# Один триллион долларов

Андреас Эшбах

Вчера Джон Фонтанелли развозил в Нью-Йорке пиццу. Сегодня он – богатейший человек мира. Один триллион долларов. Миллион миллионов. Тысяча миллиардов. Денег больше, чем можно себе представить. Это состояние в течение пятисот лет собирало итальянское адвокатское семейство Вакки и управляло им до того дня, который был указан в завещании основателя состояния. С этими деньгами Джон может делать что хочет. Но может ли он теперь хоть кому-нибудь доверять? Джон наслаждается роскошной жизнью, пока в один прекрасный день не раздастся звонок от таинственного незнакомца, который утверждает, что знает, как применить наследство и исполнить прорицание, о котором сказано в завещании. Что это за план? И действительно ли Джон тот человек, который призван привести этот план в исполнение?

> Демократия – наихудшая форма правления, не считая все остальные, перепробованные нами до сих пор.

> Уинстон Черчилль

## Пролог

Створки двери наконец распахнулись, и они вошли в помещение, наполненное просто неземным светом. В центре большой комнаты господствовал овальный стол темного дерева, у стола стояли двое мужчин, с ожиданием глядя им навстречу.

– Мистер Фонтанелли, позвольте мне представить вам моих партнеров, – сказал молодой адвокат, закрыв за собой дверь. – Прежде всего мой отец, Грегорио Вакки.

Джон пожал руку мужчине лет пятидесяти пяти, строгого вида, в сером однобортном костюме и в очках с тонкой золотой оправой. Редеющие волосы придавали ему отчасти бухгалтерский вид. Легко было представить его и в качестве юридического консультанта или адвоката по налогам: как он стоит перед административным судом и тонкими губами цитирует параграфы из коммерческого права. Его холодное рукопожатие не выходило за рамки деловой необходимости, при этом он бормотал что-то вроде «рад познакомиться», хотя вряд ли знал, что такое радость.

Второй господин был хоть и старше, но заметно витальнее – с густыми волнистыми волосами и кустистыми бровями, придающими его лицу что-то грозное. На нем был двубортный костюм темно-синего цвета с каноническим клубным галстуком и тщательно вправленным в нагрудный карман платком. Легко было представить, как он празднует в хорошем ресторане победу в громком процессе об убийстве и с бокалом шампанского мимоходом щиплет официантку за попку. Его пожатие было крепким, и, называясь, он смотрел Джону в глаза с почти неприятной прямотой:

– Альберто Вакки. Я дядя этого молодого человека.

Только теперь Джон заметил, что в просторном кресле у окна сидит кто-то еще: старик с прикрытыми глазами, хотя было видно, что он не спит, а просто слишком утомлен, чтобы реагировать на происходящее. Его морщинистая шея торчала из мягкого воротника рубашки, поверх которой был надет серый вязаный джемпер. На коленях у него лежала бархатная подушечка, на которой покоились его старческие руки.

– Патрон, – тихо сказал Эдуардо, заметив взгляд Джона. – Мой дед. Как видите, мы семейное предприятие.

Джон лишь кивнул, не зная, что на это сказать. Его проводили к стулу, одиноко стоящему перед широкой стороной стола, и пригласили сесть. По другую сторону стола стояли четыре стула, аккуратно придвинутые спинками к самому краю столешницы. Перед каждой спинкой лежало по тонкой папке черной кожи с тисненым гербом.

– Хотите чего-нибудь выпить? – спросили его. – Кофе? Минеральной воды?

– Кофе, пожалуйста.

В груди Джона снова шевельнулось чувство, возникшее у него, как только он ступил в холл отеля «Уолдорф-Астория».

Эдуардо расставил чашки, заранее приготовленные на сервировочном столике, выставил сливочник с молоком и серебряную сахарницу, всем налил и поставил кофейник рядом с чашкой Джона. Трое Вакки заняли свои места, Эдуардо сбоку – так, что Джон видел его справа от себя. Четвертое место, слева, оставалось пустым.

Джон разглядывал чудесный текстурный рисунок дерева на столешнице. Помешивая свой кофе тяжелой серебряной ложечкой, он попытался незаметно оглядеться.

Из окон позади адвокатов открывался вид на светлый, трепещущий в мареве Нью-Йорк, на синюю Ист-Ривер с рассыпанными по ней блестками солнца. Окна обрамляли гардины цвета лосося, составляя дополняющий контраст к тяжелому, безупречно бордовому ковровому покрытию и белоснежным стенам. Джон прихлебнул кофе с сильным ароматом и вкусом, похожий на эспрессо, который иногда варила ему мать.

Эдуардо Вакки раскрыл папку, лежащую перед ним, и сдержанный шорох кожи по столу прозвучал как сигнал. Джон отставил свою чашку и набрал воздуха. Началось.

– Мистер Фонтанелли, – начал юный адвокат, слегка поклонившись и упершись локтями в стол. Тон его стряхнул остатки любезности и приобрел деловое звучание. – Я просил вас приготовить для нашего разговора документ, удостоверяющий вашу личность, – водительские права, заграничный паспорт или нечто подобное, – исключительно ради проформы, разумеется.

Джон кивнул:

– Мои права. Момент. – Он полез в задний карман брюк и испугался, ничего там не обнаружив, потом вспомнил, что сунул права во внутренний карман пиджака. Дрожащими пальцами он протянул документ через стол. Адвокат взял права, бегло глянул и, кивнув головой, передал отцу, который, наоборот, изучал их так тщательно, будто был убежден, что они поддельные.

Эдуардо улыбнулся:

– У нас тоже с собой наши удостоверения. – Он достал две бумаги очень официального вида. – Семья Вакки живет во Флоренции уже несколько веков, и почти все мужчины этой фамилии из поколения в поколение занимаются адвокатской практикой и управлением имуществом. Первый документ подтверждает это; второй – это английский перевод первого, заверенный в штате Нью-Йорк. – Он протянул Джону оба документа, и тот непонимающе уставился в них. Один, вложенный в прозрачный файл, был очень старый. Итальянский текст, в котором Джон понимал лишь с пятого на десятое, был отпечатан на пишущей машинке, на серой гербовой бумаге, а под текстом теснилось множество выцветших печатей и подписей. Английский перевод – четкая распечатка на лазерном принтере, снабженная маркой об уплате пошлины и нотариальным штемпелем, – звучал запутанно и очень уж юридически и, насколько мог понять Джон, подтверждал то, что сказал младший Вакки.

Он вернул оба свидетельства и скрестил руки на столе. Одну его ноздрю дергало нервным тиком; он надеялся, что со стороны это незаметно.

Права Джона перекочевали к Альберто, который разглядывал их, благожелательно кивая, а потом неторопливо подвинул их на середину стола.

– Мистер Фонтанелли, вы являетесь наследником значительного состояния, – снова начал Эдуардо официальным тоном. – Мы здесь для того, чтобы сообщить вам сумму и условия передачи наследства, и – в случае, если вы выразите готовность вступить в права наследства, – обсудить с вами шаги, необходимые для передачи собственности.

Джон нетерпеливо кивнул.

– Эм-м, да, а не могли бы вы сказать, кто, вообще, умер?

– Если вы позволите, я хотел бы ненадолго отложить ответ на этот вопрос. Это давняя история. По крайней мере никто из ваших непосредственных родственников.

– Тогда почему наследником являюсь я?

– Это невозможно, как я уже говорил, объяснить в двух словах. Поэтому я попрошу вас еще немного потерпеть. В настоящий момент перед нами стоит такой вопрос: вам предстоит получить изрядную денежную сумму – хотите ли вы этого?

Джон непроизвольно хохотнул.

– О'кей. И сколько?

– Свыше восьмидесяти тысяч долларов.

– Вы сказали, восемьдесят тысяч долларов?

– Да. Восемьдесят тысяч.

Ничего себе! Джон откинулся на спинку стула и присвистнул. Вот это да! Восемьдесят тысяч! Неудивительно, что с таким объявлением прибыли аж четыре человека. Восемьдесят тысяч долларов, это изрядная сумма. Сколько же это, если прикинуть? Единым махом! За один раз, это еще надо переварить. Это значит… Господи, это значит, что он может пойти в колледж, запросто, и при этом больше ни одного часа не работать в этом дурацком пицца-сервисе или где бы то ни было еще. Восемьдесят тысяч… Господи, за раз! Просто так! Невероятно. Если он… О'кей, надо постараться не впасть в манию величия. Он сможет продолжать жить в общей квартире, там вполне прилично, хоть и не люкс, и если жить экономно – боже, могло бы даже хватить на подержанную машину! И на пару приличных тряпок. То-се. Ха! И больше никаких забот.

– Неплохо, – наконец изрек он. – И что бы вы хотели от меня услышать? Принимаю я эти деньги или нет?

– Да.

– Позвольте один тупой вопрос: а нет ли в этом деле какого-нибудь подвоха? Например, вместе с наследством я принимаю на себя какие-нибудь долги?

– Нет. Вы получаете в наследство деньги. Если вы согласны, вы их получите и можете делать с ними что хотите.

Джон непонимающе помотал головой.

– А как вы себе представляете, чтобы я сказал нет? Возможно такое, чтобы кто-нибудь сказал нет?

Молодой адвокат поднял руки:

– Это формальность. Мы обязаны спросить.

– А. О'кей. Вы спросили. И я ответил «да».

– Хорошо. Мои поздравления.

Джон пожал плечами.

– Знаете, я все равно поверю только тогда, когда получу деньги в руки.

– Это ваше право – не верить.

Но он слукавил: на самом деле он поверил. Хоть это и был полный бред – четверо адвокатов прилетели из Италии в Нью-Йорк, чтобы подарить ему, бездарному, нищему развозчику пиццы, восемьдесят тысяч долларов – просто так, ни за что ни про что, – он поверил. Что-то было в этом помещении, что укрепляло его уверенность. Точно, он стоит на повороте своей жизни. Будто всегда ждал минуты, когда явится сюда. С ума сойти. Он чувствовал, как по его внутренностям разливается благодатное тепло.

Эдуардо Вакки снова закрыл свою папку, и, как будто только этого и дожидался, рядом с ним раскрыл свою папку его отец – как бишь его? Грегорио? Это выглядело как-то заученно. Сейчас будет финальный трюк. Не пропустить.

– По причинам, которые еще получат свое объяснение, – начал отец Эдуардо, и голос его звучал так безучастно, что казалось, будто изо рта у него идет пыль, – ваш случай, мистер Фонтанелли, единственный в истории нашей конторы. Хотя Вакки из поколения в поколение занимаются управлением имуществом, нам еще никогда не приходилось проводить разговор, подобный сегодняшнему, и вряд ли еще когда-нибудь придется. Ввиду этого мы сочли за лучшее в сомнительном случае действовать скорее осторожно, нежели безоглядно. – Он снял свои очки и покачивал их в руке. – Один наш коллега несколько лет назад пережил трагический случай: при оглашении завещания один из наследников умер от остановки сердца, вызванной, по-видимому, шоком от радостной неожиданности. И хотя речь шла о большей сумме, чем вам назвал сейчас мой сын, следует добавить, что наследник был ненамного старше вас и до этого момента ничего не знал об угрозе для сердца. – Он снова надел свои очки, аккуратно их поправил и воззрился на Джона. – Вы понимаете, что я хочу этим сказать?

Джон, которому стоило больших усилий следить за его мыслью, отрицательно покачал головой:

– Нет. Я ничего не понимаю. Так получаю я наследство или не получаю?

– Вы получаете наследство, не беспокойтесь. – Грегорио глянул вдоль своего носа вниз, на папку, подвигал в ней бумаги. – Все, что вам сказал Эдуардо, соответствует истине. – Он снова поднял глаза. – За исключением суммы.

– За исключением суммы?

– Вы получаете не восемьдесят тысяч, а свыше четырех миллионов долларов.

Джон уставился на него и продолжал смотреть с таким чувством, будто время остановилось, он смотрел, и единственное, что при этом двигалось, была его челюсть, которая уходила вниз – неудержимо, бесконтрольно.

Четыре!

Миллиона!

Долларов!

