Осборн в октябре того же года, когда с деревьев слетали жёлтые и красные листья, спустя десять с небольшим месяцев после того, как они встретились. Уильям притворился больным, чтобы не присутствовать на церемонии, и, не поддавшись на уговоры, остался в школе. Бабушки же пришли, но не смогли скрыть своего недовольства вторым браком Анны, особенно с человеком, выглядевшим так молодо. «Это не может не кончиться катастрофой», – сказала бабушка Каин.

Молодожёны на следующий день уплыли в Грецию и вернулись в Красный дом на Бикон-Хилл только во вторую неделю декабря, как раз к приезду Уильяма на рождественские каникулы. Уильям был шокирован тем, как внутреннее убранство дома было полностью изменено, теперь в нём не осталось и следа от его отца. После Рождества отношение Уильяма к приёмному отцу не смягчилось, несмотря на подаренный Генри новый велосипед; это Генри считал его подарком, Уильям же видел в нём взятку. Генри отнёсся к такому отпору с угрюмой покорностью, а Анну опечалили слишком скромные усилия её нового блестящего мужа по завоеванию любви её сына.

Уильям чувствовал себя неудобно в одном доме с незваным гостем и часто надолго исчезал среди дня. Когда мать спрашивала его, куда он идёт, то получала невнятный ответ или вообще никакого: ясно было только, что не к бабушкам. Когда закончились рождественские каникулы, Уильям был явно счастлив вернуться в школу, а Генри не выражал печали по поводу его отъезда. Только Анна переживала за обоих мужчин её жизни.

### 9

Один из солдат тыкал прикладом ружья в рёбра Владека. Он резко сел, посмотрел на могилы своей сестры, Леона и барона, но не пролил ни одной слезы, когда поворачивался к солдату.

– Я буду жить, ты не убьёшь меня, – сказал он по-польски. – Это мой дом, и ты – на моей земле.

Солдат плюнул Владеку в лицо и толкнул его назад к газону, на котором уже ждали слуги, одетые во что-то похожее на серые пижамы с номерами на спине. Владек при виде их пришёл в ужас, поняв, что теперь случится с ним. Солдат отвёл его к северному крылу замка и заставил встать на колени. Владек почувствовал, как лезвие царапает ему голову, и увидел, как на траву упал клок волос. Царапая его до крови, солдат десятью взмахами, будто он стриг овцу, закончил работу. Его голову обрили наголо и приказали надеть новую одежду – серую рубашку и брюки. Владеку удалось спрятать серебряный браслет, и он присоединился к слугам, построенным перед замком.

Они стояли на траве – без имён, одни номера, – и Владек услышал в отдалении странный звук, которого раньше никогда не слышал. Он повернул голову по направлению возможной угрозы. Сквозь огромные ворота проехала повозка на четырёх колёсах, но в неё не были запряжены лошади или волы. Пленники недоверчиво наблюдали за передвижением предмета. Когда безлошадная повозка остановилась, солдаты подогнали сопротивляющихся пленников к ней и заставили забраться в кузов. Затем повозка развернулась и поехала по дорожке к железным воротам. Никто не решился заговорить. Владек сидел у заднего борта и смотрел на свой замок до тех пор, пока мог видеть его готические башенки.

Безлошадная повозка направлялась в сторону Слонима. Владеку, конечно, хотелось узнать, как работает эта машина, но ещё больше ему хотелось узнать, куда она направляется. Он стал узнавать дорогу, по которой ходил в школу, но его память ослабела после трёх лет в подземелье, и он не мог вспомнить, где кончается дорога. Проехав несколько километров, грузовик остановился, и им приказали выходить. Это был местный железнодорожный вокзал. Владек только однажды бывал здесь, когда с Леоном встречал барона после его поездки в Варшаву. Он вспомнил, как начальник станции приветствовал его, когда он шёл по платформе, теперь им никто не салютовал. Пленников напоили козьим молоком, накормили пустыми щами и чёрным хлебом. Владеку опять пришлось взять на себя делёжку провизии на четырнадцать ртов. Он сидел на деревянной скамье, предполагая, что они ждут поезда. Но ту ночь они проспали на станции, что показалось им раем после подвала.

Наступило утро, а они всё ещё ждали. Владек попытался заставить слуг заняться физическими упражнениями, но большинство из них свалились после нескольких минут. Он начал в уме перебирать имена тех, кто до сих пор оставался в живых. Одиннадцать мужчин и две женщины выжили из первоначальных двадцати семи. «Выжили – для чего?» – подумалось ему. Весь день они провели на платформе в ожидании поезда, который всё не шёл. Наконец поезд пришёл, но из него высыпали солдаты, говорившие на ненавистном языке, и он пошёл дальше, никого не взяв с собой. Они ещё одну ночь провели на платформе.

Владек лежал под звёздами с открытыми глазами и думал о возможности побега, однако ночью один из его тринадцати попытался убежать через железнодорожное полотно и был застрелен ещё до того, как добежал до забора. Владек смотрел туда, где упал его соотечественник, боясь прийти к нему на помощь из страха разделить его судьбу. Охранники оставили тело лежать на дороге как предупреждение тем, кто думает о побеге.

На следующий день никто не говорил о случившемся, но Владек не сводил глаз с тела убитого человека. Это был дворецкий барона Людвиг, один из свидетелей последней воли барона; теперь он был мёртв.

Вечером третьего дня на станции запыхтел огромный паровоз, и к перрону подошёл ещё один поезд, состоявший из открытых грузовых вагонов с застланным соломой полом и надписью «скот» на бортах. Несколько вагонов были уже заполнены людьми, но определить по их ужасному внешнему виду, напоминавшему его собственный, откуда они были, Владек не мог. Его вместе с товарищами бросили в один из вагонов, и путешествие началось. Простояв ещё несколько часов на станции, поезд отправился в путь, – как догадался Владек по заходящему солнцу, он шёл на восток.

На каждые три вагона приходился охранник, сидевший на крыше крытого вагона, скрестив ноги. На всём протяжении бесконечного путешествия выстрелы, раздававшиеся сверху, каждый раз демонстрировали Владеку тщетность любых мыслей о побеге.

Когда состав остановился в Минске, их впервые покормили как следует: выдали чёрный хлеб, воду, орехи и пшено, а затем путешествие продолжилось. Иногда они в течение трёх дней не проезжали ни одной станции. Многие умирали, и их тела на ходу выбрасывали из вагонов. Поезда, которые они пропускали, были неизменно полны солдат, и Владек догадался, что военные поезда имеют приоритет над всеми остальными. Больше всего Владека занимала мысль о побеге, но три обстоятельства не давали ему осуществить своё намерение. Во-первых, ни один побег до сих пор не удался. Во-вторых, с обеих сторон дороги на десятки километров не было никакого жилья. В-третьих, те, кто выжил в подземелье, абсолютно во всём зависели от него, больше их никто бы не защитил. Ведь именно Владек обеспечивал им еду и питьё и пытался вдохнуть в них желание жить. Он был самым молодым из всех и единственным, кто не терял веру в жизнь.

По ночам стало ужасно холодно, и они прижимались друг к другу, лёжа на полу вагона, чтобы согреться от тепла соседа. Чтобы заснуть хотя бы ненадолго, Владек читал про себя «Энеиду». Было невозможно повернуться на другой бок иначе, как всем одновременно, и каждый час или около того – мальчик судил о времени по смене караула, – Владек, лежавший на краю, стучал ладонью по стене вагона, и все дружно переворачивались лицом в другую сторону. Иногда одно из тел оставалось недвижным, потому что уже не могло перевернуться, и об этом нужно было говорить Владеку. Он, в свою очередь, сообщал об этом охранникам, и четверо из них сбрасывали тело с движущегося поезда, перед этим всадив в голову пулю, чтобы быть уверенными, что это не попытка к бегству.

Проехав триста километров от Минска, они прибыли в город Смоленск, где получили тарелку тёплых щей и чёрный хлеб. В вагон к Владеку подсадили новых арестантов, которые говорили на том же языке, что и охрана. Их предводитель, похоже, был ровесником Владека.

Владек и десять оставшихся его товарищей: девять мужчин и одна женщина, сразу же с подозрением отнеслись к новоприбывшим и разделили вагон пополам, оставаясь несколько дней в разных частях.

Однажды ночью, когда бодрствовавший Владек смотрел на звёзды, он увидел, как глава смоленских ползёт с небольшой верёвкой в руке к крайнему человеку в их ряду. Он заметил, как он обхватил верёвкой шею спящего Альфонса, старшего лакея барона. Владек понимал, что если он будет двигаться слишком быстро, то мальчик услышит его и сбежит на свою половину под защиту товарищей. Поэтому он тихонько пополз по телам польских спутников. Он встречался глазами со своими сокамерниками, но никто не сказал ни слова. Когда он добрался до конца, то набросился на агрессора, разбудив всех в вагоне. Обе группы вскочили на ноги в своих половинах, кроме Альфонса, который остался лежать.

Вождь смоленских был выше ростом и сильнее, чем Владек, но это не давало ему преимущества в драке на полу вагона. Бой продолжался несколько минут, а охрана смеялась и делала ставки на двух гладиаторов. Один охранник, которому наскучило отсутствие крови, бросил в вагон нож. Оба мальчика рванулись к сверкающему клинку, но первым успел русский. Смоленские стали приветствовать его как героя, а он воткнул нож в ногу Владека, вынул окровавленное лезвие и сделал новый выпад. Во время второго удара вагон тряхнуло, и лезвие прочно вошло в деревянный пол рядом с ухом Владека. Пока предводитель смоленских пытался высвободить застрявшее лезвие, Владек изо всех оставшихся сил пнул противника в промежность и, отбросив его в сторону, завладел ножом. Одним прыжком Владек добрался до рукояти, прыгнул на грудь русского и вогнал лезвие ему в рот. Владек, вытаскивая нож, повернул его в ране, как делал русский, и снова стал вонзать его в противника, не останавливаясь даже тогда, когда тот перестал шевелиться. Владек опустился перед ним на колени, тяжело дыша, затем поднял тело и выбросил его из вагона. Он услышал глухой стук тела о землю и крики часовых, стреляющих в пустоту.

Владек, хромая, подошёл к Альфонсу, который неподвижно лежал на досках, нагнулся к нему и пошевелил безжизненное тело: его второй свидетель был мёртв. Кто теперь поверит, что именно он, Владек, был избран бароном в качестве наследника его состояния? Осталась ли теперь цель в его жизни? Он опустился на колени, взялся за нож двумя руками и нацелил его себе в грудь. Но к нему тут же подбежал охранник и отнял у него оружие.

– Э-э, нет, так не пойдёт, – проворчал он. – Такие, как ты, нужны нам в лагерях живыми. Что, думаешь, мы будем делать всю работу?

Владек закрыл голову руками, только теперь почувствовав боль от раны в ноге. Он потерял своё наследство и променял его на роль главаря нищих смоленских пленников.

Теперь весь вагон опять стал его поместьем, и ему надо было заботиться о двадцати узниках. Он немедленно поделил их так, чтобы поляк всегда спал рядом со смоленским и между ними больше не было войны.

Владек потратил немало времени, чтобы выучить странный язык, несколько дней не понимая, что это и есть настоящий русский, – так сильно он отличался от классического русского языка, который ему преподавал барон.

В течение дня Владек призывал себе двоих из смоленской группы и учился у них, пока они не уставали, тогда он брал двоих других и так далее, пока не уставали все.

Постепенно он смог с лёгкостью общаться со своими новыми подданными. Часть из них была русскими солдатами, сосланными после репатриации за то, что попали в немецкий плен. Остальные были белогвардейцами, крестьянами, шахтёрами, рабочими, и все были ожесточённо враждебны революции.

Поезд шёл по земле более пустынной, чем Владек когда-либо видел, и через города, названий которых он не слышал никогда, – Омск, Новосибирск, Красноярск – эти названия зловеще звучали в его голове. Наконец, преодолев шесть тысяч километров пути, они прибыли в Иркутск, где железнодорожный путь внезапно закончился.

Их выгрузили из поезда, накормили и выдали валенки, бушлаты и тяжёлые шинели, и хотя то тут, то там вспыхивали драки за одежду потеплее, она всё равно не защищала от усиливающегося холода.

Прибыли безлошадные повозки, похожие на ту, что увезла Владека от его замка, и на землю были сброшены длинные цепи. Затем, к огромному удивлению Владека, каждый пленник был за руку прикован к цепи – двадцать пять пар к каждой. Грузовики потащили колонны заключённых, а охрана поехала в кузовах. Они шли таким строем двенадцать часов, потом два часа отдыхали и снова шли. Через три дня Владек подумал, что умрёт от холода и истощения, но теперь, когда они вышли из населённых районов, они шли только днём, а ночью отдыхали. С ними ехала полевая кухня, которая обеспечивала их овощным супом и хлебом – в начале дня и с наступлением темноты. Её обслуживали заключённые из лагеря, от них Владек узнал, что условия в лагере ещё хуже.

Первую неделю пути их не отстёгивали от цепей, но позднее, когда о побеге не могло возникнуть и мысли, их освобождали от цепей на ночь, чтобы они могли спать, зарывшись в снегу для сохранения тепла. Иногда в удачный день им удавалось заночевать в лесу: роскошь начинала принимать странные формы. Они шли и шли по глубоким снегам мимо огромных озёр, вдоль замёрзших рек, всё время на север против жестокого холодного ветра. Раненая нога Владека причиняла ему постоянную тупую боль, которая вскоре превзошла по силе агонию отмороженных пальцев и ушей. В этой белой пустыне, насколько хватало глаз, нельзя было заметить ни единого признака жилья или еды, и Владек понимал, что любая ночная попытка к побегу будет означать только медленную смерть от голода. Старые и больные арестанты начали умирать, если им везло, ночью во время сна. Тех же, кому везло не так сильно, отстёгивали от цепи и бросали умирать в бесконечном снегу. А остальные продолжали идти и идти на север, пока Владек не потерял ощущения времени, а чувствовал только неотвратимую силу тянущей его цепи, и, засыпая ночью в снегу, не был уверен, что проснётся на следующее утро, – для многих норы в снегу становились могилами.

