# Кодекс Люцифера

Рихард Дюбель

«Кодекс Люцифера» – самая могущественная книга на земле, плод, украденный с древа познания. Папа Урбан VII находит ее в тайном архиве Ватикана, но фолиант оказывается лишь копией. Значит, в чьих-то руках находится оригинал, с помощью которого можно вызвать конец света… От пережитого потрясения Папа умирает.

И тогда книгу принимаются искать монахи, кардиналы, императоры, алхимики и многие другие заинтересованные во всемирном господстве.

## Предисловие

Древние тайные ордены и братства будоражат умы ученых и обывателей на протяжении не одного столетия. Не успела стихнуть молва вокруг нашумевшего «Кода да Винчи» Дэна Брауна, как в мир литературы ворвалась новая история, окутанная мистикой. Один из самых успешных немецких авторов исторических романов, Рихард Дюбель, выносит на суд читателей новую «бомбу замедленного действия» – увлекательный роман «Кодекс Люцифера».

Писатель родился в 1962 году неподалеку от города Ландшута в Баварии, где живет со своей семьей и сейчас. Долгие годы Дюбель увлекался научной фантастикой, и первые пробы пера сделал именно в этом жанре, однако популярность ему принесли исторические романы. «Кодекс Люцифера» занимает особое место среди произведений Рихарда Дюбеля и уже переведен на двенадцать языков. Это удивительный симбиоз фактов и вымысла о реально существующей книге, самой загадочной рукописи в истории Церкви.

«Кодекс Гигас», или библия дьявола, была создана на рубеже XII–XIII веков в центральных районах Чехии и по праву считается восьмым чудом света. Манускрипт состоит из собрания небольших повествовательных рассказов, описания таинственных ритуалов, философских заметок и нескольких изображений. По легенде, монах-бенедиктинец из городка Подлажице в Богемии написал библию дьявола всего за одну ночь, при этом утверждается, что сам лукавый внес немалую лепту в авторство книги. «Кодекс Гигас» овеян множеством слухов и легенд, верить которым или нет – каждый выбирает сам. Вполне естественно, что столь необычное издание, сулящее абсолютное знание и власть, с момента своего появления стало предметом охоты многочисленных магов и алхимиков, служителей Церкви и коллекционеров. За право обладать им шли на эшафот, убивалии даже отдавали души.

Именно легенда о создании этого древнего манускрипта и легла в основу сюжетной линии романа Рихарда Дюбеля.

Богемия, 1572 год. Стены полуразрушенного монастыря, а вместе с ними и восьмилетний Андрей становятся невольными свидетелями жестокого убийства. Его совершает сошедший с ума монах – один из семи избранных Хранителей Книги. Ребенку чудом удалось избежать неминуемой, казалось бы, гибели. Спасаясь бегством, он и не догадывался, что, единожды прикоснувшись к Тайне, станет ее заложником на всю жизнь.

Что же стало причиной помешательства служителя Церкви? Уж не та ли загадочная Книга?

Автору чудесным образом удалось переплести судьбы как действительно существовавших личностей, творивших историю, так и вымышленных героев, что добавило еще больше интриги и мистики в развитие сюжета. Поражает воображение удивительная способность донести до читателя атмосферу средневековья: с ее придворными интригами, блеском дворцов и нищетой улиц, грязью дорог и ужасным запахом городов, поисками философского камня и кострами инквизиции.

Именно в эту эпоху приглашает вас Рихард Дюбель, чтобы вместе с героями романа стать свидетелями событий, развернувшихся в средневековой Европе. Удастся ли кому-то из персонажей завладеть той силой и знанием, что сулит библия дьявола? Куда заведут их поиски этого древнего манускрипта? Европейские читатели уже знают ответ на этот вопрос. А готовы ли вы окунуться в таинственное прошлое? Тогда читайте! Но осторожнее, не навлеките на себя гнев загадочной Книги. Иначе следующей жертвой она выберет вас…

В. Голованова.

* * *

> Тем людям в моей жизни, которые каждый день снова и снова показывают мне, что в ней самое главное

* * *

> Цена твоей любви – ты сам.

> Святой Августин

Наткнувшись на скелеты, археологи сначала сильно удивились. То, что они раньше считали останками монахов, на самом деле было костями женщин и… детей. Должно быть, в какой-то момент несколько сот лет назад в монастыре бенедиктинцев в Южной Богемии, на месте которого они проводили раскопки, произошла неизвестная им катастрофа: нечто, побудившее монахов, нарушая все монастырские правила, зарыть эти тела на краю их кладбища в ничем не обозначенной общей могиле и хранить тайну, пока судьба не стерла с лица земли и сам монастырь.

Возможно, все так и осталось бы одной из многих необъясненных, неизвестных трагедий истории, если бы эта загадка не была связана с другой, еще более древней – одной из полных тайн рукописей в истории Церкви: Кодекса Гигаса. Библии дьявола. Самого крупного манускрипта в мире, написанного в тринадцатом столетии. Легенды окружают уже сам факт его создания. Церковники и алхимики искали в нем просвещение – или путь во тьму.

Монастырь, в котором произошла массовая резня, и есть то место, где возникла библия дьявола.


Эта история рассказывает, что, возможно, произошло в то время.

## Действующие лица

АГНЕСС ВИГАНТ – дочь Никласа Виганта, видит свое будущее исключительно с Киприаном Хлеслем, а свое прошлое считает мрачней трагедией.

ИОЛАНТА MЕЛЬHИКА – готова отдать душу дьяволу, лишь бы получить назад своего ребенка, и вскоре понимает, что именно это от нее и требуется.

ЯРМИЛА АНДЕЛЬ – судьба ее семьи так же тесно переплелась с судьбой семьи Андрея фон Лангенфеля, как и ее сердце – с его.

КИПРИАН ХЛЕСЛЬ – блудный сын мастера-булочника, агент епископа и большая любовь Агнесс Вигант.

АНДРЕЙ ФОН ЛАНГЕНФЕЛЬ – ему известна одна история, которая очень нравится императору, только вот каждый раз она рвет на части его сердце.

ОТЕЦ КСАВЬЕ ЭСПИНОЗА – нужный человек в нужном месте, в общем, идеал.

БРАТ ПАВЕЛ, БРАТ БУКА – монахи-бенедиктинцы, решающие задачу спасения мира.

ТЕРЕЗИЯ И НИКЛАС ВИГАНТ – в результате любви к дочери родители Агнесс забыли о любви друг к другу.

СЕБАСТЬЯН ВИЛФИНГ-СТАРШИЙ – друг и деловой партнер Никласа Виганта.

СЕБАСТЬЯН ВИЛФИНГ-МЛАДШИЙ – идеальный кандидат в зятья с точки зрения всех будущих тещ.

БРАТ ТОМАШ – монах-бенедиктинец, твердо желающий защитить мир от всяких спасателей.

Исторические персонажи

РУДОЛЬФ II ФОН ГАБСБУРГ – император Священной Римской империи, алхимик, собиратель произведений искусства и не тот человек не на том месте.

МЕЛЬХИОР ХЛЕСЛЬ – епископ Нового города Вены, затем епископ Вены, с 1616 г. кардинал, пылкий патриот и защитник единства католической церкви.

МАРТИН КОРЫТКО – аббат монастыря в Браунау с 1575 по 1602 г.; его разрешение построить в Браунау новую протестантскую церковь положило начало событиям, приведшим к Тридцатилетней войне.

ЭРНАНДО НИНЬО ДЕ ГЕВАРА – священник-доминиканец, позже кардинал и Великий инквизитор.

КАРДИНАЛ СЕРВАНТЕС ЛЕ ГАЭТЕ – архиепископ города Тарагон.

КАРДИНАЛ ЛЮДВИГ ФОН МАЛРУЦЦО – кардинал курии, кандидат на должность Папы в 1590–1592 гг.

ПАПА УРБАН VII – настоящее имя Джанбатиста Кастанья, Папа с 15.09.1590 по 27.09.1590, до этого Великий инквизитор; обращение «ваше высокопреосвященство» для обозначения кардиналов было введено в обиход именно во время его правления.

ПАПА ГРИГОРИЙ XIV – настоящее имя Никколо Сфондрати, Папа с 05.12.1590 по 15.10.1591; запретил пари на итог выбора Папы, обозначил продолжительность понтификата и назначения на должность новых кардиналов.

ПАПА ИННОКЕНТИЙ IX – настоящее имя Джованни Антонио Факинетти, Папа с 29.10.1591 до 30.12.1591; прославился своей высокой нравственностью и аскетизмом, реформировал папский государственный секретариат.

ПАПА КЛИМЕНТ VIII – настоящее имя Ипполито Альдобрандини, Папа с 30.01.1592 по 05.03.1605; первый кастрат, занявший папский престол. Поднял вопрос о новом издании Индекса печатных книг, запрещенных Церковью, объявил 1600 год юбилеем Церкви, в том же году приказал заживо сжечь осужденного за ересь Джордано Бруно.

ДЖОВАННИ СКОТО (ДЖОН СКОТТ, ИЕРОНИМУС СКОТУС) – в начале девяностых годов XVI века в Праге сделал короткую, плохо закончившуюся карьеру алхимика, был известным прелюбодеем.

ДЖОН ДИ, ЭДВАРД КЕЛЛИ – английские алхимики и звездочеты при дворе императора Рудольфа II.

ДОКТОР БАРТОЛОМЕО ГВАРИНОНИ – лейб-врач императора Максимилиана II и императора Рудольфа II

БИБЛИЯ ДЬЯВОЛА – самая крупная средневековая рукопись в мире, написанная, как говорят, за одну ночь самим дьяволом

## 1572: Семена бури

> Когда веет ветер, он задувает свечи и разжигает пожар.

> Арабская пословица


### 1

Андрей наблюдал за бурей, несущейся в гнетущей темноте, – огромная тень цвета индиго, окутавшая небо, мчалась над неровной ссохшейся коричневой землей. Ветер дул ледяными порывами, донося свежий запах снега, пока буря наконец не зависла над обширной долиной, на краю которой находились разрушенный монастырь и жалкие лачуги, как будто хижины и церквушка скатились по склону и остались лежать там, где упали, неинтересные больше никому, кроме мертвых, покоившихся там в течение столетий.

Андрей пролез под развалинами ворот у стены и стал вглядываться в группу замерзших женщин и детей, жавшихся друг к другу, чьи неясные контуры маячили в мерцании густого мелкого града, уже сейчас, в начале ноября, предвещавшего скорую зиму. Семилетний Андрей не знал, где они находятся, и, даже если бы его отец или мать сообщили ему это, название места ему все равно бы ничего не сказало. За долгие годы отец вместе со своей маленькой семьей исходил страну вдоль и поперек, и в сознании Андрея все без исключения названия городов и поселков, так же как и географические понятия, безнадежно перепутались. Правда, он знал, который сейчас год, но лишь потому, что каждый второй встречный, с кем отец считал нужным заговорить, пытался вычислить предзнаменование этого года, поскольку новость о событиях Варфоломеевской ночи во Франции уже проникла и сюда, в этот отдаленный уголок государства.

– Католики и протестанты одинаково истребляют друг друга, – вполголоса заявил отец, чтобы слышать его могли лишь Андрей с матерью. При этом он, однако, вызывающе ухмыльнулся в сторону людей, сидевших на постоялом дворе и с ужасом слушавших рассказ одного странника о массовом убийстве французских протестантов. – Пришло время. По крайней мере они дадут нам спокойно заниматься нашей наукой, суеверные ублюдки.

– А что, алхимия – какая-то наука? – спросил Андрей.

– Не просто какая-то там наука, сын мой, – ответил отец. – Алхимия – единственная настоящая наука на свете!

«Единственная настоящая наука» в результате привела их сюда, к развалинам монастыря, в котором не осталось ни одной целой стены и где сейчас большинство зданий представляло собой лишь груду камней, из которых, подобно костям из трупа, торчали гниющие балки, а церковь грозила обвалиться в любой момент. Между пустыми стропилами над нефом церкви небо посылало вниз градины, так что треск доносился до убежища Андрея. Неуклюжая фигура его матери полностью слилась с фигурами других женщин, стоявших возле единственного уцелевшего здания. Если до этого ее коренастое тело легко было отличить от худых и высоких незнакомок, с которыми она смешалась по приказу отца, то теперь Андрей уже не мог понять, кто из них его мать. Он видел, как она передвигалась от одной женщины к другой, общаясь при помощи жестов (так как те говорили на другом языке), поглаживая по голове детишек, и как она наконец остановилась возле одной из них – молодой, с выпирающим круглым животом. Плечи девушки были опущены, и она выглядела такой изнуренной, что, казалось, едва держалась на ногах. В этот момент пошел ливень и тьма еще больше сгустилась.

Андрей беспокойно пошевелился: его неожиданно охватил страх. Внезапно его переполнило ощущение надвигающейся катастрофы. Возможно, в этот момент он заподозрил: какое-то несчастье прокатится по маленькой семье Лангенфелей и раздавит ее.

Сквозь треск мелкого града Андрей неожиданно расслышал глухой рык, раздавшийся из глубины уцелевшего здания. Это был рев готовящегося напасть быка, фырканье рыси, вой волка. Однако Андрей мгновенно понял, что звук этот издавал человек, несмотря на то что в нем не было ничего человеческого. У прятавшегося в убежище у монастырской стены мальчика неожиданно сдавило горло. Он хотел криком предупредить свою маму, но не мог издать ни звука; хотел вскочить и броситься в здание, чтобы проверить, все ли в порядке с отцом, но ноги не слушались его.

Нечеловеческое рычание не прекратилось, даже когда в группе женщин раздался пронзительный крик. Андрей не очень четко видел, что разыгрывается перед его глазами. Будь он немного постарше, обладай опытом, который должен был приобрести каждый человек в подобные времена, он увидел бы истинную картину происходящего. Но и без этого реальность не становилась менее ужасной.

Темные, как тени, фигуры разбежались в разные стороны. Между ними находилась еще одна тень, побольше. Она покачала чем-то, размахнулась и ударила одну из тонких убегающих фигур – та выгнулась и упала на землю. Молнии, треск града и темнота вокруг искажали восприятие происходящего. Возможно, Андрею просто показалось, что упавшая подняла руки вверх и взмолилась о пощаде. Pitié, pitié, ne faites rien de mauvais!.. [1]

Вероятно, ему привиделось, что большая тень нанесла еще один удар и молящие руки безжизненно упали; и, наверное, тот звук, который доносился до Андрея из какофонии рычания, пронзительных криков и потрескивания, высокий звенящий звук, проникавший в плоть до самых костей, а потом выходящий из тела и падающий на землю, тоже был лишь плодом его воображения.

Ayez pitié, épargnez mon enfant! [2]

Женщины падали одна за другой, как подкошенные: они гибли прямо на бегу, или стоя на коленях и моля о пощаде, или пытаясь уползти прочь. Где находилась мать Андрея, когда началась паника, понять было невозможно. Андрей не осознавал, что после первого же убийства он плотно зажал ладонями уши и начал, как безумный, пронзительно звать ее.

Огромная тень метнулась между своими жертвами, как гигантский темный волк, расплылась перед глазами Андрея и превратилась в фигуру в балахоне с капюшоном, с косой в руках, безжалостно косившую очутившихся у ее ног людей подобно колосьям. Вот она снова перетекла в мрачную тень, схватила одну из жертв за волосы, повалила ее и подняла свое оружие…

Кто-то вскочил на спину тени и стал колотить ее. Тень протянула руку, сбросила напавшего на землю, схватила его за ноги и снова принялась наносить безжалостные удары. Раздавался звук ударов, хруст костей, влажный треск мягких тканей, рев и крики боли. Несмотря на то что Андрей закрыл уши руками, он почему-то слышал все.

Последовал широкий взмах руки, оружие пошло вверх – Андрею показалось, что сквозь мерцание града он увидел след, похожий на сверкающую красную дугу, – и рванулось к первой жертве, которая за все это время так и не выпустила страшную тень.

Андрей только сейчас заметил, что выполз из своего убежища и стоит на открытом месте перед стеной, а острые градины подобно тысячам иголок колют его в лицо. Он вопил, и рыдал, и с такой силой сжимал кулаки, что из-под ногтей текла кровь. Смертоносная тень впереди крутнулась волчком. Кроме малыша, никто не стоял в полный рост на поле битвы. Тень вытащила оружие из тела последней жертвы и, не колеблясь, помчалась прямо на Андрея. Когда она вновь издала звериный рев, мальчик не расслышал его из-за собственного пронзительного крика. Он стоял на месте, как будто потратил все силы без остатка на то, чтобы выбраться из своего убежища.

Тень мчалась сквозь дождь и с каждым шагом сжималась и превращалась из бесформенного чудовища в человека в развевающейся сутане, а из человека в монаха… Предполагаемая коса стала топором, огромная фигура – просто высокой, на которой болталась промокшая от крови и покрывшаяся кристалликами льда ряса. Костлявая преобразилась в молодого инока, который вполне мог быть сыном одной из погибших женщин, только что им расчлененных. Взгляд Андрея упал на лицо приближавшегося убийцы, и обреченный мальчик понял, что тело принадлежало недавно встреченному им молодому бенедиктинцу, однако душа, ранее обитавшая в нем, исчезла. То, что сидело в теле и двигало им, было демоном, и звали демона Безумием.

Монах уже почти настиг его – заляпанная кровью фигура, изо рта которой вылетала пена, а из глаз бежали слезы. Топор был высоко занесен. Андрей знал: еще секунда – и он умрет. Его мочевой пузырь непроизвольно опорожнился. Мальчик закрыл глаза и покорился своей участи.

### 2

– Все сделаем, как обычно, – заявил отец Андрея, когда они накануне вечером остановились на постоялом дворе. – Я пойду вперед и поговорю с монахами. Уверен, что смогу уговорить их провести меня в библиотеку. Когда я найду Кодекс, то тут же его схвачу; если же я обнаружу у них что-нибудь другое, что сможет принести денег, я и это прихвачу с собой. Потом выбегу и столкнусь с твоей матерью. Она прикинется, будто что-то прячет. И в это время… что произойдет в это время, сын мой?

– Вы пробежите мимо моего укрытия и бросите мне свою добычу, – монотонно отозвался Андрей. – Потом направитесь к воротам и там нарочно упадете, будто споткнулись. Эти люди станут обыскивать вас с матушкой, но ничего не найдут, а я пока оттащу добычу на нашу квартиру.

– У тебя врожденный талант, – просиял отец.

– Ты впутываешь собственного ребенка в воровство, – неодобрительно заметила мать Андрея. – Воровство – грех и не имеет ничего общего с наукой.

– То, что исследователи вроде нашего брата вынуждены прибегать к воровству, чтобы получить необходимые знания, – вот в чем грех! – возразил отец. – Если человек платит неправдой за неправду, то прегрешение уничтожается. Это научный факт!

– Уничтожаются противоположности, – отметила мать. – Вода тушит огонь. Полная миска наполняет пустой желудок. Правда побеждает неправду.

– Ты ничего не понимаешь в тайнах науки, – заявил ее муж и начал вычислять, благоприятно ли выстроились звезды для осуществления его замысла. Андрей, наблюдавший за его действиями, слышал, как он при этом тихо приговаривал: – Если бы Кодекс был здесь… это было бы… если бы я его завтра нашел… все знание мира, вся мудрость дьявола…

– Батюшка?

– …тайны, которые Моисей принес с горы Синай и не раскрыл…

– Батюшка!

– Гм?

– Что такое Кодекс?

Отец Андрея вовсе не был дурным человеком. Будь он таким, то уже давным-давно бросил бы своих жену и сына на произвол судьбы и шел бы к своей мечте в одиночестве. Он мог бы стать вором, если бы люди не давали ему по доброй воле все, в чем он нуждался; мог бы быть мошенником, если бы люди оказались достаточно доверчивы, чтобы позволять ему обманывать их. Но чем бы он ни занимался, вела его высокая цель – наука.

Он поднял глаза, оглядел сына и, как всегда, не смог скрыть, что гордится им.

– Кодекс… это много страниц, которые человек сплел вместе, чтобы их можно было переворачивать и читать одну за другой. Это то, что можно взять с собой и не везти при этом целый сундук свитков.

– Почему этот Кодекс так важен для нас?

Старый Лангенфель неожиданно насмешливо улыбнулся и потрепал сына по голове. Потом откинулся назад и задержал дыхание.

– Это история одного монаха, который потерял веру и взял на себя ужасный грех.

Андрей уставился на него во все глаза.

– Это произошло четыреста лет тому назад. Четыре сотни лет – это очень много, сын мой, и от тех, кто тогда жил, осталась одна лишь пыль – пыль, история и Книга. Самая могущественная книга в целом свете. – Старый Лангенфель наклонился вперед, чтобы жена не смогла его услышать. – Что дает человеку самое большое могущество?

Андрей знал, что на это ответила бы его мать, если бы слышала их разговор, – вера. Но он также понимал, что хочет услышать от него отец, и потому прошептал:

– Знание.

Отец кивнул.

– Монах был готов понести наказание, такое же ужасное, как и его грех.

– Что же он сделал? – прошептал Андрей, широко раскрыв глаза.

– Община, в которой служил этот монах, жила в одном монастыре, прославившемся своей библиотекой. Многие работы в ней были такими древними, что никто не знал, откуда они взялись или кто их написал; и очень немногие люди имели хоть какое-то представление об их содержании. Трактаты первых Пап, письма апостолов, работы римских и греческих философов, египетских жрецов, израильские книги в свитках, содержавшиеся в государственных хранилищах. В этой библиотеке были списки со всех них. И монах, о котором идет речь, был единственным человеком, знавшим их все.

– Он их все прочел?

– Он знал их все на память – так напряженно он изучал их! Но известно ли тебе, сын мой, что знание подвластно не каждому уму? Нужно быть ученым, чтобы не испугаться тайн, скрывающихся за обыденными вещами, а некоторые знания следовало бы открывать лишь тем людям, которые понимают, как с ними обращаться. Однако монах был обыкновенным человеком. Когда он изучил все, что было в библиотеке, он пустился на поиски новых знаний. Как-то он нашел одну книгу, спрятанную в тайнике, в заделанной нише, скрытую от мира… Но для него было бы лучше, если бы он ее не находил. Лучше для него – но его участь и участь других привели к тому, что мир получил бесценный подарок.

– Его участь?

– Из-за этой книги он убил десятерых своих собратьев.

Тусклый свет в комнате, казалось, еще больше ослабел, и неожиданно тени стали резче. Андрей не мог отвести взгляда от одной фигуры с надвинутым на глаза капюшоном, как у монаха, сидевшей за столом в абсолютном одиночестве. Казалось, тени концентрируются вокруг нее. Во рту у Андрея пересохло. Вдруг к этой фигуре подошла еще одна. Капюшон повернулся, и под ним оказалось лицо молодой женщины, которая улыбнулась вновь прибывшему и взяла его за руку, когда он сел рядом с ней.

– Ученый, сын мой, – говорил тем временем старый Лангенфель, – анализирует каждое новое знание, пришедшее к нему, как новый луч света во мраке невежества. Однако монах – после того как прочел эту последнюю книгу – неожиданно понял все то, что находилось в других книгах. Он увидел, как затухает последний крошечный огонек, горевший в темноте его собственного мира, – огонек веры. И когда огонек погас, мир погрузился во мрак.

– Но ведь это была всего лишь книга?

– Это не была «всего лишь» книга! Кто знает, что было написано в том трактате, запрятанном кем-то от мира? Может быть, в ней было то, что Бог запретил писать Моисею? Или в ней хранились сведения, полученные Адамом, когда он вкусил плод с запретного древа? Не следует недооценивать могущество книг, сын мой!

– Но почему монах убил своих собратьев?

– Они заметили происшедшую с ним метаморфозу. Они попытались заставить его говорить, а когда им это не удалось, отправились в библиотеку, чтобы проверить, почему его занятия там так сильно изменили его. Но монах не хотел, чтобы хоть кто-нибудь получил то же знание, что и он, и решил остановить их…

– Возможно, он просто хотел защитить других, чтобы они, как он, не потеряли веру, отец?

– Да, сынок, кто знает? Из добрых намерений получается столько же зла, сколько из дурных. Во всяком случае, произошла битва, факел упал на пол, чаша с маслом опрокинулась… В общем, что тут говорить – начался пожар. Все воспламенилось в одно мгновение. Когда монах увидел, что книгу ему не спасти, он выбежал из комнаты, запер за собой дверь и обрек своих братьев на смерть в огне. И там, в этой комнате, они и сгорели.

Андрей нервно сглотнул, и его передернуло.

– Большую часть монастыря можно было бы спасти, но библиотека сгорела дотла. Монах пошел к своему аббату и сознался во всем. В качестве епитимьи он попросил разрешения записать все, что ему открылось, и таким образом восстановить все знания, полученные им в библиотеке и уничтоженные из-за него огнем. Когда же аббат спросил у него, в чем же тут наказание, монах заявил, что желает быть замурованным. Во время своего долгого заточения он и хотел написать этот труд, а последнее слово должно было лечь на бумагу вместе с его последним вздохом. После его смерти камеру следовало открыть, его тело похоронить, а книгу сберечь.

– Какой кошмар, – прошептал Андрей.

– Да, – согласился отец. – Это было самое ужасное наказание за подобный грех. Аббат согласился. Однако вечером первого же дня монах понял: он умрет задолго до того, как закончит свой труд, и впал в отчаяние.

– Аббат его выпустил?

– Нет.

– Но ведь ему давали есть и пить, чтобы он прожил подольше?

– Андрей, этого человека замуровали. Что бы он ни делал, что бы ни кричал, снаружи никто не мог его услышать. Они должны были открыть камеру лишь тогда, когда пройдет достаточно времени, чтобы с уверенностью сказать: он мертв.

– Но что он мог там делать, этот бедный монах?

Отец Андрея едва заметно улыбнулся.

– Он молился.

– Но…

– Довольно. Как он мог молиться, если потерял веру? Знаешь ли, чтобы сохранить надежду на лучшее, нужна вера. А вот чтобы понять, что на свете есть и зло, вера не нужна – человеку и так это известно, если он хоть немного знает мир.

– Ты хочешь сказать…

– Да. Монах молился дьяволу.

– Святая Мария, Матерь Божья, храни нас от всякого злого духа, – выкрикнул Андрей в точности так, как это делала его мать.

Отец отвел глаза.

– И это значит, – сказал он наконец, – что дьявол в результате пришел в камеру монаха. А поскольку зло всегда приходит быстрее добра, то я не могу отрицать подобную возможность. Дьявол предложил помочь монаху и написать его труд вместо него. За это он не просил никакой награды, ведь душа инока и так ему уже принадлежала, а то, что большинство прочитавших эту книгу потеряют веру в Бога и обратятся к Сатане, показалось ему достаточной платой. Монах передал дьяволу свои знания, и властелин ада приступил к работе. Когда на следующее утро замурованный пробудился от беспокойного сна, на кафедре уже лежала полностью написанная Книга.

Андрей молчал.

– Однако… – сказал отец.

– Однако что?

– Монах облапошил дьявола.

Андрей ахнул от изумления.

– Несчастный знал, что дьявол извратит все то, что разоблачает его, поскольку заботится лишь о том, чтобы с помощью распространения знания сеять гибель. Поэтому монах принялся за дело и спрятал на трех страницах Книги ключ ко 'всем извращенным, перекрученным словам, которые написал дьявол: он оставил людям пояснение, как именно следует читать этот завет Сатаны. Потом он изобразил дьявола в середине Книги, чтобы предупредить всех тех, кто сдавался, ложился и умирал. Когда много дней спустя другие монахи разломали стены, то пришли в ужас. Книга лежала там, как и было обещано, но труп убийцы их братьев по вере оказался таким же обгоревшим, как и его жертв, которых он обрек на гибель от пламени.

Андрей издал испуганный крик. Глаза его отца сверкали, отражая свет немногочисленных плошек с жиром, мерцавших в корчме и вносивших свою лепту в запах подгоревшей еды, повисший под потолком. Большинство других постояльцев уже уползли в спальни или храпели, прямо здесь упав под стол.

– Тот, кто был особенно достойным или мудрым человеком, получал право изучать Книгу, – прошептал отец Андрея. – Как ты считаешь, откуда пришли все успехи, все новые идеи, постоянно возникавшие и мерцавшие в темноте времени? Как ты считаешь, откуда пришло первое знание алхимии?

– Из Книги?

– А откуда пришли все ужасные планы, войны, нетерпимость, гонения, убийства, плохие Папы и злые господа? Постепенно заполучить Книгу становилось все труднее, и само знание о ней было потеряно.

– А откуда вам все это известно, батюшка?

– Еще до того, как я встретил твою мать, и до того, как родился ты, мне как-то повстречался один старый алхимик… – Отец Андрея на одно крошечное мгновение замолчал в нерешительности. – Я встретил его в темнице в Вене, если хочешь точно знать, куда меня привела немилость плохих людей. Однако этому старику повезло еще меньше, чем мне: его приговорили к сожжению на костре. В ночь перед экзекуцией он и поведал мне эту историю.

– И вы ему поверили?

– Разумеется, я ему поверил. Ученые не опускаются до лжи, а несчастный к тому же стоял одной ногой в могиле. – Отец скривил губы в улыбке, его глаза сияли. – Мне пришлось поклясться, что я никому не открою его тайну. И я сдержу свою клятву. Но как только я получу Книгу, все знание, все тайны творения будут принадлежать мне – мне, ученому! И я не просто зажгу крохотный огонек во мраке, нет, я устрою огромный пожар, и он начнет новую эру, где сгорят все невежество и все суеверия, и люди заживут в свете науки! Все это создаст мой труд, мой труд!

– Так вы знаете, где находится этот Кодекс, батюшка?

– Его снова запрятали в том же монастыре, где он и был записан.

– А вы уже выяснили, что это за монастырь?

– Помнишь ли ты ту деревню, на севере, на окраине города в скалах, окруженного лесами?

– Ту, в которой мы сбежали с постоялого двора прямо посреди ночи, не заплатив по счету?

– Ну же, юноша, я просто хотел избавить доброго хозяина от необходимости ругаться со мной на следующее утро из-за денег.

– Однако вы при этом прихватили еще и ветчину, и мешочек с мукой из кладовой.

– Я хотел избавить его от необходимости ругаться еще и по этому поводу.

– А матушка говорит, что мы обманули этих людей.

– Так ты хочешь знать, где находится этот монастырь, или нет?

– Он недалеко от той деревни?

Отец Андрея фыркнул и покачал головой.

– Помнишь того деревенского священника?…

– А, этого ужасного пьяного типа!

– Мне, конечно, немногое известно о жизни деревенского священника, особенно в таком медвежьем углу, как этот. Но я в состоянии себе представить, что там люди не отказываются от дармовой выпивки.

– От вас он очень много дармовой выпивки получил, батюшка.

– Да, парня недолго уговаривать пришлось.

– И от ссоры из-за денег за выпивку вы хозяина тоже решили…

– …но старый выпивоха стоил каждого глотка, который я в него влил.

– Он открыл вам, где находится монастырь?

Лицо отца искривилось в ухмылке.

– И где же он, батюшка?

Отец ткнул пальцем в сторону ледяной ноябрьской ночи за окном. В его глазах, как в зеркале, отражались огоньки, горевшие в плошках с рыбьим жиром. Ухмылка на губах становилась все шире. Игра теней исказила лицо, и Андрей перестал узнавать отца.

– Завтра ты, как мы и договаривались, спрячешься возле их ворот и будешь ждать, пока я не брошу тебе библию дьявола.

### 3

Приор Мартин мог бы оказаться первым, вошедшим во двор монастыря, если бы не задержался у мертвого монаха возле выхода. Пока он нагибался, чтобы рассмотреть черную рясу, валявшуюся небрежной кучей на каменном полу, оба послушника, которых он привез из Браунау, пробежали мимо него и выскочили во двор. Мартин схватил съежившуюся фигуру за плечо, перевернул ее и тут же отшатнулся. Там, где раньше было лицо, зияла ужасная рана. Череп был рассечен надвое. Приор подавил стон и почувствовал, как желудок поднялся к горлу. Голова покойника повернулась и легла приору на ноги, прежде чем он сумел оттолкнуть ее. Секунду он стоял как громом пораженный. Убийственный шум во дворе почти умолк; прошло какое-то время, прежде чем он услышал его снова за звуками непогоды и их горячей дискуссии в зале для собраний. Прошло еще несколько мгновений, в течение которых они растерянно переглядывались, прежде чем Мартин развернулся и поспешил прочь из зала, а за ним заторопились послушники. Простонав, Мартин вытащил ноги из-под головы мертвеца и содрогнулся от ужаса, когда тот опять повернулся и на пол хлынул поток крови, раздробленных костей и зубов. Приор прижался к стене и осторожно отошел подальше, едва ли замечая, что губы его движутся, как в молитве, подобрал полы сутаны и побежал дальше.

Снаружи он натолкнулся на стену из черных монашеских ряс. Чьи-то руки крепко схватили его; он начал прорываться через ряд людей. Всего их было пятеро; мертвец в коридоре был шестым в их группе, а седьмым Хранителем…

Вид огромного толстого послушника, которого остальные дразнили Букой, сидевшего теперь на коленях и пытавшегося совладать с приступами рвоты, в то время как другой послушник, худой парень по имени Павел, стоял рядом с ним с выражением ужаса на лице, расплывался у Мартина перед глазами, как и поле битвы, покрытое изуродованными, растерзанными телами. Но в то же время он понял, что седьмой Хранитель и был тем, кто заварил всю эту кровавую кашу. У Мартина было такое чувство, будто он падает в бездонную пропасть. Мелкий град хлестал его по лицу. Он вытер мокрые глаза. Седьмой Хранитель был почти на противоположном краю монастырского двора. Он вырвал свой топор из чьего-то тела, поднял оружие над головой и, вопя, помчался по направлению к монастырским воротам. Мартин не сомневался, что он пытался вырваться на волю – и если бы ему удалось выбежать за стены обители и достичь деревни по ту сторону скал, то именно там началась бы настоящая резня. Приор быстро развернулся.