– Вау! – вырвалось у него. Он схватился за голову, поднял взгляд к потолку и еще раз произнес: – Вау! – И начал смеяться. Ерошил себе волосы и смеялся, будто сходя с ума. Четыре миллиона долларов! Он не мог успокоиться и смеялся так, что те, наверное, уже начали подумывать, не вызвать ли скорую помощь. Четыре миллиона! Четыре миллиона!

Он еще раз посмотрел на адвоката из далекой Флоренции. Весенний свет пронизывал его редкие волосы, и они сияли над его головой ореолом. Джон мог бы расцеловать его. Он всех бы их расцеловал. Явились сюда и выложили ему четыре миллиона долларов! Он смеялся, смеялся и снова смеялся.

– Вау! – выкрикнул он еще раз, приходя в себя. – Я понимаю. Вы боялись, что меня хватит удар, если вы мне сразу объявите, что я унаследовал четыре миллиона, верно?

– Можно сказать и так, – кивнул Грегорио Вакки с намеком на улыбку.

– И знаете что? Вы были правы. Меня бы хватил удар. О, боже мой… – Он зажал рот ладонями, не зная, куда метнуться взглядом. – Если бы вы знали, что позавчера я пережил ужаснейшую ночь в моей жизни – и только потому, что у меня не было денег на метро! Не было одного вшивого доллара и пятидесяти вшивых центов! И вот появляетесь вы и говорите мне про четыре миллиона…

Уф. Уф, уф, уф. Видит Бог, насчет сердечного приступа была истинная правда. Сердце у него колотилось. Одно лишь представление о деньгах разогнало его кровь, как во время секса.

Четыре миллиона долларов. Это было… Это было больше, чем просто деньги. Это была другая жизнь. С четырьмя миллионами он мог делать что хотел. С четырьмя миллионами он мог больше не работать ни одного дня в своей жизни. Учился бы он или нет, был бы самым хреновым художником в мире или нет, больше не играло роли.

– И это все на самом деле? – неожиданно спросил он. – То есть не выйдет сейчас кто-нибудь и не объявит: «Апс, вас снимали скрытой камерой!» или в этом роде? Речь идет о настоящих деньгах, о настоящем наследстве?

Адвокат поднял брови, как будто это предположение было для него воплощенным абсурдом.

– Мы говорим о настоящих деньгах. Не сомневайтесь.

– Я хочу сказать, если вы тут меня дурите, я кого-нибудь из вас придушу. И я не знаю, понравится ли это зрителям «Скрытой камеры».

– Я могу вас заверить, что мы прибыли сюда исключительно для того, чтобы сделать вас богатым человеком.

– Прекрасно. – Не то чтобы он действительно сомневался. Но раз уж возникла эта мысль, он должен был ее проговорить, будто можно было магически заговорить опасность. Что-то подсказывало ему, что никакого обмана нет.

В помещении было очень жарко. Странно – когда они только вошли, ему показалось, что здесь скорее прохладно, будто кондиционер установлен на слишком низкую температуру. Но сейчас ему казалось, что кровь в его жилах в любой момент могла закипеть. Может, у него жар? Может, это последствия позапрошлой ночи, когда он топал пешком через Бруклинский мост на холодном ветру, превратившем его в сосульку?

Он глянул на себя. Джинсы показались ему слишком истертыми, края рукавов пиджака обтрепались; а раньше он этого не замечал. Ткань протерлась до основы. И рубашка была убогая, из секонд-хенда. Она и новая-то хорошей не была. Хлам. Он поймал на себе взгляд Эдуардо, который тихо улыбался, словно разгадав его мысли.

Очертания небоскребов на фоне неба все еще сверкали, словно хрустальный сон. Итак, он был теперь состоятельный человек. Джон Сальваторе Фонтанелли, сын сапожника из Нью-Джерси, добился этого: без усилия, без стараний, просто по воле судьбы. Может, он всегда это предчувствовал, потому и не рвал жилы, никогда особенно не напрягался? Потому что еще в колыбели фея шепнула ему, что это не понадобится?

– О'кей! – воскликнул он и захлопал в ладоши. – Что же дальше?

– Итак, вы принимаете наследство?

– Да, сэр!

Адвокат удовлетворенно кивнул и захлопнул свою папку. Джон откинулся назад и перевел дух. Что за день! Он чувствовал себя, будто наполненный шампанским, веселыми пляшущими пузырьками, которые поднимаются и поднимаются вверх, выливаясь пеной дурацкого смеха.

Ему было любопытно, как вступление в наследство будет происходить практически. Как он получит эти деньги. Наличными такую сумму представить трудно. Переводом на счет не получится, поскольку счета в банке у него больше нет. Может быть, он получит чек? Точно. И какое это будет наслаждение – отправиться в клиентский зал именно того банка, где его счет закрыли, сунуть чек на четыре миллиона долларов под нос его бывшему оператору и посмотреть, как вытянется у того рожа. Какая бездна удовольствия – повести себя как свинья, как последняя дырка от задницы…

Кто-то кашлянул. Джон поднял голову, вернувшись из своих грез в реальность конференц-зала отеля. Кашлял Альберто Вакки.

И при этом он раскрыл папку, лежавшую перед ним.

Джон растерянно глянул на Эдуардо. Потом на его отца Грегорио. Потом на его дядю Альберто.

– Только не говорите мне, что их еще больше.

Альберто тихо засмеялся. Это прозвучало как воркование голубя.

– Больше, – сказал он.

– Больше четырех миллионов долларов?

– Существенно больше.

Его сердце снова заколотилось. Легкие опять превратились в кузнечные мехи. Джон отторгающе поднял руку.

– Погодите. Не так скоро. Четыре миллиона была хорошая цифра. Зачем терять меру? Четыре миллиона вполне могут сделать человека счастливым. Больше было бы… ну, пожалуй, слишком…

Итальянец посмотрел на него из-под своих кустистых бровей. В глазах у него вспыхнул странный огонь.

– Это единственное условие, которое связано с наследством, Джон. Либо вы берете все – либо ничего…

Джон сглотнул.

– Это больше, чем вдвое? – быстро спросил он, будто проклятие можно было предотвратить, забежав вперед.

– Существенно больше.

– Больше, чем десятикратно? Больше, чем сорок миллионов?

– Джон, вам придется привыкать мыслить в больших масштабах. Это нелегко, и видит Бог, я вам не завидую. – Альберто кивнул ему ободряюще, почти заговорщицки, словно подталкивая его войти в дом, пользующийся дурной славой. – Мыслите по-крупному, Джон!

– Больше, чем… – Джон запнулся. Он как-то читал в одном журнале о состояниях музыкальных звезд. Якобы у Мадонны шестьдесят миллионов долларов, у Майкла Джексона вдвое меньше. А возглавлял список экс-битл Пол Маккартни, его состояние оценивалось в пятьсот миллионов долларов. У него закружилась голова. – Больше, чем в двадцать раз? – Он собирался сказать «в сто раз», но не посмел. Допустить, что он мог бы – просто так, без усилий, без таланта – завладеть состоянием, близким к богатству таких легендарных личностей, было бы кощунством.

Воцарилась тишина. Адвокат посмотрел на него, пожевал губу и ничего не сказал.

– Освойтесь, – выдал он, наконец, – с цифрой два миллиарда. – И добавил: – Долларов.

Джон уставился на него, и что-то тяжелое, свинцовое, казалось, опустилось и на него, и на всех присутствующих. В этом уже не было удовольствия. Солнечный свет, врывавшийся в окна, слепил его, причиняя боль, как лампа на допросе. Действительно, никакого удовольствия.

– Вы это серьезно? – спросил он.

Альберто Вакки кивнул.

Джон огляделся – нервно, будто ища выход. Миллиарды! Цифра нагрузила его многотонной тяжестью, придавила его плечи, отяготила череп. Миллиарды, это был масштаб, куда его представления не заходили еще никогда. Миллиарды, то есть уровень Рокфеллеров и Ротшильдов, саудовских нефтяных шейхов и японских гигантов недвижимости. Миллиарды – это уже больше, чем благосостояние. Это… помешательство.

Сердце его все еще колотилось. На его правой голени начал дрожать мускул. Джону надо было успокоиться. Все-таки здесь разыгрывалась какая-то странная игра. Такого не бывает – во всяком случае в том мире, который он знал! Чтобы откуда ни возьмись явились четверо мужчин, о которых он не слыхал никогда в жизни, и заявили, что он унаследовал два миллиарда долларов? Нет, так не годится. Игра какая-то испорченная. Он понятия не имел, как должна протекать подобная церемония введения в наследство, но уж точно не так.

Он попытался припомнить, как это происходило обычно в кино. Черт возьми, он столько перевидел фильмов – считай, всю свою юность провел у телевизора и в кино – как же это все у них? Оглашение завещания, непременно. Когда кто-то умирает, происходит оглашение завещания, на которое собираются все возможные наследники, чтобы услышать из уст нотариуса, кто сколько получит. И тут же все переругаются.

Точно! Как вообще бывает, когда кто-то умирает и что-то завещает? Ведь первыми наследуют супруги и дети, так? Разве может быть так, что он получает наследство, а его братья нет?

И как он вообще может что-то унаследовать, если его отец еще жив?

Что-то тут было не так.

Его сердце и дыхание включили заднюю скорость. Радоваться рано. Немного скепсиса не помешает.

Джон откашлялся.

– Я хочу задать еще один тупой вопрос, – начал он. – Почему именно я должен что-то унаследовать? Как вы вышли на меня?

Адвокат спокойно кивнул.

– Мы предприняли очень тщательные и основательные розыски. Мы бы не пригласили вас на этот разговор, если бы не были уверены в деле на сто процентов.

– Хорошо, вы уверены. А я нет. Известно ли вам, например, что у меня есть два брата. Разве я не должен делить наследство с ними?

– В данном случае нет.

– Почему нет?

– Вы обозначены единственным наследником.

– Единственным наследником? Кому же, черт возьми, взбрело в голову назначить именно меня наследником двух миллиардов долларов? То есть мой отец – сапожник. И я знаю о нашей родне не так уж много, но уверен, что среди нее нет миллиардеров. Самый богатый из них – мой дядя Джузеппе, у него в Неаполе небольшой таксопарк на десять или двенадцать машин.

– Правильно. – Альберто Вакки улыбнулся. – И он еще жив и, насколько нам известно, пребывает в добром здравии.

– Итак, тогда как же такое наследство вступает в силу?

– Это звучит так, будто вы не особенно в этом заинтересованы.

Джон почувствовал, как он начинает злиться. Злился он редко, еще реже злился по-настоящему, но сейчас, кажется, дело шло именно к этому.

– Почему вы все время уклоняетесь? Почему вы делаете из этого какую-то тайну? Почему вы не скажете просто, кто умер?

Адвокат начал рыться в своих бумагах, и это походило, черт бы его побрал, на отвлекающий маневр. Так человек листает свой пустой ежедневник, делая вид, что ищет еще не расписанное встречами время.

– В данном случае речь идет не о простом деле, – наконец признался он. – Обычно есть завещание, есть исполнитель завещания и оглашение завещания. Деньги, о которых мы говорим, собственность одного фонда – в некотором смысле они принадлежат сами себе. Мы лишь управляем ими с тех пор, как умер учредитель, а случилось это очень давно. Он оставил распоряжение, по которому состояние фонда должно перейти к младшему потомку мужского рода Фонтанелли, который будет жив на 23 апреля 1995 года. И это вы.

– 23 апреля… – Джон недоверчиво сощурил глаза. – Это было позавчера. Почему именно этот день?

Альберто пожал плечами:

– Так назначено.

– И я самый младший Фонтанелли? Вы уверены?

– У вашего дяди Джузеппе есть пятнадцатилетняя дочь. Но – дочь. У кузена вашего отца, Романо Фонтанелли, был шестнадцатилетний сын Лоренцо. Но он, как вы, наверное, знаете, две недели назад скоропостижно скончался.

Джон вглядывался в зеркальную поверхность стола, как в лик оракула. Что ж, вполне могло быть. Его брат Чезаре со своей женой каждое Рождество вели долгие дискуссии о том, насколько бессмысленно, прямо-таки преступно рожать на свет детей. И Лино – ну да, у того в голове были только самолеты. И мать недавно рассказывала по телефону, что Лоренцо умер, от чего-то ужасно банального – от укуса пчелы, что ли. Да, всякий раз, когда речь заходила об итальянской родне, говорили о свадьбах и разводах, о болезнях и смертях, но никогда о детях. Может быть, и правда.