Пройдя полторы тысячи километров, выжившие наткнулись на остяков, кочевников русской тундры, которые ехали в санях, запряжённых оленями. Грузовики освободились от своей свиты и уехали, а заключённые теперь были прикованы к саням. Сильнейший буран заставил их стоять на месте большую часть следующих двух дней, и Владек воспользовался случаем, чтобы переговорить с молодым остяком, к саням которого он был прикован. Его русский язык, да ещё с польским акцентом, был не очень понятен собеседнику, но Владек обнаружил, что остяки ненавидят русских с юга, которые относятся к ним почти так же плохо, как к своим пленникам. Зато остяки не испытывали отвращения к бедным узникам, «несчастным», как они их называли.


А спустя девять дней – ещё длилась арктическая зимняя ночь, – они прибыли в лагерь номер 201. Владек раньше никогда бы не поверил, что может обрадоваться при виде такого места: несколько рядов бараков на совершенно голом месте. Бараки, как и заключённые, были нумерованы. Барак Владека был под номером 33. Посреди помещения стояла небольшая чёрная печка, а поперёк стен размещались многоярусные нары, на которых лежали соломенные матрасы, покрытые тонкими одеялами. Немногим из них удалось заснуть хотя бы ненадолго в ту первую ночь, стоны и крики в бараке № 33 были чуть ли не громче, чем вой волков снаружи.

На следующее утро их разбудили удары кувалды по железному рельсу. Стекло в барачном окне было покрыто толстой наледью, и Владек подумал, что он, наверное, погибнет здесь от холода. Завтрак в выстуженной общей столовой продолжался десять минут и состоял из тёплой кашицы с кусочками гнилой рыбы и листом капусты. Новенькие выплёвывали рыбные кости, а бывалые заключённые ели всё подряд, даже рыбьи глаза.

После завтрака им раздали наряды на работу. Владека назначили на лесоповал. По безжизненной степи его отвели за полтора десятка километров в лес, где приказали рубить определённое количество деревьев в день. Затем охранник ушёл, предоставив Владека и его группу из шести человек самим себе с сухим пайком из кукурузной каши и хлеба. Охранник не боялся попыток к бегству: до ближайшего жилья было не менее полутора тысяч километров, да и то только в том случае, если знаешь, в какую сторону идти.

В конце каждого дня охранник возвращался и пересчитывал количество поваленных брёвен, – он сказал заключённым, что они лишатся еды на следующий день, если не спилят сколько положено. Однако когда в семь часов он вернулся, чтобы забрать горе-дровосеков, было слишком темно, и он не мог точно подсчитать, сколько брёвен было заготовлено. Владек научил остальных в своей группе очищать от снега брёвна, заготовленные в предыдущие дни, и подкладывать их к тем, что были повалены в этот день. Этот план сработал, и группа Владека никогда не оставалась без еды. Иногда им удавалось пронести в лагерь дополнительное топливо – поленья, привязывая их под одеждой к ноге. Такая операция требовала осторожности, так как по крайней мере одного из них обыскивали перед выходом из лагеря и входом в него, причём иногда заставляли снимать обувь и стоять в обжигающем снегу босиком. Если бы их поймали, то это означало бы три дня без еды.

Однажды вечером, когда Владек тащил брёвна по снежной пустыне, его нога разболелась сильнее обычного. Он взглянул на шрам, оставленный смоленским бандитом, и заметил, что он воспалился. В тот же вечер он показал рану охраннику, и тот приказал ему перед рассветом обратиться к лагерному фельдшеру. Всю ночь Владек просидел, вытянув ногу к печи, но она давала так мало тепла, что боль не проходила.

На следующее утро Владек проснулся на час раньше. Если не зайти к врачу до начала работы, то шанс увидеть его снова появится только на следующий день. А Владек не смог бы прожить ещё день с такой сильной болью. Он зашёл к доктору и доложил своё имя и номер. Пётр Дубов оказался добродушным стариком с лысой головой и очень заметной сутулостью. Владеку показалось, что он выглядит ещё старше, чем барон. Дубов осмотрел ногу и, не сказав ни слова, положил на рану мазь.

– Всё в порядке, доктор? – спросил его Владек.

– Ты говоришь по-русски?

– Да.

– Тебе придётся всю жизнь хромать, молодой человек, но нога скоро придёт в норму. Только для чего? Чтобы всю жизнь таскать лес?

– Нет, доктор, я намереваюсь бежать и вернуться в Польшу.

Пётр Дубов посмотрел ему в глаза.

– Тише, тише, глупец. Ты должен понять, что побег невозможен. Назад отсюда пути нет, ещё ни один не выжил, убежав. Даже разговор о побеге означает десять суток карцера. Там еду дают раз в три дня, а печку топить разрешают только для того, чтобы растопить лёд на стенах. Если вернёшься оттуда живым, можешь считать, что тебе повезло.

– Я убегу, убегу, убегу, – сказал Владек, глядя на старика.

Доктор поглядел в глаза Владеку и улыбнулся.

– Друг мой, никогда больше не упоминай о побеге, а то они убьют тебя. Отправляйся на работу, упражняй ногу и каждое утро начинай с визита ко мне.

Владек вернулся на лесоповал, но обнаружил, что не может таскать брёвна дальше, чем на пару метров, а боль в ноге стала такой сильной, что ему показалось, что она отваливается. Когда на следующее утро он зашёл к доктору, тот осмотрел ногу более внимательно.

– Чёрт, стало хуже! – воскликнул он. – Сколько тебе лет, мальчик?

– Я думаю, что мне тринадцать, – сказал Владек. – А какой сейчас год?

– Тысяча девятьсот девятнадцатый, – ответил доктор.

– Да, тринадцать. А вам сколько лет? – спросил Владек.

Старик взглянул в голубые глаза юноши, удивлённый вопросом.

– Тридцать восемь, – тихо ответил он.

– О боже! – воскликнул Владек.

– Ты тоже будешь так выглядеть, когда, как я, при трёх режимах проведёшь на каторге пятнадцать лет, мой мальчик, – сказал фельдшер Дубов безучастным голосом.

– Нельзя отчаиваться и терять надежду, доктор.

– Надежду? Я уже давно потерял всякую надежду для себя, может быть, я сохраню надежду для тебя, только навсегда запомни: никому не заикайся об этой надежде, здесь много заключённых, зарабатывающих длинными языками, хотя в качестве награды они не могут рассчитывать на что-то большее, чем дополнительный кусок хлеба или одеяло. А теперь, Владек, я на месяц отправлю тебя дежурить на кухню, и ты будешь появляться у меня каждое утро. Это – единственный шанс сохранить твою ногу; мне не доставит никакого удовольствия отрезать её. У нас здесь нет современных хирургических инструментов, – сказал он, показывая на огромный разделочный нож и страшную пилу.

Владек вздрогнул.

На следующее утро он отправился на кухню, где мыл тарелки и помогал в приготовлении пищи. После многих дней таскания брёвен это была приятная перемена, дающая лишнюю тарелку рыбного супа, толстый ломоть хлеба с крошеной крапивой и возможность оставаться в тёплом помещении. Бывали случаи, когда ему доставалась от повара половина варёного яйца, хотя оба они не были уверены в том, какая птица его снесла. Нога Владека заживала медленно, он заметно охромел. В отсутствии медикаментов доктор не мог сделать многого, мог только наблюдать за его состоянием. Но дни шли, и Пётр Дубов подружился с Владеком и даже поверил его юным надеждам на светлое будущее.

– Владек, в следующий понедельник тебе придётся вернуться в лес, охранники осмотрят твою ногу, и я не смогу больше держать тебя на кухне. Поэтому слушай внимательно, я придумал план твоего побега.

– Вместе с вами, доктор, – сказал Владек, – вместе с вами.

– Нет, только ты один. Я уже слишком стар и слаб для такого долгого путешествия, но тебе я помогу. Для меня будет достаточно – просто знать, что у кого-то ещё получилось, а ты – единственный человек, который убедил меня, что добьётся успеха.

Владек сидел на полу и в молчании слушал план фельдшера Дубова.

– За последние пятнадцать лет я скопил двести рублей, нам же, как иностранным военнопленным, не платят сверхурочных. – Владек попытался улыбнуться старой лагерной шутке. – Я держу деньги в бутылочке из-под таблеток: четыре бумажки по пятьдесят рублей, их надо зашить в одежду, в которой ты поедешь. Я сделаю это для тебя.

– Какую одежду? – спросил Владек.

– Я купил костюм и рубашку у охранника двенадцать лет назад, когда ещё верил в побег. Не самая последняя мода, но тебе подойдёт.

Пятнадцать лет этот человек собирал по крохам двести рублей, рубашку и костюм и в один момент пожертвовал их Владеку. За всю свою жизнь Владек никогда не встречался с таким великодушием.

– Следующий четверг станет твоим днём, – говорил Дубов. – В Иркутск прибывает очередной поезд с новыми заключёнными, и охранники всегда берут с собой четырёх человек с кухни, чтобы на грузовике отправиться туда и готовить еду для новоприбывших. Я уже договорился с шеф-поваром, – он посмеялся над этим словом, – и в обмен на кое-какое зелье из моих запасов ты окажешься в этом грузовике. Это было не слишком сложно. Никто не хочет ехать туда и снова возвращаться, но только ты поедешь в одну сторону.

Владек внимательно слушал.

– Когда прибудешь на станцию, дождись поезда с заключёнными. Как только они все выйдут на платформу, переходи пути и садись в поезд, идущий на Москву, он не может уйти со станции, пока не придёт поезд с заключёнными, поскольку в этом месте только одна колея. Молись о том, чтобы охранники, которым будет достаточно много хлопот с сотнями новых заключённых, не заметили твоего исчезновения. С того момента всё будет зависеть только от тебя. Помни: если они тебя заметят, то пристрелят без колебаний и сомнений.


Когда прозвонили подъём, он был уже готов и без опозданий явился на кухню. Дежурный по кухне вытолкнул Владека вперёд, когда охрана стала комплектовать команду для грузовика. Всего было отобрано четыре человека, и Владек оказался самым молодым, намного моложе остальных.

– А почему этого? – спросил охранник. – Он же не прожил у нас и года.

Сердце Владека остановилось, и он покрылся холодным потом. Весь план доктора рушился, а следующего транспорта с заключёнными не будет, как минимум, три месяца. И к тому времени его уже не будет на кухне.

– А он прекрасно готовит, – сказал дежурный. – Он раньше жил в замке барона. Охрана будет довольна.

– Ах вот оно что, – сказал охранник. – Тогда поторопись.

Четыре человека заскочили в кузов, и грузовик тронулся. Путешествие опять было долгим и трудным, но теперь он, по крайней мере, ехал, а не шёл, к тому же пора стояла летняя и не было так невыносимо холодно. Владек старательно готовил еду, но, поскольку не хотел бросаться в глаза, он ни с кем не разговаривал, кроме шеф-повара Станислава.

И вот они в Иркутске. Поезд на Москву уже стоял на станции несколько часов и не мог отправиться, пока не прибыл поезд с заключёнными. Владек сидел на перроне с остальными заключёнными из кухонной команды. Трое из них не проявляли никакого интереса к окружающему миру, отупевшие от лагерной жизни, и только он один думал над каждым своим движением и внимательно изучал поезд на той стороне путей. Двери нескольких тамбуров были открыты, и Владек уже наметил для себя тот, которым он воспользуется, когда настанет момент.

– Ты собираешься бежать? – спросил его Станислав.

Владек покрылся по́том, но ничего не ответил.

Станислав уставился на него.

– Собираешься?

Владек опять ничего не ответил.

Старый повар пристально поглядел на тринадцатилетнего мальчика, и тот кивнул головой, подтверждая его слова. Если бы у Владека был хвост, он бы завилял.

– Желаю удачи. Я прослежу, чтобы они не заметили твоего отсутствия по меньшей мере два дня.

Станислав коснулся его руки, и Владек увидел в отдалении поезд с заключёнными, который двигался к ним. Он напрягся в ожидании, его сердце бешено забилось, а глаза пристально следили за солдатами. Он дождался, пока прибывший поезд остановится, и смотрел, как на перроне строятся заключённые – люди без имён и без будущего. Когда на станции воцарился хаос и охранники полностью занялись заключёнными, Владек пролез под вагонами и прыгнул в соседний поезд. Никто не обратил на него внимания, и он спрятался в туалете в дальнем конце вагона. Он заперся там и молился, чтобы никто не постучал к нему. Время, прошедшее до момента отправления поезда, показалось Владеку вечностью, хотя на самом деле прошло всего семнадцать минут.

Наконец он увидел, как вдали исчезает станция, но просидел в туалете ещё несколько минут, боясь пошевелиться от ужаса, не зная, что делать дальше. Собравшись с духом, он выскользнул из своего укрытия, стремительно двинулся по коридору и через минуту уже переводил дух в вагоне третьего класса. Там было больше всего пассажиров, и он спрятался в углу.

Какие-то люди играли в пристенок в середине вагона, чтобы скоротать время. Владек всегда побеждал Леона, когда они играли в замке, и он хотел уже присоединиться к игрокам, но боялся победить и тем привлечь к себе излишнее внимание. Игра шла уже долго, и Владек стал вспоминать правила. Искушение рискнуть вытащенной из подкладки полусотней становилось невыносимым.

Один из игроков, просадивший приличную сумму, с раздражением вышел из игры и сел, чертыхаясь, рядом с Владеком. Этот человек, один из немногих хорошо одетых пассажиров, был в добротном пальто. Владек предложил игроку продать это пальто, и после долгих препирательств они сошлись на пятидесяти рублях.

Пальто было слишком велико Владеку, оно почти касалось пола, но это было то, что нужно, чтобы прикрыть его привлекающий внимание, сильно устаревший костюм.