Пятеро Хранителей жались друг к другу. Там, где капюшоны соскользнули с голов, лица отражали ужасный шок, охвативший и юного Павла. Хранители с арбалетами подняли свое оружие и прицелились; острия указывали на бегущего с топором безумца. За один удар сердца Мартин понял, что стрелу направили на сумасшедшего. Но ясно было и то, что мысль о собственной неуязвимости, вколоченная в головы Хранителей, не давала им спустить стрелу, которая могла бы положить конец бессмысленной резне. Мартин застонал от ужаса. Как такое могло случиться, после всех этих лет, в течение которых монахи доказывали, что они истинные ревнители христианства? Однако приор точно знал, как такое могло произойти: еще никто никогда не отдавал приказа Хранителям убить человека. Он, приор Мартин, был первым. Глаза стрелка над желобком арбалета были широко открыты. Мелкий град хлестал его по лицу.

– Стреляй! – закричал Мартин.

Стрелок прищурил глаза, и его взгляд сфокусировался на жертве. Увидев их выражение, Мартин вздрогнул, как от удара. Он осознавал, что разрушает еще одну душу, и понимал, что выбор у него невелик. Безумец уже почти достиг ворот и начал вращать своим топором.

– Стреляй!

Щелкнул, срабатывая, арбалет. Голова Мартина мгновенно развернулась. Но не успел он вглядеться получше, как болт уже достиг своей цели. Безумец упал на землю. На какое-то мгновение Мартину показалось, что возле ворот, там, куда бежал сумасшедший, он увидел ребенка, но приор моргнул, и видение исчезло. Было совершенно невозможно разглядеть что-либо сквозь град. Холодные пальцы пробежались по спине Мартина, когда он неожиданно подумал, что, возможно, в ту секунду, он взглянул на душу убитого, как раз собиравшуюся в путь. Приор вздрогнул и перекрестился. Потом медленно повернулся.

Арбалет все еще был вскинут. Глаза стрелка лихорадочно блестели. Когда Мартин поднял руку и надавил на зажатое в руках монаха оружие, опуская его, прищур Хранителя стал еще напряженнее, и глаза начали закатываться.

Мелкий град закончился так же неожиданно, как и начался. Тишина, последовавшая за этим, казалось, поднялась из замаранного пола монастырского двора. Мартин явственно ощущал на себе взгляды Павла и Хранителей. К запаху холода и сырой земли примешивался запах свежей крови. Приор знал: он должен что-то предпринять, если не хочет допустить, чтобы институт Хранителей прекратил свое существование здесь и сейчас. Однако ощущал, что, отдав приказ, он переступил через бездонную пропасть, а сделать шаг в обратную сторону для человека невозможно. Некий голос в нем вопил от ужаса: «Господь на небесах, помоги мне, я ведь совершил все это ради Тебя и ради защиты человечества!»

– Хранители! – вскричал он. Пятеро мужчин в черных монашеских рясах вздрогнули. – Хранители! Какова ваша задача?

Они молча смотрели на него. Их губы беззвучно шевелились.

– Именно! – воскликнул Мартин. – А что вы вместо этого делаете?

Монах с арбалетом попытался что-то произнести. Он указал на поле бойни.

– Для чего вас избрали?

Монах с арбалетом что-то пробормотал.

– Ваша задача – защищать христианство. Этих людей мы больше не можем защитить: они мертвы! Двое ваших братьев также мертвы. Ваше единство нарушено, защитный вал уничтожен, и гибель может просочиться отсюда в мир! Возвращайтесь к выполнению своего задания! Вспомните о своей клятве!

Медленно в стеклянные глаза мужчин начало возвращаться некое подобие жизни. Они переглянулись, потом посмотрели на Мартина.

– Да защитит и укроет вас Господь, – прошептал приор.

Они молча повернулись и быстро скрылись в здании монастыря, один за другим сливаясь с темнотой внутри постройки. Темнота эта становилась все гуще, по мере того как солнце наверху в небе приближалось к прорехе в темных тучах и начинало заливать все вокруг ярким светом. Когда глаза Мартина привыкли к темноте, в которую он всматривался, приор увидел, что по ту сторону дверного проема стоит брат Томаш и смотрит прямо на него. Мартин неожиданно осознал, что находится прямо возле места бойни, как будто именно он и был виноват в ней. «В определенном смысле так оно и есть, – подумал он. – Все эти женщины и дети были убиты сумасшедшим, однако, когда я наконец предстану перед Судией, их души будут повешены на меня». Его охватил страх, от которого его затошнило, и он постарался, чтобы чувства не отразились на лице. Голова Томаша была словно вырезана из потемневшей от времени кости. Приор видел, как движутся губы старого монаха, и, хотя он не мог его слышать, он знал, что тот говорил: «Их кровь падет на твою голову, отец настоятель». Мартин отвернулся и, спотыкаясь, побрел по двору, мимо первой жертвы. Он сглотнул и отчаянно попытался не смотреть на искаженное лицо, переведя взгляд на темный тюк рясы возле ворот. Лужи воды сверкали в солнечном свете, а лужи крови оставались матовыми, как пятна израненной земли. Топор Хранителя блестел: остатки ливня омыли его, и он выглядел таким новым, как будто им еще не пользовались. Мартин пристально посмотрел на оружие и поймал себя на том, что молится, чтобы все происшедшее оказалось бредовым видением. Однако ему пришлось не единожды оглянуться, чтобы осознать: все его надежды тщетны. Он подумал об образе, привидевшемся ему: о ребенке, неожиданно появившемся у ворот и стоявшем на месте, пока сошедший с ума Хранитель мчался к нему с занесенным топором. Мартин снова посмотрел на труп. Он хотел наклониться, чтобы закрыть убитому глаза, но силы неожиданно покинули его. В горле у него встал ком и начал душить его.

– Да сжалится над ним Христос, – прошептал приор.

– Да смилуется Господь над всеми нами, – произнес тихий голос рядом с ним.

Брат Томаш стоял возле него и смотрел на всех убитых.

– Мы делаем работу дьявола, – сказал старик.

– Нет, мы защищаем от него мир.

– Ты называешь это защитой, отец настоятель? Почему мы не помогли этим несчастным женщинам?

– Иногда жизнь многих перевешивает жизнь немногих, – ответил приор Мартин и сам себе не поверил.

– Господь сказал Лоту: «Иди туда и приведи мне десятерых невинных, и ради них Я пощажу всех грешников».

Мартин молчал. Он рассматривал обезображенное лицо мертвеца на полу, острие болта, торчащее у того из широко открытого рта. В глазах священника блестели слезы.

Томаш неожиданно упал на колени и закрыл убитому глаза. Потом засунул руку за воротник его рясы и вытащил оттуда блестящую цепочку. Ее конец свободно повис в пальцах старика.

– Печать, – сказал приор Мартин. – Он потерял ее. Возможно, именно по этой причине он…

Томаш, по-прежнему стоя на коленях, снизу вверх посмотрел на Мартина.

– Нет ничего, что могло бы оправдать происшедшее, – возразил он. – Ни его смерть, ни смерть братьев, пытавшихся задержать его, ни смерть женщин и детей. – Он показал рукой на здание монастыря. – Ни смерть того человека – там, внизу, в подвале.

– Но он хотел похитить Кодекс, – попытался оправдаться Мартин.

– Он бы никогда не смог вынести его отсюда.

– Все, что я приказывал, должно было послужить защите Кодекса и защите мира от него же.

Томаш покачал головой.

– Отец настоятель, я буду молиться за тебя.

Рыдания подступили к горлу Мартина прежде, чем ему удалось подавить их. Его неожиданно охватила уверенность: он проклят, и его бессмертная душа будет вынуждена отправиться в ад. Снова в его мозгу вспыхнула мысль: «Я совершил все это, желая послужить Тебе, Господи!», но она оказалась еще менее утешительной, чем раньше. Лицо Томаша было одновременно ожесточенным и сочувственным. Мартин знал: он раз и навсегда оказался за пределами их общества. Он хотел быть их старшим, а им нужно было от него послушание, предписанное правилами ордена, но он больше никогда не сможет вновь стать одним из них. «Меня это задело, – подумал он, испытывая отвращение к самому себе. – Понимание лежало так глубоко в скрывающих его ларях, под всеми цепями, обматывавшими их, и все равно оно меня задело». Он спросил себя, возникали ли подобные мысли хоть у кого-нибудь из его предшественников, и вспомнил все оставленные ими летописи. В них не было и следа сомнения в себе – и ни единого намека на то, что кто-то из них когда-то колебался, не решаясь использовать Хранителей так, как предусматривала их клятва. Они вместе старели на своей службе – отцы настоятели и Хранители, отгороженные от все уменьшающегося общества других монахов вокруг них и похороненные в развалившемся монастыре здесь, на краю христианской цивилизации. Теперь он был отрезан даже от своих предшественников; совершенно одинокий человек, который одновременно осознавал, что не мог поступить иначе, и ничего так страстно не желал, как иметь возможность не поступать так. Он смотрел на брата Томаша широко открытыми глазами и не знал, что по его щекам струятся слезы.

– Да смилуется над тобой Господь, – прошептал брат Томаш.

Внезапно в его сознание проникли несвязные выкрики Буки, которых, как всегда, не понял никто, кроме Павла, и звонкий голос Павла, еще более резкий, чем обычно: «Здесь есть выживший!»

И в следующую секунду он услышал плач новорожденного.

### 4

Богослужение уже подходило к заключительной вечерней молитве, а монахи все еще оставались под впечатлением от случившегося днем. Не все присутствующие дрожали лишь от холода ноябрьской ночи, падавшей между голых стропил на маленькое собрание. Приор Мартин выбрал для начала службы первую строку псалма «Поспеши, Боже, избавить меня, поспеши, Господи, на помощь мне». И ему показалось, что сейчас эти слова обладают большим значением, чем раньше, – но в них чувствовалось меньше надежды на то, что Господь ответит на их крик о помощи. Слова псалмов, последовавшие за этим, тоже весили больше, чем обычно: «Услышь меня, когда я зову, о Боже, утешающий меня в страхе!», и «Возносите хвалу Господу, рабы, проводящие ночи в доме Божьем!», и «Моя твердыня и моя крепость, на Тебя уповаю!» Один или два брата открыто плакали, а лицо приора напоминало лицо человека, уже не надеющегося избежать адского огня. Павел скоро перестал всматриваться в спрятанные под капюшонами глаза окружавших его монахов; то, что он видел, заставляло его внутренности сжиматься от ужаса. Приор Мартин сам затянул хвалебную песнь; но голос его звучал фальшиво, и он замолчал сразу после первой же строфы. Потом он раскрыл Библию, тупо посмотрел на страницы, снова захлопнул ее и откашлялся.

– Будем же поступать, как велит нам пророк, – заявил он. – Custodiam vias meas, ut non délinquant in lingua mea [3]. Я хочу быть осмотрительным на своем пути, чтобы мой язык не подвел меня. Я выставляю стражу перед своим ртом, я умолкаю, я смиряю себя и молчу даже о добре.

– Аминь, – хором откликнулись братья.

Мысли Павла невольно вернулись к тому, что он так часто слышал во времена начала своего послушничества: Regula Sancti Benedicts Caput VI: De taciturnitate [4]. О молчаливости.

– Что показывает нам пророк? Следует с радостью смириться с молчаливостью даже в отношении добрых разговоров. И тем более следует уклоняться от слов злых. Итак, идет ли речь о добром и благостном или о худом и пагубном слове, добродетельному юноше разрешается говорить крайне редко из-за значимости молчаливости. Ибо написано: «Многими словами греха не избежишь!» и «Жизнь и смерть находятся во власти языка!»

Казалось, приор пристально разглядывает каждого из них в отдельности. В последовавшей тишине Павел слышал покашливание и тяжелое дыхание членов маленького сообщества. Он почувствовал взгляд приора и попытался найти в себе достаточно мужества, чтобы улыбнуться ему в ответ и тем показать, что – несмотря на то что уже случилось или должно было случиться в будущем – приор Мартин всегда будет занимать в сердце послушника Павла место мудрейшего, тишайшего и лучшего человека на всей земле. Когда он наконец решился поднять голову, взгляд приора уже давно не был направлен на него.

Мартин задержал дыхание, однако, вместо того чтобы запеть «Nunc dimittis» [5], сказал:

– Теперь позволь, Господи, рабам Твоим разойтись с миром. Глазам моим сегодня пришлось узреть дела лихие, но я знаю о счастье, которое Ты уготовил всем народам.

Монахи поднялись с колен и молча двинулись к выходу из церкви. Павел так же, как и Бука, шаркал ногами позади всех. Послание приора Мартина было ему совершенно ясно: о сегодняшней трагедии следовало хранить абсолютное молчание. Хотя он ни словом не упоминал о происшествии, а лишь цитировал правила ордена, казалось, что он уже распускает над ним первые клубы тумана забвения. Братская могила, которую копали весь день в углу монастырского кладбища, должна была стать еще одной ступенькой на пути к забвению. Павел спросил себя, не были ли убитые черные монахи положены в ту же самую могилу, и неожиданным ударом к нему пришло понимание того, что приор Мартин вполне мог приказать похоронить там же живого новорожденного, положив его рядом с мертвой матерью. Он поднял глаза и неожиданно увидел перед собой свирепое лицо брата Томаша.

– Отец настоятель желает поговорить с тобой, – заявил Томаш. – С тобой и твоим другом.

Тревога охватила Павла. Ни единого раза за все эти месяцы приор Мартин не был резок; ни единого раза с тех пор, как после многодневного ожидания двух молодых парней по имени Павел и Петр (чьего настоящего имени, похоже, не помнил уже и Павел, ибо оно давно сменилось прозвищем Бука) перед воротами монастыря в Браунау принял их в монастырское общество на испытательный срок и в конце концов вручил им рясы послушников. Несмотря на то что Бука большей частью так сильно заикался, что его не понимала даже собственная мать, и несмотря на то что Павел прилагал столько усилий для уразумения правил ордена бенедиктинцев, что ему приходилось постоянно повторять их, дабы не перепутать. И тем не менее сегодня, в нынешней ситуации, мысль о том, что приор Мартин пожелал беседовать с ним и с Букой, вселяла в Павла страх. Может быть, отец настоятель хотел сказать им, что при сложившихся обстоятельствах им больше нет места в его монастыре? Павел подозревал, что Бука не перенесет потери этого последнего пристанища; о себе он знал это точно. Он приготовился при необходимости пасть на колени, если события станут развиваться именно в таком ужасном направлении, одновременно споря сам с собой о том, не послужит ли это знаком непослушания и не смутит ли его приор Мартин еще больше. И не признак ли грешного эгоизма иметь подобные мысли после всего, что произошло сегодня на монастырском дворе? Он взял за руку Буку, как всегда, стоявшего рядом с ним, как бык возле подпаска, и шагнул вместе с ним вперед.

Наконец они остались в церкви вчетвером: приор Мартин, Томаш, Павел и Бука. Бука зашел за спину своего друга в абсолютно безнадежной попытке спрятаться за ней: он был на две головы выше и почти в два раза шире худого и невысокого Павла.

– Ни в коем случае нельзя было пускать этих протестантских баб в наши кельи, отец настоятель, – заявил брат Томаш.

– Я ни в коем случае не должен был полагаться на то, что долг Хранителей не вынудит их однажды убить человека, – ответил приор.

– Это задание – злой Бог.

Приор уставился брату Томашу прямо в глаза. Через пару секунд молчаливого противостояния старик опустил взгляд.

– Задание защищать мир от слова Люцифера? – спросил приор Мартин. – Разве существует более важная работа, которую может выполнить верующий во Христа и брат in benedicto? [6] Убийство может пасть на меня, но души обоих убитых Хранителей будут признаны Господом Богом вне зависимости от того, что один из них совершил сегодня нечто ужасное. Его действиями управлял нечистый, а не он сам.

– Следовало бы ее сжечь, – пробормотал брат Томаш. – Ты же знаешь, как я отношусь к этой… вещи. Со всем почтением, отец настоятель, но то, что угрожает вере, должно быть очищено в огне.

– Будь ей предначертано сгореть в огне, наши предшественники предали бы ее огню еще четыреста лет тому назад. Неисповедимы пути Господни; тем, что Он позволил слову дьявола прийти в этот мир, Он хочет показать нам, что задача человечества – хранить работу Люцифера. У нас есть выбор между Добром и Злом; и Бог считает также нашей работой хранить себя самих от Зла.

Брат Томаш молчал. Павел пытался не дышать и не думать, но у него голова кружилась от услышанного. Он понял лишь одно, но это и так было ему известно, хотя члены умирающего монастыря никаких особых тайн ему не открыли: для бенедиктинца нет более важного задания, чем то, которое выполняли черные монахи в подвале монастырского здания.

– Будут ли братья молчать? – спросил приор.

– Братья не ослушаются, отец настоятель. – Голос брата Томаша звучал враждебно.

– А если что-нибудь случится за стенами монастыря, в деревне?

– Все равно молчать будут, – ответил привратник.

– Regula Sancti Benedicti, Caput VI: De taciturnitate, – сказал приор Мартин и безрадостно улыбнулся.

Выражение лица брата Томаша стало ледяным.

– Послушание, – прошептал он. – Я знаю устав, отец настоятель.

Приор неожиданно повернулся. Павел испуганно посмотрел на него и сделал шаг вперед.

– Ты сегодня хорошо держался, мой юный брат, – произнес Мартин и улыбнулся. Павел заметил у него на лбу пот и моргнул, как если бы золотой крест приора отбрасывал солнечные зайчики. Он почувствовал, что нерешительно улыбается в ответ. – Ты сохранял спокойствие и был единственным, кто заметил, что женщина еще дышит.

– Как тебе будет угодно, отец настоятель, – запинаясь, произнес Павел. И добавил: – Бука первым ее заметил; я хотел поставить его на ноги и заставить вести себя как подобает, но он все время указывал в ее направлении и повторял: «Там, вон там, вон там, она жива, она жива!»

– Кто такой Бука? – спросил приор.

Павел смущенно ткнул пальцем за спину.

– Брат Петр, – обратился к тому приор. – Это верно, брат Петр? Ты доверил свое сердце брату Павлу?

– И-и-и-и-и… – заикаясь, произнес Бука, указывая на приора, – и-и-и-и-и…

– И мне? – Приор улыбнулся. – Доверься прежде всего Иисусу Христу, брат Петр, потом святому Бенедикту, а потом братьям, которые тебя окружают. Вот верная последовательность.

– Гн-н-н, – замычал Бука, резко кивая. – Гн-н-н…

– Отец настоятель, – обратился к нему привратник, – при всем уважении, они оба послушники.

– Путь от послушника до брата – это путь веры и понимания, – ответил аббат. – Я не сомневаюсь в том, что они оба веруют по-настоящему. И сегодня я к тому же убедился, что оба обладают достаточным умом.

– Вот этот вот, – возразил брат Томаш и указал на Буку, – ничем еще не показал, что обладает хоть малейшим умом.

– У него достаточно мозгов, чтобы полагаться на своего друга, а у того ума хватает на двоих. Не правда ли, брат Павел?

У Павла хватило ума тряхнуть головой и пробормотать:

– Я всего лишь ничтожный слуга Господа.

– Ты не можешь так поступить, отец настоятель, – заявил брат Томаш.

– Завтра будет постриг, – сказал приор Мартин. – Я так решил. Особые времена требуют особых мер. Слушайте, брат Павел, брат Бука: я предлагаю вам принять завтра постриг. В отличие от стандартного ритуала окончания послушничества постриг пройдет достаточно быстро. Если вы завтра примете присягу, обратного пути не будет. У вас есть вся ночь, чтобы поразмыслить над этим.

– Но… почему? – запинаясь, спросил Павел.

– Потому что вы, если решитесь, сразу же после этого начнете выполнять задание по защите мира от слова дьявола. Хранителей тайны нашей общины должно быть семеро. После сегодняшних событий их осталось лишь пятеро – как раз достаточно, чтобы не пускать сюда Зло, но недостаточно, чтобы сковывать власть Книги достаточно долго. Ты понял, что я сказал, брат Павел?

Самое важное задание, которое только может получить бенедиктинец в этом мире. «Самое главное задание… самое главное задание…» – беспокойно крутилось в голове Павла. Он услышал, как кто-то сказал: «Да, я понял!», и догадался, что это был он сам.

– П-п-п-п, – откликнулся низкий голос за его спиной. Приор, улыбаясь, повернулся к Буке:

– Вот и хорошо. Все будет так, как я сказал.

– Слушаюсь, – процедил брат Томаш сквозь зубы.

– И… брат Томаш! Что, собственно, случилось с ребенком?

Привратник плотно сжал веки.

– Его взяла одна женщина из деревни. Пару недель назад она потеряла своего ребенка, но, поскольку молоко уже появилось, она его кормит. – Брат Томаш замешкался на долю секунды, прежде чем продолжить. – У ребенка нет отца, а у этой женщины – мужа.

– Ты сделал мудрый выбор, брат Томаш. Я бы хотел, чтобы ты отыскал эту женщину и забрал у нее ребенка. Назначь работника из этой деревни, который отнесет ребенка в лес и предоставит его судьбе. Пока он жив, кто-нибудь может начать задавать вопросы, и, пока кто-то задает вопросы, наша тайна не может быть в безопасности. Я дам тебе денег – для женщины и для работника. Сумма очень приличная; ее как раз хватит на то, чтобы помочь женщине устроиться и не дать ей болтать. Все это нужно сделать до начала следующей заутрени. Ты тоже понял меня?

Лицо приора было совершенно безучастно, однако Павел мог бы поклясться, что за последние мгновения оно постарело на несколько лет. Глаза старого монаха светились ненавистью.

– Слушаюсь, – наконец ответил брат Томаш и, тяжело ступая, вышел.

Приор повернулся к Павлу и Буке.

– Идите и ищите совета у самих себя и в разговоре с Богом, – сказал он. – Я хочу услышать ваше решение завтра перед заутреней.

Павел и Бука медленно прошли через церковь и открыли центральный вход, дверь которого с шумом захлопнул брат Томаш. Павел еще раз обернулся. Приор Мартин стоял на коленях у алтаря, сложив руки перед лицом. Плечи его тряслись. Павел беззвучно закрыл дверь и скользнул вместе с Букой в темноту.

## 1579: Ангел-хранитель

> Ты избавил душу мою от смерти, очи мои – от слез и ноги мои – от преткновения.

> Псалом 114:8

Агнесс Вигант осторожно огляделась. Поблизости никого – это хорошо. Или же плохо, как посмотреть. Хорошо, потому что нет никого, кто бы мог сорвать научный эксперимент в самом начале и запретить его на будущее. А плохо потому, что никто не поспешит на помощь, если вдруг эксперимент пойдет не так, как надо. Агнесс задумчиво уставилась на сточные трубы. Жизнь временами бывала сложной для шестилетней девочки.

Зима воцарилась в Вене уже в начале ноября. Сейчас прошло Сретенье, а холод, казалось, только усиливается. У зимы явно не было никакого права и дальше издеваться над Агнесс, которая каждый день, проведенный внутри дома, считала за день в темнице. И поскольку у зимы определенно не хватало мозгов для того, чтобы понять это, Агнесс решила наказать ее презрением и вести себя так, будто зимы и вовсе нет. Она выскользнула из дома в коротком темном пальтишке и прокралась на улицу Кэрнтнерштрассе. Ее бегству способствовало то, что прислуга по случаю Сретенья была в отпуске, а временные работники, нанятые ее матерью на этот период, проявляли к своим обязанностям еще меньше рвения, чем постоянная челядь – которая, по словам Терезии, матери Агнесс, была и без того худшей из худших и при чуть менее добросердечном хозяине, чем Никлас Вигант, уже давным-давно оказалась бы на улице. Поэтому Терезия Вигант устроила свой командный пункт на кухне, правила там жесточайшим образом и была так поглощена своей деятельностью, что совершенно забыла о существовании дочери.

Проскользнуть мимо няни, пребывавшей в полной уверенности, что Агнесс сладко спит в своей комнате, и потому задремавшей на своем сундуке у двери, было проще простого. На улице девочка заметила сливные трубы и сразу же поняла: единственная причина, по которой зиме нужно было разрешить повременить с уходом еще пару мгновений, – это необходимость заняться исследованием. Карие они? Сладкие? Или кислые?

На мостовой Кэрнтнерштрассе снег и иней образовали серо-белый покров, который лошади и повозки в середине узкого прохода превратили в глубокий желоб, а холод заморозил его до немыслимой твердости. Не прекращающийся восточный ветер сковал Вену ледяным панцирем, который привел городскую жизнь в состояние оцепенения. Впрочем, в последние годы оцепенение ощущалось и в другие сезоны – петиции к кайзеру, лежавшие без ответа, потому что Рудольф фон Габсбург мирские сообщения воспринимал с трудом; церковные дела, годами остававшиеся без движения, потому что место городского епископа из-за отречения его преподобия Урбана оставалось вакантным; шествия, в проведении которых было отказано из-за опасения усилить влияние протестантизма… Проблемы, которые были бы совершенно неинтересны для шестилетнего ребенка, не будь того досадного факта, что с 1570 года не проводилось ни одной процессии в честь праздника Тела Христова, и того, что уже несколько лет власти регулярно отказывались разрешить крестный ход на Сретенье. Агнесс слышала, что во время последнего шествия в честь праздника Тела Христова один протестант, ученик пекаря, якобы осквернил просвиру и в тот же миг был унесен самим дьяволом во плоти. Она от всего сердца надеялась увидеть подобную сцену и с нетерпением ожидала процессии в честь Сретенья. И тем сильнее оказалось ее разочарование, когда после долгого ожидания у окна родительского дома отец благодушно сообщил ей, что нынешний епископ Кристоф Андреас и в этом году не нашел в себе достаточно мужества, чтобы воспротивиться рвению протестантов.

И даже это еще не все – впервые в прошлом году на День поминовения усопших нашлась лишь небольшая группка прихожан, которая, несмотря на ранний приход зимы, Собралась на церковном кладбище и зажгла свечи для бедных душ; однако детям было запрещено ходить от дома к дому с поминальными хлебцами, хотя в результате и выяснилось, что этого можно было не запрещать, так как не нашлось ни одного католического пекаря, который бы испек эти хлебцы, за исключением булочника Хлесля, чей дом стоял напротив дома Вигантов. Но у него ни один католик с улицы Кэрнтнерштрассе ничего не покупал, поскольку он раньше был протестантом, а следовательно, в любом случае, пропащей душой.

И что же должен был делать ребенок, если не происходило никаких церковных праздников, на которые хотелось бы поглазеть? Можно было, например, заняться исследованием вопроса о том, каков на вкус белый нанос, образованный морозом на металлической сточной трубе и лежавший там, как толстая шуба, – сладкий или кислый.

Агнесс отвернулась и сделала вид, что не заметила, как к дому ее родителей приблизился какой-то человек. Она знала этого человека: это был Себастьян Вилфинг, навещавший семейство Вигантов по меньшей мере один раз в неделю. Агнесс каждый раз пыталась подслушать разговор двух мужчин, не столько потому, что ее интересовало его содержание, сколько потому, что слушать голос Себастьяна Вилфинга было одно удовольствие: чем сильнее волновался его обладатель, тем чаще он ломался и неожиданно давал такого петуха, что его звуки становились удивительно похожими на визг поросенка. Каждый раз, когда подобное случалось, Себастьян откашливался и повторял последнее слово особенно глубоким голосом, звучавшим теперь как хрюканье матерого хряка; и тайком подслушивающая девочка хотела, чтобы никогда не заканчивалась эта потеха. Когда Вилфинг разволновался из-за того, что венские купцы, по его мнению, однажды станут рабами «иностранных фокусников», его голос взлетел особенно высоко. Сдержанное замечание Никласа Виганта о том, что венские купцы сами виноваты в том, что их коллеги по цеху из Нюрнберга, Аугсбурга, Венгрии или Италии постепенно составили три четверти занимающихся торговлей бюргеров и что пришло уже время взять свою судьбу в свои (руки, заставило Себастьяна Вилфинга произнести добрую половину фразы таким высоким тоном, который посрамил бы самого молодого поросенка. Впрочем, в остальном Вилфинг был доброжелательным человеком, называвшим Агнесс божьей коровкой и никогда не забывавшим подмигнуть ей. Агнесс его любила, но прекрасно знала, что Вилфинг непременно рассказал бы о ее пребывании в узкой улочке, поэтому она повернулась к нему спиной и не шевелилась, пока посетитель, тяжело топая и стряхивая снег с высоких сапог, не исчез в доме – без сомнения, хороший друг и деловой партнер, но все же, по крайней мере с точки зрения Терезии, абсолютно нежеланный гость во время нехватки прислуги.

Бросив еще один взгляд по сторонам, Агнесс решила претворить в жизнь свой план: холод полз по верхней части ее тела и поднимался от ног. Агнесс почувствовала, что скоро начнет дрожать.

Спустя несколько минут, услышав крики боли, люди начали останавливаться и собираться вокруг ребенка, прочно примерзшего языком к сточной трубе. Посыпались обычные бесполезные вопросы:

– Как тебя зовут, малышка?

– Аааа-ааа-аааа!

– Это дом твоих родителей?

– Аааа-ааа-аааа!

– Тебе нужна помощь?

– Аааа-ааа-аааа!

– Тебе больно, бедняжка?

Из дома родителей Агнесс никто не появлялся. Ее отец, лишь недавно вернувшийся из своей последней поездки, по всей вероятности, заперся вместе с Себастьяном Вилфингом в дальней комнате дома, выходившей окнами не на узкую шумную Кэрнтнерштрассе, а на широкую и спокойную Ноймарктштрассе; ее мать вела борьбу с половниками и черпаками; няня по-прежнему безмятежно дремала, не подозревая о том, какую оплеуху отвесит ей жизнь, и о том, что к следующему Сретенью ее уволят. Собравшаяся толпа начала наперебой давать бесполезные советы, большинство которых сводилось к тому, чтобы подождать, пока не спадут морозы, и все это время кормить ребенка супом, пока язык сам не отстанет от сточной трубы.

Наконец сквозь толпу пробрался какой-то мальчик. Пустая болтовня стихла. Агнесс, во рту которой горело ледяное чистилище, а на щеках замерзали слезы, взяла себя в руки и покосилась на вновь прибывшего, возвышавшегося возле нее и внимательно ее рассматривавшего. Взгляд Агнесс скользил по этому мальчику, лет десяти, одетого с такой тщательностью, что он вполне мог бы пережить настоящую пургу, если бы она неожиданно случилась. Затем девочка посмотрела на кувшин для воды, который мальчик держал в руках. Из кувшина шел пар. Взгляды детей встретились. Незнакомый мальчик кивнул и улыбнулся ей.

А потом он парой точных движений вылил теплую воду на сточную трубу и освободил Агнесс.

Зеваки дружно захлопали в ладоши, назвали спасителя героем и заявили, что им такая идея тоже только что пришла в голову. Агнесс невольно задержалась у сточной трубы отпрянула, когда ее голые руки начали гореть от холода, и собрала достаточно сил, чтобы буркнуть «Папыба!», прежде чем зареветь в полный голос.

– Да пожалуйста, – ответил ее спаситель.

Агнесс сглотнула. Пока толпившиеся вокруг нее люди медленно расходились, улыбаясь и покачивая головами («Ну разве можно быть такой глупой, чтобы облизывать сточную трубу в такой мороз?!» – «Да, но вы видели, как быстро среагировал сын булочника? От этого паренька много чего можно ожидать, говорю я вам!» – «Как, это был сын булочника, этот…» – «Ш-ш-ш-ш!»), дети опять пристально рассматривали друг друга.

– А Агнех Бибанб, – пролепетала Агнесс, пытаясь сдержать слезы, снова заполнившие ее глаза. Язык лежал у нее во рту, как красная тряпка.

– Я уже знаю. А я Киприан, – мальчик ткнул пальцем куда-то за спину. – Мой отец – булочник Хлесль.

– Фы попефпампы! – воскликнула Агнесс.

– Не-а. Мы были протестантами. Теперь мы католики, с тех пор как мой дядя Мельхиор обратил всех нас.

– Хах?

Киприан пожал плечами.

– Ну да, сначала мы все были протестантами, но потом мой дядя подружился с католическим проповедником, и после этого он долго убеждал моих дедушку с бабушкой и моего отца, пока в результате мы все не стали католиками. Да это не важно.

Агнесс попыталась донести до него информацию, что в доме ее родителей о булочнике, жившем наискосок от них, всегда говорили с большим неодобрением как о протестанте и что членам семейства Вигант строго запрещались любые контакты с жителями противоположной стороны переулка.

– Еще в прошлом году мы все были протестантами, – объяснил Киприан. – Можешь сказать своему отцу, что мы теперь принадлежим к истинной вере. Или как это называется. – Киприан беззаботно улыбнулся. – На самом деле это значит, что ты можешь есть хлебец, который я тебе подарю.