– А в чем, собственно, состоят эти два миллиарда долларов? – спросил он, наконец. – Наверное, в каких-нибудь долях в предприятиях, в акциях, нефтяных скважинах и тому подобном?

– Это деньги, – ответил Альберто. – Просто деньги. Огромное количество счетов в бесчисленных банках по всему миру.

Джон посмотрел на него и почувствовал дурноту в желудке.

– И я должен это унаследовать только потому, что по случайности два дня назад оказался самым младшим Фонтанелли? Какой во всем этом смысл?

Адвокат выдержал его взгляд, долгий и почти задумчивый.

– Не знаю, какой в этом смысл, – признался он. – Как и во многом в жизни.

Джона подташнивало. Нездоровый, нечистый, оборванный, в дешевых лохмотьях, которые не заслуживали даже названия одежды. Внутренний голос продолжал ему нашептывать, что его здесь дурят, непонятно зачем обводят вокруг пальца. Но где-то в глубине души твердой скалой, массивной, словно гранитное основание Манхэттена, покоилось чувство, что этот внутренний голос ошибается, что он не более чем продукт бессчетных часов, проведенных перед телевизором, где никогда не бывало, чтобы деньги приходили к людям просто так. Драматургия фильмов просто не допускала этого. Такое могло случиться только в действительности.

Чувство, возникшее у него сразу, как только он ступил в это помещение, чувство, что он стоит на пороге новой жизни, так и не прошло, а лишь усилилось.

Только теперь подступил страх, что этот поворот его раздавит.

Два миллиарда долларов.

Он мог взять деньги. Если эти люди явились, чтобы подарить ему два миллиарда долларов, то могли бы дать ему для начала пару тысяч, от них бы не убыло. Тогда бы он нанял адвоката, который бы тщательно все перепроверил. Он вспомнил своего старого друга Пола Зигеля. Пол знал многих адвокатов, лучших адвокатов города. Точно. Джон глубоко вздохнул.

– Вопрос все тот же, – мягко сказал Альберто Вакки, флорентийский адвокат и управитель имущества. – Принимаете ли вы наследство?

Хорошо ли это, быть богатым? До сих пор он прилагал все силы к тому, чтобы не быть слишком уж бедным. Презирал тех, кто гоняется за деньгами. С другой стороны – жизнь была намного проще и приятнее, когда деньги есть. Без денег ты всегда вынужден действовать. У тебя нет выбора. Нравится, не нравится – а делай. Наверное, это единственный вечный и всеобщий закон: с деньгами лучше, чем без денег.

Он выдохнул.

– Ответ все тот же, – сказал он в тон вопросу, находя, что это звучит круто. – Да.

Альберто Вакки улыбнулся. Улыбка у него была теплая и доброжелательная.

– Мои сердечные поздравления, – сказал он и захлопнул свою папку.

Чудовищная гора свалилась с плеч Джона, и он позволил себе откинуться на мягкую спинку стула. Неужто он теперь миллиардер? И если да, то это не самое худшее, что может стрястись с человеком. Он посмотрел на трех адвокатов, сидящих напротив него полукругом, словно комиссия по освидетельствованию, и чуть не ухмыльнулся.

В это мгновение из своего кресла у окна поднялся старик.

## 1

Детство Джона было населено таинственными мужчинами. Они являлись то в одиночку, то группой – вдвоем, втроем, – наблюдали за ним издали с края игровой площадки, улыбались ему по дороге в школу и говорили о нем, думая, что он их не понимает или не слышит.

– Это он, – говорили они по-итальянски. И: – Придется еще ждать. – И жаловались друг другу, как тяжело им дается ожидание.

Его мать смертельно напугалась, когда он рассказал об этом дома. Потом его долго не выпускали на улицу одного, и на игры ровесников ему приходилось смотреть из окна. После этого он стал держать язык за зубами, когда появлялись эти мужчины. Но, начиная с какого-то времени, они исчезли, и их образы утонули на дне его памяти.


Потом Джону исполнилось двенадцать лет, и он обнаружил, что с мистером Анджело, самым благородным клиентом сапожной мастерской его отца, связана какая-то тайна. Мистер Анджело всегда казался ему кем-то вроде небесного посланника – и не только потому, что он так элегантно выглядел. Когда он в своем белом костюме сидел на табурете в мастерской, болтая с отцом по-итальянски, поставив на перекладину ступни в одних носках, – это значило, что наступило лето, начались великолепные недели с купанием в надувном бассейне, с поездками на Кони-Айленд, с мороженым и душными ночами. А когда мистер Анджело появлялся второй раз в году, уже в светло-сером костюме, протягивая отцу свои туфли и расспрашивая, как дела в семье, лето кончалось, и дело шло к осени.

– Хорошие итальянские туфли, – как-то говорил отец Джона матери. – Мягкие, рассчитанные на итальянскую погоду. Хоть и старые, но прекрасно ухоженные, надо сказать. Я готов поспорить, что сегодня такие туфли уже нигде не купишь.

То, что небесные посланники носят особенную обувь, Джону казалось естественным.

Однажды, когда кончалось лето 1979 года, Джону разрешили поехать в аэропорт Джона Фиццжералда Кеннеди – с его лучшим другом Полом Зигелем и его матерью. Президент тогда был Джимми Картер, драма с заложниками в Тегеране еще не разразилась, все лето распевали Bright Eyes, и отец Пола должен был вернуться из европейской командировки. Родители Пола владели магазином часов на Тринадцатой улице, и мистер Зигель рассказывал невероятно волнующие истории о пережитых им нападениях и налетах. На задней стене его магазина была даже настоящая дырка от пули, замаскированная детской фотографией Пола в рамочке. И Джон впервые в жизни был в знаменитом аэропорту Дж. Ф.К. и вместе с Полом плющил нос об огромное стекло, через которое можно было видеть прибывших пассажиров.

– Эти все прилетели из Рима, – объяснял Пол. Он был невероятно умный. По дороге в аэропорт он рассказывал им историю Нью-Йорка, которую знал, наверняка начиная от каменного века, все об Уолл-стрит, и кто построил Бруклинский мост, и когда он был торжественно открыт и так далее. – А папа прилетит рейсом из Копенгагена, он опаздывает на полчаса.

– Класс, – сказал Джон. Он не торопился возвращаться домой.

– Давай будем считать бородатых мужчин! – предложил Пол. И это тоже было для него типично: он всегда знал, чем заняться. – Считаются только настоящие бороды, и кто первым насчитает десять, тот победил. О'кей? Я уже одного вижу, вон, впереди, с красной папкой!

Джон сощурил глаза, как индейский следопыт. Победить Пола в таком состязании было делом безнадежным, но попытаться стоило.

И тут он увидел мистера Анджело.

Это был, без сомнения, он. Светло-серый костюм, его походка. Лицо. Джон моргал, ожидая, что видение исчезнет, как призрак, но мистер Анджело не исчез, а шел как нормальный человек в потоке пассажиров из Рима, не поднимая взгляда, держа в руке пластиковый пакет.

– Мужчина в коричневом пальто, – воскликнул Пол. – Два.

Официальный человек в форме задержал мистера Анджело и что-то сказал, указывая на его пакет. Мистер Анджело открыл пакет и достал из него две пары туфель – коричневые и черные.

– Э, – обиженно воскликнул Пол. – Да ты же со мной не играешь!

– Мне это не интересно, – ответил Джон, не сводя глаз с происходящего. Сотрудник службы безопасности был явно удивлен и что-то спросил. Мистер Анджело ответил, держа туфли в руках, и сотрудник отпустил его; мистер Анджело убрал туфли в пакет и скрылся за автоматической дверью.

– Просто ты боишься проиграть, – сказал Пол.

– Я и так всегда проигрываю, чего мне бояться, – сказал Джон.

Вечером он узнал, что мистер Анджело действительно был в этот день в мастерской отца. Он передал для детей подарки – по большой плитке шоколада для каждого, а для Джона еще и десятидолларовую купюру. Взяв в руки шоколад и деньги, Джон испытал странное чувство. Как будто он открыл нечто такое, что надлежит держать в тайне.

– Я видел сегодня мистера Анджело в аэропорту, – все-таки рассказал он. – Он прилетел из Рима, и у него с собой не было ничего, кроме его туфель.

Отец засмеялся.

Мать потянулась к нему, прижала к себе и вздохнула.

– Ах ты, мой маленький фантазер. – Она всегда его так называла. Они с отцом как раз говорили про Рим, про мальчика, который родился у каких-то родственников. Джону казалось странным, что в Италии у него есть родня, которую он никогда в жизни не видел.

– Мистер Анджело живет в Бруклине, – объяснил отец. – Иногда он приезжает сюда по старой памяти, потому что знал предыдущего владельца мастерской.

Джон помотал головой, но ничего не сказал. Что тут скажешь. Тайна была раскрыта. Он знал, что мистер Анджело не появится больше никогда, и так оно и вышло.


Год спустя женился его старший – на девять лет – брат Чезаре и переехал в Чикаго. Второй брат – Лино, на шесть лет старше Джона – не женился, но пошел служить в военно-воздушные силы, чтобы стать летчиком. Джон остался единственным ребенком в семье.

Он учился, оценки были не плохие и не хорошие, и среди одноклассников он был незаметным, спокойным мальчиком, замкнутым в своем мире и не ищущим контактов с другими. Он питал интерес к истории и литературе, но никто бы не доверил ему, например, организацию школьного вечера. Девочки находили его симпатичным, это значило, что они не боялись идти с ним в темноте по улице. Но его единственный за все школьное время поцелуй случился на новогодней вечеринке, куда его кто-то притащил с собой и где он чувствовал себя не в своей тарелке. Когда другие мальчики рассказывали про свои сексуальные приключения, он просто молчал, и никто его ни о чем не спрашивал.

После школы Пол Зигель получил стипендию для одаренных и уехал учиться в Гарвард. А Джон пошел в колледж Хопкинса Младшего, главным образом потому, что это было недалеко от дома и обучение стоило недорого. Он не очень представлял, что с ним будет дальше.

Летом 1988 года на лондонском стадионе Уэмбли состоялся концерт в честь Нельсона Манделы, который транслировали на весь мир. Джон с соучениками отправился в Центральный парк, там был выставлен видеоэкран и громкоговорители, и можно было приобщиться к глобальному музыкальному событию на природе и с алкоголем.

– А кто такой этот Нельсон Мандела? – спросил себя Джон после первого глотка пива.

Хотя вопрос был обращен в пустоту, ему ответила стоявшая рядом черноволосая толстушка, что Нельсон Мандела – руководитель южноафриканского сопротивления против апартеида и безвинно сидит в тюрьме уже двадцать пять лет. Что ее, судя по всему, волновало.

Так он невзначай оказался втянутым в разговор, а поскольку у его собеседницы было что рассказать, все пошло хорошо. Они говорили, июньское солнце перегревало их тела, выгоняя пот изо всех пор. Гремела музыка, перемежаясь с речами, заявлениями и обращениями к южноафриканскому правительству с требованием свободы для Нельсона Манделы, и чем выше поднималось солнце, тем меньше было видно на экране. У Сары Брикман были сверкающие глаза и алебастрово-белая кожа, и она предложила ему – вслед за другими слушателями – укрыться в тени кустов. Там они целовались, и поцелуи были соленые от пота. Пока над газонами гремело многоголосое «Свободу Нельсону Манделе!», Джон расстегнул бюстгальтер Сары, а если принять во внимание, что ничего подобного ему еще никогда не приходилось делать и что он был под сильным воздействием алкоголя, то он взял этот барьер даже элегантно. На следующее утро, проснувшись с головной болью в чужой кровати и обнаружив на подушке рядом черную кудрявую гриву, он не мог вспомнить ничего, кроме отдельных обрывков, но, судя по всему, испытание он выдержал. Так – под слезы матери – он переехал к Саре, которая жила западнее Центрального парка в маленькой квартирке со сквозняками, унаследованной от родителей.