Чувствуя себя несколько безопаснее в пальто, Владек прошёлся по вагонам. Оказалось, что вагоны в поезде были двух классов: общие, где пассажиры ехали, сидя на деревянных лавках, и купейные, где они сидели на мягких диванах. Все купе были полны людей, но одно было исключением – там в одиночестве сидела женщина. Эта дама средних лет была одета несколько более элегантно и не была так измождена, как остальные пассажиры. На ней было тёмно-голубое платье, а голова была покрыта платком. Она улыбнулась Владеку, когда он уставился на неё, и жестом пригласила его пройти в купе.

– Можно мне сесть?

– Сделайте одолжение, – сказала женщина и пристально посмотрела на него.

В купе Владек не произнёс ни слова, а только изучал попутчицу. На лице женщины была заметна желтизна, прорезанная усталыми морщинами, она была несколько полноватой, как это свойственно всем, кто знаком с русской кухней. Её короткие чёрные волосы и карие глаза говорили о том, что когда-то она могла быть привлекательной. Рядом с ней на полке стояли два больших матерчатых мешка и небольшая сумка. Несмотря на грозившую ему опасность, Владек внезапно почувствовал глубокую усталость. Он боялся заснуть. И тут женщина заговорила с ним.

– Куда ты направляешься?

Вопрос застал Владека врасплох, и он попытался думать быстро:

– В Москву.

– Я тоже, – сказала она в ответ.

К его радости, женщина больше не задавала вопросов. К нему уже стала возвращаться потерянная уверенность в успехе, как вдруг в вагон вошёл кондуктор. Владек покрылся потом, хотя было прохладно. Кондуктор взял билет у женщины, надорвал его и вернул, а затем обратился к Владеку.

– Ваш билет, товарищ, – произнёс он медленно и бесстрастно.

Владек сидел, не говоря ни слова, шаря рукой в карманах.

– Это мой сын, – решительно сказала женщина.

Кондуктор посмотрел на неё, потом – на Владека, поклонился и без единого слова вышел из вагона.

Владек уставился на женщину.

– Спасибо вам, – выдохнул он, не зная, что тут ещё можно сказать.

– Я видела, как ты убегал с платформы с заключёнными, – сказала она тихо. Владеку стало плохо. – Но я тебя не выдам. У меня самой двоюродный брат сидит в одном из этих ужасных лагерей, и любой из нас может закончить там свои дни. А что у тебя под пальто?

Он показал.

– Понятно, – сказала она. – Но это ничего. У меня есть кое-какая одежда, которая тебе подойдёт.

Она достала с полки один из мешков, и он быстро переоделся.

– А у тебя есть, где остановиться в Москве?

Он опять подумал о совете доктора Дубова никому не доверять, но ей-то он доверять был должен.

– Мне некуда идти.

– Тогда можешь пожить у меня, пока не найдёшь другое жильё. Мой муж, – объяснила она, – железнодорожный начальник в Москве, и это купе – ведомственное. Тебя уже видел кондуктор, и какое-то время тебе будет безопаснее рядом со мной. У тебя есть паспорт?

– Нет. А что это?

– После революции каждый гражданин России должен иметь при себе паспорт, в котором указаны его имя, место работы и жительства, иначе он попадёт в тюрьму и будет сидеть там, пока не предъявит паспорт, а если не сможет, то не выйдет оттуда. – Голос её был абсолютно спокоен. – Не отходи от меня, когда мы приедем в Москву, и держи рот на замке.

– Вы очень добры ко мне, – сказал недоумевающий Владек.

– Теперь, когда царя убили, никто из нас не может чувствовать себя в безопасности. Мне повезло, я вышла замуж за нужного человека, – добавила она. – Но в России нет ни одного человека, включая и большевистских правителей, кто не живёт в постоянном страхе перед арестом и лагерями. Как тебя зовут?

– Владек.

– Хорошо, а теперь засыпай, Владек, ты выглядишь измученным, а путешествие будет долгим, да и твоя безопасность пока не обеспечена.

Владек заснул.

Когда он проснулся, прошло несколько часов, и за окном было уже темно. Он посмотрел на свою фею-спасительницу, и она улыбнулась. Владек ответил ей улыбкой, в душе молясь, чтобы ей можно было доверять и чтобы она не сказала поездному начальству, кто он такой. Или она уже сказала? Женщина достала из своих узлов какую-то еду, и Владек, не говоря ни слова, приступил к трапезе. Когда они добрались до следующей станции, почти все пассажиры вышли наружу – кто в поисках небогатой закуски в местном буфете, а кто просто, чтобы размять затёкшие конечности.

Женщина поднялась и сказала: «Идём со мной».

Он встал и последовал за ней на платформу. Неужели она собирается сдать его властям? Она протянула ему руку, и он взялся за неё: обычный тринадцатилетний мальчик сопровождает свою маму. Они погуляли по платформе и вернулись в её «ведомственное» купе.

– Вчера, когда ты переодевался, я заметила у тебя серебряный браслет на руке. Покажи мне его.

Она прочитала надпись на браслете и пристально посмотрела на Владека.

– Это твоё? – удивлённо сказала она. – У кого ты украл его?

Владек почувствовал себя оскорблённым.

– Я не крал браслет. Мой отец дал мне его перед смертью.

Она посмотрела на него ещё раз, и теперь в её взгляде было другое выражение. Было ли оно страхом или уважением? Она склонила голову.

– Будь осторожен, Владек, теперь за такую ценную вещь легко могут убить.

Он кивнул в знак согласия.

Часовая стоянка была теперь обычным делом, но Владек уже начал волноваться, и когда поезд тронулся, он был ужасно рад снова слышать перестук колёс под ногами.

До Москвы поезд шёл двенадцать с половиной дней. Когда в вагоне появился новый кондуктор, они повторили старый приём. Владек пытался выглядеть ещё моложе и наивнее, но не очень убедительно. Зато женщина играла достоверно. Кондукторы низко кланялись ей, и Владек подумал, что железнодорожные начальники, должно быть, важные персоны в России.

К тому времени, когда их путешествие в Москву, длиной в пять тысяч километров, закончилось, Владек полностью доверял своей спутнице и спасительнице и горел желанием оказаться в её доме.

Поезд прибыл на Ярославский вокзал Москвы, и Владек, который, несмотря на свою богатую впечатлениями жизнь, никогда не был в таком большом городе, пришёл в ужас, вновь почувствовав страх перед неизвестностью. Женщина уловила его настороженность.

– Следуй за мной, ничего не говори и не снимай кепку с головы.

Владек поднял её багаж с полки, нахлобучил кепку до ушей – ведь голова его теперь была покрыта тёмной щетиной, – и двинулся за женщиной на платформу. Огромная толпа людей ждала у барьера перед узкими дверьми, где каждый должен был предъявить милиционеру свои документы. На подходе к нему сердце Владека билось как солдатский барабан, но, когда они подошли, его страхи вмиг улетучились. Милиционер едва взглянул на документы женщины.

– Проходите, товарищ, – сказал он и отдал честь. Затем посмотрел на Владека.

– Мой сын, – пояснила женщина.

– Да, конечно, товарищ. – Он опять отдал честь.

И вот Владек в Москве.

Несмотря на всё доверие, которое он питал к своей покровительнице, его первым побуждением было убежать, но, поскольку денег для новой жизни было недостаточно, он решил оставаться на месте. Сбежать он сможет всегда.

На вокзальной площади стояла лошадь, запряжённая в экипаж. На нём женщина и её новоявленный сын добрались до дома. Мужа не было, когда они приехали, и женщина стала немедленно готовить постель для Владека. Затем она нагрела в печи воду, наполнила ванну и приказала ему забираться в неё. Это была его первая ванна за четыре года, если не считать купаний в реке. Она нагрела ещё воды и стала намыливать его, растирая спину – единственное неизраненное место на его теле. Через двадцать минут вода сделалась чёрной. Когда Владек вытерся, женщина обработала раны на руках и ногах, перебинтовав особенно тяжёлые, и уставилась на его единственный сосок. Он оделся и вышел в кухню. Она уже приготовила тарелку горячего супа и немного фасоли. Владек с жадностью набросился на эту великолепную еду. Они оба молчали. Когда он закончил, она предложила ему отправиться в постель и отдохнуть с дороги.

– Я не хочу, чтобы мой муж увидел тебя раньше, чем я сама скажу ему, почему ты здесь, – объяснила она. – Ты хочешь остаться с нами, Владек, если мой муж разрешит?

Владек благодарно кивнул.

– Тогда отправляйся в постель, – сказала она.

Владек подчинился и молился, чтобы её муж разрешил ему остаться с ними. Он медленно разделся и забрался в постель. Всё было слишком: он был слишком чистый, простыни – слишком чистые, матрас – слишком мягкий, а подушку он вообще сбросил на пол. Однако Владек так устал, что уснул несмотря на мягкую постель. Несколько часов спустя его разбудили доносившиеся с кухни голоса: там шёл разговор на повышенных тонах. Мальчик подошёл к двери, приоткрыл её и стал прислушиваться.

– Глупая женщина, – услышал он визгливый голос, – ты что, не понимаешь, что случилось бы с тобой, если б тебя поймали? В этом случае тебя бы отправили в лагеря.

– Но если бы ты только видел его, Пётр, он был похож на загнанного зверька.

– Поэтому ты решила превратить в загнанных зверей всех нас, – произнёс мужской голос. – Кто-нибудь видел его?

– Нет, – ответила женщина, – кажется, никто.

– Слава Богу хоть на этом. Он должен немедленно покинуть нас, пока об этом никто не знает, в этом наше единственное спасение.

– Куда же ему идти, Пётр? Он потеряется, у него же никого нет, – умоляла спасительница Владека. – А я всегда хотела сына.

– Мне плевать на то, чего ты хотела и куда ему идти. Мы за него не отвечаем и должны быстро избавиться от него.

– Но, Пётр, похоже, он – дворянин, его отец был бароном. Он носит браслет с гравировкой на запястье.

– Тем хуже. Ты знаешь распоряжения наших новых правителей. Отменяются цари, дворяне, привилегии. Они даже не пошлют нас в лагерь, они нас просто расстреляют.

– Но мы всегда хотели сына, Пётр. Разве мы не можем позволить себе рискнуть хотя бы раз в жизни?

– Своей жизнью можешь рисковать, но не моей. Я сказал, что он должен уйти, и немедленно.

Владеку не нужно было слушать их разговор дальше. Он решил, что единственное, чем он может помочь своей благодетельнице, – это бесследно исчезнуть в ночи. Он быстро оделся и посмотрел на кровать, в которой только что спал; мальчик надеялся, что ему не понадобятся ещё четыре года, чтобы вновь увидеть подобное. Он уже открывал окно, когда распахнулась дверь и в комнату вошёл железнодорожный начальник, небольшого роста, не выше Владека, с огромным животом и почти лысый, – на голове у него было только несколько седых прядей. На нём были очки без оправы, стёкла которых полукружиями висели под глазами. В руках он держал керосиновую лампу. Мужчина остановился и уставился на Владека. Владек ответил ему дерзким взглядом.

– Слезай, – приказал мужчина.

Владек с неохотой пошёл за ним на кухню. Женщина в слезах сидела за столом.

– А теперь послушай, мальчик, – сказал он.

– Его зовут Владек, – вмешалась женщина.

– А теперь послушай, мальчик, – повторил он. – Ты несёшь с собой неприятности, и я хочу, чтобы ты убирался отсюда, и как можно дальше. Я скажу тебе, как я могу тебе помочь.

Помочь? Владек с недоумением посмотрел на него.

– Я дам тебе билет на поезд. Куда бы ты хотел отправиться?

– В Одессу, – сказал Владек, понятия не имевший, где это находится и сколько будет стоить такое путешествие, но помнивший, что говорил ему фельдшер Дубов: путь на свободу, в Турцию, лежит через Одессу.

– Одесса-мама, бандитская столица, это как раз то, что тебе нужно. Тебе и следует быть среди своих, там тебе самое место.

– Ну разреши ему остаться с нами, Пётр. Я позабочусь о нём. Я…

– Нет, никогда. Я лучше заплачу этому зверёнышу.

– Но как он пройдёт через заставы?

– Мне придётся выписать ему рабочий паспорт до Одессы. – Он повернулся к Владеку. – Я посажу тебя на поезд, и если увижу или услышу тебя в Москве ещё раз, то устрою тебе немедленный арест и место в ближайшей тюрьме. А затем тебя отправят в твой лагерь со скоростью, которую только может развить поезд, если тебя вообще прежде не расстреляют.

Мужчина уставился на часы, висевшие на кухонной стене. Пять минут двенадцатого. Он обернулся к жене.

– Поезд на Одессу отходит в полночь. Я сам отвезу его на вокзал. Хочу убедиться, что он уехал из Москвы. У тебя есть багаж, мальчик?

Владек собирался сказать, что нет, но женщина ответила за него:

– Есть, я пойду и соберу.

Владек и мужчина с отвращением смотрели друг на друга. Женщина отсутствовала долго. Когда она вернулась, то несла большой пакет, перевязанный бечёвкой. Владек посмотрел на свёрток и хотел было запротестовать, но, встретившись с ней взглядом, он увидел в её глазах такой страх, что смог выдавить только:

– Благодарю вас.

– Тварь, – сказал мужчина.

Владек посмотрел на него с ненавистью. Ему стало жалко женщину, связавшую свою жизнь с таким человеком.

– Поживее, мальчик, пора отправляться, – торопил железнодорожный начальник. – Мы ведь не хотим, чтобы ты опоздал на поезд.

Владек вышел из кухни вслед за мужчиной. Он замешкался, проходя мимо женщины, и прикоснулся к её руке. Она ответила ему тем же.

Они быстро добрались до вокзала, там начальник молниеносно получил билет до Одессы и дал Владеку красный клочок бумаги.

– А мой паспорт? – дерзко спросил Владек.