– Хаахо, – сказала Агнесс и сделала серьезное лицо. – Эпо жмафип, фо мы фефей фуфя!

## 1590: Смерть понтифика

> Теперь мы видим как бы сквозь тусклое стекло.

> Коринфянам 13:12


### 1

Изображение в отполированном до блеска металле было искажено. Скулы выступают резче, чем обычно, нос кажется еще длиннее, лоб изборожден глубокими морщинами, глаза ненормально большого размера и сверкают, а борода – реденькая серая маска. Когда-то он носил бородку клинышком, чтобы подчеркнуть свое сходство с Иисусом Христом, но сейчас она свалялась и свисала у него с подбородка, как лишай. Отражение в зеркале походило на посмертную маску.

Последние двенадцать дней он провел в постели, стеная и мечась в лихорадке; затем приказал принести из архива пергамент, попавший ему в руки полжизни тому назад, и еще раз убедился: память не подвела его, и не зря он снова и снова пытался получить это место, пока наконец не достиг цели. Лихорадка тут же прошла; и если телесных сил у него было мало, их с лихвой возместили силы духовные, пришедшие к нему благодаря данному открытию.

Мужчина сделал глубокий вдох. Он повращал головой из стороны в сторону и посмотрел на свое отражение анфас и в профиль. Выбрали его еще двенадцать дней назад, но лишь сегодня будет первый день истинного начала его деятельности на новом месте. И он изменит историю.

В огне лихорадки сгорел человек, которым он раньше был: кардинал Джанбатиста Кастанья, архиепископ Россано, апостольский нунций в Венеции, папский легат в Кельне, генеральный секретарь Священной канцелярии, Великий инквизитор. Сегодня утром он чувствовал себя очень счастливым, когда смотрел на это лицо, неожиданно ставшее ему незнакомым, и говорил себе: «Ты выполнил свой долг. Я благодарю тебя».

Существует мудрое изречение, согласно которому приступать к принятию решений сообразно новой должности человеку надлежит не ранее, чем через сто дней после своего назначения; до этого же момента к нему применимы слова Господа нашего: «Не ведают они, что творят». И на всех своих предыдущих должностях он неукоснительно следовал этому правилу. Сегодня же впервые почувствовал, что просто не имеет права ждать. Милость Господня и его собственная целеустремленность сплелись в единое целое и даровали ему оружие, с помощью которого он мог победить злобность, глупость и иноверие, с его помощью он мог загнать в ловушку самого дьявола, противника Бога. Раньше он иногда колебался, потому что боялся своих собственных решений. Но сегодня утром он не чувствовал ничего, кроме уверенности в своей избранности.

Мужчина почувствовал, как его охватило благоговение, от которого у него перехватило дыхание и сильно заколотилось сердце. Неожиданно ему показалось совершенно невозможным разъединить семьдесят прожитых лет. Но это было необходимо. Джанбатиста Кастанья исчезнет сегодня навсегда; вместо него родится новый человек.

– Ты и вправду хочешь это сделать? – спросил он свое отражение. – Как долго ты этого ждал? Как сильно надеялся на это? Ты уверен, что оно не поглотит тебя?

Отражение не ответило ни на один из вопросов.

Он надел красную шапочку с белым меховым околышем. Сентябрьская жара с такой силой навалилась на Рим, что ощущалась даже здесь, за толстыми стенами, окружавшими его, но camauro [7] придавал ему уверенности.

– Да поможет вам Бог, ваше святейшество, – прошептал он, обращаясь к своему отражению.

Папа Урбан VII повернулся и вышел из комнаты, чтобы вступить в контакт с дьяволом.


Главный архивариус Орнальдо Учелло низко поклонился и попытался встать перед входом в Сикстинский зал библиотеки Ватикана. Папа Урбан остался стоять и ответил на приветствие. Он заметил, что взгляд главного архивариуса переходит от одного сопровождавшего его швейцарского гвардейца к другому, пока наконец не остановился на стамесках в руках обоих молодых людей.

– Я благодарю Бога за то, что вновь вижу вас в добром здравии, святой отец. К сожалению, никто не сообщил мне о вашем визите, – тихо произнес Учелло. – Прошу простить мою небрежность.

– Нет никакой небрежности, – ответил Урбан. Он окинул взглядом вестибюль библиотеки. Ему никак не удавалось унять бешеный стук своего сердца. Урбан подумал, что этот стук, наверное, слышит даже главный архивариус. – Мы давно не бывали здесь.

– Такая честь, что святой отец в такой ранний час…

– Эти молодые люди, – перебил его Папа, – студенты?

Учелло смущенно кивнул.

– У них есть специальное разрешение на работу с определенными документами, чтобы улучшить свои знания или осветить определенную тему, и…

– Не будете ли вы столь любезны отослать их отсюда? – спросил Урбан.

Учелло беспомощно моргнул.

– Отослать, святой…

– Да. Мы бы хотели, чтобы здесь никого не осталось. – Папа улыбнулся молодым людям, большинство которых отвернулись от своих пюпитров и тайком рассматривали его. Беседа между Папой и главным архивариусом велась так тихо, что никто из студентов не мог разобрать ни единого слова. Один из них нерешительно улыбнулся в ответ. Улыбка Урбана стала еще шире, и он кивнул. Молодой человек покраснел от гордости и ревностно перекрестился. – Скажите им это. Сейчас же.

Урбан смотрел, как главный архивариус бредет к своей кафедре, берется за нее обеими руками, чтобы вернуть себе самообладание, и наконец бормочет:

– Святой отец желает остаться здесь наедине с самим собой и своими мыслями. Пожалуйста, перейдите в Латинскую библиотеку и присядьте…

– Нет, – громко возразил Папа. Все головы немедленно повернулись к нему. Он снова улыбнулся. – Сыновья наши, мы хотим попросить вас покинуть на сегодня Сант-Анжело. Заканчивайте свои занятия. Мы благодарим вас и вверяем вас и вашу работу Божьей милости.

Студенты недоуменно переглянулись. Урбан видел, что они колеблются и бросают вопросительные взгляды, требующие объяснений, на главного архивариуса Учелло, понимавшего ситуацию еще меньше их; наконец они собрали свои вещи и молча направились к выходу. Когда пришли еще два швейцарских гвардейца, студенты расступились и принялись перешептываться. Урбан безучастно ждал, пока гвардейцы подойдут к нему.

– Полковник Зегессер, мы желаем, чтобы вы и ваш капитан лично позаботились о том, чтобы никто не смог войти в это здание. Оба ваших гвардейца помогут нам в нашей работе в тайном архиве. Вы уже исповедались, как мы вам приказывали?

Командир гвардейцев кивнул. Урбан с удовлетворением констатировал, что мужчина не задал ни единого вопроса о том, почему ему и его офицерам было приказано нести этот караул. Он взял полковника под руку и отвел его на несколько шагов в сторону. Взгляд Орнальдо Учелло последовал за ними, хотя сам он остался за кафедрой.

– Очень важно, чтобы на ваших людях не было греха. Когда все закончится, выплатите обоим жалованье, которое бы соответствовало сумме, полагающейся за двадцать пять лет верной службы, увольте их и отошлите домой. Позаботьтесь о том, чтобы оба получили высшие награды за отвагу и верность. Мы желаем, чтобы они отправились домой, в Швейцарию, сегодня же.

Глаза полковника пристально смотрели на него из-под шлема. Урбан выдержал этот взгляд.

– Мы можем положиться на вас, полковник Зегессер. Можем ли мы так же положиться и на вашего капитана?

– Он мой сын, – ответил полковник.

Офицер приложил три пальца к сердцу, развернулся и, чеканя шаг, вышел. Его сын последовал за ним без единого слова. Урбан подмигнул главному архивариусу. Орнальдо Учелло неуклюже приблизился к нему, тщетно стараясь убрать с лица выражение, говорившее, что он сейчас увидел, как развалился мир вокруг него, и теперь боится, что вот-вот разрушится и вселенная.

– Сопроводите нас, пожалуйста, глубокочтимый друг, – попросил Урбан. – Мы хотим кое-что показать вам.

Потолок Сикстинского зала поднимался перед ним, как чудовищных размеров сундук с сокровищем, и терялся в темноте своих сильно вытянутых сводов. Папы, святые и аллегорические фигуры застыли в центральном нефе, фрески на крестовом своде отсвечивали глубокой синевой или сверкали золотом. Пахло краской, влажным строительным раствором и свежим деревом от книжных шкафов, которые предшественник Урбана заказал специально для документов. Зал ничем не походил на прежний архив, на его разделение на латинскую, греческую, папскую библиотеки и тайный архив, на мрачные помещения, в которых даже при свете дня нельзя было обойтись без факела. Папа Сикст V правильно поступил, предприняв новое строительство. Однако и он, так же как и Урбан, провел в залах библиотеки достаточно времени, чтобы понять, что самый удивительный архив христианства срочно нуждался в больших помещениях.

Они остались вдвоем: он, Урбан, тогда архиепископ Россано, и Феличе Перетти, тогда секретарь римской инквизиции, быстро ставший Папой Сикстом V. Одному юному монаху-доминиканцу было поручено составить новый свод правил для пользования библиотекой, и, пока Феличе Перетти постоянно заглядывал ему через плечо и при каждом ужесточении правил пользования требовал еще более решительных мер, Урбан бродил по залам. Он вытаскивал что-то с полки тут, справлялся с чем-то по книге там, бесцельно рылся и поддался странному внутреннему чувству, что среди всех этих фолиантов, кодексов, свитков с письменами и запечатанных сундуков что-то позвало его. Папа Сикст все месяцы своего правления преследовал лишь одну цель: внедрить новый свод правил пользования библиотекой; он же, Урбан, его преемник, чувствовал себя избранным для того, чтобы создать новый свод правил для мира.

В конце длинного зала в темноте поблескивала окованная железом дверь.

– Соблаговолите открыть ее, любезный друг, – попросил Урбан.

Орнальдо Учелло сглотнул, помедлил, затем извлек связку ключей и принялся открывать замки.

– Это запретный архив, – выдавил он из себя.

Папа снисходительно кивнул.

– Нам это известно, – ответил он.

Замки поддавались с таким трудом, как будто считали своим долгом создать дополнительные препятствия всякому, кто хотел войти в потайную комнату. Наконец они оказались в маленьком, лишенном украшений отражении Сикстинского зала, в котором не было ни красок, ни фресок и через единственное крохотное окошко которого попадало как раз достаточно света, чтобы не заблудиться в колоннах. Единственная фреска находилась на передней части огромной колонны, стоявшей прямо у входа: архангел Михаил пристально смотрел на вошедших, его огненный меч был поднят, другую руку он протянул в запрещающем жесте. Урбан перекрестился и прошел мимо.

Между колонн стояли шкафчики, книжные шкафы и простые полки, ближе друг к другу и в большем количестве, чем снаружи, в Сикстинском зале. Воздух здесь был более затхлым, поскольку сюда практически не ступала нога человека, и Урбан знал: если оставаться здесь достаточно долго, то знание о несчетных загадках, ужасных скандалах и происшествиях, не предназначенных для света внешнего мира, обрушится на него. И потому все чаще вошедший станет оглядываться через плечо, слышать шорохи и видеть тени. Найдя в тот раз упоминание о Кодексе, он не увидел ни единой возможности обнаружить тайник и добыть его; и тогда знание о том, что находится в библиотеке, повело его долгим путем к трону святого Петра. Он считал само собой разумеющимся, что о существовании Книги после всех этих лет не знает никто. Он был убежден, что Бог привел его на высшую должность христианского мира, чтобы дать ему это знание и с помощью его власти позаботиться о том, чтобы христианство снова стало единым – или уничтожить всех еретиков раз и навсегда. То, что хранилось в запретном архиве, было орудием Зла, и существовал лишь один человек, способный обернуть его во благо.

Папа Урбан слышал, как колотится в груди его сердце, пока он проходил все глубже в темноту архива, и как тяжело топают оба гвардейца рядом с ним, а главный архивариус Учелло позади него.

Шкафчик стоял в углу за одной из колонн. Он был старым, черным, поцарапанным и внушительным, как бастион. Пыльные керамические трубы сотнями лежали перед ним и покрывали его сверху донизу без единой щели. Папа Урбан сделал глубокий вдох.

– Ваше святейшество, позвольте спросить?

Папа покачал головой. Орнальдо Учелло замолчал. Урбан поднял рукава своей сутаны, пошевелил плечами, и пелерина с капюшоном сползла назад и дала ему больше свободы движений. Наконец он протянул вперед обе руки, взялся за одну из труб и потянул ее на себя. Он так сильно дрожал, что трубы начали вибрировать и биться друг о друга. Неожиданно труба поддалась, выскользнула из его ставших вдруг бессильными пальцев, медленно, будто под водой, упала вниз, перевернулась, ударилась о пол и разлетелась на осколки.

Главный архивариус издал вопль ужаса. Осколки керамической трубы с треском разлетелись по полу. Звук эхом отразился от колонн и затих позади шкафчиков.

– Ради Господа нашего Иисуса Христа, святой отец, – охнул Орнальдо Учелло и собрался уже сделать шаг вперед, чтобы поднять пергамент, валявшийся среди черепков.

– Не подходить! – рявкнул Урбан.

Он небрежно отшвырнул пергамент ногой в сторону, наступил на оторвавшуюся печать, треснувшую под его подошвой, как сырое яйцо, и потянулся к следующей трубе. Руки у него по-прежнему дрожали. Неожиданно он сорвал с пальца перстень, поспешно засунул его в сутану, рывком снял белые перчатки и бросил их на пол. Когда он голыми руками схватил следующую трубу и ощутил прохладу материала и грубую текстуру поверхности, дрожь в его руках уменьшилась. Он вытащил очередную трубу и тоже бросил ее на пол. Один из гвардейцев подхватил ее; главный архивариус вырвал трубу у него из рук и поспешно отступил на пару шагов, чтобы аккуратно положить ее. Папа Урбан услыхал испуганные стоны Учелло и в ту же секунду забыл о нем.

Следующая труба… еще одна… Он начал потеть и кашлять, вдыхая клубы пыли; когда он вытер руки о сутану, то оставил на белом материале черные полосы. Гвардейцы поменялись местами: теперь другой забирал у него трубы, а главный архивариус метался в разные стороны, с красным лицом, задыхаясь и охая, пока шкафчик не опустел. Пустота зияла перед Урбаном подобно бездне.

– Там… внутри… ничего… нет… – запинаясь, пробормотал Орнальдо Учелло и попытался восстановить дыхание.

Урбан искоса бросил на него презрительный взгляд. Он схватил одну из длинных стамесок гвардейцев, приложил острие к основанию одного из ящиков и осторожно ввел ее на всю длину. Когда острие уперлось в стену позади ящика, снаружи осталась торчать лишь небольшая часть стамески.

Урбан ударил кулаком в то место, из которого торчал инструмент, снова вытащил стамеску и ввел ее лезвие сверху вниз в боковую стенку шкафчика. Железо прошлось по исцарапанному почерневшему дереву и издало глухой звук. Место, где Папа остановил стамеску, поблескивало под передней окантовкой шкафчика, и лезвие инструмента снова продвинулось вперед. Урбану не было нужды смотреть на то, что открылось его глазам: он знал это заранее. Он лишь наблюдал за вытаращенными глазами главного архивариуса. Наконец острие уперлось в стену зала, к которой примыкала задняя поверхность шкафчика. Ни одного сантиметра стамески не торчало больше из боковой стенки шкафчика – наоборот, инструмент погрузился в нее на добрые две ладони.

– Снаружи он больше, чем внутри… – прошептал Орнальдо Учелло.

Папа Урбан кивнул и протянул стамеску гвардейцу.

– Передвиньте его вперед и взломайте заднюю стенку, – приказал он.


Когда разломанные черные доски легли на пол, оба гвардейца отошли назад. Папа Урбан сделал шаг вперед, а рядом с ним главный архивариус издал сдавленный звук. В темном отверстии двойной задней стенки лежало нечто бесформенное, завернутое в кожу, перевязанное бечевками и ремнями, да к тому же обмотанное цепью. Оно так же могло быть сундучком с сокровищем, как и гробиком младенца. Во всяком случае, это нечто было почти вровень с поясами гвардейцев. Урбан уставился на него. Он страстно хотел увидеть это воочию и думал, что, когда это произойдет, он кишкой почувствует излучаемое этой вещью огромное могущество. Однако ничего подобного не происходило. Он хотел дотронуться до найденного предмета, но не нашел в себе сил поднять руку.

– Что это? – прошептал Учелло.

– Вытащите его и освободите от веревок, – приказал Урбан гвардейцам. Затем повернулся к Учелло. – Нет ли на вас греха, главный архивариус? Если есть, вам лучше отойти, чтобы не попасть под его чары, когда мы освободим его.

### 2

Полковник Зегессер и его сын охраняли последний пролет лестницы, которая раньше отделяла Кортиле дель Бельведер от Кортиле делла Пинья, а сейчас вела в библиотеку. Они переглянулись, когда из помещения архива до них неожиданно донесся вой.

– Что там такое происходит, отец? – спросил капитан.

– В чем состоит ваш долг, капитан?

– Верно, честно и преданно служить святому отцу и его законным преемникам, прилагать все силы для их защиты и быть готовым в случае необходимости отдать за них свою Жизнь, – громко и четко ответил молодой человек.

– Входит ли в ваши обязанности задавать праздные вопросы, капитан?

– Никак нет, господин полковник.

– Хорошо.

Полковник вновь уставился прямо перед собой. Капитан Зегессер последовал его примеру. Вой не прекращался. Вместе с ним до их ушей доносились грохот и бряцанье, как будто в одном из залов библиотеки кто-то бушевал. Гвардейцы опять переглянулись.

– Не имею ни малейшего представления, сын, – произнес полковник.

– Возможно, святому отцу угрожает опасность?

– Рядом с ним находятся два алебардиста.

Раздался громкий треск, словно какой-то безумец начал крушить мебель.

– С другой стороны, – заметил полковник.

Они снова переглянулись, затем развернулись, вытащили мечи и побежали вверх по лестнице, ведущей в Сикстинский зал. Когда они ворвались в читальный зал, дверь в тайный архив открылась и оттуда вышли Папа Урбан, главный архивариус и оба гвардейца. Лицо Папы было мокрым от пота, искаженным и посеревшим, одеяние покрыто грязью, волосы растрепаны, пелерина с капюшоном порвана почти пополам. Его вел главный архивариус, бледный, с трясущимися губами.

– Фальшивка, – пробормотал Папа. – Фальшивка. Ключа нет… все бесполезно… дьявол обвел нас всех вокруг пальца… христианский мир потерян.

– Ну же, святой отец, успокойтесь, – повторял главный архивариус.

– Вам нужна помощь, святой отец? – с усилием проговорил полковник Зегессер.

Он бросил вопрошающий взгляд на обоих гвардейцев. Те лишь пожали плечами и возвели очи горе. Папа поднял глаза и тупо уставился на полковника. Неожиданно он вырвал свою руку у Орнальдо Учелло, шатаясь, подошел к гвардейцу и схватил его за грудки. Полковник невольно поддержал трясущуюся фигуру; она показалась ему совершенно невесомой. Он поразился жару, исходившему от худого тела. Папа уронил голову на грудь Зегессера.

– Вы не понимаете? Не хватает тех самых трех страниц, на которых находится ключ, – еле слышно пробормотал Урбан. – Фальсификатор их не скопировал. Они где-то там, снаружи. И оригинал тоже там, снаружи, вместо того чтобы храниться в потайном архиве. Если все это попадет не в те руки, это станет началом царствования дьявола.

Речь его становилась все более неразборчивой, пока он наконец не замолчал.

– Вызовите camerlengo [8] и лейб-медика его святейшества, – приказал главный архивариус. – Я не знаю, о чем говорит святой отец, да смилостивится над нами Господь.

Полковник Зегессер прижал к себе хрупкое тело Папы. Очень нежно он просунул правую руку под мышкой у Папы и прижал ее к груди святого отца.

– Да смилуется Господь над нашими душами, – произнес он. – Лейб-медик тут уже ничем не поможет.

### 3

Отец Ксавье Эспиноза был раздражен. Он никак не мог отделаться от ощущения, что кто-то тайком наблюдает за ним. Однако любопытство сотен пар глаз, направленных на него, было тут совершенно ни при чем.

Он уже несколько раз украдкой осмотрел толпу, собравшуюся здесь, на quemadero [9] за внешними стенами Толедо, но так и не смог вычислить наблюдателя. Лица этого сброда за ограждением были такими же бесформенными, как и лица грандов и инфанты на возвышении или инквизиторов в их креслах, расставленных вокруг трона святого Доминика. Место на троне занял Великий инквизитор Гаспар кардинал де Кирога. Отец Ксавье видел, как сверкают стекла его очков, и знал, что юный Эрнандо Ниньо де Гевара тоже присутствует, брат отца Ксавье in dominico [10] и правая рука Великого инквизитора.

Отец Эрнандо был готов занять место председателя аутодафе, так как кардинал де Кирога был приглашен на август в конклав, чтобы выбрать нового Папу. Однако кардинал отклонил приглашение: его бы все равно не выбрали, а его коллеги и без него прекрасно знали, что им делать, да и, кроме того, избавление католической Испании от еретиков казалось ему важнее, нежели выборы святого отца в Риме. Что ж, кардинал оказался прав по крайней мере в двух пунктах: он не попал в число претендентов, а кардиналы устроили все без особых проблем, выбрав Папой бесцветного Джанбатисту Кастанью.

В душе отца Ксавье поднялся гнев на то, что он позволил себе так легко отвлечься. Единственным, что не мешало ему концентрироваться, были жалобы осужденных, извивавшихся в железных обручах, надетых на их пояса и суставы; если достаточно часто становишься свидетелем сжигания еретиков, то перестаешь обращать внимание на эти вопли. Не единожды его ушей достигал крик девочки, зовущей свою мать, который перекрывал другие голоса, в то время как он холодно и со знанием дела размышлял, сколько времени помощнику архиепископа Гарсиа Лоайсе удастся выдерживать эти крики.

– Нет, с этим надо кончать! – процедил Лоайса сквозь зубы.

– Мудрое решение, – прошептал отец Ксавье.

– Я обладаю властью помиловать этого ребенка, не так ли, отец Ксавье?

Отец Ксавье бросил беглый взгляд на бледное, измученное лошадиное лицо помощника архиепископа. Он подозревал, что Гарсиа Лоайса сегодня ночью станет рассуждать именно так, едва увидев приговоренных. Ходили слухи, что у помощника архиепископа по всему Толедо жили дочери и что он так отчаянно хотел получить место епископа из-за того, что ему катастрофически не хватало денег на содержание, образование и приданое для его маленькой армии, конечно же, бледных, с лошадиными лицами, дочерей.

– Ваше преподобие представляет здесь архиепископа Толедо, – ответил ему отец Ксавье. – Во власти Великого инквизитора было осудить этих людей; во власти вашего преподобия сменить гнев на милость.

Лоайса прикусил нижнюю губу.

– Я могу еще раз предложить ей крест; если она откажется от своей ложной веры и поцелует его, смогу ли я избавить ее от костра?

– Ваше преподобие может это сделать.

– Это было бы очень по-христиански, как вы думаете, отец Ксавье?

– Само собой разумеется. Великий инквизитор кардинал де Кирога лично пытался еще во время предварительного допроса склонить девочку к отречению. Как ни печально, враг человеческий ожесточил ее сердце и вынудил ее не поддаваться на уговоры.

– Вот как? – с несчастным видом протянул помощник архиепископа Лоайса и снова уставился на трибуну.

Девочка извивалась и билась в кандалах, как полоумная. Должно быть, от диких криков у нее уже болело горло. Со сбритыми волосами и в позорном желтом одеянии она казалась еще моложе, чем была. Ей никак не могло быть больше четырнадцати. Отец Ксавье ненавидел подобные зрелища за то, что такая юная жизнь должна окончиться столь ужасным образом, на глазах у толпы, и испытывал отвращение к Великому инквизитору де Кирога за то, что тот не избрал более короткий путь и не дал осужденным умереть во время допросов. Всегда следовало рассчитывать на то, что отвращение зрителей к протестантскому лжеучению превратится в сочувствие к одному-единственному осужденному, если этот осужденный еще наполовину ребенок с хрупким телом и если он душераздирающе зовет свою мать, в то время как огонь лижет его плоть.

– Я этого больше не выдержу, – заявил помощник архиепископа и начал подниматься.

– Я на стороне вашего преподобия, – быстро поддакнул отец Ксавье.

– Спасибо, падре.

Когда они уже стояли возле девочки и смотрели на нее, через толпу пронесся шепот. Гарсиа Лоайса окинул толпу непонимающим взглядом, неожиданно смутившись перед лицом неподдельного внимания зрителей. Отец Ксавье видел, что Великий инквизитор кардинал де Кирога наклонился вперед. Помощник архиепископа забрал длинный шест у священника, стоявшего у костра, и поднес крест на его конце к лицу девочки.

– Отрекись, бедная душа, и падет на тебя милость Господня, – пробормотал он.

Девочка рванулась в цепях и закричала. Кожа на ее руках и ногах была содрана. Извиваясь, она так далеко оттолкнула от себя поленья наверху костра, что дым, исходивший от них, никак не мог удушить ее раньше, чем огонь закончит свое дело.

– Ради всего святого, где же ее мать? – выкрикнул Гарсиа Лоайса.

Мать девочки сама предала свою дочь в руки судьи. Отец Ксавье присутствовал при последнем допросе. Подручный палача был вынужден применить все свое искусство, чтобы выманить у нее это признание, и сам отец Ксавье еще никогда не видел, чтобы донос вырывали из тела, до такой степени изломанного и измученного.

– Где она сейчас, известно лишь Господу Богу, ваше преподобие, – ответил отец Ксавье.

– Отрекись, – пробормотал помощник архиепископа и поднял крест повыше. Он качался перед мечущейся в разные стороны головой осужденной. – Отрекись, дитя, отрекись, ты же не хочешь сгореть, отрекись и вернись в лоно истинной Церкви, отрекись…

Подручный палача, стоявший за столбом на костре и ожидавший, что вот-вот кто-нибудь украдкой подмигнет ему, чтобы он воспользовался шнуром и тайно задушил несчастную, пока костер будут разжигать, беспомощно таращился на помощника архиепископа. В одной руке он держал шнур, в другой – кляп, служивший для того, чтобы заглушить проклятия, испускаемые осужденными.

– Вы меня потрясли, ваше преподобие, – сказал отец Ксавье. – Ваше истинно христианское милосердие не знает границ. Даже перед лицом угрозы собственной гибели вы делаете то, что считаете своим долгом во Христе.

Качающийся крест замер.

– Что? – переспросил помощник архиепископа.

– Господь Бог и Сын Его Иисус Христос смотрят с небес на ваше преподобие и видят, как вы пытаетесь спасти закоренелую грешницу от справедливого наказания. Господь наш Иисус Христос тоже прощал грешников, хоть святой Петр, Его представитель, и считал правильным уничтожить Ананию и Сапфиру за их измену обществу.

– Я не присваиваю себе исполнение решений Господа нашего, – выкрикнул Гарсиа Лоайса. – И я абсолютно не желаю вступать в противоречие со святым Петром.

Отец Ксавье уловил невысказанный вопрос после последнего слова и улыбнулся.

Помощник архиепископа опустил крест на полдюйма. Отец Ксавье видел, как взгляд девочки неожиданно сфокусировался на распятии.

– Однако я вправе оказать милость, отец Ксавье!

– Само собой разумеется, ваше преподобие. Не позволите ли мне еще раз выразить свое безмерное восхищение мужеством, с которым вы подвергаете свою собственную бессмертную душу угрозе проклятия, дабы спасти от мук очистительного пламени это заблудшее, грешное дитя дьявола?

Девочка перестала кричать. Ее лицо было влажным от слез. Она покосилась на крест. Из ее охрипшего горла вырвался стон, губы начали шевелиться.

– Проклятие? – повторил Лоайса.

– Не говоря уже о бесстрашии вашего преподобия перед лицом всех этих фарисеев, которые непременно откажутся посадить на кресло архиепископа человека, который выказывал чрезмерное милосердие по отношению к еретичке и, возможно, сам замешан в окаянном грехе ереси…

– Ереси, – эхом откликнулся помощник архиепископа Лоайса.

– Однако я уверен, что, когда ваше преподобие предстанет перед главным Судией и все его грехи будут взвешены, тот факт, что вы действовали из жалости, почти снимет грех вмешательства в очищение заблудшей души.

– Почти снимет, – повторил помощник архиепископа Лоайса.

Девочка начала шептать:

– Господи, прости меня, – услышал отец Ксавье. Шепот перешел в визг. – Господи, прости меня, я твоя раба, Господи, прости меня, я отрекаюсь… я отрекаюсь… я отрекаюсь!

– Никогда я не видел никого более благородного, чем ваше преподобие, – громко заявил отец Ксавье. Он поймал свободную руку Лоайсы, слегка потянул ее к себе и стал на колени, чтобы поцеловать ее. Крест развернулся, и помощник архиепископа чуть было не уронил шест. Священник, стоявший за столбом, моментально подхватил его.

– О нет! – простонала девочка. – О нет, о нет, о нет!

– Она вновь отклоняет утешения креста, ваше преподобие! – воскликнул отец Ксавье.

– О мой Бог! – пробормотал помощник архиепископа. – Проклятие! Ересь! Моя бессмертная душа! Кресло епископа! Что я чуть было не натворил, отец Ксавье?

– Никогда не поздно свернуть с дороги заблуждений, ваше преподобие, – успокаивал его отец Ксавье, одновременно стараясь утащить помощника архиепископа подальше от костра.

Гарсиа Лоайса поплелся за ним. Отец Ксавье обернулся и встретил взгляд подручного палача. Он кивнул.

– Нет! – закричала девочка. – Нет! Я…

Кляп заглушил остальные слова. Девочка забилась и застонала. В толпе зашептались.

– Его преподобие Лоайса совершил последнюю попытку переубедить осужденную! – завопил отец Ксавье, обращаясь к трибуне. – Она отказалась от милости! Она отринула любовь Господа! Она плюнула на крест!

– Сожги ее! – заревел голос в толпе.

Великий инквизитор встал. Он скрестил руки на груди и кивнул Лоайсе. Отец Ксавье постарался оттащить помощника архиепископа еще дальше.

– Какое мужество, ваше преподобие, – беспрестанно нашептывал он. – И какая мудрость, позволившая увидеть тщетность милосердия вашего преподобия. Вы поступили истинно по-христиански, истинно по-христиански…

Теперь уже всем осужденным заткнули кляпами рты, заглушив вопли ужаса и превратив их в жалобные стоны. К кострам поднесли факелы. Отец Ксавье оттащил помощника архиепископа за палисад, схватил первую попавшуюся чашу с вином, стоявшую на грубо сколоченном столе, и сунул ее в руку Гарсиа Лоайсы. Затрещали поленья, зашипела смола на сосновых лапах, брошенных в костер. Когда помощник архиепископа решился повернуться лицом к кострам, отец Ксавье заставил его сделать добрый глоток из чаши. Лоайса осушил всю чашу, до последней капли. Едва заметно выдохнув с облегчением, отец Ксавье сделал шаг назад и повернулся. Он вздрогнул, как от удара, когда неожиданно взглянул в глаза мужчины, одетого с ног до головы в черное, и понял, что именно эти глаза неотступно следовали за ним.


– Вы меня просто поразили, преподобный отец, – заявил незнакомец, копируя прохладный тон отца Ксавье.

Они спешили сквозь ночь, идя бок о бок, и их шаги звонко отдавались в узких улочках.

– Куда вы меня ведете? – спросил отец Ксавье.

Их путь через город лежал не к центру и кафедральному собору, а к окраине и реке. Запах горелого мяса, заполнявший улочки и медленно поднимавшийся вверх, остался позади них, как и шум, производимый теми осужденными, которые, подобно несчастной девочке, не задохнулись от дыма и теперь висели в бушующем пламени. Хоровое пение и громкие молитвы священников, проводивших мессу во время аутодафе, никак не могли заглушить этот шум, как и матерчатое саше, напичканное гвоздикой или яблоками, не может скрыть смрад немытого, разогревшегося на жаре тела.

Никто не пытался задержать их, когда они быстро шмыгнули к реке сквозь щель в стене, окружавшей город. Отец Ксавье почувствовал запах воды; когда он увидел поверхность реки, ее почти абсолютная чернота и слегка мерцающие нити тумана, повисшие над ней, заставили его задрожать. Они уже двигались по одному из больших насыпных мостов, которые начинались у самой окраины и шли здесь круто вниз к реке Тахо. Лунный свет отражался в клубах тумана, слегка светился и показывал, куда надо ставить ноги. Крутой склон, нависавший над ними, напоминал очертаниями череп мертвеца.

Одна из теней вдалеке неожиданно поднялась. Отцу Ксавье показалось, что он заметил, как под темным плащом сверкнула сталь.

– Дон Мануэль? – спросила тень.

– «Я бы сам принес поленья, чтобы воздвигнуть костер для своего сына, будь он таким же испорченным, как протестанты», – ответил темный человек.

– Можете проходить, дон Мануэль.

Только теперь отец Ксавье разглядел скопление хижин в конце карьера. Второй пост он заметил лишь тогда, когда они уже почти достигли его. В этот раз пароль называть было не нужно, однако отца Ксавье задержали и обыскали. Часовой сделал это бесцеремонно. Отец Ксавье постарался сдержать себя и не вздрогнуть, когда чужая рука грубо полезла под его рясу, прошла вверх по ноге и сжала мошонку.