Сара Брикман была художница. Она писала большие, дикие картины в мрачных тонах, которые никто не хотел покупать. Примерно раз в году она выставляла их на две недели в галерее, которая брала за это с художников деньги, но продать ничего не удавалось или продавалось так мало, что не хватало заплатить за галерею, и после этого она целыми днями не разговаривала.

Джон нашел вечернюю работу в прачечной неподалеку, ему пришлось учиться складывать рубашки для парового гладильного катка, и в первую же неделю он ошпарил себе руки, но его заработка хватало на оплату электричества и на еду. Некоторое время он еще пытался удержаться в колледже, но ездить туда было далеко, к тому же он по-прежнему не знал, для чего ему все это, – и бросил, не сказав родителям. Они узнали об этом несколько месяцев спустя, что вызвало большой скандал, в ходе которого многократно звучало слово «шлюха» в применении к Саре. После этого Джон долгое время не появлялся дома.

На него производило сильное впечатление, когда он видел Сару у мольберта – священнодействующую в перепачканном красками халате, с напряженным лицом. Вечерами они ходили в прокуренную пивную в Гринвич-Вилледж, где она говорила с другими художниками об искусстве и коммерции, а он не понимал ни слова, что его также впечатляло и внушало ему чувство, что наконец-то он приобщился к настоящей жизни. Правда, друзья Сары совсем не собирались приобщать к своей жизни этого приблудного юнца. Они презрительно усмехались, когда он пытался вставить в беседу и свое слово, не слушали его или закатывали глаза, если он задавал вопросы: для них он был не более чем любовником Сары, домашним животным, следующим за ней по пятам.

Единственный, с кем он мог разговаривать в этой клике, был товарищ по несчастью Марвин Коупленд, который приходил туда при другой художнице по имени Бренда Керрингтон. Марвин жил в коммунальной квартире в Бруклине, перебивался в качестве бас-гитариста в разных третьесортных музыкальных группах, оттачивал собственные песни, которые никто не хотел исполнять, большую часть времени проводил, глядя в окно или куря марихуану, и не было такой абсурдной идеи, в которую он не поверил бы с первого слова. Что правительство держит пришельцев Росуэлл в AREA 51, было для него так же несомненно, как целебная сила пирамид и драгоценных камней. Единственное, в чем он всерьез сомневался, – что Элвис все еще жив. Но с ним хотя бы можно было разговаривать.

Джон и Сара часто ссорились, если Джон находил хорошей какую-нибудь ее картину, которую сама она считала неудачной, или наоборот. В конце концов, ему захотелось узнать, по каким критериям картина считается хорошей или плохой. Поскольку из разговоров Сары с ее друзьями он до сих пор не понимал ни слова, он начал читать книги по искусству и целые дни проводил в Музее современного искусства, где контрабандой примыкал к экскурсионным группам, пока его не обнаруживали и не принимались задавать неудобные вопросы. Когда он слушал объяснения к картинам – столь же увлеченно, сколь и непонимающе, – в нем зародилась мысль, что живопись могла бы стать тем направлением в его жизни, которое он так долго искал. И как бы он мог отыскать его раньше, сын сапожника, с братьями, один из которых финансовый служащий, а второй летчик-истребитель? Он начал писать.

Это была не очень хорошая идея, как он позднее понял. Он ожидал, что Сара будет рада, но она обидно критиковала все, что он делал, и высмеивала перед друзьями его старания. Джон не сомневался, что каждое ее слово было справедливым, покорно сносил критику и использовал ее как повод работать еще упорнее. Он бы брал уроки, но не мог позволить себе это ни по времени, ни по деньгам.

В ту пору по телевизору – в четыре часа ночи, изрезанные рекламой – шли уроки живописи, и он не пропускал ни одной серии. Там показывали, как писать лесные озера, окруженные деревьями, или ветряные мельницы, которые выделялись на фоне закатного неба. Не видев собственными глазами ни того, ни другого, он находил, что ему удалось освоить уроки, хоть Сара уже не критиковала его, а просто вращала глазами.

Однажды в какой-то газете появилась короткая заметка о художнице Саре Брикман и ее работах. Она вырезала эту заметку, вставила в рамочку и гордо повесила над кроватью. Вскоре после этого в их квартирке появился заинтересованный покупатель, мальчик с Уолл-стрит с напомаженными волосами и в подтяжках. Он объяснил, что искусство для него – способ вложения денег и что он хотел бы своевременно приобрести работы у художников, которые, возможно, впоследствии станут знаменитыми. Видимо, эта идея казалась ему гениальной. Сара стала показывать ему свои работы, но они не производили на него впечатления. И только когда его взгляд упал на одну из ранних картин Джона – дикий, яркий силуэт города, от которого Сара воротила нос, – он сразу пришел в восторг. Он предложил десять тысяч долларов, и Джон просто кивнул.

Едва за покупателем закрылась дверь, как Сара с грохотом заперлась в ванной. Джон, все еще держа в руках пачку денег, стучался к ней, с тревогой допытываясь, что случилось.

– Неужто ты не понимаешь, что одной своей дрянной картинкой ты заработал больше денег, чем я за всю мою жизнь? – наконец выкрикнула она.

После этого их отношения уже не возвращались в прежнее русло и вскоре закончились, в феврале 1990 года – по прихоти случая именно в день, когда все СМИ трубили об освобождении Нельсона Манделы. Сара заявила Джону, что все кончено, – и все было кончено. Он перебрался к Марвину, в его съемную квартиру, где как раз освободилась неуютная, вытянутая кишкой комната, и он сидел там на полу среди своих пожитков, все еще недоумевая, как же так получилось.

Продажа городского силуэта была его единственным успехом в искусстве, и деньги кончились быстрее, чем он ожидал. После вынужденного переезда он отказался от работы в прачечной, и после нескольких недель беготни, когда его счет окончательно опустел, наконец, нашел новую работу в пиццерии у одного индийца, который нанимал молодых мужчин итальянского происхождения. Развозить пиццу в южном Манхэттене значило лавировать на велосипеде сквозь постоянные уличные пробки и знать, как сократить путь дворами. На этой работе Джон укрепил мышцы ног и натренировал легкие, но нажил что-то вроде кашля курильщика из-за уличных выхлопов, а денег на жизнь едва хватало. Мало того, что в его комнате почти не было места для рисования и даже в солнечные дни не хватало света. Да и времени на живопись не оставалось. Работа заканчивалась поздно ночью, и он уставал так, что на следующее утро спал как убитый, пока упорные звонки будильника не прогоняли его снова в Манхэттен. Всякий раз, беря свободный день для собеседования на другой работе, он все глубже сползал в минус по оплате.

Примерно в это время в Нью-Йорк вернулся Пол Зигель с дипломом Гарварда в кармане и завидным рабочим местом в консалтинговой фирме, которая числила среди своих клиентов якобы все значительные фирмы мира и несколько правительств. Джон побывал в его со вкусом обставленной квартирке в Вест-Вилледж и полюбовался видом на Гудзон, пока Пол безжалостно, как умеет только хороший друг, перечислял ему, что он в своей жизни сделал неправильно.

– Во-первых, ты должен избавиться от долгов. Пока у тебя есть долги, ты не свободен, – загибал он пальцы. – Потом, ты должен уметь прокладывать новые направления. Но в первую очередь ты должен знать, чего ты хочешь добиться в жизни.

– Да, – сказал Джон. – Ты прав.

Но он не ликвидировал свои долги, не говоря уже об остальном. Чтобы выделиться на фоне конкурентов, Мурали, владелец пиццерии, додумался гарантировать каждому клиенту южнее Эмпайр Стейт Билдинг доставку пиццы в течение тридцати минут с момента заказа. Если клиенту приходилось ждать дольше, он мог не платить. Эту идею он взял из какой-то книги, которую сам даже не читал, но от кого-то слышал, и последствия были опустошительные. У каждого развозчика был резерв – четыре опоздания в неделю, а все, что сверх того, вычиталось из зарплаты. В часы пик, когда пицца уже из кухни поступала с опозданием, а клиент действительно ждал где-нибудь на тридцатых улицах, успеть было просто нереально. Джону отказали в банковском счете, он поссорился с Марвином из-за квартплаты, и уже не осталось вещей, которые можно было бы сдать в ломбард. Последними он отнес туда наручные часы, которые отец подарил ему на конфирмацию; это была неудачная идея, потому что после этого он уже не смел появиться у родителей дома, а ведь там его хотя бы накормили. В следующие дни его мутило от голода, когда он развозил по улицам пахнущие сыром и дрожжевым тестом пакеты.

Так начался 1995 год. Во сне Джону изредка являлись сказочные мужчины его детства, они махали ему рукой, улыбались и что-то кричали, но что именно – он не мог разобрать. Лопнул лондонский Баринг-банк после неудачной валютной спекуляции своего сотрудника Ника Лисона, японская секта Аум Синрикё отравила газом в токийском метро пять тысяч человек, двенадцать насмерть, от взрыва бомбы в Оклахома-Сити погибли 168 человек. Билл Клинтон все еще был президентом Соединенных Штатов Америки, но переживал тяжелые времена, потому что его партия потеряла большинство в обеих палатах Конгресса. Джон обнаружил, что уже больше года не притрагивался к кисти, что время пролетело незаметно и что он провел его с чувством ожидания чего-то – сам не зная чего.


23 апреля был для него не самый счастливый день. Во-первых, воскресенье, а он работал. В пиццерии его дожидалось сообщение от матери, она просила его позвонить – телефон у Марвина был хронически отключен за неуплату. Джон отбросил оставленную для него записку и приступил к развозкам, которых в воскресенье было немного, и это значило, что денег мало, зато адреса самые несусветные. Лимит на опоздания на этой неделе был уже выбран, и он приналег на педали. Оттого все и случилось: срезая путь дворами, он вылетел из подворотни на улицу, не успел затормозить и врезался в машину – черный длинный лимузин, как в фильме «Уолл-стрит», где играл Майкл Дуглас.

Велосипед был всмятку, пицца была всмятку, а машина удалялась себе как ни в чем не бывало. Джон тер колено под разорванными джинсами, смотрел вслед красным задним огням и понимал, что для него все могло кончиться и гораздо хуже. Мурали в бешенстве топал ногами, когда Джон прихромал назад. Слово за слово – и Джон оказался без работы, а причитающуюся недельную зарплату Мурали удержал за ремонт велосипеда. И домой Джон отправился пешком, с десятью центами в кармане, со злостью в пустом брюхе – сквозь ночь, которая становилась чем дальше, тем холоднее. На последних милях пошел омерзительный мелкий дождь, и когда Джон добрался до дома, он уже не знал, то ли он на небе, то ли в преисподней, то ли еще на земле.

Когда он открыл дверь, на него пахнуло живительным теплом, запахом яичницы и сигарет. Марвин, как это с ним часто бывало, сидел на кухне, подобрав под себя ноги, подключив гитару к усилителю и сильно уменьшив громкость, но не бил, как обычно, по струнам, а лишь извлекал приглушенные тона, походившие на удары сердца больного великана. Ду-думм. Ду-думм. Ду-думм.

– Тут к тебе приходили, – сказал он, когда Джон направился в ванную.

– Кто? – Джон остановился. Он намеревался лишь пописать и немедленно рухнуть в постель, только об этом и мечтал последние часы.

– Двое мужчин.

– Что за мужчины?

– Понятия не имею. Мужчины как мужчины. – Ду-думм. Ду-думм – Двое в костюмах, в галстуках, с булавками и так далее, и они хотели знать, не здесь ли проживает некий Джон Сальваторе Фонтанелли.

Марвин невозмутимо продолжал массаж сердца больному великану. Ду-думм. Ду-думм.

– Джон Сальваторе, – сказал Марвин, укоризненно качая головой. – А я и не знал, что у тебя есть второе имя. Кстати, ты хреново выглядишь.

– Спасибо на добром слове. Мурали меня выгнал.

– Некрасиво с его стороны. Чем же мы будем платить за квартиру на следующей неделе? – Ду-думм. Ду-думм. – Не выходя из такта, Марвин дотянулся до визитной карточки на столе и подал ее Джону. – Вот, просили передать.

Это была дорогая на вид карточка, четырехцветная, с витиеватым гербом, под которым было отпечатано:

> адвокат Эдуардо Вакки,

> Флоренция, Италия

> А также отель «Уолдорф-Астория»

> 301 Парк-авеню, Нью-Йорк, США

> Тел. 212-355-3000

Джон таращился на карточку. Одежда на нем отяжелела от кухонного тепла.