Мужчина достал из внутреннего кармана официальный бланк, торопливо заполнил его, подписал и украдкой протянул Владеку. Глаза мужчины метались по сторонам. Владек много раз видел этот бегающий взгляд в глазах трусов.

– И чтоб я больше никогда не видел и не слышал тебя, – сказал мужчина грозным тоном.

Владек хотел что-то ответить, но тот уже исчез в темноте.

Владек взял под мышку свой пакет, проверил, на голове ли кепка, и направился к пропускному пункту. На этот раз он чувствовал себя увереннее и был пропущен без задержки. Он сел в поезд. Его визит в Москву оказался коротким, он больше никогда в жизни не увидит этот город, но всегда будет помнить доброту этой женщины, жены железнодорожного начальника, товарища… Он даже не узнал, как её зовут.


Владек ехал в обычном общем вагоне. Одесса казалась не такой удалённой от Москвы, как Иркутск, – дорога до неё на карте доктора была не длиннее пальца, а на деле – тысяча четыреста километров. Вскоре внимание Владека привлекла очередная игра в пристенок, которая шла в вагоне, и он стал присматриваться. Он обратил внимание, что один из игроков постоянно выигрывает, даже в тех случаях, когда у него нет, казалось бы, никаких шансов. Владек присмотрелся ещё внимательнее и вскоре понял, что тот жульничает.

Перебравшись от греха подальше в другой вагон, в котором ехали в основном женщины и дети, он крепко заснул.

Проснувшись, он развернул свой небольшой пакет и стал исследовать его содержимое. Яблоки, хлеб, орехи, две рубашки, пара брюк и даже пара ботинок были завёрнуты в коричневую бумагу. Что за женщина и что за муж у неё!

Он ел, спал и мечтал. Наконец, спустя шесть ночей и пять дней поезд, попыхивая дымом и паром, добрался до вокзала в Одессе. При выходе с перрона опять стоял пропускной пункт, но охранник лишь мельком глянул на Владека, да и документы его были в полном порядке.

Владек провёл остаток дня, гуляя по городу и пытаясь освоиться с его географией, но его внимание постоянно отвлекалось вещами, которые он никогда раньше не видел: большие городские здания, магазины с огромными витринами, лоточники, торгующие на улицах разными товарами, газовые фонари и даже обезьяну на поводке. Владек гулял до тех пор, пока не добрался до порта, и остановился там, чтобы взглянуть на море, простиравшееся перед ним. Да, вот оно какое, то, что барон называл Океаном. Он с тоской вглядывался в голубой простор, который отделял его от свободы, не давал бежать из России.

Город получил свою – и немалую – порцию боёв: повсюду были видны сгоревшие дома, следы разрухи, которые были ещё более нелепы на фоне тёплого, пахнущего цветами морского воздуха. Владек подумал: а не воюет ли город до сих пор? Но вокруг не было ни души, и спросить было не у кого. Солнце пряталось за высокими домами, и он стал искать место для ночёвки. Владек свернул в боковую улицу и пошёл дальше. Должно быть, он странно выглядел на городских улицах в длинном пальто, которое стелилось по земле, и с пакетом под мышкой. Везде ему мерещилась опасность, но тут он набрёл на запасные пути, где стоял одинокий старый вагон. Он бросил свой бумажный пакет в вагон, заставил своё уставшее тело забраться внутрь, заполз в угол и лёг спать.

Когда его голова коснулась деревянного пола, на него кинулась незнакомая фигура, и на его горле сомкнулись две руки. Ему стало трудно дышать.

– Кто ты такой? – прошипел в темноте голос, явно принадлежащий ребёнку примерно его же возраста.

– Владек Коскевич.

– Откуда?

– Из Москвы, – хотя с его губ уже было готово сорваться слово «Слоним».

– Нельзя тебе спать в моём вагоне, москвич, – сказал голос.

– Извини, я не знал.

– Деньги есть? – И руки ещё сильнее сдавили горло.

– Немного.

– Сколько?

– Семь рублей.

– Давай сюда.

Владек порылся в кармане пальто, и туда же сунул руку его соперник, ослабив хватку на горле Владека.

Одним движением Владек ударил его коленом в промежность, вкладывая в удар последние оставшиеся силы. Нападавший зашёлся от боли и упал на спину, держась за ушибленное место. Владек набросился на него и стал бить, остановившись только тогда, когда его противник беспомощно распластался на полу и умолял пощадить его.

– Отправляйся в дальний конец вагона и оставайся там, – приказал Владек. – Если пошевелишь хоть пальцем – убью.

Мальчик пополз в сторону.

Владек слышал, как он устраивается в другом конце вагона. Вскоре стало тихо. Тогда Владек снова опустил голову на деревянный пол и через несколько секунд заснул.

Когда он проснулся, солнце уже светило сквозь щели в обшивке вагона. Он медленно перевернулся и впервые внимательно посмотрел на своего вчерашнего противника. Тот лежал в другом конце вагона на полу, свернувшись клубочком, и всё ещё спал.

– Подойди ко мне, – сказал Владек.

Мальчик не спеша проснулся.

– Подойди ко мне, – повторил Владек уже громче.

Мальчик тут же подчинился. Теперь Владек мог разглядеть его во всех подробностях. Они были примерно одногодки, но мальчик был выше на пару вершков, у него было более юное лицо и лохматые светлые волосы. Одного взгляда на него было достаточно, чтобы догадаться, что предложение воды и мыла он воспримет как оскорбление.

– Начнём с самого главного, – сказал Владек. – Как здесь добывают еду?

– Пойдём за мной! – Мальчик спрыгнул на землю.

Владек поковылял за ним, и тот привёл его на городской холм, где уже начал работу утренний рынок. Он не видел такого изобилия прекрасной пищи с тех восхитительных обедов, которые устраивал барон. Здесь стояли целые ряды с лотками, на которых лежали фрукты, овощи, зелень и даже его любимые орехи. Мальчик заметил, что Владек ошеломлён этим зрелищем.

– А теперь я скажу тебе, что делать! – Голос мальчика впервые звучал уверенно. – Я подойду вон к тому лотку на углу, стащу апельсин и побегу. А ты во всю мочь кричи: «Держи вора!» Лоточник погонится за мной, и, когда он удалится на достаточное расстояние, подходи к лотку и набивай карманы. Не жадничай, хватай столько, чтобы хватило поесть один раз. Когда всё сделаешь, возвращайся сюда. Понял?

– Думаю, да.

– Давай поглядим, годятся ли москвичи для этой работы, – проворчал мальчик, посмотрел на него и ушёл. Владек с замиранием сердца смотрел, как он пробирается к лотку, хватает апельсин из пирамиды, что-то говорит лоточнику и начинает убегать. На бегу он посмотрел на Владека, который совершенно забыл, что надо кричать «Держи вора!», но лоточник увидел всё сам и погнался за мальчиком. Глаза всех были устремлены на бегущих, а Владек тем временем приблизился к лотку и засунул в огромные карманы своего пальто три апельсина, яблоко и картофелину. Казалось, что лоточник вот-вот схватит мальчика, но тот бросил ему апельсин. Мужчина остановился, чтобы подобрать его, и, громко ругаясь и жалуясь другим лоточникам, вернулся на своё место.

Владек трясся от смеха, покидая место действия. Вдруг на его плечо легла твёрдая рука. В ужасе от того, что его поймали, Владек обернулся.

– Ну что, достал чего-нибудь, москвич, или так и простоял тут как зритель?

Владек рассмеялся от облегчения и показал напарнику три апельсина, яблоко и картофелину. Теперь мальчики засмеялись уже вместе.

– Как тебя зовут? – спросил Владек.

– Степан.

– Давай ещё раз так сделаем, Степан.

– Остановись, москвич, не слишком умничай. Если мы захотим провернуть мой план ещё раз, нам придётся перейти в другую часть рынка и выждать, по крайней мере, час. Теперь ты работаешь на пару с профессионалом, но не воображай, что тебя нельзя поймать, если не повезёт.

Мальчики, не привлекая к себе внимания, перешли в другую часть рынка, но Степан теперь шёл с таким важным видом, что Владек был готов отдать за его право так ходить и три апельсина, и яблоко, и картофелину, и пятьдесят рублей в придачу.

Ребята смешались с толпой покупателей, и когда Степан посчитал, что время пришло, они повторили свой трюк ещё раз. Довольные результатом, они вернулись в железнодорожный вагон, чтобы воспользоваться добычей в виде шести апельсинов, пяти яблок, трёх картофелин, разных видов орехов и дыней в качестве специального приза. У Степана никогда не было достаточно больших карманов, чтобы спрятать дыню. Пальто Владека давало ему такую возможность.

– Неплохо, – сказал Владек, вгрызаясь зубами в картошку.

– Ты и кожуру ешь? – спросил Степан в ужасе.

– Там, где мне приходилось бывать, кожура считалась деликатесом, – ответил Владек.

Степан посмотрел на него с восхищением.

– Теперь надо раздобыть денег, – сказал Владек.

– Ты всё хочешь получить за один день, – заметил Степан. – В порту работают бригады грузчиков, это может оказаться неплохим вариантом, если тебе нужна настоящая работа, москвич.

– Покажешь? – спросил Владек.

Они съели половину украденного и спрятали остальное под соломой в углу вагона. Потом спустились по лестнице в порт, и Степан показал корабли, стоявшие у причала. Владек не мог поверить своим глазам. Барон рассказывал ему о больших кораблях, которые плавают в открытом море и возят грузы в далёкие страны, но эти оказались гораздо больше, чем он когда-либо мог себе представить, и они были всюду, куда ни взглянешь.

Степан прервал его размышления.

– Смотри туда, видишь вон тот зелёный? Так вот, надо взять корзину внизу у трапа, наполнить её зерном, подняться по сходне и высыпать содержимое корзины в трюм. За каждые четыре прохода платят рубль. Только внимательно считай, москвич, учётчик смухлюет, как только увидит тебя, а деньги прикарманит.

Всю вторую половину дня Степан и Владек таскали по сходням корзины и заработали двадцать шесть рублей на двоих. Пообедав хлебом и луком, которые они купили на честно заработанные деньги, они счастливо заснули в вагоне.

Утром первым проснулся Владек, и Степан застал его за картой, которую ему дал фельдшер Дубов.

– Что это? – спросил Степан.

– Это маршрут, по которому я уеду из России.

– Ты что, хочешь уехать из России? Зачем? Ты же можешь остаться и работать со мной, – сказал Степан. – Мы могли бы стать партнёрами.

– Нет, я должен добраться до Турции, там я впервые стану свободным человеком. Хочешь поехать со мной, Степан?

– Нет, я никогда не смогу уехать из Одессы. Здесь мой дом, вагон, в котором я живу, люди, которых я знаю всю свою жизнь. Здесь, может, и не так уж хорошо, но весьма вероятно, что в месте, которое ты называешь Турцией, ещё хуже. Но, если ты этого хочешь, я знаю, как выяснить, откуда пришёл любой корабль.

– Как же я могу выяснить, какой корабль идёт в Турцию?

– Очень просто. Мы получим эти сведения от Беззубого Ивана, живущего в конце пристани. Тебе надо будет дать ему десять рублей.

– Спорим, что ты с ним в доле.

– Пятьдесят на пятьдесят, – сказал Степан. – А ты быстро учишься, москвич.

С этими словами он выпрыгнул из вагона.

Владек последовал за ним, а тот уже бежал между вагонами. Владек в очередной раз осознал, как легко двигались другие мальчики и как трудно было ковылять ему. Когда они добрались до конца пристани, Степан провёл его в небольшую комнату, полную покрытых пылью книг и старых расписаний. Владек никого в ней не увидел, но затем услышал голос, доносившийся из-за огромного стеллажа с книгами:

– Чего тебе надо, бродяга? У меня нет для тебя времени.

– Тут одному приятелю нужна информация, Иван. Когда следующий корабль на Турцию?

– Деньги вперёд, – сказал старый мужчина, чья голова показалась из-за книг. Его обветренное лицо было изрезано морщинами, он носил флотскую фуражку. Чёрные глаза его уставились на Владека.

– Старый морской волк на покое, – сказал Степан шёпотом, но так, чтобы Иван мог слышать.

– Без твоих дурацких шуток, мой мальчик! Где деньги?

– Кошелёк у моего приятеля, – сказал Степан. – Владек, дай ему деньги.

Владек достал десятку. Иван засунул её в карман, проковылял к стеллажу и снял с полки расписание в зелёном переплёте. По комнате полетела пыль. Он начал, кашляя, перелистывать страницы, ведя коротким мозолистым пальцем по строчкам с названиями кораблей.

– В следующий четверг придёт «Ренаска», встанет под погрузку угля. Уйдёт, возможно, в субботу, но если судно загрузят достаточно быстро, то оно может уйти и в пятницу вечером, чтобы сэкономить на аренде причала. Оно пришвартуется к семнадцатому причалу.

– Спасибо, Беззубый, – сказал Степан. – Я постараюсь и впредь находить для тебя новых богатых друзей.

Беззубый Иван погрозил ему кулаком, и мальчики выскочили наружу.

Следующие три дня они воровали еду, грузили пшеницу и спали. К следующему четвергу, когда прибыло турецкое судно, Степан почти убедил Владека в том, что ему лучше остаться в Одессе. Но страх Владека перед русскими пересилил соблазны новой жизни со Степаном.

Они стояли на набережной и смотрели, как судно швартуется к причалу номер семнадцать.

– Как же я попаду на судно? – спросил Владек.

– Очень просто. Утром мы поступим в бригаду грузчиков. Я буду всегда позади тебя, и, когда трюм будет почти полон, ты прыгнешь внутрь и спрячешься, а я подхвачу твою корзину и спущусь по сходне.

– И, конечно же, заберёшь мою долю заработанных денег.

– Естественно, – сказал Степан. – Должно же существовать материальное вознаграждение за мой прекрасный интеллект, а иначе, как же можно продолжать верить в свободную инициативу?