– Все чисто, дон Мануэль, – сообщил, выпрямляясь, часовой.

– Вы снова поразили меня, отец, – сказал черный человек. – Служитель Церкви, смерти которого должен желать каждый протестант в Испании, ходит по городу без запрятанного в одежду кинжала?

– Моя вера – вот мое оружие.

– Видите вход в хижину в центре? – спросил его человек в темном плаще.

Отец Ксавье кивнул.

– Вас там ждут.

– А как же вы?

– А я и дальше буду наслаждаться чистым ночным воздухом, – ответил ему черный человек.

«Все, я погиб, – подумал отец Ксавье. – Кто бы ни ждал меня там, внутри, меня убьют, и они хотят, чтобы при этом присутствовало как можно меньше свидетелей. Но, по крайней мере, они не станут меня сжигать, поскольку огонь от костра будет виден даже на противоположном берегу». Он попытался найти утешение в том, что его не постигнет участь, которой он более всего страшился. Впрочем, когда он направился к хижине, по его лицу нельзя было сказать, какие мысли его обуревают.

– Внимательно смотрите себе под ноги, земля здесь неровная, – предупредил его черный человек. – Не упадите.

Перед входом в центральную хижину отец Ксавье помедлил мгновение, но затем все же нажал на дверь и бодро вошел внутрь. Пламя свечи позволило ему разглядеть лица находившихся там людей, но энергично распахнутая дверь создала сквозняк, и свеча погасла. Стало темно. Перед его глазами танцевали многоцветные образы замеченных им фигур.

На мгновение воцарилась тишина.

– Ну что ж, отец Ксавье, – сухо произнес кто-то в темноте. – Что касается меня, то мне теперь известно, что сил вам не занимать. Я уже так долго слышу ваше имя, что посчитал, будто вы должны быть трясущимся старцем.

– Нам, клирикам, помогает оставаться молодыми наша вера в католическую церковь, – ответил ему отец Ксавье.

Он услышал щелчок кремня, увидел, как вспыхнула искра и упала на кучку трута. Тут же загорелся огонь, перепрыгнул на фитиль. Зажглась свеча. Во вновь образованный круг света придвинулась морда большой черепахи и пристально уставилась на него сверкающими глазами.

– Неправда, – сухо заявила черепаха. – Мне была подарена долгая жизнь, но остаться молодым мне не удалось.

Отец Ксавье рухнул на колени.

– Ваше преосвященство! – воскликнул он и перекрестился.

Он опустил голову и уставился в пол хижины: ему показалось, что так он наверняка сможет скрыть свое полнейшее изумление.

– Да ладно вам, отец Ксавье, – сказал кардинал Сервантес де Гаэте. Его морщинистое, как кожа черепахи, лицо скривилось в подобии улыбки. – Эта свободная табуретка ждет только вас. Садитесь же. И не называйте меня преосвященством. Этот титул просто смешон.

Отец Ксавье вновь осенил себя крестным знамением, придвинул к себе табурет, расправил рясу и сел. Лишь теперь он позволил себе поднять глаза. Остальные три лица также были ему знакомы: кардинал Джованни Факинетти, архиепископ латинской епархии Иерусалима, кардинал Людвиг фон Мадруццо, папский легат в Испании и Португалии (оба, должно быть, совсем недавно прибыли сюда с конклава и, вероятно, все еще не хотели верить, что ни одного из них не выбрали на должность Папы), и, наконец, последнее лицо, наблюдавшее за ним с куда большим любопытством, нежели все остальные. Обладатель его снял очки и держал их в руке.

– Чего хотел помощник архиепископа Лоайса? – поинтересовался он.

– Он предпринял последнюю попытку наставить на путь истины пропащую душу, отец Эрнандо, – ответил отец Ксавье. – Помощник архиепископа – истинный христианский герой.

– А мне показалось, что он скорее пытался помешать справедливому суду; возможно, ему вспомнились его собственные дочери, как ты считаешь, отец Ксавье?

Оба доминиканца, отец Эрнандо и отец Ксавье, уставились на своего противника поверх пламени свечи.

– На расстоянии и сквозь дым вещи могут казаться не тем, что они есть на самом деле, отец Эрнандо.

– Или же мне следовало посоветовать Великому инквизитору подвергнуть доброго помощника архиепископа обстоятельному допросу?

– И ты, и я твердо убеждены в том, что помощник архиепископа Гарсиа Лоайса не виновен ни в чем, что могло бы запятнать славу католической церкви в Испании, и я от всего сердца согласен с тобой в этом, отец Эрнандо.

Эрнандо де Гевара кивнул, однако его глаза недобро прищурились. Он откинулся назад и снова надел очки. Отец Ксавье спросил себя, как отец Эрнандо устроил все так, чтобы войти в хижину до него. Когда он покинул место казни вместе с черным человеком, помощник Великого инквизитора все еще стоял на своем месте на возвышении. Ответ был таков: скорее всего, черный человек повел его кружным путем, а отец Эрнандо воспользовался короткой дорогой. Отец Ксавье решил, что подобные фокусы не должны производить на него ни малейшего впечатления. В то же время ему стало ясно, что он просто смертельно недооценивает своего собрата, если считает его поведение не более чем фокусами.

– Отец Ксавье Эспиноза, – начал кардинал де Гаэте, – родился в Лиссабоне, в младенческом возрасте был отдан в качестве puer oblatus [11] на попечение доминиканского монастыря в Авиле, в год 1532 Господа нашего и добавления королевства инков к испанским заморским территориям. Получил блестящие отзывы о крепости его веры, знании Писаний и риторики. Однако нет никаких отзывов о его послушании, смирении и любви к ближнему.

Отец Ксавье сделал неопределенное движение, но кардинал предупреждающе покачал головой.

– Каждый служит Господу по мере своих сил, отец, – заметил он. – С 1555 по 1560 год вы усиленно занимались в тайном архиве Bibliotheca Apostołka Vaticana [12], где составляли черновой вариант свода правил доступа в тайный архив, суть которого состоит в том, что никто, кроме Папы и кардиналов, не может в него войти, и который Папа Сикст V после окончания постройки нового здания библиотеки дописал и еще более ужесточил. – Кардинал поднял глаза. – Именно то, что я и называю сводом правил, дорогой отец Ксавье. Из всего вышесказанного следует вывод: никто так хорошо не знает хранящиеся там сочинения, как вы. В годы с 1560 по 1566 служил помощником архиепископа Мадрида – не случился ли там один маленький скандальчик из-за того, что брат архиепископа заключал сделку с одним венским торговцем, хотя король Филипп издал указ о том, что поставщиками двора могут быть только испанские негоцианты?

– Его преподобие выяснил, что один бухгалтер его брата совершил это в полной тайне; бухгалтера примерно наказали, – кротко ответил отец Ксавье.

– Верно, бухгалтер его брата. Удивительно, как этому бухгалтеру удалось узнать, какие именно товары необходимо закупать, если точно об этом было известно лишь архиепископу и самому королю Филиппу.

Отец Ксавье улыбнулся и наклонил голову, дабы показать, что действительно странно, каким образом бухгалтер сумел все это выяснить.

– Верно ли, что этот человек смог самым удивительным образом лишить себя жизни прямо в темнице, до того как дело дошло до суда? Впрочем, не важно. С 1567 по 1568 год вы служили духовником дона Карлоса, испанского инфанта; после прискорбного несчастного случая, приведшего к смерти инфанта, – духовником молодого архиепископа Рудольфа Австрийского во время пребывания оного при дворе нашего всекатолического короля Филиппа в Мадриде, а затем – в Вене, по 1576 год, когда архиепископ Рудольф стал императором Рудольфом. По возвращении из Вены вы служили помощником епископа Духа Святого в Мексике и внесли свою лепту в успехи местного трибунала святой инквизиции по 1585 год. После этого ваше имя постоянно попадает в различные хроники Испании. В настоящее время вы помогаете помощнику архиепископа Толедо нести его тяжелую ношу – добиваться должности архиепископа. – Кардинал де Гаэте откинулся назад. Ни единого раза за всю его долгую речь ему не пришлось делать паузу, чтобы вспомнить все необходимые факты. – Я ничего не упустил, отец Ксавье?

– Сведения вашего преосвященства поистине всеобъемлющи, – ответил отец Ксавье, совершенно преднамеренно употребляя ненавистный тому титул.

– Человек с вашим опытом и в вашем возрасте должен был бы занимать высокое место в церковной иерархии, а не быть простым советником епископов и кардиналов.

– Моя задача – служить католической церкви.

Кардинал де Гаэте некоторое время пристально всматривался в лицо отца Ксавье.

– Вы должны вновь отправиться ко двору кайзера Рудольфа, – сказал он наконец. – В Прагу.

Отец Ксавье, как наяву, увидел перед собой бледное, с впалыми щеками лицо кайзера Рудольфа, ежедневно сочившееся тупой, еле сдерживаемой ненавистью слабого и ненадежного духа, за которой пыталось спрятаться еще более сильное чувство – страх. Рудольф на данный момент уже почти пятнадцать лет был императором Священной Римской империи. С тех пор как отец Ксавье видел его в последний раз, Рудольф фон Габсбург, если верить слухам, отправился в путешествие во тьму суеверия, в пагубную притягательность алхимии и в начинающееся безумие. Империя раскачивалась под его правлением между верой и ересью, подаваясь в сторону ереси. Отец Ксавье после первой же встречи понял, что демоны власти, ответственности и собственной непригодности перемелют Рудольфа. Было даже удивительно, что он еще десять лет назад полностью с ума не сошел.

– Он меня ненавидит, – неожиданно прямо сообщил отец Ксавье.

– Кайзер Рудольф ненавидит все, что имеет отношение к католической церкви, – процедил кардинал Мадруццо. – И все, что имеет отношение к протестантам, он тоже ненавидит. Точно так же, как и мусульман. Единственное, что он любит, – это алхимия и его собрание редкостей; единственные, кого он слушает, – это астрологи, которые кружат стаями над его двором, как мухи над кучей навоза.

Кардинала де Гаэте покоробили эти резкие слова, однако он ничего не возразил.

– Ваша служба в католической церкви ведет вас в Прагу, хотите вы этого или нет, отец Ксавье.

Тот пожал плечами.

– Я работаю там, где нужен моему Господу Богу и святому отцу, – ответил он.

Глаза кардинала де Гаэте засверкали.

– Вы работаете там, где мы хотим, чтобы вы работали, – заявил он.

На лице отца Ксавье не дрогнул ни один мускул: священник не хотел показать, что надеялся спровоцировать именно такой ответ. Теперь он знал, на каком свете находится.

– У нас для тебя три новости, отец Ксавье, – сообщил ему отец Эрнандо. – Кайзер Рудольф вследствие требований, которые ему предъявил наш всекатолический король из-за его женитьбы, вследствие сообщений о злоупотреблениях турок и вследствие его обязанностей как защитника веры неожиданно заболел. Он практически безвылазно сидит в своей кунсткамере. Вместо того чтобы изучать известия из империи, он читает работы этого датского звездочета, которые приказал напечатать, несмотря на прямой запрет Папы. Кайзер Рудольф просто не заметит, что ты остановился при его дворе.

– И какую должность мне следует там занять?

– Ничего официального. С тех пор как кайзер перевез двор из Вены в Прагу, там царит полнейшая неразбериха, как в лучшие времена империи. Целая армия турецких мародеров могла бы шататься там неделями, и никто бы их не заметил. Мы дадим необходимую сумму денег, чтобы вы могли быть предоставлены самому себе.

– Каково мое задание?

– Верите ли вы, что в тайном архиве может находиться книга, о которой вам ничего не известно?

Отец Ксавье не ответил. Кардинал Факинетти беспокойно пошевелился и скривился, заметив, что взгляд отца Ксавье направлен прямо на него. Он так и застыл с поднятыми вверх плечами.

– Это вторая новость, отец Ксавье, – подытожил кардинал де Гаэте. – Существует книга, о которой вы ничего не знаете.

– Кто написал ее?

Кардинал де Гаэте и отец Эрнандо обменялись взглядами. Старый кардинал едва заметно улыбнулся.

– Вы задали вопрос, который и подводит нас к самой сути проблемы.

Отец Ксавье задумался всего на одну секунду.

– Ваше преосвященство намекает, что книгу подделали.

– Это завет дьявола, – неожиданно каркнул кардинал Факинетти. – Его написал сам нечистый, и книга попала в наш мир лишь для того, чтобы сеять зло!

– Ее написал некий монах, ваше преосвященство, – уточнил отец Эрнандо. – По крайней мере тот экземпляр, который находится в библиотеке Ватикана.

– Какая разница, идет речь о копии или об оригинале? – не понял отец Ксавье.

– Это не точная копия. Там не хватает трех страниц.

Отец Ксавье ждал продолжения. Мужчины, собравшиеся вокруг стола, обменялись многозначительными взглядами. Отец Ксавье сидел не шевелясь, хотя из-за холода и сырости, царивших в хижине, его ноги и руки начали коченеть. Прилагая неимоверные душевные усилия, он стал приказывать своей плоти слушаться его желаний и снова переносить тепло. Если вдруг кто-то из присутствующих вздумает, хотя бы и нечаянно, прикоснуться к руке отца Ксавье, она не должна оказаться холодной. Холод означает слабость, тепло – силу. Он прекрасно понимал, что остальным так же холодно, как и ему, и их руки и ноги холодны как лед, но старался вернуть себе тепло, чтобы оно дошло до самых кончиков пальцев.

– Эти три страницы – ключ ко всему тексту, – наконец произнес отец Эрнандо.

– Речь идет о каком-то коде?

Отец Эрнандо кивнул. Отец Ксавье не нарушал вновь воцарившуюся тишину, ожидая продолжения.

– Тому, у кого будет код и кто сможет прочесть и понять Книгу, откроется мудрость дьявола, – раздался в тишине голос кардинала де Гаэте. – А кто владеет ею, владеет миром.

– Страшно представить, что случится, если это знание попадет в руки еретиков или протестантов, – отметил отец Ксавье с нейтральным выражением лица.

– Ересь Реформации разрывает христианство изнутри, – ответил ему кардинал де Гаэте. – Турецкая опасность угрожает снаружи. Повальное безбожие человечества ослабляет силу Спасителя. То, что нужно всем нам, – это оружие, способное вернуть единство Церкви. Это наивысшая цель, и, для того чтобы достичь ее, требуется самое могучее орудие.

– Лишь поэтому мы заинтересовались ею, – уточнил отец Эрнандо.

Его глаза под стеклами очков подергивались, как подергивались они у подозреваемых в ереси во время допросов, когда они клялись, что давно уже отреклись от протестантизма.

Отец Ксавье не позволил себе ничего чувствовать, пока медленно блуждал взглядом вокруг. Присутствовавшие здесь четверо мужчин преследовали благородную цель защиты христианства – и считали необходимым организовать кружок заговорщиков и играть в прятки в сырой и холодной хижине на берегу реки. Он пристально посмотрел на Людвига фон Мадруццо, разочарованного тем, что во время прошлого конклава по результатам первого тура выборов он получил порядочное количество голосов, а по результатам второго – ни одного. Кардинала де Гаэте он оценить не смог. Возможно, старая черепаха воспринимала все происходящее совершенно серьезно. Кардинал Факинетти был слишком бесцветен, чтобы отец Ксавье мог представить себе, какие причины привели его в этот кружок; он знал лишь, что на месте де Гаэте не хотел бы его присутствия. Что касается отца Эрнандо, то он, разумеется, рассчитывал однажды занять должность Великого инквизитора.

– По крайней мере, мы должны воспрепятствовать тому, чтобы библией дьявола воспользовался кто-то другой, – заявил кардинал Факинетти.

– Я слишком слаб, чтобы уничтожить книгу, написанную рукой самого нечистого, – поскромничал отец Ксавье. – Но я найду ее и передам вам, чтобы вы могли ее уничтожить. – И мысленно добавил: «И чтобы наиболее беспринципные из вас уничтожили остальных». Он почувствовал воодушевление и бодрость перед лицом этого собрания. – Где она предположительно находится?

– Она была написана в одном монастыре, это известно совершенно точно. Мы попытались выяснить, в каком именно, однако нам это не удалось. Знание о ее местонахождении либо безвозвратно утеряно, либо сведения об этом умышленно уничтожили во всех архивах, – ответил кардинал де Гаэте. – Но мы отправим вас в самое сердце империи, как паука в паутину. Вы должны продвигаться с большой осторожностью и лучше медленно, чем слишком быстро. Нам неизвестно, кто еще кроме нас и нашего источника в Риме знает о Книге, но каждый, кто о ней узнает, захочет заполучить ее для себя. Если вы поспешите, мы рискуем тем, что на вас и ваши поиски обратят внимание другие заинтересованные стороны. Раньше или позже вы обнаружите подсказку.

– Другие заинтересованные лица в Риме, – осторожно начал отец Ксавье и сделал паузу. – Я имею в виду влиятельных протестантских еретиков.

Разумеется, на самом деле он имел в виду кого-то совершенно другого, например остальных шестьдесят семь кардиналов.

– Именно, – сказал кардинал де Гаэте после долгого молчания. Последовал очередной обмен взглядами с отцом Эрнандо. – Другие влиятельные партии в Риме.

– И какова же третья новость?

Отец Эрнандо опустил голову и перекрестился. Остальные последовали его примеру. Отец Эрнандо взглянул на отца Ксавье. Стекла очков превратили его лицо в маску, а отражение горящей свечи зажгло в его глазах два факела.

– Папа Урбан мертв, – сообщил он. – На двенадцатый день его папства Господь призвал его к Себе.

– Это знак, даже если другого нет, – отметил кардинал Мадруццо.

– Да смилостивится Господь над его душою, – откликнулся кардинал де Гаэте.

Отец Ксавье медленно кивнул. Сообщение точно было новостью. Папа Урбан умер еще до того, как известие о его папстве достигло всех уголков христианского мира. Вероятно, существует много мест, где еще не успели узнать о смерти его предшественника, Папы Сикста. «Sic transit gloria mundi [13]», – подумал отец Ксавье. Papabili [14] должны были долго размышлять, чтобы достичь своей цели. Папа Урбан, очевидно, слишком затянул с размышлениями. Отец Ксавье почувствовал, как в его руки и ноги возвращается тепло.

– Я поеду через Вену. У меня там есть связи, вплоть до Праги: таким образом я смогу получить картину сложившейся там ситуации заранее.

– Связи, оставшиеся с прежних времен, когда вы служили при дворе кайзера? – язвительно поинтересовался кардинал Мадруццо.

– Еще раньше, до прежней моей службы в Мадриде, ваше преосвященство, – пояснил отец Ксавье, не моргнув глазом.

– Ну что ж, пожалуй, это все, отец Ксавье, – сказал кардинал де Гаэте.

Отец Ксавье встал, а затем сделал то, что запланировал в тот самый момент, когда в его члены вернулось тепло, – преклонил колени перед кардиналом де Гаэте и протянул к нему сложенные руки:

– Благословите меня, ваше преосвященство, дабы я смог успешно выполнить это задание.

Старый кардинал помедлил мгновение и взял ладони отца Ксавье в свои. У отца Ксавье возникло такое ощущение, будто к нему прикоснулась ледяная кожа мертвеца. Он посмотрел в глаза кардинала и не отводил взгляда достаточно долго, чтобы заметить в них смятение и неуверенность. Затем склонил голову.

– Идите с Богом, отец Ксавье, – напутствовал кардинал де Гаэте.

## 1591: Вход в преисподнюю

> Требуется лишь начать, а остальное свершится само.

> Саллюст, «Заговор Катилины»


### 1

Никлас Вигант и его жена поссорились. На этот раз не из-за пустяка: речь шла о многолетнем, глубоко укоренившемся конфликте, который никогда, с самого своего начала, не заканчивался миром; в лучшем случае возникали периоды перемирия. И сегодня он также не закончился, а лишь был перенесен на позднее время – на вечер, на завтра, на послезавтра, на тот момент, когда случится опять что-то, что откроет рану, из которой и вырос этот конфликт. Все это отец Ксавье понял в одно мгновение, когда прислужница провела его в большую залу на верхнем этаже дома Вигантов. Он не знал, что послужило причиной ссоры; однако подозревал, что душевная рана хозяйки дома значительно больше и глубже, чем у хозяина, и что последний никогда не поймет, почему все его усилия помириться оказываются бесполезными. Кто-то был убежден, что его обманули и растоптали его чувства. «На небесах нет такой ярости, какая могла бы сравниться с любовью, превратившейся в ненависть, – подумал отец Ксавье, – а в аду – такой злобы, на какую способна обманутая женщина».

Он никогда еще не видел Терезии Вигант и сейчас рассматривал ее с таким вниманием, какое выпадало на долю всех тех, в ком он чувствовал способность стать рычагом, который он, отец Ксавье, мог бы использовать в нужный момент. Никлас Вигант изменился: его лицо за пятнадцать лет, минувших с их последней встречи, покрылось морщинами и осунулось; живот стал выпирать заметнее; седых волос теперь было больше, чем черных. С изумлением отец Ксавье понял, что перед ним уже не тот человек, с которым он в свое время наладил цепь снабжения, где в выигрыше оставались все: якобы тщательно отобранные испанские поставщики, выступающий от их имени немецкий торговец, архиепископ Мадрида, его брат… И теперь, глядя на стоящего перед ним человека, отец Ксавье понял, что дважды подумал бы, прежде чем организовывать с ним продажу воды в пустыне.

– С вами хочет говорить какой-то доминиканский монах, господин, – объявила служанка.

Никлас Вигант обернулся. Сначала он смотрел перед собой, прищурившись. Затем его глаза широко распахнулись. Он заторопился к гостю с раскрытыми объятиями, но неожиданно остановился и уронил руки.

– Не может этого быть, – воскликнул он. – Отец Ксавье? Не верю своим глазам! Сколько лет, сколько зим! И нисколечки не постарели, клянусь! Бог ты мой, что привело вас к нам в Вену? Давно приехали? – Никлас Вигант снова раскрыл объятия, чтобы, как встарь, похлопать отца Ксавье по спине, а затем, обмениваясь рукопожатием, с такой силой сжать ему руку, чтобы на запястье проступили жилы, но в последний момент испугался своего порыва. Руки его бессильно упали. – Вы выглядите таким… достойным человеком. К тому же на вас опять эта черно-белая сутана, как и прежде.

Отец Ксавье положил конец неловкой ситуации, заведя руки за спину и склонив голову.

– Пятнадцать лет прошло, господин Вигант, – ответил он и ощутил гордость от того, что говорит почти без акцента. – А я по-прежнему тот, кем был и быть всегда хотел, – простой вассал святого Доминика.

– Усы и борода, – сказал Никлас Вигант. – Вот почему я вас не сразу узнал.

Отец Ксавье кивнул. Поросль на лице и для него самого была необычной. Он оставил узкие и острые, как лезвие ножа, усики над верхней губой; а под нижней губой, на подбородке, торчал пучок волос толщиной в большой палец, похожий на крабью клешню. У большинства людей такая бородка из-за нервного подергивания становилась жесткой, лохматилась и торчала внизу подбородка. Отец Ксавье не был склонен к нервному тику, однако был наблюдателен во всех отношениях и потому достиг подобной жесткости благодаря старательному использованию смальца. Он знал, что нет ничего более странного для лица монаха-доминиканца, нежели такое вот естественное «украшение», а потому девять из десяти человек ничего, кроме нее, не заметят и запомнят только ее, а не черты лица. В конце концов он отпустил ее для одного-единственного человека – мужчины на троне кайзера в Праге, чьим посредником перед Господом он некогда был. Отец Ксавье надеялся, что бородка сумеет ввести его в заблуждение.

Он никогда не задавался вопросом, почему так боится этого человека. Отец Ксавье не спрашивал, а анализировал и, поскольку тщательный анализ не помог ему разгадать сию загадку, просто постарался забыть об этой проблеме. Возможно, ответ заключался в том, что кайзер Рудольф боялся его, отца Ксавье (и поэтому его ненавидел), как никого другого на всем свете. Зачем же еще больше путать такого человека? Насколько сильнее может стать его страх? Отец Ксавье смутно догадывался, что, когда речь заходила о его собственной персоне, кайзер Рудольф, некогда с воплями улепетывавший в свои покои от детей и пожилых женщин, превращался в загнанного в угол зверя. Даже слабая мышь вступает в бой, если у нее не оказывается другого выхода. Впрочем, подобное поведение было так чуждо отцу Ксавье, что по-настоящему он понять его так и не смог, а потому снова подумал: «Человек боится больше всего того, что ему совершенно чуждо».

– Надеюсь, я не слишком не вовремя.

– Разумеется, нет, разве вы можете быть некстати? Оглянитесь вокруг: правда ведь, это большой и красивый дом? А знаете, какими деньгами я за него плачу? Дублонами, мой друг, испанскими дублонами. Пойдемте же, я хочу познакомить вас со своей женой.

Терезия Вигант скорчила приличествующую случаю любезную мину радушной хозяйки дома. Она скромно присела, но ее глаза быстро и жадно ощупывали фигуру отца Ксавье. Он улыбнулся про себя.

– El sol se esta levantando [15], – сказал он и отвесил легкий поклон. – Мне довелось много о вас слышать, но слова вашего супруга не в силах описать вашу красоту, как бы цветисты они ни были.

– Вы и вправду монах-доминиканец? – подозрительно уточнила Терезия Вигант.

Отец Ксавье, столкнувшись с такой неучтивостью, и бровью не повел.

– Телом, сердцем и душой, драгоценнейшая, – ответил он.

– Да славится Господь на небесах. Отец Ксавье, добро пожаловать в этот дом. Божий человек здесь так же необходим, как вода для брюквы.

Она схватила его руку и поцеловала, и отец Ксавье сразу догадался, как именно следует истолковывать голодное выражение ее глаз.

– Как мне кажется, Вена переняла еретические взгляды так называемых реформаторов, – заметил он.

– Благодаря вашему присутствию дом Вигантов станет тем амбаром, в котором будут храниться семена истинной веры.

– Боюсь, я не смогу задержаться надолго.

– Каждый день, проведенный здесь с вами, – как теплый весенний дождь для наших полей.

Взгляд Никласа Виганта метался от жены к отцу Ксавье и обратно. Отец Ксавье вспомнил, как торговец однажды рассказывал ему, что его жена родилась в доме вольного землевладельца, разбогатевшего на выращивании турецкой пшеницы. Крестьянин мог бы избавиться от памяти о своем происхождении, если бы приложил к тому достаточно усилий, но не от своей манеры выражаться.

– Как поживает ваш сын, друг мой? – поинтересовался отец Ксавье. Он улыбнулся Терезии Вигант. – Во время нашей последней встречи ваш супруг поведал мне, что Господь благословил вас ребенком. Разумеется, вслед за первым последовало множество других детей. Или у вас родилась девочка, господин Вигант?

Один-единственный взгляд на их лица помог ему угадать половину несчастья, посетившего дом его бывшего делового партнера. Он придал своему лицу смущенное выражение, но косточки на абаке в его сердце начали, пощелкивая, перемещаться из стороны в сторону.

– Простите, я и подумать не мог…

– Ребенок умер, – подтвердил его догадку Никлас Вигант. – Умер во время родов. Сегодня он уже стал бы юношей, думающим о том, чтобы обзавестись собственной семьей.

– Я сама чуть было не умерла во время родов, – прошипела Терезия Вигант. – Это неправда, что в его смерти есть моя вина.

– Я никогда этого не говорил, – возразил Никлас Вигант.

– После этого случая я больше не могла иметь детей, – заявила Терезия Вигант и уставилась на отца Ксавье.

– Терезия, пути Господни…

– Я никогда, ни единого раза не жаловалась на пути Господни!

– Точно, на Господни пути – нет, – вздохнул Никлас Вигант.

– Не подобает мне судить, как вашему гостю, – ни в коем случае, – поспешно вставил отец Ксавье.

Терезия Вигант снова пристально посмотрела на него.

– И все же, – заявила она, – рассудите! Вы знаете моего мужа дольше меня. И он всегда произносил ваше имя с величайшим почтением. Рассудите нас. Скажите ему: то, что он сделал, неправильно.

– Терезия, я прошу тебя! Отец Ксавье устал с дороги.

– Вы правы, друг мой. Скромность не позволяет мне считать себя вашим поверенным лицом, и потому…

– Я всегда считал вас своим…

– Подсунуть мне своего ублюдка! – выкрикнула Терезия Вигант.

– Терезия, у ребенка есть имя!

– Но он от этого не перестанет быть ублюдком!

Оба уставились друг на друга, дойдя то того места, до которого они, без всякого сомнения, уже не единожды доходили.

– Я пытаюсь прочувствовать, насколько, должно быть, тяжело женщине, которой Господь не послал ее собственного ребенка, растить плод чресел другой женщины, – примирительно вставил отец Ксавье, скроив сочувственную мину.

Терезия Вигант развернулась и посмотрела прямо на него. Кровь отхлынула от ее щек, а глаза расширились.

– И потому ваш долг – принять этого ребенка. Сам Господь Бог направил вашего супруга.

– Сам Господь Бог! – буркнула Терезия. – Дьявол, святой отец, это был сам дьявол!

Лицо Никласа Виганта страдальчески исказилось. Он выглядел так, будто вот-вот расплачется, или начнет орать, или примется угощать кого-то зуботычинами.

– Дьявол, Терезия? – простонал он. – Агнесс – наше дитя, а ты говоришь о дьяволе?

– А что, прикажешь считать, что ты изменил мне не потому, что тебя на это подбил дьявол? – вскричала Терезия Вигант.

– Я никогда тебе не изменял, я тебе никогда…

– Это все ведьмин город виноват, – с трудом переводя дух, заявила Терезия. – Это он сбил моего мужа с пути истинного. Я всегда была против ведения торговли в Праге, отец. Прага – город нечистого. Потому-то он и его туда завлек, этого Вельзевула на троне кайзера. Потому-то он и покинул Вену, потому-то и отправился в это ведьмино болото, которое честный епископ Иоанн фон Непомук[16] проклял, испуская последний вздох. Сначала он попытался испортить Вену, когда после всех этих лет вернулся сюда; все говорили, что кайзер Максимилиан отослал своего старшего сына в Испанию, но взамен он получил черного дьявола, и скоро вся Вена пропахла его поганой душой. Однако Вена оказала ему слишком сильное сопротивление, и потому он убрался туда, где оказался среди таких же, как он, – в Прагу!

«Твоими устами, женщина, глаголет истина, – подумал отец Ксавье. – Испания изменила Рудольфа фон Габсбурга, но не так, как ты себе это представляешь. Испания всего лишь сломала его слабый дух, поскольку эта страна любит лишь тех, у кого он крепок. У тебя нет ни малейшего представления… Все, что у тебя есть, – это злость обманутой женщины».

– Прага такая же, как и любой другой город, – ожесточенно заявил Никлас. – Только красивее.

– Пока этот предводитель ведьм сидел в Вене, ни один честный католический епископ не хотел выполнять свои обязанности – вы знали это, отец Ксавье? Место епископа оставалось пустым! Когда он вернулся из Испании, Вену начали отравлять лютеранские и кальвинистские еретики, пока их не стало больше, чем истинно верующих католиков, и дело дошло до того, что еретики осмелились осквернить просвиру во время шествия в честь праздника Тела Христова, а единственное, что городской совет сделал, – запретил устраивать шествия, вместо того чтобы отрубить преступнику язык и обе руки!

– Терезия, не смей так говорить о кайзере!

– Кайзер принес в Вену грех, а ты принес грех в наш дом!

– Маленький ребенок – вовсе не воплощение греха! – заорал Никлас Вигант.

– Не ори на меня, Никлас Вигант! Я этого не заслужила! Я веду твой дом и твои дела, когда ты снова уезжаешь, и слежу за тем, чтобы не случилось никакого несчастья. А что делаешь ты? Ты залазишь на похотливое тело и ждешь, что я теперь буду содержать твоего ублюдка! Может, мне еще и полюбить его? Почему у твоей шлюхи не хватило мозгов просто выбросить ублюдка? Неужели здесь, в Вене, мало выгребных ям? Разве она не могла просто задушить его, как это делают другие незамужние матери? О нет, мастер Вигант, не надо мне ничего рассказывать – тут явно вмешались деньги, иначе она бы так и поступила, но ведь в твоем кошельке полно денег! Кто она, Никлас? Он угостил меня какой-то жуткой историей о сиротском приюте, отец, но, когда я потребовала, чтобы он отвел меня туда, отказался!

– Терезия, я просто не хотел, чтобы ты видела, что там…

– Твоя девка была шлюхой? Я ращу ублюдка падшей женщины, с которой ты утолял свою похоть? И не стыдно тебе идти к другой, когда я сижу дома и вполне могу выполнить свой супружеский долг?

– Я тебе не…

– О Господи, обращаюсь к Тебе в растерянности: так много незаконнорожденных детей умирает в больницах – разве Ты не мог забрать к Себе и этого ребенка? Ты лишил меня моего единственного, моего невинного дитя – так почему же Ты позволил жить плоду греха?

– «Приведите ко Мне своих детей», – говорит Господь наш Иисус Христос.

– Нет у тебя никакого права произносить слова Господа нашего, Никлас Вигант! Ты запятнал себя и принес грязь в наш дом. Скажите же ему, отец Ксавье, что он грешен!

Отец Ксавье, чье изумление росло с каждым словом Терезии, предпочел не открывать рот. Терезия топнула ногой.