– Эдуардо Вакки… Готов поклясться, этого имени я никогда не слыхал. Он не сказал, чего ему от меня надо?

– Он просил позвонить ему. Сказал, что я должен передать тебе карточку и что ты должен позвонить, что это важно. – Ду-думм. – Дело о наследстве. – Ду-думм. – На слух воспринимается как слово «деньги». А?

## 2

Старик – патрон, как называл его Эдуардо, – отложил подушечку, что покоилась у него на коленях. Потом с некоторым усилием поднялся, упершись в подлокотники кресла, поправил подагрическими пальцами свой вязаный джемпер и мягко всем улыбнулся.

Джон сидел, застыв, словно громом пораженный. У него отказали мозги.

Неспешным, каким-то расслабленным шагом старик, которого Эдуардо Вакки назвал своим дедушкой, обошел вокруг стола – так, будто у него в запасе были все будущие времена. Проходя мимо Джона, он благожелательно коснулся его плеча – легко и мимолетно, но Джону показалось, что этим жестом патрон будто бы принял его в лоно своей семьи. Так же неторопливо и расслабленно старик завершил обход вокруг стола, спокойно занял свое место на последнем свободном стуле и раскрыл папку, которая еще оставалась закрытой.

Разум Джона отказывался понимать то, что здесь происходило. Это было похоже на интеллектуальное тестирование. Вот у нас числовой ряд 2–4–6–8, каким должно быть по логике следующее число? Правильно, 10. Вот у нас числовой ряд 2–4–8–16, какое по логике следующее число? 32, правильно. Вот у нас ряд: восемьдесят тысяч – четыре миллиона – два миллиарда – какое по логике следующее число?

Но тут заканчивалась всякая логика. Может, это все же никакие не адвокаты. Может, это сумасшедшие, которые затеяли безумную игру. Может, он – жертва психологического эксперимента. А может, все-таки «Скрытая камера»?

– Мое имя Кристофоро Вакки, – произнес старик мягким, неожиданно полнозвучным голосом, – и я адвокат из Флоренции, Италия.

При этом он смотрел на Джона, и интенсивность его взгляда заставила Джона забыть все предположения о психологических опытах и скрытой камере. Все происходящее здесь было настоящим, действительным, настолько реальным, что его можно хоть на куски резать.

Возникла пауза. Джону показалось, что от него ожидают каких-то слов. Может, вопросов. Чтобы он изрек что-нибудь своим пересохшим ртом с парализованной челюстью и языком, разбухшим до размеров футбольного мяча. Но он начисто лишился дара речи. И все же ему удалось выжать из себя некий хрип:

– Еще больше денег?

Патрон сочувственно кивнул:

– Да, Джон. Еще больше денег.

Трудно было сказать, сколько лет Кристофоро Вакки, но скорее восемьдесят, чем семьдесят. От его выбеленных сединой волос мало чего осталось, кожа была увядшая, пятнистая и испещренная морщинами. Однако по тому, как он сидел, грациозно сложив руки, как смотрел на свои бумаги, было видно, что он абсолютно компетентный хозяин положения. Глядя на этого хрупкого человека, и в голову не могла прийти мысль о старческой дряхлости.

– Теперь я хочу рассказать вам всю историю, – сказал он. – Она началась в 1480 году во Флоренции. В этом году родился ваш дальний предок Джакомо Фонтанелли, внебрачное дитя своей матери и неизвестного отца. Мать нашла приют в монастыре, воспользовавшись милосердием аббата, и мальчик рос среди монахов. В пятнадцать лет, по теперешнему летоисчислению 23 апреля 1495 года, Джакомо увидел сон, который уместнее было бы назвать видением, хотя сам он всегда писал «сон», – настолько ясный и интенсивный, что он предопределил всю его дальнейшую жизнь. У монахов он научился читать, писать и считать и вскоре после сновидения ушел из монастыря, чтобы стать купцом и торговцем. Он работал в Риме, а главным образом в Венеции, тогдашнем центре южноевропейского хозяйства, женился и произвел на свет шестерых сыновей, которые впоследствии тоже работали по коммерческой части. Джакомо же в 1525 году вернулся в монастырь, чтобы реализовать свой сон до конца.

Джон тряс головой, как оглушенный.

– Вы говорите «сон». Но что же это был за сон?

– Сон, в котором Джакомо Фонтанелли, так сказать, предвосхитил свою собственную жизнь, он увидел свой профессиональный путь, свою будущую жену и, среди прочего, каким приносящим прибыль делом ему следует заняться. Но гораздо важнее вот что: в своем сне он увидел и будущее, на пятьсот лет вперед, и описал его как эру вопиющей нищеты и страха, время, когда никто больше не уверен в своем завтрашнем дне. И ему было явлено, что воля Провидения – так сказать, Божья воля, – такова, что он должен передать свое состояние тому своему потомку, который через пятьсот лет после сновидения окажется младшим представителем мужского рода. Это будет человек, избранный вернуть людям утраченную веру в завтрашний день. Вернуть будущее. И он это сделает при помощи состояния Джакомо Фонтанелли.

– Я? – в ужасе воскликнул Джон.

– Вы, – кивнул патрон.

– Избранный? Неужто я похож на избранного и призванного?

– Мы говорим лишь об исторических фактах, – мягко ответил Кристофоро Вакки. – То, что я вам сейчас рассказал, вы в скором времени сами сможете прочитать в завещании вашего прародителя. Я только объясняю вам его мотивы.

– Значит, ему было видение, поэтому я и сижу сейчас здесь?

– Да, это так.

– Но ведь это же безумие какое-то, разве нет?

Старый человек чуть приподнял руки:

– Об этом я предоставляю судить вам самому.

– Вернуть людям будущее. Именно я? – Джон вздохнул. Вот и цена всем этим видениям и предвидениям грош. Естественно, в наши дни будущего нет ни у кого. Неизвестно пока лишь то, от какой из многих напастей человечеству придется погибнуть. А то, что оно погибнет, вопрос решенный. Дело лишь за выбором оружия: страх перед атомной войной в последние годы вышел из моды – может, и ошибочно, – зато подскочили акции новых эпидемий – СПИДа, эболы, коровьего бешенства, – не забыть еще озоновые дыры и расширение пустынь, и, как стало слышно, на исходе оказалась питьевая вода. Нет, действительно нет никаких оснований заглядывать в будущее. И он, Джон Сальваторе Фонтанелли, не составляет здесь исключения. Скорее наоборот: в то время как его ровесники сумели позаботиться хотя бы о своем ближайшем будущем, обзаведясь домом, семьей и обеспечив себе стабильный доход, он день не знает, как дожить, и отодвигает подальше даже те события, которые лежат в ближайшем будущем: например, внесение платы за квартиру. Действительно, если найдется кто-нибудь, менее подходящий на роль искателя утраченного будущего для человечества, то Джону было бы интересно взглянуть на этого типа.

Старик снова посмотрел в свою папку.

– В 1525 году, как уже было сказано, Джакомо Фонтанелли вернулся в монастырь, в котором провел свое детство, и рассказал аббату о своем видении. Они пришли к убеждению, что этот сон был послан от Бога, что он сравним с библейским сном фараона о семи тощих и семи упитанных коровах, из которого Иосиф предсказал ему семь урожайных и семь голодных лет, и они решили действовать соответственно. Все состояние Джакомо Фонтанелли было вверено попечению доброго знакомого аббата, правоведу по имени Микеланджело Вакки…

– Вот как, – сказал Джон.

– Да. Моему предку.

– Вы хотите сказать, что ваша семья хранила и умножала состояние моей семьи, чтобы сегодня передать его мне?

– Именно так.

– В течение пятисот лет?

– Да. Семья Вакки занимается такими делами уже пятьсот лет. Дом, в котором находится наша контора теперь, тот же самый, что и тогда.

Джон помотал головой. Непостижимо. Непостижимо, прежде всего на фоне той спокойной уверенности, с какой старик рассказывал ему все эти несообразности. Он попытался воскресить в памяти изрядно оскудевшие сведения из уроков истории, и у него мурашки пробежали по спине: пятьсот лет назад, тогда Колумб еще даже не открыл Америку, его предок уже родился. И этот старый юрист хочет впарить ему ни много ни мало, что его адвокатская семья в промежутке между открытием Америки и первой высадкой человека на Луну только тем и занималась, что сберегала состояние, заложенное на основании сна, – и даже сидя все это время в одном и том же доме!

– Пятьсот лет? – повторил Джон. – Это… я не знаю, сколько это поколений. Неужто за все это время никому не пришло в голову просто забрать два миллиарда себе?

– Никогда, – спокойно ответил Кристофоро Вакки.

– Но ведь ни одна душа бы про это не прознала! Даже сейчас, когда вы мне рассказываете, мне трудно поверить.

– Ни одна душа – может быть, – признал старик. – Но Бог узнал бы.

– А! Вон в чем дело.

Патрон развел руками:

– Наверное, я должен еще кое-что разъяснить. Само собой разумеется, что есть точные распоряжения вашего прародителя, как должна вознаграждаться наша деятельность по управлению состоянием. Мы всегда неукоснительно придерживались этих указаний и неплохо при этом жили, хотел бы я добавить. Разумеется, мы сохраняем и можем предоставить вам все бухгалтерские документы по всем движениям денег на всех счетах и по всем гонорарным выплатам.

«Да, – думал Джон. – Это вы можете».

– И, само собой разумеется, – добавил старый Вакки, – исходная сумма составляла не два миллиарда долларов. Столько денег в те времена, наверное, вообще не было. Состояние, которое заложил в 1525 году Джакомо Фонтанелли, насчитывало триста флоринов, что в пересчете на сегодняшнюю цену золота равнялось примерно десяти тысячам долларов.

– Что? – вырвалось у Джона.

Старик кивнул, и на шее его образовались складочки, наводящие на мысль о динозавре.

– Надо при этом различать покупательную способность и цифру пересчета. Если бы мы сегодня пересчитали и обменяли те деньги, они бы и разговора не стоили – один наш приезд почти целиком поглотил бы ее. Бесчисленные валютные изменения и валютные реформы обычно заслоняют от нашего взгляда тот простой факт, что инфляция обгладывает все состояния – как большие, так и маленькие. Но у Джакомо Фонтанелли был могущественный союзник, – значительно добавил патрон, – и этот союзник – сложные проценты.

– Сложные проценты? – эхом повторил Джон, ничего не понимая.

– Позвольте мне вам объяснить. В 1525 году пересчитанные нами десять тысяч долларов были депонированы в учреждение, которое сегодня называлось бы банком. Тогда банков в нынешнем понимании еще не было, но зато в тогдашней Европе, особенно в Италии, было процветающее хозяйство и хорошо функционирующий рынок капитала. Подумайте только, Флоренция тогда была метрополия денег, в четырнадцатом веке ею владели такие богатеи, как Барди и Перуджи, а в пятнадцатом веке – Медичи. Существовал, правда, церковный запрет на ростовщичество, но его невозможно было придерживаться, потому что без процентов рынок капитала не может существовать: никто не станет давать ссуды, которые ничего не приносят, кроме убытка из-за инфляции. Инвестиции Джакомо Фонтанелли идеально совпали с развитием хорошо функционирующего международного рынка денег в шестнадцатом веке. Мой прародитель Микеланджело Вакки выбрал надежный способ вложения, хоть и сравнительно малодоходный – под четыре процента. Это значило, что в конце 1525 года в пересчете на доллары набежало четыреста долларов процентов, которые были прибавлены к исходной сумме, так что в следующем году инвестировалось уже не десять тысяч, а десять тысяч четыреста долларов. И так далее.

– Я знаю, что такое сложные проценты, – проворчал Джон, все еще ожидавший какого-то внезапного поворота сюжета: открытия сокровища инков, появления золотых приисков, чего-нибудь в этом роде. – Но ведь это же мелочь.