Следующее утро они начали с того, что поступили в бригаду грузчиков и бегали по трапу с корзинами угля, и уже были готовы упасть от усталости, но приходилось продолжать: к полуночи трюм не был загружен и наполовину. Два почерневших от угля мальчика в ту ночь спали беспокойно. На следующее утро они продолжили, и к полудню Степан пнул Владека по щиколотке.

– Следующий раз – твой, москвич.

Когда они вновь поднялись по сходне, Владек разгрузил уголь, бросил корзину на палубу и прыгнул в трюм, приземлившись на уголь. А Степан поднял его корзину и сошёл на берег, посвистывая.

– Прощай, мой друг, – сказал он, – желаю тебе удачи с этими нехристями-турками.

Владек забился в угол трюма и наблюдал за тем, как вокруг него продолжает сыпаться уголь. Угольная пыль забивалась повсюду: она была в носу, во рту, в лёгких и в глазах. С мучительным усилием он сдерживал кашель, в страхе от того, что его услышит кто-то из экипажа. И вот, в тот момент, когда ему показалось, что он больше не может терпеть и должен будет вернуться к Степану, чтобы подумать об ином варианте побега, он увидел, как трюм закрывается. Тут уж он смог позволить себе роскошь откашляться.

Через какое-то время он вдруг почувствовал, что кто-то укусил его за ногу. У него похолодела кровь, когда он понял, кто это. Он посмотрел вниз, пытаясь увидеть, откуда пришла чёрная крыса. Он швырнул в зверя кусок угля, и это обратило его в бегство, но ему на смену тут же появилась ещё одна, а потом – ещё и ещё. Те, что посмелее, пытались укусить его за ноги. Казалось, они появляются из ниоткуда. Чёрные, огромные и голодные. Впервые в жизни Владек заметил, что у крыс – красные глаза. Он поднялся на кучу угля и открыл люк. Солнце залило трюм, и крысы исчезли в своих норах в угле. Владек попытался вылезти из трюма, ведь судно уже довольно далеко отошло от причальной стенки. Но тут же в ужасе спустился назад в трюм. Ведь если судно заставят вернуться, то, как он прекрасно знал, это будет означать для него обратную поездку в один конец до лагеря № 201. Владек предпочёл остаться с чёрными крысами, и пока закрывал люк, они снова напали на него. Как только он швырял очередной кусок угля в одно гадкое существо, с другой стороны появлялось другое. Владеку приходилось часто открывать люк, чтобы впустить немного света, ведь свет был его единственным союзником, который пугал чёрных грызунов.

Два дня и три ночи Владек вёл постоянную битву с крысами, не имея возможности уснуть хотя бы ненадолго. Когда судно, наконец, пришло в порт Константинополь и матросы открыли трюм, Владек был покрыт грязью с головы до колен, а ниже колен его брюки пропитала кровь. Матрос вытащил его из трюма.

Владек попытался встать на ноги, но упал на палубу бесформенной грудой.


Он не помнил, сколько прошло времени и куда его доставили, но обнаружил, что лежит на кровати в небольшой комнате, а три человека в длинных белых халатах внимательно осматривают его, разговаривая на языке, которого он не понимал. Интересно, а сколько в мире языков? Он оглядел себя – он всё ещё был в чёрных и красных пятнах; когда он попытался сесть, один из мужчин в белых халатах, самый старший, с тонкими чертами лица и козлиной бородкой, толкнул его назад и обратился к нему на непонятном языке. Владек помотал головой. Тогда мужчина попытался заговорить по-русски. Владек опять помотал головой: знание этого языка могло стать самым быстрым способом оказаться там, откуда он приехал. Следующим языком, которым воспользовался доктор, был немецкий, и Владек обнаружил, что знает этот язык лучше, чем тот, кто его допрашивает.

– Немецкий говоришь?

– Да.

– А, так ты не русский.

– Нет.

– А что ты делал в России?

– Пытался убежать.

– Вот как. – Он повернулся к своим спутникам и, видимо, пересказал им диалог на своём языке. Они вышли из комнаты.

Вошла медсестра и обмыла его, не обращая внимания на его вскрики от боли. Она покрыла раны на ногах какой-то коричневой мазью и позволила ему снова уснуть. Когда Владек проснулся, он был совершенно один. Он лежал, уставившись в белый потолок, и размышлял о том, что же ему делать дальше.

Владек всё ещё не понимал, где находится. Он вскарабкался на подоконник, выглянул на улицу и увидел рыночную площадь, очень похожую на одесскую, только люди были одеты в длинные белые балахоны, и кожа на их лицах была гораздо смуглее. Ещё они носили цветастые головные уборы, похожие на перевёрнутые корзины с цветами, а на ногах – сандалии. Все женщины были закутаны в чёрное, а на их лицах виднелись только чёрные глаза. Владек смотрел на обычную рыночную суету, где каждый заботился о хлебе насущном, и думал, что рынок уж точно – явление повсеместное.

Он несколько минут наблюдал за происходящим и тут заметил, что вдоль стены здания идёт красная железная лестница, опускающаяся до земли, примерно такой пожарный выход был и в замке в Слониме. Его замке. Только кто теперь ему поверит? Он слез с подоконника, осторожно прошёл к двери, открыл её и выглянул в коридор. Взад и вперёд сновали мужчины и женщины, но никто не проявил к нему ни малейшего интереса. Он тихонько прикрыл дверь, вытащил свои пожитки из шкафа в углу комнаты и быстро оделся. Его одежда всё ещё была чёрной от угольной пыли и царапала чистую кожу. Он вернулся на подоконник. Окно открылось легко. Он схватился за лестницу, вылез в окно и начал спускаться к свободе. Первое, что поразило его, была жара. Ему тут же расхотелось носить пальто.

Коснувшись ступнями земли, Владек попытался бежать, но его ноги настолько ослабели, что он едва-едва мог ходить. Как бы он хотел избавиться от этой хромоты! Он не оглядывался на больницу, пока не затерялся в плотной толпе на рыночной площади.

Владек жадно пожирал глазами деликатесы на лотках и решил купить апельсин и немного орехов. Он сунул руку за подкладку своего костюма; деньги должны были лежать под его правым рукавом. Но что это? Их там больше не было, более того, исчез и серебряный браслет. Люди в белых халатах украли его вещи! Он собрался было вернуться за своим наследством, но потом передумал, решив сначала купить еды. Он пошарил в карманах пальто и тут же нашёл три банкноты и монеты. И лежали они в кармане вместе с картой доктора и серебряным браслетом. Владек чрезвычайно обрадовался своей находке. Он надел браслет на руку и поднял его выше локтя.

Владек выбрал самый большой апельсин и горсть орехов. Лоточник что-то сказал ему, но мальчик его не понял. Владек подумал, что самый простой способ преодолеть языковой барьер – это отдать торговцу пятидесятирублёвую бумажку. Лоточник посмотрел на неё, засмеялся и всплеснул руками.

– О Аллах! – закричал он, отнимая у Владека апельсин и орехи и грозя ему пальцем.

Владек в отчаянии пошёл прочь: он понял, что чужой язык означает и чужие деньги. В России он был беден, здесь – просто нищ. Ему придётся украсть апельсин; если его поймают, он швырнёт апельсин лоточнику. Владек ушёл на противоположный конец рыночной площади точно так же, как делал Степан, но ему не хватало задора и уверенности бывшего напарника. Владек выбрал последний лоток в ряду, и, когда убедился, что его никто не видит, схватил апельсин и побежал. Внезапно сзади раздался рёв толпы. Казалось, весь город гонится за ним.

Какой-то мужчина обрушился на Владека и сбил его на землю. Шесть или семь человек держали его за руки и за ноги и в присутствии собравшейся толпы волокли назад к лотку. Там их уже ждал полицейский. Был составлен протокол, а между полицейским и лоточником возникла оживлённая перепалка, причём её тон всё время повышался. Затем полицейский повернулся к Владеку и стал кричать на него, но Владек не мог понять ни слова. Полицейский пожал плечами и, схватив Владека за ухо, повёл его с рынка. Толпа орала на Владека. Кто-то плевал в него. В полицейском участке его посадили в подземелье в небольшую камеру, где уже сидело двадцать или тридцать преступников: бандиты, воры и прочие. Владек не стал говорить с ними, и они также не изъявили желания вступать в беседу. Владек сел, вжавшись спиной в стену, напуганный и тихий. Ему придётся провести здесь по крайней мере день и ночь без света и еды. От запаха испражнений его едва не стошнило, – этого не случилось, поскольку желудок его был совершенно пуст. Он и не думал, что настанет день, когда подвал в Слониме покажется ему малонаселённым и спокойным.

На следующий день Владека вытащили из подземелья, и два охранника привели его в комнату, где поставили в ряд с несколькими другими заключёнными. Их всех связали одной верёвкой, которая обхватывала их за талии, и вывели на улицу. Здесь собралась очередная толпа зевак, и по их громким радостным крикам Владек понял, что они ждали появления заключённых. Толпа сопровождала их до рыночной площади – крича, испуская вопли и хлопая в ладоши, – а повод для этой радости Владек боялся даже представить себе. На рыночной площади колонна остановилась. Первого заключённого освободили от верёвки и вывели в центр площади, которая уже была запружена народом.

Владек не верил своим глазам. Когда первый заключённый вышел на середину, охранник сбил его с ног и поставил на колени, а затем огромного роста мужчина с мечом зажал его правую руку в деревянную колодку. Палач поднял меч и с огромной силой обрушил его на запястье заключённого. Ему удалось отхватить только кончики пальцев. Заключённый закричал от боли, а меч поднялся снова. На этот раз меч попал по запястью, но работа была выполнена не полностью, кисть заключённого болталась в воздухе, а песок окрасился кровью. Меч был поднят в третий раз и в третий раз опустился. Наконец кисть отлетела от руки и упала на землю. Толпа радостно заревела. Теперь заключённого освободили, и он свалился без сознания. Безразличный ко всему охранник оттащил его в сторону и бросил на землю. Рыдающая женщина – видимо, жена, подумал Владек, – быстро перетянула обрубок руки жгутом из грязной тряпки. Второй заключённый умер от боли перед тем, как меч опустился в четвёртый раз. Но смерть не интересовала палача, деньги ему платили за отрубленные руки, поэтому он продолжил свою работу.

Владек в ужасе посмотрел по сторонам, его стошнило бы, если бы не пустой желудок. Он оглядывался вокруг, высматривая возможность побега, – никто не сказал ему, что, по исламским законам, побег карается отсечением ступни. Владек рыскал глазами по лицам вокруг, пока не увидел в толпе мужчину, одетого по-европейски – в тёмный костюм. Мужчина стоял примерно в двадцати метрах от Владека и наблюдал за сценой с явным отвращением. Но он ни разу не посмотрел в сторону Владека, а слышать его призывы о помощи не мог из-за рёва толпы. Кто он – француз, немец, англичанин? А может быть, поляк? Владек не мог определить, кто он и по каким причинам наблюдает за этим кровавым ритуалом. Владек уставился на мужчину, страстно желая, чтобы тот посмотрел в его сторону, но мужчина не поворачивал головы. Владек помахал свободной рукой, но и это не привлекло внимания европейца. Тем временем меч поднялся в очередной раз, толпа радостно закричала, а человек в тёмном костюме с отвращением отвёл взгляд; в этот момент Владек снова начал отчаянно махать ему рукой.

Мужчина внимательно посмотрел на Владека и повернул голову к приятелю, которого Владек поначалу не заметил. Охранник уже тащил заключённого, стоявшего перед Владеком. Он защемил руку заключённого, меч поднялся, и рука была отсечена одним ударом. Владек опять посмотрел на европейцев. Теперь они оба не сводили с него глаз. Мальчик хотел, чтобы они действовали, но они просто смотрели.

Подошёл охранник, сбросил на землю его пальто, расстегнул рубашку и закатал рукав. Владек сделал слабую попытку сопротивляться, когда его тащили по площади, но справиться с охранником было ему не по силам. Его подвели к колодке, пнули сзади под колени, и он рухнул на землю. Ему защемили правое запястье, он в агонии ждал ужасного удара, и ему ничего не оставалось, как закрыть глаза, а палач уже занёс меч. Вдруг по толпе пронёсся странный шум: люди увидели, как браслет барона съехал с локтя Владека и стукнулся о колодку. Толпа от удивления затихла, увидев блестящую драгоценность. Палач опустил меч и нагнулся над браслетом, изучая его. Владек открыл глаза. Палач попытался снять браслет с руки, но колодка не давала ему это сделать. К нему быстрым шагом подошёл человек в мундире. Он тоже внимательно рассмотрел браслет и надписи на нём, а затем подбежал к другому офицеру, видимо, более важному, поскольку тот подошёл к Владеку неторопливой походкой. Меч остался лежать на земле, а толпа начала свистеть и гудеть. Второй офицер также попытался снять браслет, но и ему помешала колодка, а открывать её он не хотел. Он прокричал Владеку какие-то слова, которых Владек не понял и на которые ответил по-польски:

– Я не понимаю вашего языка.

Офицер удивился и всплеснул руками, закричав:

– О Аллах!

Владек подумал, что это, должно быть, что-то вроде христианского «Боже правый!».


Офицер медленно подошёл к двум мужчинам в европейском платье, жестикулируя и размахивая руками, как ветряная мельница крыльями. Владек начал молиться, – в такой ситуации любой стал бы молиться первому попавшемуся богу, будь то Аллах или Пресвятая Дева Мария. Европейцы всё ещё смотрели на Владека. Один из них вместе с офицером подошёл к колодке, опустился на колени перед Владеком и пристально осмотрел браслет, а затем – и его владельца. Владек ждал. Он мог говорить на пяти языках и молился сейчас, чтобы незнакомец говорил хотя бы на одном из них. У него душа ушла в пятки, когда европеец повернулся к офицеру и обратился к нему на местном языке. Толпа выражала недовольство и кидала в колодку гнилые фрукты. Офицер кивнул в знак согласия, а джентльмен обратился к Владеку:

– Ты говоришь по-английски?