– Я молчала, Никлас Вигант, я молчала, целых восемнадцать лет я и слова не сказала, потому что не хотела, чтобы гниль, которую ты принес в наш дом, выползла наружу. Но больше я молчать не буду. Я не позволю тебе открыто грешить! Ты уничтожил наш дом, Никлас, но я не дам тебе уничтожить еще и дом нашего друга!

Терезия Вигант сделала шаг назад. Лицо ее пылало.

– Отец Ксавье, если вы и вправду друг ему, вразумите его. А если он откажется послушать вас, тогда… тогда будьте моим другом и… и отлучите его от Церкви! Пусть лучше я увижу, как его убьют перед городской стеной, чем стану свидетелем того, как он сам препоручает свою душу дьяволу!

– Терезия!

У Никласа Виганта было такое лицо, будто его вот-вот стошнит.

Терезия на негнущихся ногах вышла из комнаты – королева, только что отдавшая приказ сжечь свою собственную страну перед лицом приближающегося врага. Ее страстность произвела впечатление на отца Ксавье. «Что бы ты смогла воспламенить своим огнем, женщина, – подумал он, – если бы не решилась сжечь в нем свою жизнь и жизнь своего супруга?» В комнате вновь повисло полное молчание, если не считать судорожных вдохов, с помощью которых Никлас Вигант пытался вернуть себе самообладание.

– Простите, что не нашел в себе достаточно решимости, чтобы покинуть комнату, – наконец произнес отец Ксавье. – Это явно не предназначалось для моих ушей.

– До такого у нас еще ни разу не доходило. Она окончательно перестала себя контролировать, когда я открыл ей свои планы насчет свадьбы Агнесс.

Отец Ксавье улыбнулся.

– Как всегда, вы беспокоитесь о будущем вашего дома, друг мой, и о ваших близких.

– Отец Ксавье, девочка не бастард! Вы должны мне верить.

– Меня это совершенно не касается, друг мой. Вы вовсе не обязаны передо мной отчитываться. Мое знание процессов, ведущих к тому, что мужчина начинает желать женщину, весьма поверхностно, и чувства в моем сердце давно превратились в пепел, однако я, надеюсь, понимаю, насколько сильными они могут быть в сердцах других мужчин.

– Но она… я ее… – Никлас Вигант вперился взглядом в лицо отца Ксавье. Неожиданно он воздел руки над головой, снова уронил их, тяжело опустился на сундук и уставился в пол. – Ребенок был сиротой. Я подозревал, что он умрет, если я не помогу. Ему было всего пару недель от роду, и он был так слаб, что походил на старика. Он держал глаза открытыми, но видел ли он что-нибудь и что именно, сказать не могу. Он все время таращился на меня, не мигая, этими своими широко распахнутыми огромными глазищами. Восемь из десяти детей в приютах умирают, отец Ксавье! Хотите знать, откуда мне это известно?

Никлас не стал ждать, пока отец Ксавье ответит.

– Потому что я уже и раньше думал о том, чтобы спасти ребенка из сиротского приюта и принять его в нашу семью. Поверьте мне, отец Ксавье, моя жена не всегда была такой, какой вы ее сегодня видели. Отсутствие детей ожесточило ее. Вы не найдете лучшей соратницы, которая бы так прекрасно вела и дом, и двор, и дела, и во всей Вене нет второй такой женщины, которая бы обходилась столь малым. И все равно она считает, что не справилась со своим долгом, потому что не смогла подарить жизнь ребенку. Я так часто думал, что это могло бы решить проблему: усыновление ребенка. Но я никак не мог отважиться. До того времени, когда этот ребенок уставился на меня своими глазищами и дал понять: «В твоих силах спасти меня. Так спаси же, Никлас Вигант».

– Успокойтесь, друг мой. Ваше великодушие мне известно. То, что вы сделали, вы посчитали правым делом в глазах Божьих.

– Да, я сделал то, что угодно Богу, даже если для вас это кажется богохульством! Известно ли вам, какие порядки в этих сиротских приютах? Да ими заведуют убийцы! Когда я вошел, мимо меня как раз проносили гроб. В нем было по меньшей мере три детских трупа, ничем не покрытых и уже присыпанных известью. Я просто не мог… я вспоминал увиденное каждый раз, когда смотрел ребенку в глаза.

– Да смилостивится Господь над их бедными душами, – благочестиво пробормотал отец Ксавье, осознавая уместность данной формулы. Он наблюдал за Никласом Вигантом, который тер глаза обеими руками и (в этом отец Ксавье был совершенно уверен) видел – и тогда, восемнадцать лет назад, и сейчас – своим внутренним взором не трех мертвых детей в гробу, а одного-единственного ребенка: своего собственного, того, чьему рождению он так радовался все время, пока они оставались в Мадриде, и которого, возможно, похоронили не в гробу, а просто завернутым в полотно, – этот безмолвный сверток, сделавший лишь один вдох и умолкший навеки.

– Я сделал пожертвование и забрал ребенка с собой. Нанял кормилицу, которая взяла ребенка к себе и выхаживала его шесть или восемь недель. Ребенок рос. Он не умер, никогда не болел и каждый раз, когда я навещал его, все время смотрел на меня своими глазищами. Я часто спрашивал себя и продолжаю спрашивать: не послал ли Господь Бог душу нашего умершего ребенка снова в этот мир, чтобы дать ей еще один шанс, и не ангел ли Господень устроил все так, чтобы нам с ней довелось встретиться?

Никлас Вигант провел руками по камзолу, наконец нашел платок в рукаве, вытащил его и высморкался.

– Простите, отец Ксавье, – извинился он.

– Не беспокойтесь, друг мой, – ответил монах и растянул губы в улыбке.

– Впоследствии я говорил себе, что с самого начала должен был открыться Терезии. Но тогда я боялся, что она не согласится со мной. Однако я и не подозревал, насколько справедливыми были мои опасения. Я тогда подумал, что если она отвергнет ребенка еще до того, как он появится в нашем доме, то я не смогу уже принести его к нам. Поэтому я решил сначала приехать вместе с ребенком – она увидит его и вскоре так же сильно полюбит, как люблю его я.

Никлас Вигант покачал головой и снова воспользовался платком. Отец Ксавье рассматривал осевшее, погрузневшее тело торговца, взгромоздившегося на сундук. Краем глаза он заметил какое-то движение возле двери и сразу, даже не глядя, понял: там стояла юная девушка, стройная, изящная, с гривой вьющихся темных волос, летящими бровями, сверкающими глазами над высокими скулами, – красота, которую не мог не заметить даже он с его слабым зрением, еще не созревшая окончательно и ни капли не похожая ни на Никласа, ни на Терезию Вигант. Он бы счел ее творением дьявола, созданным для того, чтобы сбивать мужчин с пути истинного, не знай он, что дьявол предпочитает иные методы работы. Юная дама в изумлении застыла в дверном проеме. Она двигалась с естественной грацией, наполнявшей каждую клеточку ее тела. Никлас Вигант прочистил нос. Он сидел спиной к двери. Отец Ксавье колебался лишь долю мгновения.

– И вот как случилось, что ваша дочь Агнесс на самом деле вовсе не ваша дочь, – громко заявил он.

– В прямом смысле не моя, однако…

– Поскольку вы забрали ее из сиротского приюта и привезли с собой сюда.

– Ну да, ну да.

Отец Ксавье свысока улыбнулся Никласу Виганту. Девушка замерла в проеме двери как вкопанная. Отец Ксавье почти физически ощущал исходящий от нее ужас.

– И вы никогда ей об этом не говорили?

– Нет! Я думал, что скажу ей об этом перед свадьбой. И несмотря на все сказанное сегодня Терезией, она тоже не открыла Агнесс правду о ее рождении. Я заставил жену пообещать, что она этого не сделает, и она сдержала свое слово.

– Вероятно, скорее из отвращения к ребенку и его происхождению, чем вследствие приличествующего женщине послушания.

Отец Ксавье увидел, как фигура в дверях вцепилась в косяк, чтобы не упасть.

– Не следует судить о Терезии, исходя из того, что она сегодня наговорила.

– А эти планы насчет свадьбы?

Отец Ксавье пожалел, что не может выйти из собственного тела и понаблюдать со стороны за тем, как он использует свое оружие – слова. Когда он по истечении некоторого времени анализировал проведенные беседы, то оценивал их с точки зрения фехтовальщика: защита – финт – выпад. Тактика боя отца Ксавье состояла из пары защитных приемов, за которыми шел целый ряд тщательно продуманных безжалостных выпадов, каждый из которых поражал жизненно важные органы.

– У меня есть один деловой партнер по имени Себастьян Вилфинг, – ответил Никлас Вигант. – Одновременно он и мой лучший друг. Его старшему сыну семнадцать лет; мы с Себастьяном решили, что объявим о помолвке наших детей сразу после окончания поста.

– О Господи, – произнесла фигура в дверях.

Никлас Вигант резко обернулся. Отец Ксавье сыграл безукоризненную пантомиму полнейшего изумления.

– Агнесс, – запинаясь, пробормотал Никлас.

– Боже мой, отец, – простонала Агнесс, – Боже мой, боже мой, боже мой!!!

Она резко развернулась и бросилась по коридору прочь. Никлас Вигант еле держался на ногах.

– Агнесс! – закричал он. Он кинулся вслед за девушкой. – Агнесс, дитя мое, подожди! И долго ты уже… и давно ты уже?… – В его голосе, доносившемся из узкого прохода, слышались истерические нотки.

Минуту отец Ксавье молча стоял в опустевшей комнате. «Вот так история, друг мой, – подумал он. – И я верю каждому твоему слову, начиная с ужасных описаний условий в сиротских приютах и заканчивая твоими многочисленными попытками набраться мужества, забрать из приюта ребенка и усыновить его. Ты солгал мне лишь в одном: этого ребенка ты нашел не в сиротском приюте в Вене. Не знаю, откуда именно ты его привез, и не знаю, почему ты солгал мне, но я возьму эту ложь на заметку».

Приняв решение, он тоже вышел из дома, чтобы догнать своего старинного партнера еще со времен Мадрида и помешать ему вовремя настичь свою приемную дочь и объясниться с ней, пока трещина между всеми обитателями дома Вигантов не превратилась в пропасть. Спускаясь по лестнице, отец Ксавье улыбался.

### 2

Агнесс пришла в себя только тогда, когда ноги отказались ей повиноваться, и свалилась на землю, как тряпичная кукла. Она так отчаянно хватала ртом воздух, что перед глазами у нее поплыли красные круги и возникло ощущение, что еще мгновение – и она задохнется. Снова и снова она вспоминала, почему сбежала. Шум в ушах сходил на нет, и она снова услышала голоса: «…что ваша дочь Агнесс на самом деле вовсе не ваша дочь. – В прямом смысле не моя. – И вы никогда ей об этом не говорили? – Из отвращения к ребенку и его происхождению…» Ее снова охватил ужас, но сил на бегство уже не осталось. Она понимала, что слова эти не могли оказаться ни злой шуткой, поскольку ее отец никогда так не шутил, ни ложью, так как не было никакой причины для того, чтобы выдумывать эту историю. Значит, это правда, значит, ее отец вовсе не ее отец, а ее мать вовсе не ее мать и вся ее жизнь – просто глупая комедия, в которой она, сама того не зная, играла ведущую роль. Агнесс не могла сказать, что во всей этой ситуации причиняло самую сильную боль: рассказ сам по себе; быстрота, с которой она поверила ему; то обстоятельство, что история полностью объясняла не всегда обычное поведение, редкие косые взгляды и не договоренные до конца фразы ее матери; осознание того, что правду узнал абсолютно чужой человек, в то время как саму Агнесс постоянно кормили сказками, или просто тот факт, что слова эти были произнесены человеком, к которому она испытывала абсолютную, чистую, невинную любовь и за чью нравственную чистоту она готова была поручиться, даже стоя на костре, – ее отцом. Целых восемнадцать лет он лгал ей.

Агнесс начала плакать и никак не могла остановиться. Она съежилась и закрыла лицо ладонями. В то время как мозг горел от воспоминаний о незнакомце, стоявшем в комнате, как невидимый горящий факел презрения и злобы, а в душе поднималась смесь разочарования, гнева и скорби, ее боль изливалась слезами в пыль на мостовой.

Агнесс Вигант только что убили, и все же она оставалась живой. Агнесс Вигант только что потеряла семью, и все же у нее были отец и мать. Агнесс Вигант только что обнаружила, что она ничто и даже меньше, чем ничто, меньше ничтожнейшего из ничтожных прислужников в ее доме, которые, даже не обладая ничем, обладали знанием о собственном происхождении.

Плечи ее тряслись от рыданий, и от этого содрогалось все ее тело. Она неожиданно ощутила себя одиноким листком, опадающим на землю с дерева. Она была им и еще многим другим, разрывающим сердце и сжимающим душу, заставляющим ее выть, как волчонок. Но одновременно она была лишь ребенком, неожиданно понявшим, что он один-одинешенек в целом лесу, и не решающимся хоть раз позвать на помощь, осознавая, что никто его не услышит.


Через некоторое время, полностью опустошенная, девушка затихла. Она подняла голову, провела по лицу рукой, липкой от песка и сырости, вздрогнула, отряхнула рукава и наконец села. Тело болело так сильно, как будто по нему хорошенько потоптались. Когда ей пришло в голову это сравнение, она фыркнула. Разве все было не так?

Она почувствовала, что слезы снова подкатывают к глазам, но сдержалась. Внутри у нее была пустота, все ее существование казалось хрупкой яичной скорлупой. Озноб пробрал ее до костей; мостовая была сухой, но сохраняла холод долгой зимы, который теперь полз по телу девушки. Агнесс уставилась на свои посиневшие руки и тяжело вздохнула.

– Агнесс Вигант, – прошептала она. Слова падали тяжело и хрипло. Глаза снова наполнились влагой. – Рифмуется со словами «в пропасть мигом».

– Данте бы в гробу перевернулся, – произнес рядом чей-то голос.

Девушка чуть не подпрыгнула от неожиданности, только сейчас осознав, где находится. Улица на последнем коротком Участке поднималась вверх и упиралась в деревянный мост. В бледном свете мартовского солнца дерево казалось черным, неровная земля внизу – серой и истощенной; горы приобрели цвет индиго, придававший им изрезанный вид, поскольку снег на их склонах сливался с небом. Она не видела реку, несущую свои воды под мостом, однако по правую руку в хаотической куче жались друг к другу дома, хижины и обветшавшие лачуги; глубокое ущелье, прорезавшее себе путь прямо между ними, наверное, и было рекой. Рядом с Агнесс, так близко, что она могла бы дотянуться до него, на корточках сидел какой-то человек. Волосы его были острижены очень коротко, как у крестьянина, мощные плечи растягивали камзол, сильные руки, да и все тело были литыми. Он смотрел на запад и щурился от неяркого солнца. Она разглядела пробивающуюся бородку на его скулах, делавшую его похожим на мошенника и значительно старившую его. Наконец он повернул голову и посмотрел на нее; от света, падавшего сбоку, резкие контуры исчезли, а лицо сделалось моложе. В его глазах прыгали блики. Он улыбнулся.

– Опять неприятности? – спросил он.

Агнесс смахнула с лица новую порцию слез.

– Как ты здесь очутился? – пробормотала она.

Не меняя положения, он посмотрел через плечо, и девушка невольно проследила за его взглядом. Это была одна из его способностей – заставлять ее смотреть в ту же сторону, что и он, как если бы то, что он рассматривает в данный момент, гораздо интереснее остального мира. Крыши и башни Вены матово поблескивали на фоне серо-зеленого леса; передовые городские укрепления бросали тени на покрытые гравием или травой ровные территории, окружавшие город.

– Оттуда, – ответил он и снова перевел взгляд на нее.

Улыбка на его губах отражалась в его глазах, однако полностью изгнать из них беспокойство ему не удалось.

Агнесс вздохнула.

– И куда ты идешь?

Он показал на нее.

– Сюда.

Она смущенно осознала, что отвечает на его улыбку. Изумление снова вызвало влагу в глазах.

– Зачем? – сдавленно прошептала она.

Он наблюдал за ней спокойно и не шевелясь.

– Зачем я здесь? В вашем доме случился небольшой переполох. Мастер Вигант кричал: «Отпустите меня, я должен догнать свою дочь!» А похожий на рыбу монах-доминиканец крепко держал его и говорил: «Вы только все усложните, друг мой!» Там была еще куча людей, которые глазели на происходящее и отпускали глуповатые замечания. Они запрудили улицу, поэтому мне ничего не оставалось, кроме как пойти проверить, что стряслось.

Агнесс сложила ладони перед лицом и беззвучно заплакала.

– Этот дьявол! – прошептала она. – Этот дьявол!

Она с трудом различила голос Киприана, говоривший:

– Этот доминиканец… я думаю, дядя Мельхиор вполне мог бы им заинтересоваться.

От его слов у нее снова по спине побежали мурашки. Мельхиор Хлесль, епископ Нового города Вены, дядя Киприана, был человеком, о котором ходило множество слухов. Его епископством, расположенным к юго-западу от Вены, руководили одновременно помощник архиепископа, официал[17] и канцлер, в то время как сам епископ пребывал в Вене и занимался своими личными делами. Многие считали, что у него Достаточно влияния при дворе для того, чтобы поддержать или ниспровергнуть самого кайзера. Люди перешептывались и надеялись, что епископ сейчас склоняется ко второму варианту с целью спасения государства от бездеятельности императора Рудольфа. Что же касалось Киприана, то люди подозревали, что его связь с дядей основывалась на всем известных вещах, а именно: епископ был единственным членом семейства Хлеслей, к которому Киприан испытывал безоговорочное доверие. Их отношения начались в тот день, когда различия во взглядах Киприана и его отца достигли драматической кульминации и епископ оказался единственным, кто встал на сторону Киприана. Для Агнесс епископ Хлесль был серой тенью, которую она не могла оценить и по отношению к которой у нее иногда возникало ощущение, что стоит ей обернуться – и она увидит епископа прямо у себя за спиной. Слова Киприана внушили ей страх, как будто интерес епископа к зловещему монаху-доминиканцу мог открыть дверь, за которой клубится хаос, и хаос этот первым делом поглотит ее, Агнесс.

– Что было нужно этому типу от твоего отца?

«И вот как случилось, что ваша дочь Агнесс на самом деле вовсе не ваша дочь…»

– Воскресить прошлое, – прошептала она, чувствуя во рту вкус желчи.

– Ты очень далеко ушла, нам надо бы вернуться.

– Вернуться? – с горечью произнесла она. – Куда?

Он ничего не ответил. Агнесс подняла голову и уставилась на него.

– Домой? – прошипела она. – Ты действительно хотел сказать: домой?

– У тебя есть возражения?

Она сглотнула. Горло болело, и ощущение было такое, будто она наелась осколков.

– Пару минут назад я не хотела знать, откуда тебе стало известно, что я убежала.

Агнесс чувствовала взгляд юноши. По его лицу нельзя было понять, о чем он думает, лишь в глазах она прочла тревогу, которую увидела и почувствовала еще во время их первой встречи: может ли он хоть чем-то помочь ей и хватит ли у него на это сил? Она лучше его самого знала, что сил у него непременно хватит.

– Я хотела понять, почему ты считаешь, что за мной стоит следовать.

Жалость к самой себе, которую она уловила в своих словах, вызвала у нее отвращение и еще один поток слез.

Он пожал плечами и помолчал, прежде чем ответить.

– Так заведено среди друзей, – наконец сказал он.

– Я того не стою.

Он промолчал. И хотя она знала, что ее последняя фраза кажется ему совершенно абсурдной и не заслуживающей ответа, она на долю мгновения возненавидела его за то, что он не сказал: «Нет таких усилий, которых бы ты не стоила».

– А знаешь, что я сегодня выяснила? – начала она, решившись нанести себе смертельный удар.

– Я знаю, что нам лучше бы вернуться домой, – ответил он.

Его тон заставил ее оторвать взгляд от мостовой. Он снова щурился. Только сейчас она заметила, что по улице, идущей от моста и вьющейся между домами, прямо между тускло отсвечивающими лужами разбросаны вещи. Она присмотрелась повнимательнее: осколки керамики, ботинок, сверкающие золотом обломки, похожие на разломанный балдахин, лоскуты одежды, очень много камней, большинство размером с кулак, – как будто на коротком отрезке улицы прошел удивительный град. Она испытала шок, осознав, что лужи были вовсе не из воды, а из крови; вдруг, как по волшебству, пара камней неожиданно оказалась прямо у нее перед глазами, и она увидела, что они в крови и к ним прилипли волосы…

На другой стороне улицы стояла группа людей. Они сжимали в руках камни. Холод ранней весны неожиданно сменился совершенно иным холодом, охватившим ее, а жалость к себе – сильным страхом.

– Киприан, – тоненьким голоском позвала она.

Киприан Хлесль выпрямился во весь рост.

– Просто встань и иди ко мне, – сказал он. – Мы отправляемся обратно в Вену.

– А где мы вообще находимся?

– Это деревня на сваях возле Вены, – ответил он, глядя, как она неловко поднимается на ноги. – Вон там старое кладбище перед воротами на Каринтию. Дорога, идущая через мост, ведет к старому месту казни и к Пряхе у креста.[18] – Он бросил взгляд на фигуры на той стороне улицы, все еще державшие камни и выстроившиеся вдоль всей колеи. Она посмотрела туда же и застонала. От страха у нее подкосились ноги, и Киприан взял ее за локоть и держал так, пока она не зашагала увереннее. – Далековато ты ушла от дома.

– Эти люди вон там… Что им нужно и что здесь произошло?

– Тебе известна история пряхи у креста? Она была невестой одного рыцаря, возглавившего Крестовый поход в Иерусалим, чтобы освободить его от неверных. Она ждала его месяц за месяцем и, когда сообщения из Святой земли стали совсем тревожными, дала такой обет: она будет каждый день сидеть на перекрестке двух трактов возле старого деревянного креста, прясть шерсть и ткать из нее покровы для всех, кто будет возвращаться из Крестового похода, до тех пор пока не приедет ее возлюбленный. Однако после долгого ожидания вместо возлюбленного приехал один из его оруженосцев и сообщил, что ее возлюбленный попал в плен к врагу и, скорее всего, к тому времени уже был казнен. Тогда она перестала ткать покровы, приготовила себе вместо них прочную одежду, приказала своему старому слуге купить ей кольчугу, шлем и меч и отправилась в путь, чтобы освободить своего возлюбленного. Она поклялась под старым деревянным крестом, под которым просидела столько времени, что не вернется домой раньше, чем освободит своего возлюбленного, или последует вслед за ним в могилу. С тех пор ни о нем, ни о ней никто ничего не слышал. Возможно, его все же казнили, а судно, на котором она плыла, перевернулось и она утонула; а возможно, она все еще ищет его. Лично я предпочитаю верить, что она нашла его и осталась вместе с ним в Святой земле, нарожала ему детей и они состарились вместе.

Агнесс искоса посмотрела на него. Он снова улыбался своей еле заметной улыбкой, и у нее появилось острое ощущение, что ей не удалось понять послание, зашифрованное в этой улыбке. Однако другое ощущение оказалось сильнее.

– Не нужно рассказывать мне всякие сказки, чтобы отвлечь, – грубовато заявила она. – У нас неприятности? Что это такое – остатки побоища?

Она подозревала, что ее слова не могли заглушить стук отчаянно колотящегося сердца. Мужчины на той стороне дороги отбрасывали длинные тени, нацелившиеся на них, как острые пики.

– Ангел-хранитель беглых дочерей простер над тобой свои крылья, – вздохнул Киприан. – Сегодня утром кучка упрямых прядильщиков-католиков пыталась провести здесь запрещенную процессию в честь Сретенья. Их к этому призвал священник деревушки Гумпендорф. Другая кучка, на этот раз упрямых прядильщиков-протестантов, Досрочно остановила движение процессии. – Он отбросил ногой камень, и тот лениво откатился, показывая то липко-красную, то светлую сторону. – В результате гарнизон красных мундиров из Верхнего Парадайсбастая[19] покончил со всем сразу: и с процессией, и с контрпроцессией, и с побиванием камнями, и с уличными боями. Ты прибежала сюда сразу после того, как все закончилось.

– А кто те люди, вон там?

– Это волки, которые всегда бродят по развалинам после таких вот историй…

– Но ведь мы им ничего плохого не сделали!

– На это обстоятельство, – нарочито спокойно сказал Киприан, – они великодушно закроют глаза.

Агнесс заставила себя идти дальше, пытаясь копировать расслабленную походку Киприана.

– А что мы теперь предпримем? – спросила она и почувствовала презрение к самой себе, уловив страх в своем голосе.

Они уже могли различить лица мужчин впереди. Те успели скроить преувеличенно изумленные мины, как если бы плохой комедиант пытался придать себе вид оскорбленной невинности. Агнесс понимала, что это лишь прелюдия к танцу, началом которого послужит возмущенный вопрос: «А что это вы тут делаете?» Уличным волкам доставляло удовольствие выдумывать предлоги для избиения, особенно в тех случаях, когда у них было явное преимущество в силе и они могли напасть без всякого предупреждения.

– Не волнуйся, – сказал Киприан. – У меня все под контролем.

В следующее мгновение он споткнулся, согнулся пополам, упал на колени, прижал руки к груди и начал отчаянно кашлять и отплевываться.

### 3

Андрей фон Лангенфель пристально смотрел через окно на сток для нечистот, впадающий позади дома во Влтаву. Он сначала должен был хорошенько протереть толстое стекло рукавом, чтобы увидеть хоть что-то. Он сделал это не задумываясь, поскольку в последние месяцы оно стало одной из его многих обязанностей в постоянно расширяющемся списке.

– Слушать, Андреа, сделать окна чисто, наука нуждаться в свете! Сделать камин чисто, наука нуждаться в свежий огонь! Сделать постель чисто, донна Лобкович снова хотеть получить пророчество! – Последняя фраза сопровождается лукавым подергиванием тяжелых век и дополнением: – А потом сделать так, чтобы тебя нет, пока донна Лобкович не уйти: мне не нужен публика в то время, когда я иметь женщина!

Зловонный, покрытый сажей осадок, лежавший на каждой поверхности в задней комнате маленького домика в безымянном проходе пронизанного каналами, грязного и сырого квартала к востоку от костела Девы Марии под цепью, было трудно удалить. Над этой местностью витал дух крушения; Андрей был достаточно чувствителен, чтобы уловить его. Здесь когда-то рыцари мальтийского ордена заложили первое здание будущего монастыря, охранявшее, как крепость, Карлов мост; благодаря ему выросли городские дома, чьи обитатели жили согласно законам мальтийских рыцарей; костел Девы Марии под цепью планировался как одно из грандиознейших зданий в Праге. Однако постоянная борьба с турками в Средиземноморье и большой оборонный флот, поддерживаемые центральным органом ордена, уже более полувека назад переселившимся на Мальту, истощили средства рыцарей. Битва под Лепанто, конечно, была победной, но она досталась ордену дорогой ценой – как в переносном, так и в прямом смысле и не дала сколько-нибудь Длительного эффекта. Церковь сейчас находилась в центре участка, окруженного потихоньку разваливающейся, крошащейся кирпичной кладкой и не оправдавшимися надеждами. К ее неоконченному фасаду и торчащим пенькам башен прилепились гниющие леса с развевающейся на ветру мешковиной, похожей на изношенный саван.

Андрей снова зажал в кулаке рукав своей рубашки и принялся протирать стекло. Неяркий свет мартовских сумерек попытался просочиться в помещение, однако вскоре оставил эти попытки. Здесь, в этом Богом забытом уголке Праги, все утопало в тени стен ветхих домов или увязало в мусоре; иногда, как казалось Андрею, все в этой маленькой части тонуло в безумии человека наверху, в Городе, – кайзера Рудольфа фон Габсбурга.

Андрей уже четвертый день сидел в одиночестве в маленьком домике. Он подозревал, что его господин и мастер больше не вернется, и чувствовал смесь странного сожаления и жалости к самому себе. Похоже, такая уж у него судьба – быть брошенным теми, на кого он полагался, и именно тогда, когда он осмеливался подумать, что самое плохое уже позади. Впрочем, похоже, ему на роду также было написано каждый раз складывать свою жизнь из осколков заново. Во всяком случае, Джованни Ското на той неделе как-то обронил, что кайзеру Рудольфу весьма понравилось его волшебство и в скором времени они закажут себе новый роскошный дом в переулке алхимиков в самом Городе. Теперь же единственным, что еще напоминало о существовании Джованни Ското, был жирный налет на стенах после его алхимических опытов. Где бы он сейчас ни находился, здесь его точно не было, а с ним ушли и все деньги, все платье и даже заплесневелый хлеб, которым они питались несколько дней и который так зачерствел, что его вполне можно было использовать в качестве краеугольного камня какого-нибудь оборонительного сооружения.

Мысли Андрея, однако, были не о сбежавшем господине и собственном неясном будущем – он глубоко погрузился в прошлое. К нему снова вернулся ночной кошмар, о котором он успел позабыть. Первые несколько лет жуткое сновидение посещало его нерегулярно, подобно посетителю, возникающему примерно раз в месяц и смущающему его иногда больше, иногда меньше. Бывали случаи, когда Андрей, прямо как в детстве, писался от всепоглощающего смертельного ужаса. Но ведь этот сон был не просто сном, а живым воспоминанием, каким-то образом получившим собственную жизнь и терроризирующим его. И лишь в последние пару лет он стал являться все реже, и Андрею почти удалось преодолеть страх перед возвращением кошмара. Однако вчера ночью сон снова напомнил о себе, обрушив на него звуки и картины, которые он так хотел забыть, что был готов отдать за это свою правую руку.

Снова и снова ему являлось искаженное лицо монаха, то, как он приближался к нему через монастырский двор, чтобы зарубить его топором, подобно тому как он проделал это с женщинами и детьми перед входом в монастырь, так же как он убил мать Андрея. Внезапно из разверстой орущей пасти убийцы показывалось блестящее острие арбалетного болта, и монах оседал, как пустая ряса, и падал на землю, прямо Андрею под ноги. Из его рясы выкатывалось что-то наподобие большой монеты, подскакивало на кочке и ударялось о ногу Андрея. Удар был несильным, но его хватило, чтобы вырвать мальчика из оцепенения.

Тогда Андрей развернулся и стал бросаться на прогнившие ворота монастыря, до тех пор пока они не соскочили наполовину с петель, переполз через развалины, пролез в щель между створками и перекладиной и вырвался на волю. Когда он мчался между хижинами крестьян, наблюдавших за монастырем и стоявших в почтительном отдалении у подножия невысокого холма, снег с градом уже перестали идти, а когда у него резко закололо в боку, солнце уже снова ярко светило. Андрей бежал и бежал, пока не упал на землю. Его вырвало вчерашним ужином – а вместе с ним и каждым жадно поглощенным словом из рассказа отца о сгоревших монахах, ужасных наказаниях и книгах, предназначенных аду и несущих гибель. Пока его рвало, монета из рясы монаха матово поблескивала у него перед глазами, хотя он и не помнил, как поднял ее с земли. Он сжал ее, уставился на нее пустыми глазами, смахнул с нее грязь и сунул за пазуху. Потом встал и снова побежал куда глаза глядят. Никто его не преследовал. Возможно, его и не видел никто, кроме убийцы, но тот был мертв.

Он бежал и бежал, пока его не подобрал купец, шедший с караваном, наверняка принявший его за юродивого и пожелавший сделать доброе дело – взять с собой слабоумного ребенка и отдать его в своем родном городе на попечение сострадательному брату. Когда несколько недель спустя к Андрею вернулся рассудок, он обнаружил, что находится среди сумасшедших разных возрастов, снова в руках монахов, и этого открытия вполне могло хватить, чтобы навсегда повергнуть его разум в пучину безумия. Но после первого приступа паники он взял себя в руки, и не прошло и нескольких ночей, как он сумел сбежать, воспользовавшись недопустимым нарушением – незапертыми воротами монастыря. Его поглотил водоворот большого города, в котором он очутился. Прошло какое-то время, прежде чем он узнал, что город зовется Прагой.

Он никогда больше не видел ни отца, ни мать; не было никакого сомнения в том, что оба погибли. Как назывался или где находился тот монастырь, в котором поиски его отца пришли к такому неожиданному концу, Андрей не знал. Впрочем, он и не пытался это выяснить.

Судьба решила, что будет справедливым привести его окольной дорогой через жизнь на улице, попрошайничество и кражу кошельков у богатых господ в руки человека, превратившего надувательство в искусство, – алхимика Джованни Ското.

Ското скупо выдавал информацию о собственной персоне; иногда Андрею приходило в голову, что итальянец возник ниоткуда и что он, Андрей, куда больше услышал о своем хозяине в переулках и пивных, чем от него самого: об откровенных демонстрациях волшебства, об изменении внешности и способности стать невидимкой, о могуществе, безжалостно использованном против князей и королей, и о предположении, что Ското – демон, выгнанный из ада, поскольку его боялся сам дьявол. Услышав это, мальчик твердо решил расспросить самого Ското, но у него почему-то ничего не вышло. Каждый раз после долгого взгляда в черные камешки, служившие алхимику глазами и, казалось, сверкавшие под всегда высоко поднятыми бровями, Андрей забывал, о чем хотел спросить. Возможно, таков был талант Джованни Ското: заставлять людей полностью забывать о том, что они собирались задать ему парочку неприятных вопросов.