– О, я бы не сказал, – улыбнулся старик и взял в руки лист бумаги, на котором стояли длинные колонки цифр. – Как и большинство людей, вы недооцениваете, что могут сделать сложные проценты в союзе со временем. А ведь это легко подсчитать, поскольку, хоть фактические условия всегда слегка изменяются, в среднем мы смогли все это время держать четыре процента начисления. Это значило, что в 1530 году, пять лет спустя после основания счета, сумма составляла уже больше двенадцати тысяч долларов в пересчете на сегодняшние деньги. В 1540 году это было уже восемнадцать тысяч, а к 1543 году сумма удвоилась. Соответственно, удвоилась и сумма начислений.

Джон предчувствовал что-то, хотя не смог бы сказать, что именно. Но что-то великое. Что-то захватывающее дух. Что-то вроде айсберга, вроде обрушения мамонтового дерева.

– А дальше, – улыбнулся Кристофоро Вакки, – все идет, как в истории про шахматную доску и рисовые зернышки, число которых на каждой следующей клетке удваивалось. Потому что четыре процента годовых означают, что капитал удваивается каждые восемнадцать лет. В 1550 году он составлял двадцать шесть тысяч долларов, в 1600 году уже сто девяносто тысяч. В 1643-м была преодолена граница миллиона. В 1700-м было девять с половиной миллионов, в 1800-м уже четыреста восемьдесят миллионов долларов, а в 1819 году был достигнут миллиард…

– Боже мой, – прошептал Джон и снова ощутил на себе давящую тяжесть чего-то огромного, неподъемного. Только на сей раз оно навалилось на него со всей мощью. Пощады больше не было.

– Когда начался двадцатый век, – безжалостно продолжал старик, – состояние Фонтанелли переросло двадцать четыре миллиарда долларов, разделенное на тысячи счетов, распределенные по тысячам банков. Когда началась Вторая мировая война, это было уже сто двенадцать миллиардов долларов, а когда она закончилась – сто сорок два миллиарда. К решающему дню, то есть вчера, состояние составило – уже ваше состояние – приятно круглую сумму почти ровно в один триллион долларов. – Он самодовольно улыбнулся: – Со всеми процентами и процентами на проценты.

Джон глупо таращился на адвоката, двигая нижней челюстью, но не произнося при этом ни звука, потом откашлялся и, наконец, прохрипел голосом туберкулезника:

– Один триллион долларов?

– Один триллион. Это тысяча миллиардов. – Кристофоро Вакки кивнул. – Это значит, вы самый богатый на земле человек, даже богатейший человек всех времен, и с большим отрывом. Триллион долларов только за один этот год принесет вам не меньше сорока миллиардов долларов процентов. Есть на свете две-три сотни долларовых миллиардеров, смотря по тому, как считать, но вряд ли среди них наберется десяток, чье состояние больше ваших процентов за один этот год. Никто никогда не имел хотя бы приблизительно столько денег, сколько будете иметь вы.

– Если поделить годовые проценты, – ревниво взял слово Эдуардо Вакки, – то окажется, что с каждым вашим вдохом вы становитесь богаче на четыре тысячи долларов.

Джон пребывал в состоянии, близком к шоковому. Сказать, что он не мог уразуметь происходящего, было бы недопустимым преуменьшением. На самом деле его мысли вертелись, как скоростная центрифуга, в голове роились отрывочные воспоминания, страхи и болезненный опыт, связанный с деньгами – вернее, с их отсутствием, – и все это превратилось в такой бурный поток эмоций, что в нем кто-то дернул стоп-кран, и полетели все предохранители.

– Триллион, – сказал он. – Просто проценты и проценты на проценты.

– И пятьсот лет времени, – добавил Вакки.

– Это так просто. Любой мог бы это сделать.

– Да. Но не сделал. Никто, кроме Джакомо Фонтанелли. – Седой адвокат склонил голову. – Кстати, это не было так уж просто. Разумеется, банкам известен эффект сложных процентов, поэтому во всех депозитных договорах стоит условие, маленькая, незаметная, но очень важная оговорка, что начисление процентов прекращается после тридцати лет отсутствия движения по счету. Этот пункт призван предотвратить как раз наш случай – что некто, сделав небольшой вклад на книжку, забывает про него, а сто лет спустя является наследник с претензией на колоссальное состояние. – Он улыбнулся. – И по этой причине семья Вакки постоянно обеспечивала движение денег на счетах. С одного счета списать, на другой перечислить. Через десять лет – наоборот. В принципе мы только этим и занимались все пятьсот лет.

– Только движением на счетах?

– Да. И я убежден, что именно поэтому ваше состояние росло и росло и все еще имеется в наличии, тогда как многие другие состояния исчезли. Их владельцы имели не так много времени – лишь собственную жизнь. Им приходилось идти на риски. Они хотели что-то иметь со своих денег… Ничего подобного не было в нашей семье. Нам не приходилось идти на риски, напротив, мы избегали их. Мы не хотели воспользоваться частью этих денег, поскольку они были не наши. И у нас было время, неизмеримо много времени и священная миссия. – Кристофоро Вакки покачал головой. – Нет, я не думаю, что это смог бы сделать любой. Я думаю, это случай единственный в своем роде.

Наступил момент долгой тишины. Джон смотрел в пустоту перед собой, оглушенный тем, что с ним произошло. Четверо адвокатов внимательно наблюдали за ним, следя, как он пытался за несколько минут понять то, на что сами они – каждый по отдельности – потратили годы. Они разглядывали его, как разглядывают члена семьи, которого долгое время разыскивали как без вести пропавшего и вот нашли и вернули домой, на родину.

– И что теперь? – спросил, наконец, Джон Сальваторе Фонтанелли, удивляясь, что за окнами все еще светло. У него было чувство, что прошли целые часы с тех пор, как он ступил в этот конференц-зал.

– Придется уладить кое-какие формальности, – сказал Альберто Вакки и пощипал свой платок в нагрудном кармане. – Состояние будет переведено на вас, и мы постараемся сделать это так, чтобы оно не подлежало налогу на наследство. И еще ряд подобных моментов.

– Ваш стиль жизни изменится, – добавил Грегорио Вакки. – Разумеется, мы не можем давать вам предписания, но поскольку наша семья из поколения в поколение готовилась к этому моменту, мы готовы сделать ряд предложений, которые наверняка окажутся вам полезны. Например, вам понадобится секретарша, уже для одного того, чтобы регулировать поток обращений с просьбами, который на вас хлынет. И телохранители, во избежание похищения.

– Поэтому, – заключил Эдуардо Вакки, – мы предлагаем вам на первое время съехать с квартиры в Нью-Йорке и отправиться с нами во Флоренцию, пока вы не привыкнете к новой жизни.

Джон медленно кивнул. Да, все это действительно нужно сперва переварить. Утро вечера мудренее. Во Флоренцию. Ну а что, почему бы нет? Что его удерживает в Нью-Йорке? У него теперь триллион долларов. Богатейший человек мира. Действительно, не слабо.

– А потом? – спросил он.

– Что потом – нам и самим интересно, – сказал Кристофоро Вакки.

– То есть?

Старый человек сделал неопределенный жест руками.

– Ну, вы будете располагать такими деньгами, что любое народное хозяйство будет трястись от страха перед вашими решениями. В этом заключается ваша власть. Как вы ею распорядитесь – исключительно ваше дело.

– А что говорит на этот счет сон Джакомо Фонтанелли, что я должен делать?

– Мы этого не знаем. Он провидел, что вы сделаете то, что нужно. В записях, которые от него остались, он больше ничего не говорит.

– То, что нужно? Но что же нужно?

– То, что вернет людям утраченное будущее.

– И как мне это сделать?

Патрон рассмеялся.

– Понятия не имею, сын мой. Но я не беспокоюсь, и вы не должны беспокоиться. Подумайте о том, что мы здесь исполняем прорицание, считая его святым. Это значит, что бы вы ни сделали, вы все сделаете правильно.

* * *

Сьюзен Винтер, тридцати одного года, незамужняя, сидела на белом плетеном стуле под коричневым тентом, нервно тряся коленками, за столиком на двоих перед Рокфеллер-центром, а человек все не шел и не шел. Она уже в тысячный раз смотрела на часы – о'кей, оставалось еще две минуты до назначенного времени – и потом вверх на золотого Прометея, сына титанов, который украшал фронтон небоскреба. Вроде бы он совершил что-то запретное, бросил вызов богам? Она пыталась вызвать в памяти все, что знала из античных мифов, но так и не могла ничего вспомнить про этот персонаж.

Причина ее незамужества, по мнению друзей, крылась в том, что у нее низкая самооценка, из-за которой она не одевается и не красится так, чтобы подчеркнуть свою красоту. В этот вечер на ней были старые джинсы и растянутая, серо-застиранная кофта, а волосы падали на лицо засаленными прядями. Официант, когда она заказывала минеральную воду, смотрел на нее как на существо среднего рода, и свою воду она до сих пор так и не получила. А вот чего ее друзья не знали – чего никто не знал, – это то, что Сьюзен Винтер азартно играла в Лотто.

Все, что она могла оторвать от своего прожиточного минимума, заглатывала ее страсть игрока, включая и те немногие выигрыши, которые она получала. Она давно уже призналась себе самой, что это скорее зависимость, чем страсть, но не находила в себе сил противостоять этому. Иногда, покупая лотерейные билеты дюжинами, она будто смотрела на себя со стороны и думала: так ей и надо, этому безобразному и бессмысленно живущему существу, пусть вкалывает на такой же бессмысленной работе. Ее бабушка, у которой Сьюзен ребенком проводила время после школы, всегда говорила: «Повезет в игре – не повезет в любви!», сидя со своими подругами за бесконечными партиями в бридж.

Повезет в игре – не повезет в любви. Должно быть, какая-то немецкая поговорка; бабушка в войну бежала из Германии. Почему – Сьюзен узнала много позже. А в те вечера, когда ее родители работали, она всегда сидела рядом со стулом своей бабушки, расчесывала и переодевала своих кукол и слушала беседы старых женщин. Повезет в игре – не повезет в любви. Для себя она уже переделала эту поговорку и подозревала, что в действительности она звучит именно наоборот: не везет в любви – повезет в игре. Столько невезения, сколько было у нее в любви, должно было однажды принести ей крупный выигрыш, хоть она и плохо представляла себе, как этот выигрыш может выглядеть.

Мужчина пришел минута в минуту. Он был одет все в то же темное пальто и сразу нашел ее, не ища. В руке у него был коричневый конверт, и Сьюзен знала, что там деньги, много денег. Она тут же нашла привлекательность в том, что собиралась делать.

Он сел напротив нее, неуклюже, как будто у него был мышечный спазм, положил конверт перед собой, скрестил на нем руки и взглянул на нее. У него было мясистое, изрытое оспинами лицо – в юности, видимо, угреватое.

– Ну? – спросил он.

Он никогда не говорил ей своего имени и никогда не назывался, если звонила она. Она просто узнавала его по голосу. Уже два года она снабжала его информацией из ее фирмы, а он снабжал ее деньгами. Вначале это были только сведения – какие случаи обрабатывает сыскное агентство Дэллоуэй, кто у него клиенты, – потом вопросы стали детализованнее. И ответы, которые она давала, тоже. Сегодня она впервые принесла документы.

Она открыла сумку и достала тонкую папку. Он протянул руку, и папка сменила владельца. Вот это и произошло.

Он молча изучал бумаги. Их было немного. То, что она смогла незаметно скопировать. Фото, которое он тщательно изучил. Несколько копий с копий. Несколько страниц текста, который он несколько раз медленно прочитал. Она при этом наблюдала за ним, смотрела на его волосатые руки и чувствовала себя бедной, некрасивой и маленькой. И вместе с тем страстно надеялась, что он найдет принесенное достаточным и стоящим той цены, которую он назначил.

– Информация о его семье у вас тоже с собой? – спросил он вдруг.

Она почти испугалась.

– Да.

Он протянул руку, как будто то, что здесь происходило, было естественнейшим делом, и в то же время от него исходило неумолимое требование. Она достала вторую папку и отдала ему.

Он снова пробежал ее содержание. Эта папка была объемистее, охватывала почти все, что собрало сыскное агентство. Некоторая информация была добыта не вполне легальным путем. Но даже она казалась ей незначительной.

– Хорошо.

Он взял коричневый конверт и отдал ей, без всяких околичностей, как будто протягивал упаковку сосисок. Сьюзен взяла и сунула его в сумку, и по низу ее живота стало расходиться тепло.