– Да, сэр! – Владек вздохнул с облегчением. – Я – польский гражданин.

– А откуда у тебя этот серебряный браслет?

– Он принадлежал моему отцу, сэр, который умер в тюрьме, когда в Польше были немцы, а меня схватили и отправили в лагерь в России. Я бежал и добрался сюда на корабле. Я не ел несколько дней. Когда лоточник отказался принять у меня мои рубли в оплату за апельсин, я украл его, поскольку был очень-очень голоден.

Англичанин медленно поднялся с колен, обернулся к офицеру и что-то сказал ему тоном, не терпящим возражений. Тот, в свою очередь, обратился к палачу, который не торопился выполнять приказание, но вынужден был послушаться, когда офицер повторил свой приказ уже громче. Палач нагнулся к колодке и с неохотой развязал её ремень. На этот раз Владека стошнило.

– Пойдём со мной, – сказал англичанин, – и побыстрее, пока они не передумали.

Всё ещё как в тумане, Владек схватил пальто и пошёл за своим спасителем. Толпа загудела и засвистела ему вслед, а палач быстро сунул в колодку руку очередного заключённого, но с первого раза отсёк только большой палец. Это, впрочем, успокоило собравшихся.

Англичанин быстро двигался сквозь бурлящую толпу, и вскоре они покинули рыночную площадь; теперь к ним присоединился второй европеец.

– Что случилось, Эдвард?

– Этот мальчик говорит, что он поляк и бежал из России. Я сказал офицеру, что он – англичанин, поэтому теперь за него отвечаем мы. Давай доставим его в посольство и выясним, есть ли хоть крупица правды в его рассказе.

Владек почти бежал рядом с двумя спешащими джентльменами. Они вышли на улицу Семи Королей. Мальчик всё ещё слышал доносившиеся и сюда крики толпы, радовавшейся каждому удару меча.

Два англичанина прошли по мощёному двору к серому зданию и жестом пригласили Владека войти вслед за ними. На двери красовались слова: «Британское посольство». Войдя в здание, Владек в первый раз почувствовал себя в безопасности. Он пытался не отставать от двух своих заступников, когда они быстрым шагом шли по длинному коридору, стены которого были увешаны портретами военных в незнакомых мундирах. А в самом конце висел портрет немолодого мужчины в синем флотском кителе, богато осыпанном медалями. Его красивая борода напомнила Владеку о бароне. Откуда-то появился солдат и откозырял им.

– Возьмите этого мальчика, капрал Смизерс, и проследите, чтобы ему приготовили ванну. А когда он перестанет пахнуть, как двуногий поросёнок, накормите его и приведите в мой кабинет.

– Да, сэр, – сказал капрал и отдал честь. – Пойдём со мной, мальчик.

Владек послушно последовал за ним, стараясь не отставать. Его провели в небольшую комнату в полуподвальном помещении посольства, на этот раз в ней было окно. Капрал приказал мальчику раздеваться и оставил одного. Когда через несколько минут он вернулся, то обнаружил, что Владек, всё ещё одетый, сидит на краю кровати и задумчиво поигрывает браслетом на своём запястье.

– Поторопись, юноша, тут тебе не санаторий.

– Извините, сэр.

– Не называй меня «сэр», я капрал Смизерс. Называй меня «капрал».

– А я Владек Коскевич. Вы можете называть меня Владеком.

– Не смеши меня, парень. У нас в британской армии и так достаточно придурков и шутов, и тебе нет нужды вступать в их ряды.

Владек не понял, что имел в виду капрал. Он торопливо разделся.

– Следуй за мной, и быстро.

Ещё одна ванна с горячей водой и мылом. Владек вспомнил свою русскую спасительницу, сыном которой он мог бы стать, если бы не её муж. Ему выдали новую одежду, непривычного покроя, но чистую и приятно пахнущую. Чьему сыну она принадлежала? Вернулся капрал.

Смизерс отвёл его на кухню и оставил на попечение толстой розовощёкой поварихи с таким приветливым лицом, какого он не встречал с того дня, как покинул Польшу. Она напомнила ему няню. Владек не смог удержаться от мысли: что бы случилось с её талией в лагере № 201?

– Привет, – сказала она с весёлой улыбкой. – Как тебя зовут?

Владек представился.

– Ну что ж, паренёк, похоже, тебе станет лучше, когда в тебе окажется добрая порция английской еды, несравнимой с турецкими гадостями. Начнём с горячего супа и говядины. Тебе нужно основательно подкрепиться, чтобы предстать перед мистером Прендергастом. – Она засмеялась. – Только запомни, он больше лает, чем кусается. Он хоть и англичанин, но сердце у него есть.

– А вы не англичанка? – удивлённо спросил Владек.

– О боже, нет, мальчик, я шотландка. А это огромная разница. Англичан мы ненавидим ещё больше, чем немцев, – смеясь, ответила повариха.

Она поставила на стол перед Владеком тарелку с дымящимся супом, густым от мяса и овощей. Он уже и забыл, что еда может быть такой ароматной и вкусной, и медленно поглощал суп, боясь, что теперь его покормят очень не скоро.

Вновь появился капрал.

– Ты поел, мальчик?

– Да, спасибо, мистер капрал.

Капрал подозрительно посмотрел на Владека, но было очевидно, что ребёнок и не собирается дерзить ему.

– Хорошо, тогда идём. Нельзя опаздывать к мистеру Прендергасту.

Капрал исчез за дверью, а Владек пристально посмотрел на повариху. Ему не нравилось оставлять людей, которых он только что встретил, особенно когда они так добры к нему.

– В путь, юноша, если ты знаешь, что для тебя хорошо.

– Благодарю вас. Ваша еда – лучшая из всего, что я пробовал в жизни.

Повариха улыбнулась ему. Ему опять пришлось быстро ковылять, чтобы не отстать от капрала, размашистый шаг которого заставил Владека перейти на рысь. Вдруг капрал резко остановился, так, что Владек чуть не врезался в него, и громко постучал в дверь.

– Войдите, – раздался голос.

Эдвард Прендергаст, сидевший за столом, поднял голову. Он жестом пригласил Владека сесть и, не говоря ни слова, продолжил работу над бумагами. Владек посмотрел на него, потом перевёл взгляд на портреты на стене. Ещё генералы и адмиралы и всё тот же пожилой бородатый мужчина, только теперь в армейском мундире. Через несколько минут другой англичанин, которого он помнил по рыночной площади, зашёл в комнату.

– Спасибо, что присоединился к нам, Гарри. Садись, старина.

Мистер Прендергаст повернулся к Владеку.

– Ну а теперь давай послушаем твой рассказ. Говори только правду, ничего не придумывай. Понял?

– Да, сэр.

Владек начал свой рассказ с Польши. Ему пришлось затратить немало времени, чтобы вспомнить подходящие английские слова. По взглядам, которыми обменивались два джентльмена, было видно, что поначалу они не поверили ему. Они останавливали его, задавали вопросы, кивали друг другу, когда он отвечал. Через час история жизни Владека была досконально известна британскому вице-консулу в Константинополе.

– Гарри, я думаю, – сказал вице-консул, – что мы обязаны немедленно уведомить польскую миссию, а затем передать им молодого Коскевича, поскольку в сложившихся обстоятельствах его судьба – в их компетенции.

– Согласен, – сказал человек, которого назвали Гарри. – А знаешь, мой мальчик, как тебе сегодня повезло на площади? Шариат – традиционные исламские религиозные законы – предписывает отсечение руки за воровство. Эти законы официально отменены много лет назад. По Уголовному кодексу Оттоманской империи, такое наказание само по себе является преступлением. Тем не менее, на практике оно ещё применяется.

Владек пожал плечами.

– А почему они не отрубили мою?

– Я им сказал, – вмешался Прендергаст, – что они могут рубить руки своим мусульманам, но пусть оставят в покое англичан.

– Слава Богу, – сказал Владек слабым голосом.

– Скорее Эдварду Прендергасту, – сказал вице-консул, впервые улыбнувшись, а затем продолжил: – Ты можешь ночь провести здесь, а утром мы доставим тебя в миссию. У поляков нет в Константинополе полноправного посольства, – сказал он с некоторым неодобрением, – но мой польский коллега – прекрасный человек, хоть и иностранец.

Он нажал на кнопку, и в кабинете тут же появился капрал.

– Сэр?

– Капрал, отведите юного Коскевича в его комнату и проследите, чтобы утром его покормили завтраком, а ко мне доставили ровно в девять.

– Есть, сэр. Сюда, мальчик, и поторопись.

Капрал увёл Владека. Ему даже не дали времени поблагодарить двух англичан, которые спасли его руку, а может быть, и жизнь. Вернувшись в свою комнатку с чистой постелью, Владек разделся, сбросил подушку на пол, лёг в постель и крепко спал до тех пор, пока солнечные лучи не показались в окне.

– Подъём, парень, и быстро!

Это был капрал, его красивый мундир был тщательно отутюжен, – казалось, что он и не ложился. Владек проснулся в одно мгновение, представив себя в лагере № 201: постукивание капральского стека по спинке кровати напоминало звук, к которому он так привык. Он выскочил из постели и потянулся за одеждой.

– Сначала умываться. Мы же не хотим, чтобы твой ужасный запах беспокоил мистера Прендергаста с самого утра.

Владек не был уверен в том, с какой части тела начать умывание, настолько чистым он себя ощущал. Капрал уставился на него.

– Что с твоей ногой, парень?

– Ничего, ничего, – сказал Владек, отворачиваясь от тяжёлого взгляда.

– Хорошо. Я вернусь через три минуты. Ты слышишь, через три минуты, парень, так что будь готов.

Владек быстро умыл лицо и руки, затем оделся. Он присел на краю постели в своём длинном пальто, когда капрал вернулся, чтобы отвести его к вице-консулу. Мистер Прендергаст поздоровался с ним и теперь разговаривал значительно мягче, чем во время их первой беседы.

– Доброе утро, Коскевич.

– Доброе утро, сэр.

– Как тебе понравился завтрак?

– Я не завтракал.

– Почему? – спросил вице-консул и вопросительно посмотрел на капрала.

– Проспал, сэр. Он бы опоздал к вам, сэр.

– Ладно, посмотрим, что можно сделать. Капрал, вам нетрудно попросить миссис Гендерсон сообразить для нас яблоко и какую-нибудь снедь в дорогу?

– Есть, сэр.

Владек и вице-консул медленно прошли по коридору ко входной двери посольства, затем пересекли мощёный двор и подошли к ждавшему их автомобилю марки «Остин» – одному из немногочисленных автомобилей в Турции, а Владек вообще ехал в нём впервые. Ему было жаль покидать британское посольство. Это было первое место за много лет, где он чувствовал себя в безопасности, и он подумал: неужели всю оставшуюся жизнь ему придётся каждую ночь проводить на новом месте? Капрал спустился по лестнице и занял место водителя. Он протянул Владеку яблоко и кусок свежеиспечённого хлеба.

– Смотри, не накроши в машине, парень. Повариха передаёт тебе привет.

Поездка по раскалённой людной улице происходила со скоростью пешехода, – ведь турки не верили, что что-то может двигаться быстрее верблюда, и даже не пытались уступить дорогу маленькому «Остину». Несмотря на полностью открытые окна, Владек покрылся потом от удушающей жары, тогда как мистер Прендергаст оставался совершенно невозмутим и спокоен. Владек забился в угол салона из страха, что кто-то, кто был свидетелем вчерашней сцены, может узнать его и натравить на него толпу. Когда чёрный «Остин» остановился перед полуразрушенным зданием с вывеской «Польское консульство», Владек почувствовал приступ волнения, смешанного с разочарованием.

Все трое вышли из машины.

– А где огрызок яблока? – спросил капрал.

– Я их съедаю.

Капрал засмеялся и постучал в дверь. Им открыл невысокий человек приятной наружности, с тёмными волосами и мощной челюстью. Он носил рубашку с коротким рукавом, а кожа его была покрыта загаром, явно – турецким. Он обратился к ним по-польски. Его слова были первыми словами на родном языке, которые Владек слышал с того дня, когда бежал из лагеря. Владек быстро объяснил причины своего присутствия здесь. Его соотечественник повернулся к британскому вице-консулу.

– Сюда, пожалуйста, мистер Прендергаст, – сказал он на безукоризненном английском. – Как любезно, что вы лично доставили мальчика.

Они обменялись ещё несколькими дипломатическими любезностями, и Прендергаст с капралом стали прощаться. Владек смотрел на них, подыскивая слова, которые были бы более уместными, чем просто «благодарю вас».

Прендергаст погладил Владека по голове, как какого-то спаниеля. Капрал открыл дверь, обернулся и подмигнул Владеку.

– Удачи тебе, парень.

Польский консул представился Владеку как Павел Залесский. Владека опять попросили рассказать свою историю, по-польски ему это было сделать проще, чем по-английски. Залесский выслушал его, не сказав ни слова, лишь печально качая головой.

– Бедное дитя, – мрачно произнёс он. – Сколько страданий! А ведь ты так молод.

– Я должен вернуться в Польшу и восстановить свои права на замок!

– Польша… – сказал Павел Залесский. – Где это? Земля, где ты жил, остаётся предметом спора, там идут тяжёлые бои между поляками и русскими. Генерал Пилсудский делает всё, что в его силах, чтобы сохранить территориальную целостность нашего отечества. Но было бы глупо нам обоим предаваться пустому оптимизму. Теперь у тебя в Польше осталось немного. Самым лучшим выходом для тебя было бы начать новую жизнь в Англии или Америке.

– Но я поляк.

– Ты всегда будешь поляком, Владек, никто у тебя не может этого отнять, где бы ты ни решил поселиться, но нужно реально относиться к своей жизни, которая ещё даже не началась.

Владек в отчаянии опустил голову. Неужели он прошёл через всё это только для того, чтобы ему сказали, что он не вернётся на родную землю? Он едва сдерживал слёзы.

Павел Залесский положил руку на плечо мальчика.

– Оставь мысли о прошлом и думай только о будущем.