Сам Андрей тоже не реагировал на всевозможные слухи. Он видел, как его господин ест, пьет и ходит в уборную; подслушивал, как он тяжело дышит, когда спаривается с очередной женщиной, которые гроздьями падали ему под ноги; был свидетелем припадков бешенства, когда ему не удавались его алхимические опыты, из чего заключил, что он, пожалуй, по сути своей нормальный человек. И этот человек снова сделался невидимым, после чего тихонько, как кошка в туманную ночь, улизнул из дому.

Андрей отвернулся от печального зрелища и выскользнул из комнаты. Войдя в другую (и последнюю) комнату дома, он уставился в темноту. Возможно, ему лучше всего было бы вот так же исчезнуть. Рано или поздно в дверь постучат, и хорошо, если это будет всего лишь владелец дома, вынужденный выбивать из постояльца каждый пфенниг. Андрей предполагал, что есть и другие кредиторы помимо мужей-рогоносцев, одураченных братьев и обведенных вокруг пальца отцов любовниц Ското, все еще не рассчитавшихся с алхимиком. Он знал, что у Ското среди других пражских алхимиков одни только враги, главные из которых – оба англичанина, приближенных к кайзеру. Никто так не ненавидит шарлатана, как его коллеги по ремеслу. В Праге было много людей, которые могли войти в дом в любой момент, найти вместо Ското Андрея и сорвать на нем свою злость. Последние восемнадцать лет Андрею как-то удавалось держаться подальше от опасности, и ему совсем не улыбалось снова столкнуться с ней вместо приютившего его пройдохи, а еще меньше – быть избитым вместо него. И все-таки он медлил. Его потрясло то, что сон так неожиданно вернулся. Невольно он ощупал свою рубашку и вытащил монету – единственное, что осталось у него с того времени помимо ужасных сновидений. Даже во времена жесточайшей нужды ему удавалось раздобыть еду и питье, не закладывая монеты. В какой-то момент он обнаружил, что она на самом деле представляет собой плоский медальон, открывавшийся с помощью потайной пружины. В медальоне хранились клочок грубого материала размером с ноготь, кусок посеревшего и растрепавшегося пера и щепотка пепла, запылившего остальные предметы. Значение этих символов ему разгадать не удалось. И сейчас он держал медальон в руке, спрашивая себя, не пришло ли теперь, после всех этих лет, время превратить медальон в деньги, как вдруг дверь вылетела из петель и упала на пол, а в помещение ворвалась группа вооруженных мужчин.

Один из них схватил Андрея, когда тот уже наполовину вылез из окна в задней комнате. Инстинкт крысы, обострившийся у Андрея за время жизни на улице и не успевший притупиться за два месяца спокойного существования, развернул его вокруг своей оси и приказал пуститься в бегство, когда солдаты еще только отчаянно моргали, пытаясь привыкнуть к тусклому освещению в комнате. Солдат втащил Андрея внутрь, схватил его за волосы, поднял голову и врезал кулаком прямо в лицо, наполовину оглушив его, после чего поволок свою добычу обратно в переднюю комнату.

Андрей почувствовал, как его поставили на ноги, и попытался стоять без посторонней помощи. Его ослабевшему взору предстал маленький седовласый человечек, чья дорогая одежда, казалось, осветила помещение.

– У него кровь на лице, – заметил он.

– Он напал на меня, ваша честь, – ответил солдат.

– Так, значит, вам повезло, что вы вообще в живых остались, верно, капитан?

– Ваша честь!

Андрей почувствовал, как напрягся державший его за локоть солдат. Он понимал, что именно на нем солдат сорвет свою злость, вызванную саркастическим замечанием старика, и надеялся, что тот не отправит его одного с солдатами. Его онемевшая челюсть начала пульсировать и отдаваться в голове резкой болью. Он оглушенно моргал и пробовал языком, не шатается ли зуб.

Старик обошел вокруг Андрея.

– Красивый парень, – отметил он. – Если вспомнить, каким успехом мастер Ското пользовался у женщин, можно было бы решить, что это он и есть. Но ведь это не он, верно?

Андрей засопел; не понимая, какого ответа от него ожидают, и руководствуясь многолетним опытом, говорившим, что от таких, как он, в большинстве случаев ответа не требуется, он промолчал.

– Где мастер Ското? – спросил старик.

Андрей открыл было рот, но снова закрыл его.

– Наверное, я недостаточно точно выразился, – предположил старик. – Итак: где этот гад ползучий, который задолжал кайзерской казне двенадцать тысяч гран[20] золотом и тысячу лот[21] серебром и которого мы по приказу его величества кайзера должны подвесить за яйца в клетке в Оленьем прикопе – не из-за пропавшего золота, а из-за экзотического орешка, который он украл из кунсткамеры его величества?

Старик скривился, как от зубной боли, но взгляда от Андрея не отвел. Юноша тоже не опускал глаз. Он снова открыл рот; на этот раз хотел что-то сказать, но не смог. В голове у него пронеслось: «Вот дерьмо!»

– Ну ладно, – проговорил старик. – Уберите его отсюда. Пусть четверо солдат осмотрят дом. Каждый уголок, каждый камешек. Если дом после этого не рассыплется, я решу, что вы не очень-то старательно искали.

– Ваша честь, этот дом принадлежит купцу Войтеху… – начал было капитан.

– Так что, по-вашему, он стоит больше, чем двенадцать тысяч гран золота, тысяча лот серебра и чертов орешек из Нового Света?

– Никак нет, ваша честь!

– Тогда прикажите своим людям начать поиски. А этот пойдет со мной.


Андрей, за все эти годы никогда не подходивший к Градчанам ближе, чем в последние месяцы, хотя и жил в лачуге под городской стеной, поразился бы пышности зданий, открывшихся перед ним за вторым внутренним двором крепости, если бы его не ослепили страх и паника. Вся левая сторона его лица горела от удара кулаком, а голова, казалось, раскололась надвое. Старичок ни слова не произнес за весь недолгий путь к сердцу Священной Римской империи, и солдаты скорее несли Андрея, чем подталкивали его.

К спутнику Андрея подбежал еще один старик. Он заламывал руки и тряс внушительным животом.

– Это не Джованни Ското, господин верховный судья Лобкович, – задыхаясь, заявил вновь прибывший.

– Мне это тоже известно, господин имперский барон Розмберка, – ответил верховный судья. В мозгу Андрея возникло смутное подозрение, что имя верховного судьи ему не так уж и незнакомо и что двух стариков нельзя назвать большими друзьями. – Похоже, птичка улетела.

– Боже мой, боже мой, – застонал Розмберка.

– А вы считаете, мы могли бы вытащить золото из этого мерзавца, даже если бы нам посчастливилось его увидеть? – Казалось, что верховный судья над чем-то размышляет. – Или чертов орешек?

– Кайзер совершенно раскис!

– Господи, да неужели в его кунсткамере нельзя найти какой-нибудь другой дерьмовый орех, которому он станет поклоняться? Да каждую неделю из его коллекции что-нибудь да пропадает, а тут ему непременно захотелось вернуть именно этот орех! Как будто он сам не отдал его посмотреть известному нам итальянцу!

– Нет, речь идет не об орехе.

– Но я специально…

– Речь теперь уже идет не об орехе. Теперь ему нужен Джованни Ското собственной персоной.

– Если это его устроит, он может вместо Ското подвесить за яйца его помощника. – Верховный судья ткнул пальцем в сторону Андрея, и у того сжалось сердце. – Ското удрал, и, бьюсь об заклад, не раньше, чем вчера. Если бы вы не требовали у него денег, он, возможно, не стал бы сбегать, не правда ли, мой милый Розмберка?

– Но он больше не хочет подвешивать Ското за яйца! – вскричал его собеседник.

– Нет?

– Нет, он хочет увидеть один из его колдовских трюков. Верховный судья молчал целую вечность, прежде чем протянуть:

– Что-о-о?!

– Его императорское величество простили алхимика, – простонал Розмберка. – И поскольку его императорское величество из-за своих гневных высказываний впали в еще большую меланхолию, нежели прежде, они желают, чтобы алхимик развеселил их своими кунштюками.

– А что на это говорит доктор Гваринони? – спросил совершенно сбитый с толку Лобкович.

– Лейб-медик кайзера говорит: «Тащите сюда этого алхимика, вы, проклятые идиоты, или я ничего не могу гарантировать».

Двое придворных уставились друг на друга. Затем перевели взгляд на Андрея. И если бы Андрей за последние три дня питался не только водой, он бы непременно наделал в штаны.

### 4

– Ни единого заклинания для вызова самого крошечного демона?

– Ни единого размытого изображения будущего в зеркале?

Розмберка и Лобкович тащили Андрея через коридоры Градчан, увидеть которые Андрей никогда и не надеялся. Стражи вытягивались, когда они спешили мимо них; слуги подобострастно кланялись и прижимались к домам; их отражения скользили по поверхностям зеркальных залов, гладко отполированных пилястров и дорогих застекленных витрин по бокам и, казалось, двигались с их скоростью. Раненая голова Андрея пульсировала в такт его торопливым шагам.

– Нет, – простонал он.

– Ни одного фокуса?

– Вовсе не обязательно устраивать настоящее волшебство.

У Андрея возникло чувство, что реальность иногда уплывает от него и остается в облицованных керамикой, мрамором, деревом или позолоченных комнатах, которые они проходили. Розмберка и Лобкович с удивительной скоростью ввергали его в пучину безумия. Он был слишком напуган, чтобы помешать этому.

– Ну, я знаю «Три дырки на один болт», – запинаясь, произнес он.

Лобкович так резко затормозил, что Розмберка и Андрей едва устояли на ногах. Старичок протянул руку вверх и схватил Андрея за воротник.

– Ты что же это, хочешь устроить оргию перед глазами кайзера, маленький засранец? – прошипел он.

– Нет-нет, – испуганно забормотал Андрей, – мы просто ее так назвали. Если сказать «Три колпачка для одной кегли», никому не будет интересно.

– Кто такие «мы»?

– Мы. Рыцари улицы. Я хотел сказать – уличные крысы…

– Он говорит о том сброде, который живет на улице, и у которого нет ни родителей, ни дома, ни хлеба, ни приличных манер, и который промышляет тем, что обворовывает и обманывает почтенных бюргеров, – объяснил Розмберка.

Лобкович моргнул.

– А, так ты об этой игре, – понял он. – Мне она известна под названием «Три монашки и отец настоятель». – Он неожиданно захлопнул рот и покраснел.

– Лично мне эта игра неизвестна, – заявил Розмберка.

Лобкович снова куда-то потащил Андрея.

– Вперед, вперед! – пыхтел он. – С кайзером нельзя играть в азартные игры.

– Особенно связанные с мошенничеством, – добавил барон.

– Так вы же вроде бы не знаете эту игру, мой дорогой Розмберка?

– Ну, я о ней слышал, – ответил тот и бросил убийственный взгляд на Лобковича поверх головы Андрея.

– Ну что еще? Что еще? Не напрасно же ты столько лет был ассистентом мастера Ското!

– Столько лет? – пронзительно вскричал Андрей. – Да он подобрал меня уже здесь, в Праге! И я ничего не делал, кроме как убирал за ним грязь!

Лобкович ударил себя ладонью по лбу и выругался, почти не замедлив движения вперед. Они как раз вошли в зал, чья ширина казалась больше, чем длина улицы перед домом Ското, и который протянулся так далеко, что звук их шагов отдавался сильным эхом, а потолок был таким высоким, что не уступал небу на улице. Они промчались через него галопом – с левой стороны показалась дверь на улицу. Барон и верховный судья провели Андрея через нее на лестницу, одна-единственная ступенька которой была больше, чем вся гостиная в доме на берегу Влтавы. Оба старых придворных, ни секунды не колеблясь, пошли в атаку на лестницу. Толстенький Розмберка свистел в ухо Андрею, как протекающий чайник.

– Может, стоит попробовать выпотрошить его прямо на глазах у кайзера? – предложил Розмберка, к которому дыхание вернулось только в конце лестницы. – Потому что он, похоже, ничего не умеет.

– Нет, – рявкнул Лобкович. – Не то чтобы мне было жаль этого каналью, но вид спутанных кишок лично меня не избавил бы от меланхолии.

Слова обоих стариков о пытке звучали в ушах Андрея набатом. Он, спотыкаясь, шел рядом с ними и был слишком охвачен паникой, чтобы ему пришла на ум мысль о побеге. Ему казалось, что на этом этаже они прошли точно такое же расстояние назад, что и на предыдущем – вперед. Будь ужас, овладевший Андреем, не таким всеобъемлющим, он бы, наверное, мог рассчитывать на неплохую возможность скрываться годами, если бы сейчас рванул прочь и углубился в покои дворца. Однако даже его инстинкты уличной крысы оказались замороженными; перед его мысленным взором выросла настоящая стена, к которой неслась и грозила расшибиться в лепешку его жизнь, и уличная крыса окоченела от страха.

– Кайзер будет требовать крови, если мы просто объявим ему о своей неудаче, – охал Розмберка. – Пожалуйста, не так быстро, Лобкович, у меня сейчас жила лопнет.

– Пусть лучше требует его крови, а не нашей, верно? – ответил Лобкович; из-за одышки голос его звучал сдавленно.

Андрея круто развернуло, мимо него промелькнули двойные створки парадных дверей, двое стражей вытянулись во фрунт, распахнули створки следующей двери с такой силой, что они стукнули о стену, и снова закрыли их, как только троица вошла в помещение. Неожиданно оба старика встали как вкопанные. Андрей попытался удержать равновесие. Розмберка рухнул на какой-то сундук и стал хватать ртом воздух, одновременно обеими руками обмахивая побагровевшее лицо.

– Все из-за дурацкого ореха! Я слишком стар для таких глупостей!

В комнате находились еще четыре человека. Один из них был высоким, худым и одетым во все черное, как испанцы, хотя и без свойственной им устрашающей элегантности. Вокруг его лысой головы был обернут кожаный ремень, с которого что только не свисало: длинная и тонкая кирка, металлические шпатели, ножницы с крошечными лезвиями и гораздо большими кольцами. Прямо перед его носом болтался отполированный металлический диск, на который он косил глаза. Длинная эспаньолка выглядела, как еще одна неестественная подвеска с непонятной медицинской функцией. Двое других были внешне ничем не примечательны, если не обращать внимания на неприкрытую ненависть, проступавшую сквозь изумление, с которым они разглядывали Андрея. Эти двое были знакомы Андрею – не так давно они позаботились о том, чтобы его хозяин, прибывший в Прагу с тремя обитыми бархатом каретами, уже через несколько месяцев покинул город, спасаясь от кучи долгов. Эдвард Келли и Джон Ди были любимыми алхимиками кайзера, и за короткое время им удалось дискредитировать и разорить прибывшего из Италии соперника. Андрей знал, что Ското тайно отомстил за себя, осчастливив сначала жен, а затем и любовниц обоих мужчин («Сделать кровать чисто, Андреа!»). Четвертый присутствовавший был карликом в шутовском колпаке и забавных туфлях с длинными загнутыми носами; он сидел на полу у единственной двери в задней части комнаты и рассматривал вновь прибывших во всем разуверившимися жабьими глазками.

– Это алхимик? – спросил мужчина в черном.

– Я решительно возражаю, – злобно заявил Эдвард Келли. – Того достойного дворянина из Италии никак нельзя называть алхимиком. Алхимия – это наука! И как бы там ни было, этот мужчина определенно…

– Нет, доктор Гваринони, – пропыхтел Лобкович и с трудом приподнялся. – Это тот, кого мы привели вместо него. Алхимик дал деру.

Келли и Ди обменялись быстрыми взглядами. Императорский лейб-медик покосился на Андрея из-за своего отполированного металлического диска.

– Merda [22], – вот и все, что он сказал.

– И что? – спросил Лобкович.

Врач пожал плечами.

– Пусть заходит.

Лобкович подтолкнул Андрея к двери. Врач торопливо шел рядом с ними, чтобы открыть ее, однако лишь слегка отодвинул ее. Карлик следил за ними своими вытаращенными глазами. Андрей вернул ему взгляд. Гном поднял толстый палец и постучал себя по носу.

– Удачи, приятель, – сказал он.

Неожиданно Андрей оказался в комнате, в которой ночь не то уже началась, не то вообще никогда не заканчивалась и где стоял тяжелый запах немытого тела, испражнений, заплесневелых продуктов и затхлых желаний. Восковые свечи устало коптили в темноте, прибавляя неприятных запахов; если бы кто-нибудь зажег заправленную рыбьим жиром лампу, то комната, наверное, взлетела бы на воздух. Дверь за спиной Андрея, мягко щелкнув, неумолимо закрылась.

– Мастер Ското? – раздался глухой, как из могилы, голос.

Андрей едва сдержался, чтобы не заорать.

– Э… э… э… – только и смог произнести он.

– Мастер Ското?

Андрей упал на одно колено.

– Нет, ваше величество, – начал он. «Нет, ваше величество, я только лакей человека, который облегчил казну вашего величества на целый ларь золота и серебра, не говоря уже о чрезвычайно ценном… э… орехе. Человек, которого ваше величество желает видеть, дал деру, но я здесь, и ваше величество может приказать вспороть мне живот и выпустить наружу кишки, поскольку у меня нет ничего, что могло бы развеселить вас, кроме игры "Три дырки на один болт", но это мошенничество, и ваше величество вряд ли найдет забавным обман сначала со стороны господина, а потом и его слуги». Мысли Андрея со скрежетом остановились. Он дрожал всем телом. – Нет, ваше величество, – повторил он.

Среди теней под балдахином над стоящей в центре комнаты кроватью зашевелилась еще более темная тень. Кожаные ремни, на которых висела кровать, заскрипели. Нечто массивное выкатилось из-под покрывал и, охая, встало. Андрей заметил, как просел паркет, когда тень перенесла свой вес на ноги. Одна из свечей стала двигаться вместе с кайзером, когда он, тяжело ступая, направился к Андрею, а перед ним стеной двигался запах человека, много дней лежавшего в выделениях собственного тела и не беспокоившегося по этому поводу. Андрей услышал металлический скрежет, а затем свеча неожиданно оказалась прямо у него перед глазами, и одновременно к его горлу прикоснулось что-то ледяное. Андрей пискнул, как котенок, и почувствовал, как нижняя часть его живота превращается в месиво.

– Чего ты хочешь? – спросил его кайзер.

Слова донеслись тремя волнами невыносимого смрада. Давление клинка меча на горло было для Андрея подобно прикосновению косы великого Жнеца. Он уставился в придвинувшееся к нему лицо, наполовину ослепленный пламенем свечи, и увидел мутные глаза, чьи нижние веки так сильно отвисли, что была видна их внутренняя сторона; тестообразные, обвислые жирные щеки, на которых пробивалась белесая, как плесень, щетина; длинный крючковатый нос и тяжелую нижнюю губу, свешивавшуюся в мелкие заросли бороды и влажно поблескивавшую. Андрей снова ощутил пустоту внутри, как в тот день, когда застреленный монах упал на землю прямо перед ним, и рефлексы взяли власть над его телом, поскольку его дух временно отключился от происходящего.

– Я хочу рассказать вашему величеству одну историю, – услышал Андрей свой шепот. – Меня зовут Андрей фон Лангенфель, я никто и ничто, и я не умею ни вызывать демонов, ни показывать картинки в зеркалах. Но я могу рассказать вашему величеству одну историю, историю с загадкой, и, если вашему величеству удастся ее разгадать, вы также спасете мою душу.

– Даже священники не могут спасти душу, – возразил кайзер Рудольф. – Все, что они предлагают, – обман.

– Я предлагаю историю, – сказал Андрей. – И предлагаю спасение моей души. – Его руки шевелились в камзоле сами по себе, давление клинка усилилось, но Андрей уже вытащил медальон и держал его в свете свечи. – Вот этим моя история заканчивается, – продолжил он, – однако я убежден, что начинается она этим же. Это и есть загадка. Хочет ли ваше величество послушать мою историю?

Лицо кайзера отодвинулось от пламени свечи. Клинок по-прежнему прижимался к шее Андрея. Пустота у него внутри снова начала наполняться жизнью, и юноше показалось, что только сейчас он осознал, что сделал. Его вытянутая рука, сжимающая медальон, висела в темноте и начинала дрожать.

Неожиданно давление лезвия исчезло. Паркетный пол затрещал и захрустел. Огонь свечи снова переместился к кровати. Что-то с грохотом упало на пол; судя по звуку, это был небрежно оброненный меч. Кровать заскрипела.

– Подойди ко мне, сын мой, – донесся голос из тени под балдахином. – Я хочу послушать твою историю.


Час спустя Андрей открыл дверь, ведущую из спальни кайзера в переднюю. На него уставились пять пар глаз. Он опустил взгляд и обнаружил последнюю пару глаз навыкате. Карлик кивнул, и Андрей кивнул ему в ответ. Он предусмотрительно закрыл за собой дверь.

– Его величество спит, – сказал он и удивился, как сильно охрип его голос. – Его величество желает, чтобы его разбудили через два часа. К этому времени к его услугам должны быть горячая ванна и императорский купальщик, а горничным следует снять занавеси и постельное белье и сжечь их. После этого его величество желает кушать.

Лобкович покачал головой. Остальные молча, по-рыбьи, шевелили губами.

– Я не знаю, что ты сделал, мой мальчик, но мы все тебе благодарны, – заявил Лобкович.

– Я тоже этого не знаю, – ответил Андрей. Он посмотрел Лобковичу в глаза и попытался широко улыбнуться, но мышцы отказались подчиниться ему. – Однако ко мне теперь следует обращаться не «мой мальчик», a tabulator principaux [23].

Верховный судья вытаращил на него глаза. Андрей вспомнил, как они с бароном на лестнице совершенно хладнокровно советовались о том, стоит ли предать Андрея смерти, чтобы развеселить императора. Неожиданно лицевые мускулы проснулись; он заулыбался и повернулся к Розмберке.

– После еды его величество желает получить готовую дырочку. А пожалуй, лучше три дырочки, не правда ли, мой дорогой Розмберка?

Сказав это, он бросил Лобковичу какой-то предмет черного цвета размером с голубиное яйцо, которое все время держал в руке. Верховный судья неохотно подхватил его.

– Ой, – сказал Андрей. – Орех нашелся. Он лежал под подушкой его величества. Вы ведь позаботитесь о нем, мой дорогой Лобкович?

### 5

Киприан, шатаясь, поднялся на ноги.

– Не волнуйся, – задыхаясь, бросил он через плечо. Он тащил Агнесс за собой, бредя по полю из камней и уничтоженной католической гордости. – Не волнуйся. – Он снова закашлял.

Агнесс шла за ним на непослушных ногах. То мгновение, в котором Киприан неожиданно согнулся пополам, снова и снова прокручивалось у нее перед глазами. Шок от увиденного едва не бросил на землю ее саму. В мозгу у нее забилась мысль: «Если он болен, то не сможет защитить меня от тех парней!» Ее сразу сменила другая, куда более тревожная: «Если он болен, чем я смогу ему помочь?» Тут у нее возникла третья мысль, заставившая ее забыть первые две: «Он не может быть болен, я еще ни разу его больным не видела, ему просто пыль в горло попала, и это вместе с холодным ветром, наверное, просто…»

Бандиты смотрели на них, широко разинув рты. Они уже перестали поигрывать камнями. Они не проронили ни слова, и это подсказало Агнесс, что они не уверены в себе. Киприан поднес руку ко рту и снова закашлялся. Взгляды разбойников, как один, обратились к нему. Агнесс и Киприан уже почти подошли к ним. Агнесс с ужасом поняла, что Киприан пошел бы прямо на них, если бы она его не удержала. Она слышала его тяжелое дыхание и стоны и видела, как он пытается выпрямиться.

– А что это вы тут делаете? – спросил главарь банды, растягивая слова.

В его голосе Агнесс уловила нотку сомнения. Он и большинство его товарищей были одеты в короткие куртки с плетеным шнуром на плече, как это было принято у студентов. У остальных одежда была более поношенной. Студенты, наверное, были всего на год-два старше Киприана и Агнесс, остальные – даже моложе.

Киприан молчал. Судя по его виду, ему не хватало воздуха. Взгляд Агнесс метался от одного студента к другому. Ее сердце, пожалуй, колотилось еще сильнее, чем до этого, у моста.

– Вы опоздали к началу процессии? – с издевкой спросил один из них. – Грязные католические свиньи!

– Пропустите нас, – попросила Агнесс и услышала, как дрожит ее голос.

– Да, пропустите нас, – хрипло прошептал Киприан. Главарь банды повернулся к нему.

– О-о-о, пропусти-и-ите нас, пожалста-пожа-а-алста! – пропел он и ухмыльнулся. – Сначала вам придется выполнить пару условий.

– Кто вы такие, чтобы диктовать мне условия? – возмущенно спросила Агнесс, с отчаяния решив следовать известному принципу: волкам нельзя показывать свою слабость, сколько бы у них ни было ног – четыре или две.

Киприан одновременно с ней спросил, задыхаясь:

– Какие еще условия?

Большая часть того, что сказал главарь банды, потонула в новом приступе кашля, заставившего Киприана так сильно наклониться вперед, что он чуть не упал на землю. Агнесс разобрала только отдельные слова:

– …проклясть Папу… окрестить так называемую Деву Марию шлюхой… назвать так называемую святую католическую церковь кучей помета… а эту твою грязнулю…

Последнюю фразу она вообще не поняла, но жест в ее сторону, сделанный говорившим, был таким неприличным, что до нее дошло, что под ним подразумевалось. Холод сковал ее тело.

Киприан с трудом выпрямился. Он протянул к ним правую руку.

– Нам неприятности не нужны, – прошептал он.

Разбойники уставились на его руку. Некоторые из них невольно сделали шаг назад. Киприан перехватил их взгляды и посмотрел на свою ладонь. Агнесс будто ударили, когда она увидела кровь на его руке. Киприан тут же спрятал руку за спину, но все ее уже увидели. Он начал что-то говорить, но не смог произнести ни звука.

– И это все, на что вы способны? – презрительно спросила Агнесс и обнаружила, что заслонила собой Киприана. – Это же каким мужеством надо обладать, чтобы угрожать женщине и больному? Да что ж вы за мужчины?

Главарь банды выкатил глаза.

– О, она защищает своего любовничка, – воскликнул он. – Смотри, чтобы он не облевал тебя, когда будет вылизывать твою щелку!

Он засмеялся, но смех остальных был не очень-то радостным.

– О черт, Фердль, ты видел кровь у него на руке? – спросил один из парней и переступил с ноги на ногу. – То есть…

– Дай я поговорю с ними, Агнесс, – попросил Киприан.

Девушка подняла руку, не вполне осознавая, что делает, и потянула его назад. Ее страх больше не мог расти, и она почувствовала, что он превращается в ярость.

– Исчезните, – бросила она. – Сматывайте удочки, подонки!

Она слышала, как эти слова произносила ее мать, когда слуги нарушали одно из правил дома Вигантов, и ни разу не видела, чтобы обруганный таким образом слуга хотя бы попытался возмутиться.

– Я вспомнил, откуда знаю эту шалаву! – неожиданно вскричал один из бедновато одетых молодчиков. – То-то У меня все время было такое чувство, что…

– На что это ты намекаешь, идиот? – спросил его главарь.

– Моя мама работала в ее доме, когда я был маленьким, – посыпал словами парень. – То есть в доме ее родителей. Ее мать выкинула мою маму на улицу! Это же проклятые католические свиньи, Фердль, худшие из всех! Они выгнали мою маму только за то, что ее чертова мать, – он с ненавистью показал на Агнесс, – пронюхала, что моя мама сходила послушать протестантскую проповедь.

– Так ты что, был католическим ублюдком? – спросил один из бандитов и ухмыльнулся говорившему.

– Мы с мамой перешли в протестантство, так что не нервируй меня, дурак! И вообще займись этой шалавой, а от меня отстань!

Главарь бандитов пристально рассматривал Агнесс. Сцепив зубы, она ответила на его взгляд и непроизвольно сглотнула, когда его глаза стали бесцеремонно шарить ниже ее талии. У нее возникло ощущение, что по ее животу прополз широкий липкий язык.

– Тут, похоже, запахло компенсацией, – заявил главарь. – Мой друг очень беден, из-за того что твоя мамочка выгнала его мамочку. А у бедных нет никаких шансов с бабами. Я предлагаю, чтобы ты кое-что ему позволила, чтобы все исправить.

– А разве не все мы бедные? – спросил какой-то бандит.

Остальные засмеялись. Казалось, они совсем позабыли о Киприане.

– К этому я и вел с самого начала, – заявил главарь и повернулся, чтобы подмигнуть своим соратникам.

Агнесс почувствовала, что кто-то оттолкнул ее в сторону. Киприан, спотыкаясь, вышел вперед.

– Довольно! – выдавил он из себя. – Быстро бегите прочь, иначе… – Он неожиданно завопил, упал на колено и засунул ладонь под мышку. – А, черт, больно-то как! – закричал он. Он свалился на бок и, к полному ужасу Агнесс, начал качаться из стороны в сторону и стонать: – Бубон лопнул, идиоты несчастные! Господи, как больно! Приведите врача, черт бы вас побрал, приведите врача, я этого не вынесу! Бубон, проклятый бубон!

Главарь банды раскинул руки и начал оттеснять своих людей назад. Он побледнел.

– Вот дерьмо, у этого козла чума! – прошептал кто-то.

Один из бандитов развернулся и, ни слова не говоря, бросился бежать. У главаря шевелились губы. Перед внутренним взором Агнесс возник образ умирающего Киприана, мечущегося на одре и вопящего от боли; образ мертвого, покрытого известью Киприана на дрогах; образ трупа, скатывающегося в общую могилу умерших от чумы; образ ее самой, выглядывающей из окна комнаты дома ее родителей на Кэрнтнерштрассе и знающей, что она больше никогда не увидит, как крупная фигура ее друга меряет шагами улицу, а его лицо выражает обычную смесь любопытства, легкой иронии и внимательности; знающей, что никогда больше она не почувствует легкого прикосновения к своему плечу, когда он неожиданно оказывается прямо позади нее в толпе и делает какое-то замечание, от которого ей хочется смеяться; знающей, что никогда больше она не почувствует это редкое вибрирующее ощущение, когда она замечает, что он искоса посматривает на нее и на какое-то мгновение забывает сдерживать блеск в глазах; понимающей, что все это время она совершенно неверно оценивала свои чувства к нему и сильно недооценивала его чувства к ней.

«Беги!» – закричал ее инстинкт самосохранения.

«Останься», – мягко попросило ее сердце.

Это внутреннее противоречие заставило ее тело замереть. В ее ушах звенел выкрик главаря банды: «Чума! Чума! Чума!»

«Ему уже не поможешь! Беги, беги как можно быстрее!»

«Останься!»

Два голоса в ее голове были одинаково могучими. Она посмотрела на стонущую фигуру на земле: никогда она не думала, что увидит Киприана в таком состоянии.

– Бегите, идиоты! – закричал главарь банды и резко развернулся.

Парни начали удирать.

Неожиданно верх взяло ее сердце. Она упала на колени рядом с Киприаном, перевернувшимся на живот и съежившимся.

– Стойте! – закричал молодчик, чью мать в свое время прогнали из дома Вигантов. – Это же уловка!

– Черта с два уловка! – проревел главарь банды, уже успевший отдалиться на безопасное расстояние.

Киприан застонал. Агнесс бессильно положила руку ему на плечо. Оставшийся в одиночестве бандит рванул с места, в два прыжка покрыл расстояние, отделявшее его от Агнесс, схватил ее за волосы и оторвал от Киприана. Агнесс закричала и упала на землю. От боли из глаз брызнули слезы. Разбойник попытался оттащить ее подальше.

– Это все неправда! – закричал он. – Я и этого типа тоже знаю. Он живет рядом с нами! – Несмотря на головную боль, Агнесс уловила ярость и удивление своего истязателя. Создавалось впечатление, что его соратников тут никогда и не бывало. Лишь вдалеке слышались торопливые шаги. – Этот козел очень изобретателен!

– А ведь ты прав, дружище, – мелодично произнес голос Киприана.

Агнесс вытаращила глаза от изумления. Киприан стоял прямо перед ней, и на его губах играла привычная полуулыбка. Но он смотрел не на нее, а прямо в глаза тому, кто схватил ее за волосы.

– Я так и знал! – закричал бандит. – Но на этот раз ты просчитался, я таких, как ты, на завтрак ем!

Кулак Киприана пролетел рядом с лицом Агнесс и врезался во что-то, что затрещало и сломалось. Пальцы, державшие ее волосы, разжались. Парень за спиной взвыл. Киприан нанес еще один удар, и послышался странный чавкающий звук. Агнесс рывком отодвинули в сторону. Бандит взвыл еще громче прежнего. Киприан сделал шаг мимо Агнесс. Она обернулась.

Парень, шатаясь, отошел назад, закрывая ладонями лицо. Из-под его пальцев бежала кровь и капала на землю. Голос его звучал глухо: «Ты, грязная свинья», – пробормотал он; его горло издавало булькающие звуки. Он высоко поднял руки – нижняя половина его лица была вся в крови, расплющенный нос приобрел багровый оттенок – и совершил удивительный прыжок, в конце которого его нога рванулась вверх. Киприан остановил рывок обеими руками, схватил противника за ногу, нанес ему очередной удар по подбородку и резко повернул его ногу вокруг оси. Парень тяжело рухнул на землю. Он закричал от боли и ярости, перевернулся, подняв тучу пыли, и снова вскочил на ноги. Его рука нырнула за пазуху и вытащила нож. Киприан ударил его кулаком по запястью, нож отлетел в сторону, а второй кулак юноши исчез под ложечкой противника. Тот снова упал на землю и согнулся от боли.