Он встал, так же неуклюже, свернул папки трубочкой и сунул во внутренний карман своего пальто.

– Если мне еще что-то понадобится, я позвоню в ближайшие дни.

Она ощущала деньги сквозь кожу сумки.

– Если бы я еще понимала, чем вас так заинтересовал этот мальчишка.

Мужчина посмотрел на нее сверху вниз таким взглядом, что она вздрогнула.

– Лучше не пытайтесь это понять. Если слушаетесь добрых советов.

И он ушел, не оглянувшись.

* * *

Джон сидел на кровати отеля – мягкой и благоухающей, смотрел на телефон на ночном столике и боролся с желанием позвонить. Все в нем дрожало, и он боялся, что вот-вот развалится на куски. Должно быть, все это был сон, и больше всего на свете ему сейчас хотелось поговорить с кем-нибудь из реальной жизни, кто мог бы сказать ему: «Эй, очнись!». Но можно ли ему позвонить отсюда? Эти итальянцы сказали, чтобы он ночевал здесь; они не хотели его отпустить – теперь, после того как он узнал, через пятьсот лет… Но значило ли это, что ему можно и позвонить? Он слышал, что звонить из отелей очень дорого, а денег у него в кармане было ровно на обратную дорогу на метро.

Они накупили ему вещей – пижаму, брюки, рубашку, все, что необходимо, и все оказалось ему впору. Весь пол был усыпан пакетами, он их даже раскрыл не все. Уже стемнело, а он так и сидел в темноте.

Они велели ему здесь переночевать, но значило ли это, что они заплатят и за его телефонный звонок? Может быть. Он смотрел на плоский телефонный аппарат, бледно светящийся в сумерках, и продолжал трястись. Триллион долларов, снова и снова повторял его внутренний голос. Триллион долларов.

Пол Зигель, вот кто мог бы ему сказать, что думать обо всем этом. Пол помог бы ему прийти в себя.

Его рука дернулась сама по себе, схватила трубку, а указательный палец другой руки набрал номер. Не дыша, он слушал писк набора, потом гудки, потом щелкнуло: трубку сняли.

– Пол Зигель, – услышал он знакомый голос и уже хотел заговорить, но не знал, с чего начать, даже назваться не сообразил, но тут понял, что это автоответчик. – В настоящее время я в отъезде, за границей, но рад, что вы позвонили. Пожалуйста, после сигнала назовитесь, оставьте сообщение и, если надо, ваш номер телефона – и я после возвращения вам перезвоню. Спасибо, пока.

Пропищал сигнал.

– Пол? – Собственный голос показался ему чужим. Как после операции на горле. – Пол, это Джон. Джон Фонтанелли. Если ты уже дома, возьми, пожалуйста, трубку, это срочно. – Может, он в этот момент как раз открывает дверь, запыхавшись, бросив чемодан и пакеты, как знать? Может, как раз возится ключом в замочной скважине, слыша голос из аппарата. – Пожалуйста, позвони мне, как только сможешь. У меня все кувырком… Случилось нечто несусветное, и мне нужен твой совет. И что тебя понесло за границу, проклятье, как раз тогда, когда ты мне позарез нужен! Ах, да, я в отеле «Уолдорф-Астория». Номер я забыл…

Второй писк оборвал соединение. Джон осторожно положил трубку, еще раз вытер ее ладонью, потому что она блестела от его пота. Потом откинулся на подушку и забылся сном.

## 3

Марвин Коупленд несколько дней ничего не слышал о Джоне. Потом пришла открытка. С видами Нью-Йорка.

> «Я действительно получил наследство,

– писал Джон, –

> и немалое. Но об этом я расскажу тебе потом. А сейчас на некоторое время мне придется уехать – по делу. Я объявлюсь, обязательно – только не знаю когда.

> Привет!

> Джон».

На открытке были статуя Свободы, Центр всемирной торговли, Бруклинский мост и Музей современного искусства. Более мелким почерком и другой шариковой ручкой по краю было приписано:

> «В ближайшие дни явятся грузчики из агентства. Впусти их в мою комнату, пусть все заберут; так надо».

– А квартплата? – проворчал Марвин, вертя открытку в руках. – Как насчет квартплаты?

Но он напрасно беспокоился: когда через несколько дней явились три «шкафа», они вручили ему конверт с квартплатой за три месяца вперед – крупными купюрами – и с запиской от Джона:

> «Я дам о себе знать, как только разберусь, в чем тут дело. Пока держи мою комнату за мной, O.K.? Джон».

– Валяйте, – направил Марвин грузчиков в комнату Джона. Они показались ему несколько разочарованными, что не надо тащить пианино, что вообще нет никакой мебели, набралась лишь пара коробок с барахлом, с книгами и принадлежностями для живописи. – Куда, кстати, вы все это отправите?

– Багаж уйдет морским путем, – сказал старший, протягивая ему свой планшет с зажатыми транспортными накладными. На бумаге значился пункт назначения: «Флоренция, Италия».

* * *

Флоренция, Италия.

Джон зачарованно смотрел через запотевший иллюминатор самолета, совершившего посадку, на ослепительно сияющий в свете солнца «Аэропорт Перетола». Во Флоренции стояло утро.

Они летели ночным рейсом, часов десять или одиннадцать, у него все перепуталось с разницей в часовых поясах и сдвигах летнего времени. Летели, разумеется, первым классом. Через два ряда впереди он заметил лицо, чем-то ему знакомое. Он испытал легкий шок, когда сообразил, откуда знает этого человека: то был звездный актер Голливуда и оскароносец, в сопровождении жены и своего менеджера. Джон тихонько спросил Эдуардо, можно ли ему пройти вперед и попросить у звезды автограф.

– Почему нет? – ответил Эдуардо и сухо добавил: – Но можно подождать две недели – и он явится к вам просить автограф!

После этого Джон отказался от своего намерения.

Несмотря на просторные кресла и большие расстояния между рядами, Джон мало спал и чувствовал себя не особенно хорошо. Яркий свет причинял глазам боль. Он моргал, глядя на пологие холмы с разбросанными по ним пиниями, и этот вид пробудил в нем неожиданно сильное чувство родины. Хотя он никогда не был в Италии и знал о ней только по рассказам родителей.

А как они удивились, когда он заехал к ним на черном «Линкольне». Он до сих пор улыбался, вспоминая, какие у них были лица.

Много он им не успел рассказать. Они никак не могли взять в толк, что за наследство. Отец раз пять переспрашивал, «какое наследство, если мы еще живы», но то, что Джон теперь богат, до них дошло. Насколько богат, он пока умолчал, потому что заехал ненадолго, а что такое триллион долларов, они вряд ли могли себе представить. Да он и сам не представлял.

На обратном пути из Бриджуотера они остановились на Пятой авеню перед самыми дорогими магазинами. Эдуардо, который все время сопровождал его, как экскурсовод по стране Богатство, вручил ему золотую кредитную карточку с тиснением его фамилии:

– Обслуживается с одного из ваших счетов.

И они вошли в храм портновского искусства.

Их окружила тишина и запахи ткани, тонкой кожи и благородных ароматов. Витрины, упаковочные столы и вешалки для одежды казались ровесниками заселения Америки. Джон бы не удивился, если бы ему сказали, что темное дерево, из которого состояла вся обстановка, – обшивка самого «Мэйфлауэра». Седой, слегка прихрамывающий человек вышел к ним навстречу, словно хранитель чаши Грааля, быстрым, профессиональным взглядом окинул с головы до ног Эдуардо, одетого безупречно, но несколько слишком модно, и сразу переключил внимание на Джона, который все еще был в джинсах, застегнутой рубашке и растянутом пиджаке. Ему без вопросов стало ясно, что заниматься ему придется Джоном. Он спросил, в какую сумму они хотят уложиться, одевая молодого человека.

– Какая потребуется, – ответил Эдуардо.

И началось. Джон примерял, Эдуардо принимал решения, предлагал, комментировал, отдавал распоряжения продавцам.

Идея вырядиться в настоящие костюмы, рубашки, галстуки и прочее поначалу вызвала у Джона протест. Эта одежда неудобная, она легко пачкается, он будет чувствовать себя в ней как на маскараде.

– Вы можете позволить себе лучшее из лучшего, – сказал Эдуардо, – а это вещи уж точно удобные, иначе бы их не носили богатые люди.

– Разумеется, вы можете позволить себе носить все, что угодно, – обстоятельно излагал его отец, Грегорио. – Но хотя бы для известных случаев совсем не помешает иметь соответствующий гардероб.

– Вы богатый человек, – уютно подмигнув, поддержал своего брата Альберто. – Наверняка вам захочется и чувствовать себя как богатый человек.

Дедушка Кристофоро улыбнулся и сказал:

– Погодите, сами увидите.

И действительно, когда Джон встал перед зеркалом в первом костюме, он был поражен. Боже мой, какой контраст! Когда он входил в магазин, он был как кучка хлама, как заблудившийся бродяга, как врожденный неудачник, и внутренний голос приказывал ему немедленно бежать отсюда прочь, потому что в такой обстановке ему нечего делать, все это великолепие и богатство не имели к нему отношения. И вот в классическом темно-синем двубортном костюме, белоснежной рубашке и галстуке в сдержанную полоску, в блестящих черных туфлях – таких тяжелых и твердых, что каждый шаг отпечатывался с мощным звуком, – он видел, что не только уместен в этом окружении, но даже сам излучает некое сияние, хорошо заметное в зеркале. Он мгновенно превратился в победителя, в бесспорно важную персону. Джон взглянул на жалкую кучку своих старых лохмотьев и понял, что уже никогда больше не наденет их на себя. В этом было что-то магическое – носить такие костюмы. Он чувствовал себя полубогом, и это чувство опьяняло его. Оно грозило наркотической зависимостью.

Они покупали и покупали, и в конце счет вырос до двадцати шести тысяч долларов.

– Боже мой, мистер Вакки, – прошептал Джон, обращаясь к Эдуардо и чувствуя, как бледнеет. – Двадцать шесть тысяч долларов!

Эдуардо только бровью повел:

– Ну и что?

– Такие деньги за несколько костюмов? – прошипел Джон, чувствуя себя ужасно.

– Мы потратили почти два часа на то, чтобы выбрать эти костюмы. Если это вас успокоит, за это время ваше состояние выросло приблизительно на девять миллионов.

Джон поперхнулся.

– Девять миллионов? За два часа?

– Хотите, я покажу вам в цифрах?

– Но тогда мы могли бы купить весь этот магазин.

– Могли бы.

Джон снова глянул на счет, и вдруг конечная сумма показалась ему чуть ли не смешной. Он прошествовал с этой бумажкой к кассе и выложил ее там вместе со своей новой кредитной карточкой. Седой мужчина унес их за занавес, а когда снова появился оттуда, то казалось, что у него вырос горб, таким он стал подобострастным. Джон спросил себя, что же такого он узнал из своего контрольного звонка.

Один из костюмов он решил тут же надеть. Разумеется, его старую одежду тут охотно ликвидируют, сказал седой. Как будто речь шла о вредных химических или атомных отходах. Джон так и представил себе, как седой после их ухода длинными стальными щипцами подбирает с пола старые джинсы и с брезгливостью несет их в подвал, чтобы сжечь там в печи. Эдуардо оформил доставку остальных покупок через то же транспортное агентство, которое отправляло во Флоренцию остальное имущество Джона, и они удалились.

Позднее, на контроле в аэропорту Дж. Ф. Кеннеди, Джон заметил, как по-другому чувствует себя и как по-другому с ним обращаются – просто потому, что он одет в дорогой костюм. Служащие заговаривали с ним вежливо, почти заискивающе. Таможенники верили, что ему нечего декларировать. Другие пассажиры поглядывали уважительно и, казалось, задавались вопросом, кто это такой.

– Встречают по одежке, – сказал Эдуардо, когда Джон поделился с ним своими наблюдениями.

– Так просто? – удивился Джон.

– Да.

– Но – ведь так мог бы каждый! Купить себе действительно хороший костюм. О'кей, тысяча долларов – большие деньги, но если подумаешь, сколько люди тратят на машины…

Эдуардо только улыбнулся.