### 10

Анну теперь очень беспокоило её будущее. Первые несколько месяцев замужества были вполне счастливыми, их омрачали только нервозность, которую у неё вызывала растущая неприязнь Уильяма к Генри, и явное нежелание её мужа приступать к работе. Генри очень болезненно относился к этой проблеме, объясняя Анне, что он ничего не может понять из-за войны, что ему не хотелось бы влипнуть в какое-нибудь дело, которое он будет вынужден делать до конца жизни. Ей трудно было с этим смириться, и в конце концов проблема вышла на первый план.

– Я не понимаю, почему ты не открыл этот бизнес с недвижимостью, к которому проявлял такую склонность, Генри?

– Я не могу. Это не совсем то, что надо. В настоящий момент рынок недвижимости не кажется мне перспективным.

– Ты говоришь это скоро уже год! Интересно, станет ли он для тебя достаточно перспективным хотя бы когда-нибудь?

– Конечно, станет. Дело в том, что мне нужно чуть больше капитала, чтобы встать на ноги. Вот если бы ты одолжила мне немного денег из своих, я смог бы начать хоть завтра.

– Но это же невозможно, Генри. Ты знаешь условия завещания Ричарда: выплаты мне прекращены в день, когда мы поженились. У меня осталось только то, что было.

– Но мне надо немного, и потом, не забывай, что твой бесценный мальчик имеет более двадцати миллионов в семейном фонде.

– Что-то ты слишком много знаешь о его семейном фонде, – с подозрением сказала Анна.

– Перестань, Анна, дай мне шанс быть твоим мужем. Не заставляй меня чувствовать себя гостем в собственном доме.

– А куда подевались твои деньги, Генри? Ты всегда убеждал меня, что у тебя их достаточно, чтобы начать собственное дело.

– Ты всегда знала, что по финансовой части я не нахожусь на уровне Ричарда. И были времена, Анна, когда ты говорила, что это для тебя ничего не значит. «Я выйду за тебя, Генри, даже если у тебя не будет ни цента», – передразнил он её.

Анна расплакалась, и Генри попытался успокоить её. Остаток вечера они провели вместе, обсуждая проблему со всех сторон. Наконец Анне удалось убедить себя в том, что она поступает не так, как подобает жене, что она проявляет прижимистость. У неё ведь больше денег, чем ей когда-нибудь понадобится, почему же не доверить некоторую их часть в управление человеку, с которым она проведёт остаток своей жизни?

Поступая в соответствии со своими мыслями, она согласилась предоставить Генри сто тысяч долларов на то, чтобы создать в Бостоне компанию по торговле недвижимостью. Через месяц Генри арендовал прекрасный офис в престижном квартале, нанял персонал и начал работать. Вскоре он перезнакомился с каждым местным политиком и агентом по работе с недвижимостью. Они говорили о буме на рынке фермерской земли и хвалили таланты Генри. Анне было не очень интересно их общество, но Генри оно нравилось, и, казалось, он успешен в своей работе.

Уильяму было теперь четырнадцать, он уже третий год учился в школе Святого Павла и был шестым в классе по общей успеваемости и первым по математике. Он завоёвывал все больший авторитет в Дискуссионном клубе. Раз в неделю он писал матери, сообщая о своих успехах, и всегда адресовал свои письма миссис Каин, отказываясь признавать само существование Генри Осборна. Анна не была уверена в том, что ей следует говорить мужу об этом, и каждый понедельник вытаскивала из ящика письмо Уильяма, внимательно следя за тем, чтобы Генри не увидел конверт. Она продолжала надеяться, что с течением времени Уильяму понравится Генри, но эта её надежда стала очевидно недосягаемой, когда в одном из писем сын попросил у неё разрешения остаться на летние каникулы со своим другом Мэттью Лестером. Эта просьба оказалась болезненным ударом для Анны, но она не стала осложнять ситуацию и разрушать планы Уильяма, тем более что Генри, казалось, тоже выступал в их поддержку.

Уильям ненавидел Генри Осборна и страстно лелеял эту свою ненависть, хотя и не задумывался, зачем это ему нужно и что с этим делать. Он чувствовал облегчение от того, что Генри ни разу не приехал к нему в школу, и ему была невыносима мысль, что другие ученики увидели бы его мать с этим человеком. Ему было достаточно неприятно даже то, что в Бостоне ему приходилось жить с ним в одном доме.


В первый раз после второго замужества его матери Уильяму не терпелось дождаться начала каникул.

«Паккард» Лестеров с шофёром мягко доставил Уильяма и Мэттью в летний лагерь в Вермонте. По дороге Мэттью мимоходом спросил Уильяма, что он собирается делать, когда придёт пора расставаться со школой.

– Я окончу школу первым учеником в классе и завоюю стипендию имени Гамильтона по математике, чтобы учиться в Гарварде, – ответил Уильям без колебания.

– А почему это так важно для тебя?

– Так сделал мой отец.

– Когда ты закончишь догонять своего отца, я познакомлю тебя с моим.

Уильям улыбнулся.

Оба мальчика весело и не щадя сил провели четыре недели в Вермонте, играя в самые разные игры – от шахмат до американского футбола. Когда месяц подошёл к концу, они отправились в Нью-Йорк, чтобы провести оставшуюся часть каникул в семье Лестеров. В дверях их встретил дворецкий, который сказал Мэттью «сэр», и двенадцатилетняя веснушчатая девочка, которая назвала его «толстяком». Уильям засмеялся этому слову, поскольку его приятель был очень худ, толстой была как раз она сама. Девочка засмеялась в ответ и показала зубы, почти целиком закрытые брекетами.

– Правда, ты бы никогда не догадался, что Сьюзен моя сестра? – спросил Мэттью свысока.

– Думаю, нет, – сказал Уильям, улыбаясь Сьюзен. – Она настолько симпатичнее тебя…

С того момента Сьюзен стала обожать Уильяма.

Уильям влюбился в отца Мэттью, как только встретился с ним, ведь тот многими чертами своего характера напомнил мальчику его собственного отца. Уильям упросил Чарльза Лестера разрешить ему посетить гигантский банк, где тот был председателем. Чарльз Лестер долго размышлял над просьбой. До того дня ни один ребёнок – даже его собственный сын – не получал разрешения переступить порог дома номер 17 по Броуд-стрит. Он пошёл на компромисс, что свойственно всем банкирам, и провёл мальчика по зданию на Уолл-стрит в субботу утром.

Уильям был поражён видом различных офисов, хранилищ, операционных залов, кабинетов обмена валюты, зала заседаний совета директоров и кабинета председателя. По сравнению с банком «Каин и Кэббот» банк Лестера был значительно крупнее, а когда он получил свою ежегодную выписку по счёту, к которой прилагался сводный годовой отчёт банка, то узнал, что банк имеет существенно более широкую ресурсную базу, чем «Каин и Кэббот». По дороге домой в автомобиле Уильям хранил молчание и был задумчив.

– Ну, Уильям, тебе понравилось в моём банке? – радушно спросил Чарльз Лестер.

– О да, сэр, – ответил Уильям, – мне, конечно же, очень понравилось. – Он помолчал минуту и добавил: – Я хочу однажды стать председателем совета директоров вашего банка, мистер Лестер.

Чарльз Лестер рассмеялся и за обедом в компании друзей рассказал о том, как среагировал молодой Уильям Каин на посещение «Лестер и К°». Это развеселило и позабавило присутствующих.

И только Уильям не счёл свои слова за шутку.

Анна была шокирована, когда Генри пришёл к ней просить ещё денег.

– Это столь же надёжно, как вложить их в покупку дома, – убеждал он её. – Спроси Алана Ллойда. Как председатель совета директоров банка он будет блюсти исключительно твои интересы.

– Но двести пятьдесят тысяч… – засомневалась Анна.

– Прекрасная возможность, моя дорогая. Рассматривай это как вложение, которое принесёт тебе ещё столько же через два года.

После продолжительных уговоров Анна опять сдалась, и жизнь вернулась в привычную колею. Однако когда она решила проверить свой инвестиционный портфель в банке, то неожиданно выяснила, что понесла убытки в сто сорок тысяч долларов, хотя Генри, казалось, продолжал встречаться с нужными людьми и заключать выгодные сделки. Она подумала о том, чтобы проконсультироваться с Аланом Ллойдом из «Каин и Кэббот», но, в конце концов, отказалась от этой мысли: это означало бы проявить недоверие к мужу, а она хотела, чтобы весь мир его уважал. И конечно же, ей не хотелось думать, что кредиты были предоставлены без одобрения Алана.

Анна вновь стала ходить к доктору Макензи, чтобы выяснить, сможет ли она родить второго ребёнка, но доктор всё ещё не советовал ей этого. С учётом высокого кровяного давления, ставшего причиной предыдущих выкидышей, Андрю Макензи считал, что в тридцатипятилетнем возрасте Анне поздно вновь становиться матерью. Анна обсудила своё намерение с бабушками, но они были полностью согласны с мнением заботливого доктора. Ни одной из них не нравился Генри, а мысль о том, что потомок Осборна может после их смерти претендовать на состояние семьи Каинов, нравилась им ещё меньше. Анна начала смиряться с фактом, что Уильям останется её единственным ребёнком. Генри сердился на это и называл её предательницей, говоря, что если бы Ричард был жив, то она попыталась бы ещё раз. Она думала о том, насколько различны два её мужа, но не могла понять, по каким причинам она любила их обоих. Она попыталась успокоить Генри, молясь о том, чтобы его бизнес успешно развивался и он был занят им постоянно. А он, конечно, допоздна задерживался в офисе.

Это случилось в один из октябрьских понедельников после выходных, во время которых они отметили вторую годовщину своей свадьбы. Анна стала получать анонимные письма от «друга», в которых говорилось, что Генри можно видеть гуляющим по Бостону в компании другой женщины, причём имя этой женщины автор письма не удосужился упомянуть. Анна тут же сжигала письма и, хотя они обеспокоили её, никогда не обсуждала их с Генри, надеясь, что очередное письмо окажется последним. Она не смогла собраться с силами и спросить Генри об этом, даже когда он попросил её о новых ста пятидесяти тысячах долларов.

– Я потеряю контракт, если у меня немедленно не будет этой суммы, Анна.

– Но ведь это всё, что у меня есть, Генри. Если я отдам тебе эту сумму, у меня не останется ничего.

– Один только этот дом, должно быть, стоит больше двухсот тысяч. Ты завтра же можешь заложить его.

– Дом принадлежит Уильяму.

– Уильям, Уильям, Уильям! Уильям постоянно стоит на моём пути к успеху! – закричал Генри, хлопая дверью.

Он вернулся домой после полуночи с виноватым видом и сказал ей, что предпочитает, чтобы она не трогала свои деньги, а он справится и без них, лишь бы только они всё время были вместе. Анну его слова успокоили, и они занялись любовью. На следующее утро она подписала чек на сто пятьдесят тысяч долларов, стараясь не думать о том, что остаётся без цента до тех пор, пока Генри не провернёт все свои сделки. Ей даже пришла в голову мысль о том, что Генри запросил именно ту сумму, которая у неё оставалась, и это неслучайно.

В следующем месяце у Анны не начались месячные.

Доктор Макензи был взволнован, но попытался это скрыть, бабушки пришли в ужас и скрывать этого не стали. А Генри был счастлив и заверил Анну, что это самое чудесное событие во всей его жизни. Он даже согласился построить новое детское отделение больницы, как намеревался сделать Ричард перед смертью.

Когда Уильям из письма матери узнал о том, что случилось, он погрузился в глубокие размышления и даже своему другу Мэттью не мог сказать, какая проблема его беспокоит. В следующую субботу Уильям – с особого разрешения директора Реглана – сел в поезд и поехал в Бостон. По прибытии в город он снял со своего счёта сто долларов и направился на Джефферсон-стрит в юридическую контору «Коэн, Коэн и Яблонз». Там его принял старший партнёр Томас Коэн – худой высокий мужчина с крупной челюстью. Он не скрывал своего удивления от того, что Уильям обращается к нему за помощью.

– Меня ещё никогда не нанимал шестнадцатилетний юноша, – начал мистер Коэн. – Для меня это внове… – Он поколебался и добавил: – …мистер Каин. – Было видно, что имя мистера Каина ему непросто произнести. – Тем более, что ваш отец – как бы это сказать, – не славился симпатией к моим единоверцам.

– Мой отец, – возразил Уильям, – высоко ценил достижения еврейского народа и, в частности, испытывал особое уважение к вашей фирме, даже тогда, когда вы выступали от имени его конкурентов. Я несколько раз слышал, как он весьма уважительно отзывался о вас лично. Поэтому не вы выбрали меня, а я – вас, мистер Коэн. По-моему, этого аргумента вполне достаточно.

Мистер Коэн тут же оставил сомнения по поводу юного возраста Уильяма.

– Хорошо-хорошо. Я полагаю, что могу сделать исключение для сына Ричарда Каина. Итак, чем я могу вам помочь?

– Мне нужны ответы на три вопроса, мистер Коэн. Во-первых, я хочу знать следующее. Если моя мать, миссис Осборн, родит ребёнка – сына или дочь, – то будет ли этот ребёнок иметь законные права на фонд семьи Каинов? Во-вторых, есть ли у меня обязательства по закону перед мистером Генри Осборном вследствие того, что он является мужем моей матери? И в-третьих, в каком возрасте я смогу настаивать на том, чтобы мистер Генри Осборн покинул мой дом на Луисбург-сквер в Бостоне?

Перо Томаса Коэна яростно рвало бумагу, оставляя мелкие синие пятнышки на уже забрызганном чернилами столе.

Уильям положил на стол сто долларов. Юрист растерянно посмотрел на них, но потом взял банкноты и пересчитал их.

– Используйте мои деньги благоразумно, мистер Коэн. Мне понадобится хороший юрист, когда я закончу Гарвард.

– А вас уже зачислили в Гарвард, мистер Каин? Мои поздравления! Надеюсь, что и мой сын поступит туда же.