– Я… тебя… сделаю… – простонал он и нащупал камень размером с кулак, одновременно пытаясь подняться на ноги. Дыхание с присвистом вырывалось из его сломанного носа.

– Нет, хватит, – ответил Киприан.

Он крепко сцепил ладони и нанес сильный рубящий удар в висок противника. Тот свалился на землю, как мешок, перевернулся на спину и застонал, впав в полубессознательное состояние. У него подергивались ноги, но он больше не пытался продолжить битву. Киприан постоял рядом с ним и покачал головой. Затем повернулся к Агнесс.

– С тобой все нормально? – спросил он. – К сожалению, я недостаточно быстро соображал, иначе догадался бы, что он схватит тебя за…

– Я думала, ты умираешь от чумы, – перебила его Агнесс. Это было первое, что пришло ей в голову.

– Прости меня, – ответил он. – Нужно было, чтобы они в это поверили. Поэтому я не мог тебя предупредить. Прости.

– Я думала, – продолжила она и безрезультатно попыталась проглотить ком, стоявший в её горле, – что вижу, как ты умираешь.

– Прости меня, – попросил он в третий раз.

Она расплакалась.

– Я думала, – запинаясь, пробормотала она, – а потом я неожиданно поняла – и мне стало так больно!

– Ш-ш-ш, – проговорил он, шагнул к ней, но затем остановился. – Я вовсе не хотел напугать тебя. Но с ними со всеми одновременно я бы ни за что не справился.

– Твоя рука… ты харкал кровью…

Киприан посмотрел на свою руку. Костяшки пальцев были разбиты. Он перевернул руку ладонью вверх.

– Когда я в первый раз упал на колено, то вытер ладонью кровь с одного из камней. Когда я кашлял, мне нужно было просто сплюнуть в руку, и получилось правдоподобно. – Он вытер ладонь о брюки и снова посмотрел на костяшки. – А вот это уже по-настоящему. – И стал посасывать поврежденное место.

– Черт тебя возьми, Киприан, ты идиот, – неожиданно вырвалось у нее. – Как ты мог позволить мне думать, что ты умираешь?! Разве так поступают с друзьями?!

Он пожал плечами и опустил руку. Агнесс покрыла расстояние между ними одним прыжком. Ею овладело смешанное чувство: облегчение, радость, ярость и преодоленный страх ураганом пронеслись в ее сердце. Она понимала, что выдержать это смятение можно лишь одним способом – прикоснуться к Киприану.

– О боже, как это ужасно! – всхлипнула она и упала Киприану на грудь.

Юноша обнял ее, прижал к себе, и покачивал из стороны в сторону, дав ей вволю поплакать в его камзол, и гладил по голове, пока она не успокоилась. Наконец она оторвала лицо от его груди, и посмотрела на него снизу вверх – на сверкающие глаза, широкое лицо под коротко остриженными волосами, небольшие ямочки в уголках рта, и почувствовала, что все будет хорошо, пока это лицо склоняется к ней, а эти руки так крепко ее держат.

– Зачем ты прибежала сюда? – спросил Киприан.

На ее сердце, только что открывшееся, легла тень при воспоминании о холодных словах чужака и ответе ее отца. Она чувствовала нежные прикосновения Киприана, исходящий от него запах дорожной пыли и пота и попыталась сказать ему, что на самом деле она незаконнорожденная, что ее жизнь – сплошная ложь, что она сбежала, узнав то, о чем втайне всегда подозревала, и что к побегу ее склонила не столько неожиданность известия, сколько подтверждение того, чего она в глубине души так боялась. Однако ее сердце оттеснило все эти мысли, и вместо них она произнесла:

– Боже мой, Киприан, мой отец хочет выдать меня замуж!

### 6

Наступило прохладное июльское утро с легким, веющим с гор бризом – и тем не менее по всей горе Памплона пахло застоявшейся мочой. Отец Эрнандо скривился и попытался обогнать пилигримов, идущих в Сантьяго-де-Компостела поклониться мощам святого Иакова, карабкавшихся от Франкинских ворот к собору, груженных грехами, от которых они надеялись избавиться за время своего паломничества и которые они в начале своего пути почти не чувствовали; однако чем ближе они подходили к Сантьяго-де-Компостела, тем тяжелее становились их грехи. Запах святости в испанских городах у подножия гор, казалось, удваивал вес груза. Но для отца Эрнандо это был лишь запах, исходящий от пропотевших плащей и смешивавшийся с резким запахом быков. Он снял очки, спрятал их в руке и протиснулся через шаркающую толпу, казавшуюся ему теперь всего лишь сборищем расплывающихся и двоящихся перед глазами призраков; очки, по крайней мере, повышали резкость изображения, хотя уже и не избавляли полностью от раздвоения очертаний. Путь к Куэста де Санто-Доминго был ему настолько хорошо знаком, что он не сбился бы с него, даже если бы ослеп окончательно. «Возможно, скоро тебе все-таки придется искать его на ощупь, – произнес голос в его голове, – ведь тебе уже через год пришлось заказывать новые стекла для очков».

Перед статуей святого Фермина был воздвигнут алтарь; служба закончилась, но вокруг еще стояли группки возбужденных людей. Был третий день фестиваля Сан-Фермин, и у жителей Памплоны впереди еще оставалось целых шесть дней, полных празднеств и бычьей крови, – и улочки их города воняли точно так же, как палатка проститутки в немецком военном лагере. Отец Эрнандо снова надел очки и внимательно огляделся. Через пару мгновений он заметил пурпурный берет, окруженный металлическими шлемами, проложил себе дорогу к нему, стал на колени и поцеловал оба протянутых ему кольца.

– Что слышно? – спросил кардинал де Гаэте.

– Пара молодых людей в различных частях города якобы заключили пари на последний день Сан-Фермина: кто из них сможет дольше всех бежать перед быками, когда их выпустят из загонов и погонят через весь город. Того, кто добежит до самой арены, ждет лавровый венок победителя и, без сомнения, значительное денежное вознаграждение. Большинство членов camera de comptos [24] считают этот план святотатством, однако не знают ничего наверняка и спорят, что следует предпринять и следует ли вообще. Потому, скорее всего, план удастся, а после происшествия все еще долго будут ругаться, выясняя, почему его сразу же не запретили.

– Мы имеем в виду: что слышно о другом деле? – пояснил кардинал Мадруццо.

– Ему прекрасно известно, что мы имеем в виду, – возразил кардинал де Гаэте. – И, думаю, мне ясно, что он хочет сообщить нам своим рассказом.

– Святой отец в Риме снова пытается разобраться, отчего умер его предшественник. Его святейшество Григорий XIV и его святейшество Урбан VII дружили еще с того времени, когда оба были кардиналами. Несмотря на свои многочисленные болезни и вообще слабое здоровье, святой отец уделяет этому вопросу много сил.

– Помимо его попыток запретить заключение пари на исход избрания кардиналов и Папы и надеть красные кардинальские шапочки на парочку его любимцев? – выплюнул кардинал Мадруццо.

– Ведите себя потише, Мадруццо, – приказал кардинал де Гаэте. – Хватит с нас и того, что наш друг Факинетти тормозит наши действия и во всем сомневается. Не позволяйте себе из-за мелкой ревности отвлекаться от наших грандиозных планов и разжижать мозги. Мы все должны действовать сообща.

Отец Эрнандо порылся в своей рясе и выудил оттуда тонкий свиток.

– Это сообщения, доставленные последними тремя почтовыми голубями; птицы прилетели в Мадрид примерно Два месяца назад, а вылетели из Вены. В письмах не содержится никаких новых сведений, однако мы и не договаривались, что отец Ксавье будет сообщать о своих шагах через определенные промежутки времени или что он также обязательно даст нам знать о своей поездке в Прагу.

Он передал сверток кардиналу де Гаэте. Старый кардинал нарочито небрежно провел пальцем по печати. Отец Эрнандо с трудом сдержался, чтобы не улыбнуться. «Да будут благословенны ловкость пальцев, огонь свечи и лезвие, тонкое, как листок бумаги», – подумал он. Он не смог прочитать зашифрованное послание, но у него было достаточно времени, чтобы тщательно скопировать его по пути из Мадрида сюда, в Памплону, где благодаря фестивалю Сан-Фермин никому не бросится в глаза, что во время празднований встретились три кардинала и помощник Великого инквизитора. То, что Сервантес де Гаэте и Людвиг фон Мадруццо прибудут точно в назначенный час, не подлежало сомнению. Однако отец Эрнандо почувствовал удивление и легкое беспокойство оттого, что Джованни Факинетти еще не присоединился к ним. Он считал этого кардинала наименее надежным кандидатом во всей группе, и предупреждение де Гаэте только что подтвердило правильность его подозрений.

Кардинал Мадруццо схватил свиток, сломал печать, оглянулся, как вор в темном переулке, и вонзился в текст прищуренным взглядом.

Кардинал де Гаэте вздохнул.

– Дайте его сюда, Мадруццо, вы же слепы, как крот.

– Я на двадцать лет моложе вас, – возмутился легат.

– И что с того? Зрение у меня все равно лучше вашего.

Старый кардинал поднял свое черепашье лицо от свертка и передал письмо легату. Отец Эрнандо украдкой наблюдал за ним, однако на изборожденном морщинами лице кардинала не дрогнул ни один мускул, который бы выдал, в какой части текста содержатся особо важные известия. Наконец кардинал де Гаэте свернул донесение.

– Мы поступаем правильно, – сказал он больше для себя. – Человечество никогда не находилось так близко к гибели, как в эти дни. Еще немного – и мир запылает, начнется война, которая охватит всех живущих. Дьявол сидит и посмеивается в кулак. Мы должны его ударить его же собственным оружием, и благодаря мудрости Господа он передал нам это оружие – свое завещание.

Кардинал де Гаэте так туго свернул донесение, что в его покрытых старческими пятнами руках оказался коричневый сучок толщиной в палец. Еще одно движение – и сверток надломился, деформировался, как будто его задушили, и порвался на две равные части. Старик скомкал остатки послания.

– Однако никаких следов этого Кодекса! Наш агент не пишет ни единого слова о том, удалось ли ему хоть что-то выяснить. Похоже, у него превосходные связи, и он предоставил нам выдающийся анализ ситуации в сердце империи, но о Кодексе нет ни слова!

– Вы считаете, мы поставили не на ту лошадь? – осторожно спросил Эрнандо де Гевара.

Кардинал де Гаэте пристально посмотрел на него.

– Нет никаких намеков на то, что он сбился с пути истинного.

– Вы послали человека, чтобы следить за ним?

Кардиналы обменялись взглядами.

– Не мы, – ответил кардинал де Гаэте, – а наш друг кардинал Факинетти. Разумеется, он не знает, что его шпион сообщает все не только ему, но и нам.

– Причем до того, как передавать сведения кардиналу Факинетти, – добавил кардинал фон Мадруццо и широко улыбнулся.

– Лишь благодаря вмешательству судьбы нам стало известно, что Папа Урбан нашел Кодекс до того, как это удалось сделать нам, – сообщил кардинал де Гаэте. – Один человек не в силах справиться с его могуществом.

Отец Эрнандо попытался расшифровать реакцию кардинала де Гаэте, но его черепашье лицо выражало не больше, чем обычный камень. Очевидно, оба кардинала ожидали от отца Эрнандо указания пути, на котором можно будет избежать опасности, что теперь и Папа Григорий, а не только его предшественник, может натолкнуться на Кодекс во время своих поисков. С неожиданной горечью Эрнандо понял, что именно это ему и придется сделать. Разве у него была альтернатива? Единственное, что было важно, – это выиграть войну за души человеческие, потому что Иисус умер на кресте не для того, чтобы представитель Его Церкви признал себя побежденным извечным врагом человечества. Но отец Эрнандо был готов работать не покладая рук и поставить на карту все, чтобы нанести точный удар.

– Я слышал, – начал он, – что языческие жрецы в Новом Свете добыли сок из древесной смолы, который они дают несчастным, избранным для принесения человеческих жертв. Употребление этого сока заставляет обреченных равнодушно принимать свой удел; их сердце бьется слабее, дыхание становится спокойнее, а движения – медленнее. Я слышал, что составить смесь в нужных пропорциях было не так-то легко; если человек выпивал слишком много древесной смолы, возникала опасность, что жертва отравится.

– Интересно, где вы все это услышали, – усмехнулся кардинал де Гаэте.

– А можно было незаметно дать этот сок человеку, скажем, кому-то, кого необходимо ликвидировать, но так, чтобы никто ничего не заметил? – спросил кардинал Мадруццо с нарочито равнодушным выражением лица. – Скажем, определенному человеку в Риме?

Де Гаэте и отец Эрнандо обменялись быстрыми взглядами. На одно мгновение у отца Эрнандо возникло ощущение, что старый кардинал закатил глаза.

– Разумеется, нет, – почти одновременно заявили оба.

Кардинал Мадруццо задумался.

– Дегустатор, – сказал он наконец. – Будь он проклят.

– Я слышал об одном короле, – вкрадчиво сообщил отец Эрнандо, – который все время болел. Смерть уносила его дегустаторов одного за другим, потому что они вынуждены были пробовать его лекарства, а то, что должно было помочь больному, убивало со временем здорового. Последний же дегустатор прибег к хитрости: он только притворялся, что пробует лекарство. Ему это спасло жизнь, а король все равно был обречен.

– Это… – начал кардинал фон Мадруццо.

– …во всяком случае, очень интересно, – закончил вместо него кардинал де Гаэте. Он посмотрел в пол, а затем похлопал себя по пурпуру,[25] сбивая пыль. – Отец Эрнандо, я считаю, будет правильно, если вы поедете в Рим. Важно, чтобы кто-то из нашего круга наблюдал там за действиями его святейшества и… состоянием его здоровья.

– Благодарю вас за доверие, – ответил отец Эрнандо и поцеловал кольца обоих кардиналов. Почему-то после этого, как ему показалось, на губах у него остался горьковатый привкус.

### 7

Агнесс преклонила колени перед алтарем. Она пыталась молиться, однако все приходящие на ум слова молитвы звучали в ее голове как будто на иностранном языке. Своих собственных слов она подобрать не могла – в мозгу возникал один-единственный вопрос: «Почему?»

Этот незнакомый монах-доминиканец – она знала, что его зовут отец Ксавье, что его связь с Никласом Вигантом началась давным-давно и что ее отец был убежден, что обязан ему своим благосостоянием, – уже уехал, однако этот факт, вместо того чтобы улучшить ситуацию, только ухудшил ее. Он внес раздор в ее дом и оставил его после себя, как дурной запах. Никлас и Терезия Вигант дошли до того, что стали принимать пищу по отдельности; то есть Никлас и Агнесс сидели за столом одни, в то время как Терезия, похоже, вообще ничего не ела и уходила из комнаты, как только туда приносили еду. Однажды Агнесс застала мать врасплох и увидела, как та незадолго до обеда прошла в кухню и, давясь, быстро проглотила что-то. Это зрелище было и пугающим, и отталкивающим и напомнило ей бродячую собаку, поспешно глотающую отбросы. Терезия подняла взгляд и заметила Агнесс, стоявшую на ступеньках лестницы, и, когда девушка увидела ее полный ненависти взгляд, ее чуть не вырвало. Однако, по крайней мере, Терезия с тех пор больше не рассказывала сказки, что она неделями просто не могла ничего есть, так как у нее горло перехватывало при виде лицемерия и лжи, поселившихся под крышей ее дома.

Церковь в Хайлигенштадте[26] находилась далеко от дома ее родителей; туда нужно было идти добрый час через весь город, через ворота Нойтор и по ухабистой дороге до собственно Хайлигенштадта, где многие дома были окончательно заброшены, а на других еще были заметны темные отметины от больших паводков. Ей всегда было легко найти конюха или кого-нибудь еще из челяди, кто мог бы проводить ее туда вместе с горничной и терпеливо ждать у входа в церковь, пока Агнесс не закончит свои бесплодные попытки найти успокоение в молитве. При этом провожатый не должен был всем рассказывать, какие странные вылазки предпринимала дочь хозяев. Она не хотела думать о том недоверии ко всем слугам, которое разбудил в ней случай с процессией в Гумпендорфе; усилие, требовавшееся от нее, чтобы заговорить с одним из молодых людей в ее доме, и так было очень велико.

Она могла бы попросить Киприана проводить ее, но ей не хотелось, чтобы он узнал о разобщенности и безысходности ее мыслей, о которых он и без того уже подозревал. Тот факт, что из всех домов Божьих она стремилась именно в церковь в Хайлигенштадте, а не в какую-нибудь другую в пределах города, не говоря уже о ее приходской церкви, был связан именно с Киприаном, а также с любопытствующим взглядом священника церкви Святого Иоанна Крестителя, ее прихода, который только сейчас поразил ее и которому, без сомнения, ее мать уже давно рассказала на исповеди все, что касалось ее мнимой дочери.

Она заметила, как в ее мысли проникла бессильная ярость – против отца, который с момента посещения отца Ксавье казался совсем другим; против матери, наказывавшей ее, Агнесс, за сам факт ее существования, о котором Агнесс никого не просила. Вздохнув, девушка открыла глаза, услышала шорох своего платья и тихие шаги худого юного священника, который, казалось, чувствовал себя в своей церкви еще более неловко, чем его растерянная посетительница, и, судя по всему, никак не мог найти в себе достаточно мужества, чтобы заговорить с юной дамой и спросить ее о причине ее печали. Молодой священник получил образование и знал, что рыцарь Святого Грааля был спасен благодаря полному сострадания вопросу, так же как и то, что уж ему-то точно не хватит смелости, чтобы сыграть роль Парсифаля по отношению к этой юной даме. Когда Агнесс пришла сюда в первый раз, здесь служил другой священник; пол в Церкви был все еще подпорчен наводнением, и пары лет, прошедших со времени ужасного наводнения, оказалось недостаточно, чтобы уничтожить запах затхлой воды, ила и гниющих водорослей, въевшийся в штукатурку и чудившийся ей даже сегодня. Дверь за алтарем тогда была открыта, будто кто-то приглашал ее войти…


В возрасте десяти лет Агнесс Вигант, окутанная любовью своего отца, убедившаяся в неизменной холодности своей матери и взволнованная дружбой с Киприаном, в первый раз услышала историю о том, как из преступления, совершенного по причине искреннего усердия, выросла катастрофа, полностью поглотившая церковь Хайлигенштадта.

– Но ведь она же не ушла под землю, – возразила она тогда.

– Я знаю, – ответил Киприан. – Но чуть было не ушла. И кроме того, многие дома в Хайлигенштадте, Хюттельдорфе и Пенцинге[27] накрыло наводнением, и утонули столько людей, что трупы доплывали до самого Прессбурга. Потому все считали, что церковь действительно исчезла с лица земли, и прошли месяцы, прежде чем жители Хайлигенштадта осмелились вернуться.

– А кто-нибудь видел черную рыбу, ту, с горящими глазами?

Киприан пожал плечами.

– А злую женщину, превратившуюся в камень?

– Агнесс, это же было обыкновенное наводнение. Оно еще никогда не случалось на Троицу. А когда черное озеро поглотит церковь, это произойдет на Троицу.

– Расскажи мне еще раз!

История была следующей: там, где сейчас лежат Вена и ее города-спутники, в языческие времена размещалось крупное поселение; в нем находилось святилище – источник, считавшийся святыней, которой язычники поклонялись и которую прикрывал крупный камень. Святой Северин приказал засыпать источник и опрокинуть камень, хотя его умоляли оставить святыню в неприкосновенности – люди и без этого кощунства перешли бы в новую веру, принесенную миссионером. Северин, знавший о могуществе символов, остался глух к их мольбам и приказал воздвигнуть на развалинах святилища христианскую церковь.

Однако источник продолжал бить и под землей, и в головах обращенных. Сам того не желая, святой Северин создал еще более могущественный символ, способный устоять под натиском времени, пожаров, войн и землетрясений, поскольку он находился в умах и сердцах людей. Разлившийся источник образовал огромное черное озеро, в котором плавали черные рыбы, чьи горящие глаза, казалось, видели ад.

– За алтарем церкви находилась запертая дверь, ведущая вниз, прямо к черному озеру, – сказал Киприан. – Ключ от нее был только у приходского священника. Но как-то вечером он забыл запереть дверь. Во время службы одна богатая дама заметила это и, так как была любопытна, а месса нагоняла на нее тоску, прокралась к двери и проскользнула внутрь, когда священник поднимался к кафедре, а присутствующие склонили головы в молитве.

– И там оказалось черное озеро! – прошептала Агнесс.

– Да, там оказалось черное-пречерное озеро. И на берегу там лежала черная-пречерная лодка. Женщина села в лодку и поплыла через озеро; но неожиданно она забеспокоилась, потому что черные-пречерные рыбы подплывали все ближе и ближе к ее лодке и смотрели на нее, и тогда она повернула к берегу, чтобы выйти из лодки.

– Но она так и не вышла на берег, – перебила его Агнесс. Ее глаза возбужденно горели. – Потому что была проклята!

– Кто рассказывает историю: ты или я? – улыбаясь, спросил Киприан.

– Злая женщина начала кричать, – продолжала Агнесс. – Вот так: «И-и-и-и-и-и-и-э-э!»

Киприан поспешно заткнул уши и огляделся, боясь, что сейчас в дверь войдет няня Агнесс и начнет ругать обоих. Однако Киприан не знал, что в это самое время няня сама получала головомойку за какую-то провинность, дошедшую до слуха Терезии Вигант, и дети остались без присмотра.

– Священник и прихожане услышали ее крики. Они уставились друг на друга. Каждый знал, о чем думает другой: «Вот оно, случилось – черное озеро нас всех проглотит!» Однако время шло, но ничего не происходило, крики становились все тише, и священник взял себя в руки. Он высоко поднял просвиру и стал спускаться по длинной лестнице, а за ним последовали прихожане. Они молились и громко пели…

– …но было уже слишком поздно…

Агнесс и Киприан посмотрели друг на друга. Киприан рассказывал эту историю по меньшей мере раз пять. Дети засмеялись.

– Она превратилась в камень! – одновременно завопили они. – А-а-а-а-а!

Киприан замер с выражением ужаса на лице. Агнесс ткнула его в нос, в бок, однако Киприан, у которого подрагивал уголок рта, оставался неподвижным. Только глаза его вращались. Агнесс хохотала как сумасшедшая.

– На помощь, – закричала она, – на помощь, он превратился в камень, он сейчас провалится сквозь пол, помогите мне!

Она никогда не задавалась вопросом, почему этот парень, на четыре года старше ее, так часто возился с ней, вместо того чтобы шататься по улицам со своими сверстниками. Киприан всегда был рядом, когда ей хотелось смеяться и когда она плакала, а уходя, он каждый раз обещал вернуться. Девочка откинулась назад и смотрела, как он пытается сидеть неподвижно. Тут в комнату влетела няня с красными от слез глазами и лихорадочными пятнами на щеках.

– Что здесь за шум? – закричала она. – Молодой человек, не смейте пугать ребенка. Думаю, будет лучше, если вы последите за порядком у себя дома. Вы только гляньте, ребенок весь мокрый!

– Да это я смеялась, – возразила Агнесс, но Киприан уже встал и вышел прочь.

В дверях он еще раз обернулся и снова продемонстрировал ей окаменевшую мину, после чего, сопровождаемый очередным приступом смеха Агнесс, выскользнул из комнаты…

…а пару недель спустя Агнесс прокралась к двери, спрятанной за алтарем церкви в Хайлигенштадте. Дверь оказалась не заперта. Молодой молчаливый священник поверил ее заверениям, что родители вот-вот придут, и тихо, как тень, прошмыгнул в ризницу. Рядом с алтарем стояли горящие сальные свечи и словно говорили: «Возьми нас с собой». И Агнесс отправилась искать черное-пречерное озеро с окаменевшей женщиной.

То, что в доме ее родителей переполох и что в поисках ее уже обшарили половину Кэрнтнерштрассе, ей и в голову не приходило. Она не понимала и того, какое чудовищное расстояние прошла, и того, что на свои постоянные расспросы, как пройти в Хайлигенштадт, все время получала правильный ответ лишь благодаря удивительной удаче. Она осторожно спускалась по лестнице, а свет из открытой двери, просачивавшийся на ступени, с каждым сделанным ею Шагом оказывался все дальше от нее. Снизу поднималась прохлада, застигнувшая ее врасплох, и влажный запах плесени, заставивший ее непроизвольно сглотнуть. Ей показалось, что она слышит бульканье воды и тяжелые вялые всплески, производимые черными рыбами, всплывающими на поверхность озера и глядящими в темноту своими горящими глазами. Холод обвил ей ноги, залез под платье и поднялся к животу. Свеча начала мигать, но Агнесс заслонила ее рукой от сквозняка. Ступени лестницы были сделаны из светлого камня и слабо отсвечивали в глубине, как будто маня ее спуститься. Она откашлялась – этот звук затих вдалеке и вернулся к ней искаженным эхом. Агнесс бросила взгляд через плечо – широкая светлая щель приоткрытой двери оказалась неожиданно близко; она могла бы достичь ее двумя-тремя прыжками. Девочка снова уставилась в темный провал, потом, собравшись с духом, продолжила спуск.

Темнота стала почти абсолютной, когда лестница неожиданно закончилась и перешла в выложенный неровными камнями проход, чьи холодные и сухие стены и справа, и слева были изрезаны трещинами. Агнесс начал бить озноб. Она совершенно ничего не видела впереди и подняла свечу повыше. Пламя снова лихорадочно затрепетало – из глубины коридора дул ровный, пахнущий гнилью ветерок. Девочка снова украдкой оглянулась на дверь. Широкая щель не уменьшилась в размерах, и это успокоило ее. Должно быть, она спустилась приблизительно на один этаж под землю; ей же казалось, что этот процесс занял куда больше времени, а судя по холоду, она находилась глубоко под землей, хотя Агнесс понимала, что церковь стоит на невысоком холме и она, скорее всего, находится на одном уровне с улицами поселка.

И тут вдруг из-за двери показалось нечто, похожее на огромные крылья, и отбросило длинную тень, которая достигла конца лестницы. Остатки здравого смысла покинули Агнесс в мгновение ока, душа ушла в пятки, а дверь захлопнулась с грохотом, отразившимся в самом сердце. Она закричала. Пламя свечи как-то странно повернулось, уменьшилось до размеров крохотной голубой искорки, потом метнулось вверх, мигнуло несколько раз – Агнесс уставилась на него и забыла закричать еще раз – и снова стало гореть ровно. Темнота за пределами свечи была абсолютной. Девочка поджала пальцы ног и захныкала. Ее мочевой пузырь напрягся и выпустил несколько капель теплой жидкости, побежавшей по ее ногам и напугавшей ее: ей показалось, что кто-то провел пальцами по ее ноге. «Нет, – прошептала она, – нет, нет, нет». Она услышала звук, показавшийся ей еще страшнее, чем грохот захлопнувшейся двери, – звук ключа, поворачивающегося в скважине.

Ее заперли.

Эхо поворачиваемого ключа вернулось к ней из глубины коридора и завизжало, как женщина возле того озера, превратившаяся в камень.

Агнесс отступила назад, даже не осознавая этого. Ее дыхание со свистом звучало в темноте. Девочка снова уставилась на лестницу – ее невольное бегство завело ее в глубину коридора. Левой рукой она провела по стене, а правой судорожно сжала сальную свечу, сгибая ее. Агнесс нащупала канавки и выпуклости и невольно поднесла свечу к стене.

Навстречу ей рванулась жуткая звериная морда.

Девочка отшатнулась и пятилась до тех пор, пока не уперлась спиной в противоположную стену. Одна морда превратилась в три; три полные зубов пасти, три пары раздувающихся ноздрей, три пары злобных глаз, вздыбленная шерсть, мощные лапы, чешуйчатый хвост – три головы чудовища росли из тела собаки размером с быка. В неверном свете свечи казалось, что головы раскачиваются в разные стороны, а глаза сверкают.

Агнесс завизжала, резко развернулась и помчалась прочь, в глубину коридора. Пламя свечи отчаянно боролось с ветром. Стены коридора внезапно расширились, превратив его в пещеру, в огромную комнату, полную неправдоподобно больших теней и темных ниш, в великанский саркофаг с отвалившейся крышкой, из которого свисали, подобно древней паутине, истончившиеся от времени полотнища, казалось, тянувшиеся к ней. Ниши были глазницами, пастями, безднами, в которых было что-то, не поддающееся опознанию, и Агнесс видела, как это нечто, подрагивая, вылезает наружу и ползет по полу к ней. С другой стороны пещеры коридор шел дальше, в полную темноту, откуда воняло гнилью и разложением, в черноту тьмы, сотни лет не знавшей света, – забытый вход в ад, над которым не было известной надписи об оставленной надежде,[28] поскольку перед этим входом ни у кого не возникло бы ни единой мысли о надежде.

Ее нога на что-то наткнулась. Девочке никогда до этого не приходилось видеть череп мертвеца, разве только на фресках и барельефах. Она не была готова к пронзительному взгляду черных глазниц, к оскаленным зубам, к приобретшим коричневый цвет костям. Сердце ее чуть не остановилось от ужаса, ноги задрожали. Череп перевернулся набок, описал полукруг и ударился о ее другую ногу; то, что раньше было лицом, оказалось повернуто вверх, а глазницы укоризненно уставились на нее.

Агнесс завопила. Дух ее парализовало, но тело среагировало моментально: нога ударила по черепу, отбрасывая его прочь. Это резкое движение окончательно потушило свечу. В воцарившейся темноте девочка услышала, как череп врезался в стену и разлетелся на куски, раздалось щелканье обломков костей, как если бы все они поползли к ней, чтобы покарать ее за кощунство.

Агнесс стояла как вкопанная. Пальцы сжались вокруг свечи и сломали ее, так что горячее сало выплеснулось наружу и обожгло ее, но она этого даже не заметила. Она хотела завизжать, но не могла; хотела позвать на помощь, но из ее горла вырвалось лишь тяжелое дыхание. Девочка слышала, как в черном озере булькает вода и плещутся черные рыбы, прямо возле входа в ад, слышала протяжный зов окаменевшей женщины: «Иди ко мне, дитя, помоги мне, дитя, иди ко мне, иди, иди, иди». Агнесс плотно зажмурилась и увидела под своими веками блеск огненных глаз, услышала мольбу заточенной в камень души, умолявшей об освобождении и одновременно желавшей погубить еще одну душу, – и сама каменела, каменела, каменела… И затихла.


– Чем я могу тебе помочь, дочь моя? – спросил священник, все же нашедший в себе достаточно мужества, чтобы наконец заговорить со стоящей на коленях у алтаря незнакомкой.

Агнесс вынырнула из темных мест своей памяти и заморгала. Перед ее глазами висело обеспокоенное, бледное, худое лицо молодого священника. Оно поплыло под ее взглядом, и с изумлением она поняла, что плакала. Что-то внутри нее восстало против подобного обращения, ей захотелось с ненавистью выкрикнуть: «Я ничья дочь!» Однако желание, чтобы это оказалось неправдой, было слишком сильным, а зов из прошлого – слишком громким.


В какой-то момент после всех этих ужасных часов, в течение которых она маленькой девочкой блуждала в темноте и думала, что умерла, чья-то рука потрясла ее за плечо. Она открыла глаза и увидела яркий свет заправленной жиром лампы, падавший на лицо Киприана. Она лежала на полу, свернувшись в клубок, как умирающий зверь, и прижимала к себе сломанную свечу.

– Каменная женщина была здесь, – прошептала она. – Она звала меня, Киприан, и я слышала рыб и черное озеро, и…

– Да, – сказал Киприан и огляделся. – Да, конечно.

– Она сказала, что я не принадлежу этому миру, – тихо продолжила девочка и схватила Киприана за руку. – Что я живу, хотя должна быть мертва, и что меня ждет черный человек, чтобы забрать с собой в ад.

– Так обычно говорят все окаменевшие женщины, – произнес Киприан, но Агнесс почувствовала, как по его телу побежали мурашки.

Лицо священника выражало одновременно и неодобрение, и беспокойство. С легким уколом изумления Агнесс поняла, что он стар и толст и совсем не похож на человека, которого она вроде бы видела наверху.

– Обычно я запираю дверь, чтобы никто не мог потревожить покой мертвых, – заметил он.

– Ладно уж, – ответил ему Киприан. – Вставай, Агнесс, пойдем домой.

Он протянул ей руку, и она схватилась за нее и позволила поднять себя. В другой руке она сжимала свечу, смущенно отдала ее священнику и с изумлением отметила, что сало еще не застыло.

– Тебя искали и нигде не могли найти, и тут я вспомнил историю, которую ты так часто просишь меня рассказать, – начал Киприан. – Я помчался сюда со всех ног. Святой отец как раз выходил из церкви.

– Меня вел твой ангел-хранитель, малышка, – добавил священник. – Я как раз собирался обходить свою паству, и тогда твоему другу пришлось бы ждать меня несколько часов. Он упросил меня достать ключ из ризницы, и тут мне пришло в голову, что я только что запер дверь и вообще не помню, чтобы я хоть раз оставлял ее открытой. Ну что ж, хорошо, что ты не смогла пройти за вторую дверь. За ней начинается лабиринт, в котором мы бы тебя никогда не нашли.