– Нет. Пока ещё нет, но это случится через два года. Через неделю я приеду в Бостон и встречусь с вами, мистер Коэн. Если я услышу о нашем деле от кого-то, кроме вас, можете считать наши отношения разорванными. До свидания, сэр.

Томас Коэн тоже хотел бы попрощаться с ним, если бы успел произнести слова до того, как Уильям закрыл за собой дверь.


Семь дней спустя Уильям вновь посетил офис юридической фирмы «Коэн, Коэн и Яблонз».

– А, это вы, мистер Каин, – приветствовал его Томас Коэн. – Как мило с вашей стороны. Хотите кофе?

– Нет, спасибо.

– Не послать ли мне за кока-колой?

Лицо Уильяма осталось бесстрастным.

– К делу, к делу, – сказал мистер Коэн, слегка обескураженный. – Мы от вашего имени с помощью одной достойной фирмы частных расследований немного покопали, мистер Каин, чтобы разобраться с вопросами, которые вы нам задали. Думаю, что у меня есть надёжные ответы на них. Вы спрашивали, может ли отпрыск мистера Осборна, рождённый вашей матерью – если такое случится, – предъявить претензии на состояние Каинов и, в частности, на фонд, который создал ваш отец. Самый простой ответ – «нет», но при этом миссис Осборн может предоставить любую часть из пятисот тысяч долларов, оставленных ей вашим отцом, всякому, кому пожелает. – Мистер Коэн поднял глаза. – Однако, мистер Каин, возможно, вас заинтересует тот факт, что ваша мать уже сняла со своего счёта в «Каин и Кэббот» все пятьсот тысяч долларов в течение последних восемнадцати месяцев, и мы не смогли уточнить, как эти деньги были потрачены. Возможно, она решила открыть депозит в другом банке.

Уильям был в явном шоке, и Томас Коэн отметил, что это – первое свидетельство того, что юноша потерял контроль над собой.

– У неё не было никаких причин менять банк, – сказал Уильям. – Деньги могли попасть в руки только одного человека.

Юрист несколько мгновений молчал, ожидая услышать что-то ещё, но Уильям взял себя в руки и больше ничего не сказал, поэтому мистер Коэн продолжил:

– Ответ на ваш второй вопрос заключается в том, что у вас нет никаких личных или юридических обязательств перед мистером Осборном. По условиям завещания вашего отца, до достижения вами возраста в двадцать один год опекунами состояния являются ваша мать, а также ваши крёстные родители – мистер Алан Ллойд и миссис Престон.

Томас Коэн опять поднял глаза. Лицо Уильяма ничего не выражало. Коэн уже понял, что это означало: он может продолжать.

– И третье, мистер Каин. Вы не можете убрать мистера Осборна из дома на Бикон-Хилл, пока он женат на вашей матери и продолжает жить с ней под одной крышей. Собственность перейдёт в ваше распоряжение по естественному праву после её смерти. Если он на тот момент будет ещё жив, вы можете попросить его покинуть дом. Думаю, что я дал ответы на все ваши вопросы, мистер Каин.

– Благодарю вас, мистер Коэн, – сказал Уильям. – Я весьма признателен вам за хорошую работу и за умение хранить секреты. А теперь позвольте мне узнать, сколько я вам должен за труды?

– Сто долларов не покрывают всех расходов, мистер Каин, но мы уверены в вашем блестящем будущем и…

– Я не хотел бы оставаться должным кому-либо, мистер Коэн. Я хотел бы, чтобы вы относились ко мне как к человеку, которого можете никогда больше не встретить. Итак, исходя из этого, сколько я вам должен?

Мистер Коэн ненадолго задумался.

– В таком случае мы запросили бы за работу двести двадцать долларов, мистер Каин.

Уильям достал шесть двадцатидолларовых банкнот и передал их Коэну. На этот раз юрист не стал их пересчитывать.

– Благодарю вас за содействие, мистер Коэн. Я уверен, что мы ещё встретимся. До свидания, сэр.

– До свидания, мистер Каин. Я хочу сказать вам, что мне не доводилось встречаться с вашим отцом, но, поработав с вами, я жалею об этом.

Уильям улыбнулся, и черты его лица стали мягче.

– Благодарю вас, сэр.


Готовясь к появлению ребёнка, Анна была постоянно занята. Она легко уставала и много отдыхала. Каждый раз, когда она спрашивала Генри, как идут дела, у него были наготове приятные новости, и этого было достаточно, чтобы успокоить её, не посвящая в то, как именно развиваются события.

Но вот анонимные письма стали поступать снова. На этот раз они были более подробными, в них сообщались имена женщин и назывались места, где Генри видели вместе с ними. Анна сжигала их прежде, чем названия и имена могли остаться в её памяти. Она не могла поверить, что муж изменяет ей в то время, как она носит его ребёнка. Это кто-то ревнует Генри и пытается оболгать его.

Письма продолжали приходить, иногда в них содержались новые имена. Анна продолжала уничтожать их, но теперь они заставили её задуматься. Она хотела бы обсудить эту проблему с кем-нибудь, но не знала, кому довериться. Бабушки были бы возмущены, да и потом, они и так уже были настроены против Генри. Алан Ллойд из банка не смог бы её понять, ведь он никогда не был женат, а Уильям был ещё слишком молод. Обратиться было не к кому. Прочитав недавно новую книгу Зигмунда Фрейда, Анна подумала было о психоаналитике, но никто из Лоуэллов не стал бы обсуждать семейную проблему с посторонним человеком.

Проблема неожиданно получила такой поворот, к которому даже Анна была не готова. Однажды утром в понедельник она получила три письма. Одно, как обычно, от Уильяма, который просил её разрешить ему опять провести летние каникулы со своим приятелем Мэттью Лестером в Нью-Йорке. Другое было анонимным, в нём утверждалось, что у Генри роман – и с кем бы вы думали? – с Милли Престон! А третье было от Алана Ллойда, который как председатель совета директоров её банка просил позвонить ему и назначить встречу. Анна тяжело опустилась в кресло, ей не хватало воздуха, она чувствовала себя отвратительно, но всё же заставила себя перечитать все три письма. Письмо Уильяма поразило её своим равнодушием. Ей очень не понравилась мысль о том, что Уильям предпочитает проводить каникулы не с нею, а с Мэттью Лестером. С тех пор, как она вышла замуж за Генри, они с сыном расходились всё дальше. Анонимное письмо, сообщавшее, что Генри завёл роман с её лучшей подругой, игнорировать было нельзя. Анна не могла забыть, что именно Милли познакомила её с Генри и что она же – крёстная мать Уильяма. А третье письмо, от Алана Ллойда, почему-то встревожило её ещё больше. Последним письмом от него были соболезнования по поводу гибели Ричарда. А нынешнее не могло не означать плохих новостей.

Она позвонила в банк. Телефонистка соединила немедленно.

– Алан, ты хотел видеть меня?

– Да, моя дорогая, надо найти время и переговорить. Когда тебе удобно?

– Плохие новости?

– Не совсем, но я не хотел бы говорить об этом по телефону, хотя беспокоиться тебе не о чем. Как насчёт ланча, ты сегодня свободна?

– Да, Алан.

– Хорошо, тогда давай встретимся в «Ритце» в час дня. Жду встречи, Анна.

В час. Через три часа. Её мысли были заняты то Аланом, то Уильямом, то Генри, но более всего – Милли Престон. Правда ли это? Анна решила посидеть в тёплой ванне, потом надела новое платье. Но ничего не помогало. Она чувствовала, как распухает её тело. Её лодыжки и икры, когда-то стройные и элегантные, стали рыхлыми и толстыми. Ей стало страшно при мысли о том, какими они могут стать до рождения ребёнка. Она посмотрела на себя в зеркало и вздохнула, а затем, как смогла, попыталась привести себя в порядок.


– Ты прекрасно выглядишь, Анна. Если бы я не был старым холостяком, пережившим свою лучшую пору, я бы бесстыдно закрутил с тобой роман, – сказал седовласый банкир, целуя её в обе щеки как опытный ухажёр.

Он провёл её к столику. По негласной традиции столик в углу всегда предназначался для председателя совета директоров «Каин и Кэббот», если он не обедал в банке. Так делал ещё Ричард. Сегодня Анна впервые сидела за этим столиком с посторонним мужчиной. Официанты порхали вокруг них, как бабочки, они точно знали, когда исчезнуть и когда появиться вновь, чтобы не мешать беседе.

– Когда появится ребёнок, Анна?

– Не раньше чем через три месяца.

– Я надеюсь, нет никаких осложнений. Насколько я помню…

– Ну, раз в неделю я бываю у врача, и он делает удивлённое лицо, когда меряет мне давление, но я не слишком беспокоюсь.

– Я так рад, моя дорогая, – сказал Алан и нежно, как любящий дядюшка, коснулся её руки. – Но ты выглядишь довольно усталой. Надеюсь, ты не сильно напрягаешься. – Он приподнял руку. Рядом с ним возник официант, и они сделали заказ. – Анна, мне нужен твой совет.

Анна вдруг с болью вспомнила о том, что у Алана Ллойда талант к дипломатии. Он решил пообедать с ней вовсе не потому, что ему нужен был её совет. Она ни на секунду не усомнилась, что он здесь для того, чтобы дать свой – и осторожно.

– Ты знаешь, насколько успешны сделки Генри с недвижимостью?

– Нет, – сказала Анна. – Я никогда не вмешиваюсь в дела Генри. Как ты помнишь, я и в дела Ричарда не лезла. А почему ты спрашиваешь? Есть повод для беспокойства?

– Нет, во всяком случае, в банке мы ничего такого не знаем. Наоборот, мы знаем, что Генри участвует в тендере на большой муниципальный контракт на строительство нового больничного комплекса. Я интересуюсь этим лишь потому, что он пришёл в банк и попросил кредит на сумму в пятьсот тысяч долларов.

Анна была ошеломлена.

– Я вижу, тебя это удивляет, – сказал Ллойд. – Ведь мы знаем, что у тебя на счету двадцать тысяч долларов при небольшой задолженности в семнадцать тысяч.

Анна в ужасе опустила ложку. Она и не знала, что у неё такая задолженность. Алан заметил её волнение.

– Но мы встретились вовсе не поэтому, Анна, – добавил он быстро. – Банк будет вполне счастлив терять свои деньги на твоих сделках до конца твоей жизни. Уильям зарабатывает по миллиону в год на одних только процентах по вложениям из своего фонда, так что твоя задолженность вряд ли может иметь какое-то значение, равно как и пятьсот тысяч, которые просит Генри, если ты поручишься за кредит как законный опекун Уильяма.

– Я и не знала, что у меня есть какие-то права на деньги фонда Уильяма, – сказала Анна.

– Нет прав на основную сумму, но по закону, проценты, получаемые фондом, могут быть использованы на инвестиции в любой проект, который принесёт прибыль Уильяму, а распоряжается ими до того, как Уильяму исполнится двадцать один, совет опекунов, в который входим ты и я с Милли Престон как крёстные родители. И сегодня я, как председатель совета опекунов фонда Уильяма, могу предоставить эти пятьсот тысяч долларов под твои гарантии. Милли уже проинформировала меня, что будет счастлива дать добро на сделку, так что у вас есть большинство, и моё мнение ничего не решает.

– Милли Престон уже дала своё согласие, Алан?

– Да, а разве она тебе этого не говорила?

Анна ответила не сразу.

– А каково твоё мнение? – спросила она после паузы.

– Ну, я не видел счетов Генри, поскольку он ведёт дела только восемнадцать месяцев и обслуживается в другом банке, поэтому я не знаю, насколько его доходы в текущем году превысили расходы и какие поступления он предполагает иметь в 1923 году.

– А ты знаешь, что я за последние восемнадцать месяцев отдала Генри пятьсот тысяч долларов моих собственных денег?

– Главный кассир уведомляет меня о каждом случае снятия больших наличных сумм, но я не знал, на что ты тратишь деньги, это же не моё дело, Анна. Ричард оставил деньги тебе, и ты можешь тратить их, как сочтёшь нужным. Но сейчас-то речь идёт о процентах, который получает семейный фонд, а это – другое дело. Если ты решишь изъять пятьсот тысяч долларов для инвестиций в фирму Генри, то банк должен будет проверить финансовую отчётность Генри, поскольку эти деньги будут считаться ещё одной инвестицией в портфеле Уильяма. Ричард не дал опекунам права выдавать кредиты, а только делать инвестиции от имени Уильяма. Я уже разъяснил ситуацию Генри, и если мы придём к согласию и вложимся в его дело, то опекунам надо будет решить, какая часть компании Генри в процентах будет достой ной компенсацией за пятьсот тысяч долларов. Уильям, конечно, прекрасно знает, как мы поступаем с доходами его фонда. У нас нет причин возражать на его просьбу, и каждый квартал банк направляет ему отчёт об инвестиционных программах, равно как и каждому опекуну. Нисколько не сомневаюсь, что у Уильяма будет собственное мнение по данному вопросу, когда он получит отчёт за текущий квартал.

Возможно, тебя это позабавит, но с тех пор, как ему исполнилось шестнадцать, он отсылает мне свои соображения по каждому виду инвестиций, которые мы делаем. Поначалу я читал их с любопытством, как благосклонный опекун. Но в последнее время я изучаю их с огромным уважением. Боюсь, когда Уильям займёт своё место в совете директоров «Каин и Кэббот», этот банк окажется для него слишком мал.

– У меня никогда раньше не спрашивали совета по поводу фонда Уильяма, – растерянно сказала Анна.

– Но, дорогая моя, ты же читаешь отчёты, которые банк направляет тебе по первым числам каждого квартала, а тебе как опекуну принадлежит право поинтересоваться любым инвестиционным проектом, которые мы осуществляем от имени Уильяма.

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru

# Примечания

1

Традиционное польское изделие из сладкого теста типа кулича или ромовой бабы.

2

«Кто это сказал?» – «Я». (нем.)