– Но там не было никакой второй двери, – возразила Агнесс.

– Да вон же она, вон там, – ответил священник и махнул рукой куда-то в темноту. – Хорошо, что ты ее вообще не нашла.

– Она была открыта.

– Она закрыта, – сказал ей Киприан. – Вот, посмотри сама.

Он посветил ей свечой. Путь преграждала дверь, своей внушительностью напоминавшая крепостные ворота. Агнесс уставилась на нее во все глаза.

– Но она же была открыта, – прошептала девочка. – Я ведь слышала, как окаменевшая женщина звала меня из коридора. Часами…

– Да ты здесь и десяти минут не пробыла, – широко улыбнулся Киприан, ведя ее за руку вверх по лестнице.

– …эта окаменевшая женщина звала меня.

– Это все ветер, – успокоил ее священник. – Здесь, внизу все время дует ветер. Потому-то остатки этого бедняги так хорошо сохранились. Могилы уже давно разграбили, но несколько костей еще остались, и каждый священник церкви в Хайлигенштадте считает своим долгом заботиться о покое мертвых. Я человек необразованный, но допускаю, что мертвые тут лежат еще со времен римских цезарей. Язычники, если вы понимаете, о чем я, но они так давно лежат тут, внизу, а церковь так давно стоит над их останками, что Господь Бог наверняка простит их.


– Дочь моя! – Рука молодого священника приблизилась к ее плечам, но ему не хватило смелости прикоснуться к ней. Агнесс никогда и мысли не допускала, что ее мужем может быть кто-то другой, а не Киприан Хлесль. Это казалось раз и навсегда определенным; настолько определенным, что она Никогда особо не задумывалась о том, что именно чувствует к нему. Все было так очевидно, что она ни разу не заговорила об этом со своими родителями, и то, что ее родители ни разу не затрагивали с ней эту тему, создало у нее впечатление, что они видят ситуацию точно так же, как и сама Агнесс. А теперь… Как ее отцу и ее матери вообще могло прийти в голову, что она предназначена кому-то другому, не Киприану? Киприану, который всегда оказывался рядом, когда она попадала в очередную переделку, начиная с того случая с примерзшим языком до бегства в катакомбы под церковью в Хайлигенштадте и до нынешнего события, когда он прикинулся заболевшим чумой, чтобы спасти ее от протестантских бандитов? Не может быть, чтобы они не обращали внимание на то, что он столько сделал для Агнесс за все эти годы! Даже если учесть, что Никлас и Терезия Вигант были не в курсе большей части неприятностей, поскольку Агнесс никогда им не рассказывала об этом. Киприан всегда спешил ей на помощь и спасал ее, и этого было достаточно.

Она не была наивной, знала, что сначала шла свадьба, а со временем приходила и любовь, или, по крайней мере, симпатия, или как минимум равнодушие и совместное стремление к увеличению прибыли, если не возникало ничего другого. И тем сильнее она желала, чтобы именно ее судьба оказалась исключением из правила. Глубоко в душе девушка подозревала, что и в отношениях ее родителей эмоции сыграли куда более важную роль, нежели холодный расчет: Никлас Вигант был наследником торгового дома, созданного еще при жизни его деда, а Терезия – третьей дочерью куда менее обеспеченного землевладельца; и если правда, что после выкидыша дети уже не рождаются, то Никлас запросто мог прогнать жену прочь. Однако он остался с ней даже после того, как она превратилась в озлобленного тирана. И если это не доказательство любви, то что тогда может быть таким доказательством? И почему же они так глухи к чувствам Агнесс?

Неожиданно она поняла, как можно решить данную проблему. Если при обычном оформлении брачного соглашения сначала шел расчет, а чувства следовали за ним, то почему бы ей не развернуть дышло закона и не помочь своим чувствам одержать верх с помощью холодного расчета?

Отец Киприана, мастер-пекарь, возможно, и находился ниже Вигантов в общественной иерархии, но его дядя вот уже пару лет был главой епархии Нового города в Вене, а в последнее время получил должность придворного капеллана. По крайней мере для матери Агнесс это должно быть чрезвычайно важно – заполучить в семью высокопоставленного священника. Что же касается ее отца, то много ли найдется людей, способных похвалиться родством с человеком, который напрямую связан с императорским двором через брата кайзера, эрцгерцога Маттиаса? Кому скорее удастся получить заказ – Никласу Виганту, неизвестному торговцу, борющемуся за выживание, или Никласу Виганту, придворному поставщику?

Она напомнила себе, как Киприан провел ее вверх по лестнице, вывел из катакомб обратно на белый свет, и неожиданно ее охватило то же чувство к нему, что и тогда, когда он спас ее от бандитов, только гораздо более всеобъемлющее и сильное. Она чуть было не развернулась и нисколько бы не удивилась, увидев его у себя за спиной, – таким близким он ей теперь казался. Однако на этот раз она была предоставлена самой себе и должна была сама принимать решения.

Агнесс встала. Молодой священник подался назад. Девушка показала на дверь за алтарем и смахнула слезы с лица.

– Могу ли я посмотреть на старые могилы, святой отец?

Адамово яблоко молодого священника дернулось.

– Какие еще могилы?

– Те, в катакомбах за этой дверью. Могилы римских язычников.

Взгляд священника заметался между дверью и девушкой. Его губы шевелились, а мозг отчаянно искал возможность не давать ей отрицательного ответа. Наконец у него вырвалось:

– Здесь нет никаких катакомб.

– Чушь, – ответила Агнесс, не удосужившись подумать, как именно следует разговаривать со священниками. – Я видела их своими собственными глазами, когда была ребенком.

– Сейчас здесь никаких катакомб нет, – пронзительно выкрикнул он.

Агнесс обошла алтарь и направилась к двери. Священник одним прыжком оказался рядом с ней. Она нажала на тяжелую старую ручку. Дверь заскрипела и слегка приоткрылась. Девушка вошла внутрь и уставилась вниз.

Лестница опускалась на высоту человеческого роста и заканчивалась на темно-серой потрескавшейся илистой почве. Можно было, согнувшись, сделать пару шагов и упереться в стену. В углу стоял небольшой бочонок; в деревянном ящике лежали увядшие кочаны капусты и пара свёкол. Агнесс моргнула, но видение не исчезло.

– Там, внизу прохладно, и можно делать… – запинаясь, пробормотал священник. – Когда прихожане жертвуют что-нибудь…

– Но раньше лестница вела гораздо глубже вниз, – как во сне, произнесла Агнесс.

– Я здесь всего лишь год. Когда я занял эту должность, мой предшественник уже умер. Мне ничего не известно о катакомбах, и никто мне о них не рассказывал. Но я знаю, что пару лет назад здесь произошло очень сильное наводнение, весной, сразу после ледохода, и что тина на улицах города кое-где доходила до колен. Возможно… если там, внизу, раньше и было что-то, то оно…

«…окончательно похоронено», – подумала Агнесс.

Мертвые язычники, эти бедняги, наконец обрели покой. Похоже, Господь Бог действительно простил их. Агнесс подняла глаза. Эта мысль не вызвала радости в ее сердце. Создавалось впечатление, что пути, по которому Киприан вывел ее на свет, и не было никогда.

### 8

Никлас Вигант смотрел на свою дочь молча и очень долго. Агнесс испугалась, что он ее совершенно не понял. Ее воодушевление иссякло под этим взглядом. Если бы его переполнял гнев или ярость, она бы смогла успокоить его. Девушка даже была готова к возмущенному непониманию. Однако во взгляде отца было нечто, смущавшее ее и лишавшее возможности действовать; она видела в нем сожаление, понимание и такую огромную привязанность, что она причиняла ей боль. Но больше всего в нем было фатализма, как бы говорившего: «Я знаю твои аргументы, понимаю их, я бы тоже ничего другого не сказал – и все же ни один из них не заставит меня действовать иначе».

Давящий страх сковал Агнесс горло. Она поняла, что не ожидала получить отказ.

Никлас Вигант встал и открыл дверь.

– Я бы хотел, чтобы твоя мать тоже присутствовала, – произнес он.

Агнесс уставилась на столешницу и прислушалась к постепенно удаляющемуся звуку шагов отца. Когда хлопок Двери заставил ее поднять взгляд, она прежде всего посмотрела на каменное лицо Терезии.

– Где тебя носило все это время? – спросила мать. – Мне бы очень пригодилась твоя помощь на кухне.

– Мне нужно было кое в чем разобраться, – ответила Агнесс.

– Ах вот как? Когда же ты наконец разберешься в том, что твоей матери, возможно, требуется твоя поддержка?!

Никлас Вигант затащил жену в комнату.

– Хватит тебе, – спокойно проговорил он.

– У меня и сейчас еще куча дел. В этом доме вообще ничего не будет делаться, если я об этом не позабочусь. Чего ты хочешь от меня, Никлас?

– Речь идет о будущем нашей дочери.

– Именно в данный момент? На кухне уже подгорает ужин.

– Терезия, в таком случае пусть все сгорит. На худой конец мы все выбросим и попостимся один вечер в память о страданиях Господа нашего.

– И даже так? Ты хочешь разок попоститься? В последний раз, когда ты решил, что мясо плохо пахнет, не позволил ставить его на стол и мы ели хлеб с сыром, ты весь вечер стонал, какой ты несчастный.

– Я не стонал, а жаловался, что ты приказала приготовить это мясо, хотя я с самого начала сказал тебе, что оно совершенно несъедобно.

– Конечно, теперь ты обвиняешь меня еще и в том, что наши слуги никуда не годятся и что мясо, которое ты приволок, испортилось еще до того, как тебе его подали?

– Мясо было хорошее, это был совсем молодой барашек. Мы просто слишком долго хранили его.

– С каких это пор ты стал мясником, Никлас Вигант, что считаешь себя вправе судить о таких вещах? Кто торчит целыми днями на кухне: ты или я?

– Я купил барашка у брата Себастьяна Вилфинга, егеря при дворе кайзера.

– И что с того? Что ты хочешь сказать? Это лишь доказывает, что наши слуги никуда не годятся! Из-за них, лентяев, испортился такой прекрасный кусок мяса! Но если бы речь шла о тебе, то каждый бы на Сретенье нашел под своей тарелкой по дукату, вместо того чтобы получить по заслугам и оказаться на улице.

– Как же ты хочешь найти хороших слуг, когда большинство из них ты каждый год увольняешь? Ведь хорошим слугам также нужно знать, что они могут положиться на своих хозяев, что хозяева защитят их.

– И к чему это ты сейчас клонишь, а? К тому, что я не в состоянии управлять прислугой? А ведь тебя большую часть года носит неизвестно где, и вся работа в доме и лавке сваливается на меня! Разве хоть раз тебя что-то не устроило, когда ты возвращался домой? Хоть раз был дом грязным, камин покрыт сажей, а крыша в дырах? Ну, Никлас Вигант» было так?

– Прекратите! – крикнула Агнесс.

Родители уставились на нее во все глаза. Никлас Вигант закашлялся и побагровел. У Терезии перехватило дыхание.

– Да что тебе в голову взбрело, юная дама, с кем ты, по-твоему, разговариваешь?

Агнесс стиснула зубы. Безусловно, кричать на родителей, – не лучшее начало для запланированного разговора. Но этот крик вырвался прежде, чем она осознала это.

– Прошу прощения, – выдавила она из себя. – Отец, мама, пожалуйста, садитесь рядом со мной. Я хочу объяснить вам нечто очень важное.

– Я тебя и стоя послушать могу, – начала было Терезия, но Никлас потащил ее к столу и сказал:

– Садись, дорогая, и давай послушаем.

– Просто замечательно: юная дама еще и к столу нас приглашать смеет, как будто ее слово что-то значит. – Терезия села и враждебно уставилась на дочь.

Агнесс попыталась вспомнить план разговора, который она заранее составила. Однако у нее ничего не получалось. Все, что вертелось в голове и на языке, походило на панику.

– Я не могу выйти замуж за Себастьяна Вилфинга! – выпалила она.

Терезия бросила быстрый взгляд на супруга. Никлас пожал плечами. По меньшей мере эту часть он уже слышал.

– Мама… – неожиданно Агнесс вспомнила, что раньше она всегда держала мать за руку, когда признавалась в грехах: «Это я разбила крышку бочонка с медом, а не дочь кухарки; мама, не могла бы ты снова пустить их в наш дом, они ведь ни в чем не виноваты?» Рука ее матери осталась такой же безжизненной, как кусок дерева, и хотя покорилась нервному пожатию и поглаживанию детской ручки, но не ответила на него. Ответ был таким же холодным: «Нет, Агнесс, я не пущу их обратно; если тебя мучает совесть из-за того, что кто-то расплачивается за твои проступки, помни об этом и сама отвечай за свои дела, когда будешь стоять перед Судией». Теперь, вспомнив об этом случае, Агнесс подумала, что она брала мать за руку не только для того, чтобы обрести поддержку, но и для того, чтобы помешать ей встать во время этой исповеди и уйти.

– Мама… было бы прекрасно иметь в родственниках епископа; ты только подумай, что у вас с отцом могло бы появиться почетное место в процессиях, а после мессы он, возможно, задержался бы прямо возле вас, и благословил бы вас лично, и…

– О чем ты, дитя? – перебила ее Терезия.

– …и, отец, разве вы не говорили, как тяжело становится управляться с делами? Придворный капеллан мог бы позаботиться о том, чтобы сделать вас поставщиком двора, и тогда вам бы не пришлось столько времени проводить в поездках…

Агнесс поняла, что говорит так, будто хочет выйти замуж за самого Мельхиора Хлесля, а не за его племянника, и замолчала. Она хотела сказать, что всегда, когда отца не было на месте, а мать была к ней еще более холодна, чем обычно, с ней рядом оказывался Киприан. Но она не могла сказать этого, поскольку эти слова прозвучали бы как упрек обоим родителям и поскольку она точно знала, что ее мать сразу лее почувствует его и отреагирует на него агрессивно, в то время как отец, со своей стороны, лишь бессильно пожмет плечами. Она хотела сказать, что любит Киприана, но прекрасно понимала, что это слово значит слишком много и одновременно слишком мало. «Он любит меня просто так, – прошептала она про себя. – Он принимает меня такой, какая я есть. Он смеется вместе со мной. Я для него не обуза, а радость». Но и в этих словах скрывались упреки. Она молчала: все слова казались ей фальшивыми.

– К чему это она ведет, Никлас? – спросила Терезия.

– Она хочет выйти замуж за Киприана Хлесля, второго сына мастера-булочника через дорогу, – печально ответил Никлас.

– Юная дама, если твой отец выбирает тебе жениха, то ты не можешь выдвигать собственных… – Терезия неожиданно закрыла рот, и глаза ее сузились.

– Но, мама, вы же сами говорили, что вы против брака с…

– Киприан Хлесль? – протянула Терезия.

– Да.

– Сын еретика?

– Мама, они крестились в католичество, еще когда Киприан был…

– Бывшие протестанты?

– Но, мама, его дядя – придворный капеллан и епископ Нового города Вены! Они перешли в католичество!

– Нельзя перейти в другую веру! – закричала Терезия. – Кто родился протестантом, тот им и помрет! Нельзя поменять веру, в которой тебя крестили! А если кто-то это делает, то исключительно для того, чтобы получить выгоду, а не оказать уважение Господу.

– Терезия, – возразил ей Никлас, – даже Папа смотрит на этот вопрос шире.

Мать Агнесс сверкнула глазами на мужа. Взгляд ее не оставлял ни малейших сомнений: Терезия Вигант могла бы прочитать пару лекций о твердости веры самому Папе.

– Об этом и речи быть не может! – прошипела она. – Я не буду тещей еретика, рядится он в овечью шкуру или нет.

– Но, мама…

– Никлас, может, ты наконец заговоришь и призовешь к благоразумию этого упрямого… нашу дочь, вместо того чтобы объяснять мне, как смотрит на ситуацию его преосвященство?

«Ублюдка, – подумала Агнесс. – Этого упрямого ублюдка, хотела ты сказать». Она почувствовала, как слезы выступают на глазах, а внутри заворочалась раскаленная кочерга. Она повернулась к отцу и поняла, что слезы побежали у нее по щекам: он показался ей скрюченной, несчастной, безликой фигурой с расплывающимися очертаниями.

– Я не могу разрешить тебе этого, Агнесс, – проговорил Никлас Вигант. – Ты выйдешь замуж за Себастьяна Вилфинга-младшего.

– Нет! – закричала Агнесс.

– Мы договорились, что объявим о помолвке, как только Вилфинги вернутся домой из поездки в Португалию…

– Нет!

– …и что свадьба состоится в следующем году, после Пасхи.

– Нет. Нет. Нет. Отец, пожалуйста, выслушайте меня!

– Прекрати орать! – прогремел голос Терезии. Она вскочила со стула и наклонилась через стол. Агнесс отшатнулась. – Немедленно прекрати орать в моем доме! У тебя нет никакого права повышать здесь голос!

Агнесс тоже поднялась с места. Она с изумлением поняла, что на полголовы выше матери. Никогда раньше это не приходило ей в голову. Из-за слез, бежавших из глаз, все окружающее теряло четкость линий, но почему-то руки Терезии, вцепившиеся в столешницу, были видны совершенно ясно. Агнесс видела кольца на ее руках, кожу, потемневшую оттого, что Терезия пропалывала сорняки в огороде с пряностями, стирала белье и драила ступеньки у входа в дом; видела утолщения на костяшках пальцев, сухожилия, протянувшиеся через тыльную сторону ладоней, старческие пятна на коже. Однако прежде всего она увидела, что у матери дрожат пальцы. И поняла, что это не от волнения, а от гадливости. Это стало последней каплей, переполнившей чашу и заставившей Агнесс позабыть про все условности.

– Значит, у меня нет никакого права, да? – закричала она в ответ. – Потому что я не ваша дочь? Потому что я всего лишь ублюдок, которого хозяин дома приволок неизвестно откуда и который должен быть благодарен уже за то, что у него есть крыша над головой? Который никого не может назвать ни отцом, ни матерью, потому что у него нет ни отца, ни матери, и которому Господь Бог должен был бы тысячу раз позволить умереть вместо всех других, законных детей, которых Бог забрал у их настоящих родителей?

Терезия не отвела взгляда от Агнесс; ее глаза светились ненавистью. Агнесс увидела, как посерело лицо ее отца. «Не называй его отцом, – приказала она себе, – эти люди тебе не родители, твои родители – безымянные тени, исчезнувшие во мраке лет и совершенно не интересовавшиеся твоей судьбой». Он поднял руку, чтобы не позволить ей продолжить. Но Агнесс не дала себя остановить. Отец Ксавье позаботился о том, чтобы тайна дома Вигантов перестала быть тайной; и все же за все недели, минувшие со дня отъезда монаха-доминиканца, о ней ни разу не вспоминали. Никлас Вигант избегал при встрече смотреть в глаза дочери, а Агнесс не нашла в себе мужества произнести вслух то, что им обоим было известно. И разве она не утаила этот секрет даже от Киприана, который знал абсолютно все остальные ее тайны? Ее охватило чувство отвращения к самой себе, когда она поняла, что забилась в щель, как напуганный зверек, как маленькая девочка, которая залезает под одеяло, закрывает глаза, затыкает уши и пытается убедить себя, что гроза уже миновала.

– Зачем? – спросила она. – Зачем вы привезли меня сюда, господин Вигант? Почему вы не оставили меня там, где нашли, и не позволили мне умереть? Вероятно, вы думали, что сможете купить мою душу, господин Вигант? Вы хотя бы попытались выяснить, кто мои настоящие родители? Вы разузнавали, расспрашивали, вдруг мои родители предпочтут оставить меня, а не отдавать в приют? Или вы смирились с тем, что мать и отец лишатся ребенка просто потому, что у вас не может быть собственных детей? Откуда я родом? Откуда родом тот ребенок, которого вы принесли в свой дом?

– Перестань, Агнесс, – сдавленно произнес Никлас. Агнесс с ужасом заметила, что он начал плакать. – Перестань называть меня «господин Вигант», ты разбиваешь мне сердце.

– А вы, госпожа Вигант? Вы ведь каждый день задавали себе вопрос, откуда взялся этот ребенок, не правда ли? Не дьявол ли его отец? Или ваш муж перенес через порог вашего дома своего ублюдка? Стояли ли вы перед колыбелькой, думая: «Мне нужно всего лишь накрыть ему лицо подушкой, и через пару секунд этот кошмар закончится»?

– Перестань, Агнесс, Христа ради, перестань! – прорыдал Никлас.

– Я больше не намерена терпеть это! – заявила Терезия, повернулась спиной к Агнесс и, тяжело ступая, направилась к двери. Она прошла мимо Никласа с гордо поднятой головой, не замечая его, как будто он был предметом мебели.

– Считали ли вы этого ребенка надругательством над Божьей волей, – крикнула ей вслед Агнесс, – а его присутствие в этом доме богохульством? Как часто смотрели вы на ребенка и спрашивали себя: «Почему ты жив, когда ни одному из моих детей не было позволено жить?»

Терезия замерла у дверей, не оборачиваясь.

– Зачем я здесь? Зачем? – кричала Агнесс. Ярость и горе так скрутили ее, что ей казалось: стоит пошевелиться – и она разлетится на куски. – Зачем вы думаете о моем будущем, когда ни разу не задумались о моем прошлом? Или я опять должна послужить заменой тому, чего у вас нет? Ребенку для Никласа и Терезии Вигант, которые сами бесплодны? Жене Себастьяна Вилфинга, который слишком ужасен и смешон, чтобы самому найти себе жену?

Она понимала, что несправедлива к Себастьяну Вилфингу-младшему, но ей было все равно. Ее слова были подобны ударам меча, падавшим на Никласа и Терезию Вигант, но и это было ей безразлично. Она пристально смотрела то в спину своей матери, то в глаза своего отца.

– Закончила? – холодно спросила Терезия. – У меня есть дела поважнее.

И она покинула комнату, даже не обернувшись. Агнесс пожирала глазами отца.

– Зачем? – спросила она и снова расплакалась. – Зачем вы не позволили мне умереть в первую же неделю моей жизни, отец?

– Потому что я люблю тебя, Агнесс, – ответил Никлас.

– А я люблю Киприана! – закричала она. – Неужели моя любовь менее ценна, чем ваша?

– Любовь – это наивысшее благо…

– Тогда зачем вы отказываете мне в этом благе? Зачем Моя мать отказывает мне в нем с тех пор, как я себя помню? Зачем вы не даете мне обрести ее? Дайте мне любовь! Выдайте меня замуж за Киприана Хлесля.

Глаза ее отца на бледном лице казались огромными. Веки подергивались.

– Нет, – сказал он наконец. – Нет, так не пойдет. Ты ничего не понимаешь, Агнесс, и Боже тебя сохрани от необходимости понять. Я делаю то, что лучше для тебя. Ты выйдешь замуж за Себастьяна Вилфинга и забудешь семейство Хлеслей.

Слезы снова полились из его глаз; он отвернулся и, тяжело ступая, вышел. Агнесс молча смотрела ему вслед. То, что она прочла в его глазах, в одно мгновение уничтожило всю ее ярость. Вместо нее в сердце заполз холод и охватил все тело, как если бы от сердца пошел поток ледяной крови. Она поняла, что ни простым расчетом, ни благодарностью деловому партнеру нельзя объяснить решение, принятое Никласом Вигантом: обвенчать свою дочь с сыном друга; точно так же ей стало понятно, что не из простого упрямства он противится ее отношениям с Киприаном Хлеслем. Дело было в совершенно необъяснимой уверенности, что семья ее лучшего друга послужит причиной ее гибели. Дело было в охватившем Никласа Виганта неприкрытом страхе за свою жену, за себя самого, а больше всего – за свою приемную дочь.

### 9

Выступающая часть ворот Аугустертор глубоко врезалась в серебристо поблескивающее жнивье. Внизу поднималось второе кольцо бастионов городских укреплений, их косые бока казались в темноте еще более могучими, чем днем. Градчаны по левую руку представляли собой темный горный кряж, где тут и там мерцали точки света: кайзер Рудольф и его алхимики даже по ночам ставили свои противоестественные опыты.

Отец Ксавье втянул носом воздух и замер: на его второй родине, в Кастилии, в начале сентября пахло сухими полями, пылью и камнями, потрескавшимися под жарким солнцем. Здесь же, в самом сердце Богемии, перед городскими стенами Праги, пахло скошенной травой, намокшим от росы и высохшим на солнце сеном, жирной землей и пряными испарениями лесов, покрывавших холмы вокруг Праги. Ко всем этим запахам примешивались и другие: рыбьего жира, копоти, подгоревшего сала, топлива для очагов, серы и соуса для жаркого, отбросов и садов с клумбами, пота, духов, ладана и дешевого табака. Будь запах серы чуть сильнее, можно было бы подумать, что находишься в аду. Ад этот казался не таким уж и ужасным, а скорее наоборот – привлекательным: его мерзость пряталась от глаз наблюдателя под поверхностью, так же как запах серы от экспериментов ведьмаков на улице алхимиков, лишь слегка напоминавший о себе. Будь ад ужасен, никто бы не поддавался дьявольским соблазнам. К тому же красота была здесь вполне осязаема: темные и освещенные силуэты башен и башенок, украшенные крыши, поблескивающий металл на штандартах и флагштоках, медные флюгеры на коньках крыш, бронзовые змееголовы на водосточных желобах, блестящие позолотой окна, дорогие часы и нарядные фасады.

– Надо бы поторопиться, брат мой, – сказал отец Стефано. – Сейчас уже так поздно, что будет просто чудом, если стража все же откроет нам ворота. Дорога каждая минута. – Молодой иезуит повращал головой во все стороны. – Люди на обочине, которых мы обогнали час назад, решили заночевать прямо в поле. Они не поспевают. Возможно, им больше известно, чем нам.

– Побеждает только тот, кто выжидает, друг мой, – ответил отец Ксавье.

– Ты знаком с ними?

Отец Ксавье вопросительно вздернул бровь.

– Знаком? Нет. С чего бы это?

– Мне показалось, один из них кивнул тебе.

– Кивнул мне? Мой дорогой друг, откуда мне знать каких-то людей, сидящих на обочине дороги где-то в Богемии? Я еду из самой Испании.

– Верно, – подтвердил отец Стефано.

– Если уж на то пошло, то они, наверное, приветствовали тебя. Уважение к Обществу Иисуса[29] велико, а страх перед ним в этом рассаднике ереси еще больше.

Отец Стефано невольно потрогал свой четырехконечный головной убор.

– Ну да, – сказал он и попытался сдержать улыбку. – У нас все эти еретики на цыпочках ходят.

По слухам, Общество Иисуса отбирало и посылало в мир самых умных монахов; однако этот, как показалось отцу Ксавье, скорее представлял собой исключение из правила. Он понимал, что качества отца Стефано были несколько иного рода и что иезуиты в отличие от остального мира неуклонно следовали поговорке «Каждый человек на своем месте»: своих собратьев они отправляли туда, где их способности могли принести наибольшую пользу. Отца Стефано было легко отвлечь от главной темы разговора или заставить нервничать, когда день шел не в соответствии с его тщательно разработанным планом. Однако отец Ксавье был убежден, что тот не задумываясь и совершенно автоматически мог в деталях воспроизвести каждый путевой знак, каждую особенность ландшафта, содержание каждого отдельного разговора, которые они вели на протяжении двух дней совместного путешествия, и даже количество и внешность всех путешественников, повстречавшихся им на пути. «Воистину, каждый человек на своем месте», – подумал отец Ксавье.

– Сожалею, что задержал тебя, – сказал отец Ксавье. – Я до сих пор смущен добротой и любовью к ближнему, которые ты проявил, когда подобрал меня на улице.

– На моем месте так поступил бы каждый.

– Нет, друг мой. До того как появился ты, мимо меня прошли двое, и я слышал, как один из них сказал: «Католический ублюдок, надеюсь, ты собьешь себе ноги».

Отец Стефано поджал губы, а глаза его превратились в узкие щелочки, и отец Ксавье почувствовал искушение описать выдуманную им ситуацию в еще более мрачных красках. Наконец он поборол его и опустил голову, как человек, не понимающий, за что с ним обошлись так несправедливо, но давно уже простивший обидчиков.

– Бабье лето в этом году действительно жаркое, но чтобы жара докучала человеку, приехавшему из Испании… – Отец Стефано улыбнулся; будь он человеком мирским, он наверняка бы ткнул отца Ксавье локтем в бок и подмигнул ему.

– Как я уже говорил, друг мой, Испания – страна жары и солнца, но монастырь Эскориал глубок и темен, а мои дела в последние годы не очень часто вынуждали меня показываться на улице. Я просто отвык от этого.

Вчера, ближе к полудню, отец Ксавье, свернувшийся в клубок на обочине дороги и натянувший на голову капюшон, через утомительно жарких полчаса почувствовал наконец на своем плече чью-то руку, перевернувшую его на спину и прижавшую к его губам резиновый шланг, из которого лилась вода. Глоток воды был принят с благодарностью: для пущей убедительности отец Ксавье натер губы дорожной пылью и немного пожевал ее. Впоследствии он не раз проклинал себя за эту предосторожность, из-за которой за время ожидания чуть не сошел с ума от жажды: отец Стефано был так взволнован, что не обратил бы внимания и на кусок жареной курицы, торчи он изо рта якобы упавшего без сил на дорогу монаха.

– Что ты собираешься делать в Праге? – спросил отец Стефано.

– Сначала я поищу общину Бревнова и наберусь там сил, – ответил отец Ксавье, бросив на попутчика невинный взгляд. – После этого…

Он неопределенно помахал рукой, как бы говоря, что правила ордена бенедиктинцев не позволяют раскрывать детали миссии непосвященным. Отец Стефано кивнул.

– Если тебе снова понадобится моя помощь, дай знать.

– Ты и так слишком много для меня сделал.

– Может, пойдем дальше?

– Подожди еще секунду, – попросил отец Ксавье и широко раскинул руки. – Я что-то запыхался. Крутой спуск может оказаться тяжелее крутого подъема, когда плоть уже не так сильна, как дух.

– Дело в том, что… нам осталось пройти еще немного, а здесь так же безлюдно, как в пустыне.

Отец Ксавье потянулся и сделал вид, что пытается глубоко вдохнуть. Мускулы его болели из-за того, что, опираясь на руку попутчика, он все время хромал, шатался, спотыкался и шаркал ногами. Так что он действительно чувствовал себя разбитым. «Этот маскарад обошелся мне в целый день, – подумал он. – Да будь я один, я бы прошел расстояние до Праги самое позднее к вечеру вчерашнего дня, неси я даже голову под мышкой. Однако потерянный день прошел не зря».

Он покосился на отца Стефано. Iesum Habemus Socium – в спутниках у нас Иисус.

«Сегодня нет, – решил отец Ксавье, – сегодня Иисус тебя оставил».

– Кто-то идет, – внезапно сказал отец Стефано.

– Правда? – удивился отец Ксавье.

Он даже не обернулся. Отец Стефано попытался рассмотреть что-нибудь в темноте.

– С полдесятка людей, – сообщил он. – По меньшей мере. – Неожиданно его напряженное лицо просветлело. – Это те самые, кого мы обогнали!

Отец Ксавье расслышал шаги еще тогда, когда отец Стефано беззаботно трещал. Зрение у него, может, и ухудшилось, но слух функционировал превосходно. Обладай отец Стефано хоть капелькой хитрости, приписываемой его братьям по ордену, он бы спросил себя, почему путешественники идут в полном молчании и зачем они растянулись на всю ширину дороги.

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru

# Примечания

1

Сжальтесь, сжальтесь, не причиняйте зла! (фр.) – Здесь и далее прим. перев., если не указано иное.

2

Сжальтесь, пощадите моего ребенка! (фр.)

3

«Я сказал: буду я наблюдать за путями моими, чтобы не согрешать мне языком моим» – Псалом 38:2 (лат.).

4

Регула св. Бенедикта, глава 6: «О молчании».

5

«Ныне отпускаешь» – Евангелие от Луки 2:29 (лат.).

6

Брат по ордену (бенедиктинцев) (лат.)

7

Головной убор Папы Римского.

8

Ключник, казначей, эконом (итал.)

9

Место сжигания (исп.).

10

По вере (лат.).

11

Посвященный Богу отрок (лат.).

12

Апостольская библиотека Ватикана (лат.)

13

Так проходит земная слава (лат.).

14

Кандидаты на папский престол (лат.).

15

Солнце уже встало (исп.).

16

Св. Иоанн Непомук, покровитель Чехии.

17

Церковный судья; чиновничий ранг в Австрии.

18

Часовня в Вене на горе Винерберг (архитектор Г. Пуксбаум) – один из немногих сохранившихся памятников церковной готики. Колонна на крестообразном постаменте увенчана шпилем, вокруг нее под небольшими сквозными арками установлены скульптурные фигуры святых (название связано с легендой о верной жене крестоносца, которая целый год пряла, поджидая мужа у придорожного креста на этом месте).

19

Район Вены.

20

Гран – мера веса, равная 64 миллиграммам или 0,3 карата.

21

Лот – мера веса, равная 12,8 грамма.

22

Дерьмо (итал.).

23

Главный рассказчик (лат.).

24

Финансовая палата (исп.).

25

Одежда кардинала.

26

Часть XIX района Вены (название связывают со св. Северином, который здесь якобы похоронен; в связи с этим место считалось священным).

27

Районы Вены

28

«Оставь надежду, всяк сюда входящий» – надпись над входом в ад в «Божественной комедии» Данте.

29

Орден иезуитов.