* * *

На стоянке у аэропорта, прямо перед выходом, их ждал безупречно поблескивающий продолговатый «Роллс-Ройс» серебристого цвета, и каждый проходящий через автоматические стеклянные двери наружу глазел на машину как загипнотизированный.

Перед автомобилем стоял седовласый, слегка уже согбенный шофер, глядя им навстречу с аристократично неподвижной миной. Форма его напоминала о старых фильмах, и носил он ее с видимой гордостью. Когда четверо адвокатов вместе с Джоном вышли наружу, толкая перед собой тележки с багажом, он снял свою форменную фуражку, зажал ее под мышкой и распахнул дверцу.

Джон уже не удивлялся. Ну, «Роллс-Ройс». Разумеется. Что же еще? И удивлялся тому, что уже не удивляется.

– Так, – сказал Эдуардо мимоходом. – А сейчас мы повеселим народ.

– Чем же? – растерянно спросил Джон.

– Сами будем грузить свой багаж. У Бенито проблемы со спиной – межпозвоночные хрящи и еще какие-то там латинские штучки пришли в негодность, и он не может ничего поднимать тяжелее ключа зажигания!

И Джон вместе с тремя младшими Вакки погрузили свои жесткие чемоданы в удивительно просторный багажник «Роллс-Ройса», а патрон с шофером в это время разговаривали на своем диалектном итальянском, которого Джон почти не понимал. И действительно люди вокруг удивленно поглядывали, и кое-кто отпускал шуточки.

Бенито, шофер, и впрямь был уже не юноша. Дедушка Эдуардо казался рядом с ним моложавым. О чем бы они там ни говорили, было видно, что они понимают друг друга с полуслова.

– Бенито уже лет десять как должен быть на пенсии, и в принципе он на пенсии, – объяснил Альберто, заметив взгляд Джона и соответственно истолковав его. – Но он всю свою жизнь проработал у нас шофером. Он умрет, если ему больше не дать ездить на «Роллс-Ройсе», поэтому он ездит, пока может.

Убрав чемоданы, они сели в машину, поехали и тут же застряли в пробке, как и все остальные.

– Мы едем в наше загородное имение, – сказал Кристофоро, обращаясь к Джону. – Разумеется, вы наш гость, пока не будут выполнены все формальности и вы не подберете себе подходящее жилье.

Джон, дивясь на здешнюю беспардонную манеру вождения, на беспрестанные гудки и жестикуляцию водителей, поднял глаза:

– А о каких формальностях, конкретно, вы говорите?

– Состояние должно официально перейти в вашу собственность. Главное при этом – избежать – и мы избежим, не волнуйтесь – подпадания его под налог о наследстве.

– А что, он большой?

– Большой. Половина состояния.

При этом известии Джон странным образом почувствовал, как в нем поднимается агрессивное негодование. С ума сойти, думал он. Два дня назад он еще хотел, чтобы наследство ограничилось обозримыми четырьмя миллионами долларов и не принимало таких подавляющих масштабов. И вот теперь – как будто каждую из этих тысяч миллиардов он заработал в поте лица, собственным трудом – мысль, что какое-то финансовое ведомство ни за что ни про что отстегнет от его состояния половину, приводила его в бешенство.

– И как вы хотите это урегулировать?

Это было по части Грегорио.

– Мы достигли чего-то вроде джентльменского соглашения с итальянским министром финансов. Он удовольствуется символическим наследственным налогом в несколько миллионов, а вы пообещаете ему за это как минимум год выплачивать налог на прибыль с вашего капитала в Италии. Это принесет ему двадцать миллиардов долларов, которые нужны ему сейчас позарез.

– Любому министру финансов они нужны, разве не так?

– Да, – согласился адвокат. – Но Италия хочет непременно вступить в Европейский валютный союз, и тут очень актуально соответствовать финансовым критериям. Ваши двадцать миллиардов – как стрелка весов, они все решают. Поэтому министр, скажем так… необыкновенно уступчив.

Джон понимающе кивнул, но со странным ощущением в желудке. К такому положению вещей ему еще предстояло привыкнуть. К тому, что все его слова и дела будут на виду, и более того: что это может оказать массивное воздействие на жизнь множества других людей.

Он все еще не мог в это по-настоящему поверить.

Его внимание привлек один из магазинов на улице, вдоль которой они продвигались со скоростью чуть больше пешеходной.

– Вы сказали, эти деньги действительно принадлежат мне, – обратился он к Грегорио. – Это и сию секунду так?

– Конечно.

– И я могу потратить часть из них как хочу?

– Когда угодно. – Он повернулся к своему сыну: – Эдуардо, ты же отдал ему кредитную карточку?

Тот кивнул.

– О'кей, – сказал Джон. – Тогда давайте остановимся.

* * *

В прежней своей жизни Джон читал, как автор описывал поездку на «Феррари»: «Это лучше, чем секс».

Автор был прав.

С тех пор, как они съехали с автобана, где им попадались городки со звучными названиями – Прато, Пистория или Монтекатини, – дорога стала узкой и петляла между высохших холмов. Вдоль полей были свалены в кучи камни, то и дело им попадались старые и заброшенные деревенские дома. А когда они проезжали какую-нибудь деревню, со всех сторон сбегались чумазые ребятишки, крича и маша руками, да и взрослые мужчины, стоя в открытых дверях или ковыряясь в своем тракторе, приветственно поднимали руку.

– Если вон на том перекрестке вы свернете направо, то мы сократим путь, – крикнул Эдуардо.

– А если проеду прямо?

– Тогда будем ехать на двадцать минут дольше.

– Едем прямо, – сказал Джон, нажал на газ и наслаждался ощущением, как его вжало в жесткое кожаное сиденье, как красный «Феррари» с неподражаемым, прямо-таки божественным ревом ускорился и пронесся через пустой перекресток стрелой, пущенной из лука.

И в самом деле лучше, чем секс. Джон всегда представлял себе, как это здорово – ехать на «Феррари», но действительность превзошла все ожидания. Быть погруженным внутрь мощной машины, чувствовать рев мотора, как будто это биение твоего собственного сердца, сливаться воедино с автомобилем – и нестись, неудержимо, с неукротимой скоростью и силой мчаться по дорогам и выписывать виражи, от которых кровь закипает в жилах – так, будто мир принадлежит тебе одному.

– Ну что, сильно это уронило меня в ваших глазах? – спросил Джон, когда они гремели по мосту через узкую, почти пересохшую речку.

– Что именно?

– Ну, – Джон указал на машину, – вот перед вами наследник состояния Фонтанелли, исполнитель пророчества, пять веков назад избранный вернуть человечеству его будущее… И первое, что он делает, – покупает себе нечто бессмысленное и абсолютно лишнее, преступно дорогую спортивную машину!

Эдуардо засмеялся.

– Плохо вы знаете моего дедушку. Он к вам сразу сердечно привязался, и это навсегда. Теперь вы можете делать что угодно.

Джон потрясенно поднял брови.

– О!

Это его почему-то тронуло.

– Кроме того, – продолжал Эдуардо, – вы в точности соответствуете теории, которую он развил.

– Теории?

– Он десятилетиями отслеживал судьбы людей, которые внезапно и неожиданно становились богатыми. Об этом часто пишут в газетах. Он говорит, что те, кто тут же начинает экономить, очень быстро теряют состояние. А те, кто бросается исполнять самые безумные желания, впоследствии, как правило, научаются обращаться с деньгами.

– Тогда у меня есть надежда.

– Есть.

Он сделал это очень просто. Как только увидел витрину с красными болидами, с расфуфыренными витринными куклами и этой неповторимой эмблемой – черной лошадью на желтом фоне, – он словно голод почувствовал: вынь да положь ему эту машину, причем немедленно.

В кино это всегда просто. Но по эту сторону экрана машину нужно сначала зарегистрировать, застраховать, нужно пройти тысячу инстанций, прежде чем сможешь сесть и поехать.

Но Эдуардо был у него под рукой, нашел нужные слова, и в конце концов кто-то кивнул: все будет сделано, и все было сделано. Он может выехать прямо сейчас. От него потребовалось только подписать квитанцию о снятии со счета по кредитной карте какой-то невероятной суммы в лирах, – что Джон и сделал, не утруждая себя пересчетом в доллары, – и потом наступил магический момент: шеф филиала, превосходно одетый господин с напомаженными волосами, вложил ему в ладонь ключ, и они с Эдуардо сели в машину, стекла витрины раздвинулись перед ними, и под восторженный концерт гудков с улицы они выехали из магазина и усвистали прочь.

При этом Джон никогда не был фаном «Феррари». В телевизионном сериале «Магнум» он считал дешевым приемом то, что Том Зеллек мчится вдаль на «Феррари» – слишком дорогой и непрактичной, на его взгляд, машине. О некоей крутой машине он, конечно, мечтал, как всякий здоровый американец, но под такой машиной он подразумевал скорее «Кадиллак» или «Порш». Но уж точно не «Феррари».

Но, обдумывая задним числом тот момент, когда увидел витрину магазина «Феррари», он понял, что в тот момент ему требовалось подтверждение, что все эти слова – правда. Что он, якобы богатейший человек всех времен и народов, просто может зайти туда и купить себе эту безумную машину.

И вот смог.

– Ваш дедушка действительно верит в это прорицание, да? – спросил Джон.

Эдуардо кивнул:

– Верит.

– А вы?

– Хм-м. – Долгая пауза. – Не в том смысле, в каком верит дедушка.

– А в каком?

– Я думаю, что мы как семья совершили нечто поистине беспримерное, сохраняя это состояние столь долгое время. Я считаю также, что нам оно не принадлежит. Что оно действительно принадлежит наследнику, предопределенному тем Фонтанелли.

– Мне.

– Да.

– А вам никогда не приходила в голову мысль просто забрать его? То есть кто вообще знал о существовании этого состояния?

– Никто. Это звучит безумно, я понимаю, но с этим я вырос. Скорее всего вы не можете этого представить. Я вырос в атмосфере ожидания и планирования, работы по подготовке к определенному дню – дню, установленному еще пятьсот лет назад. Обязанностью Вакки было хранить это состояние и равномерно приумножать до тех пор, пока оно не будет передано наследнику. После этого – как только наследник станет его полноправным владельцем – мы свободны. Тогда этот долг исполнен.

Джон пытался представить себе этот образ жизни: люди, связанные обещанием, данным сотни лет назад их предком, – и у него мороз шел по коже, таким это казалось ему таинственным и необычным.

– Так вы это воспринимали – как долг и обязанность? Как тяжкий груз?

– Не как тяжкий груз, а просто как нашу задачу, не исполнив которую, мы не сможем приступить к другим делам. – Эдуардо пожал плечами. – Вам это, наверное, кажется странным. Но представьте себе, что все эти вещи, которые вам рассказал два дня назад мой дедушка, я знал всю мою жизнь. Эту историю про вещий сон Фонтанелли мне рассказывали, как другим детям рассказывают рождественские сказки. Я знал ее наизусть. Каждый год мы отмечали день 23 апреля как праздник, и всякий раз при этом говорилось: еще столько-то и столько-то лет осталось ждать. Ни об одном историческом событии последних веков я не мог думать без того, чтобы не соотнести его с состоянием Фонтанелли, достигнутым на момент этого события. И все эти годы мы не спускали глаз с семьи Фонтанелли, мы отслеживали каждый заключенный брак и каждое рождение, знали, у кого какая профессия и кто где живет. Причем в последние годы делали это спустя рукава. Чем ближе подходил назначенный день, тем увереннее мы были, что наследником станет ваш кузен Лоренцо.

Это задело Джона.

– И теперь вы разочарованы, что им стал я?

– Меня вы можете об этом не спрашивать. Я до последней осени учился и никогда его не видел. Наблюдением занимались другие… Здесь нам направо.

И они свернули на дорогу, которая слегка поднималась вверх, к тому же сузилась и начала петлять, что заставило их замедлить скорость.

– А кто были другие кандидаты?

– Вторым номером были вы. Третьим был бы ваш очень дальний родственник, зубной техник из Ливорно, тридцати одного года, женатый, но бездетный, что, кстати, у Фонтанелли случается на удивление часто.

– Он расстроится.

– Он ничего не знает.

Они достигли горной седловины, дальше дорога вела вниз, к деревне. Немного в стороне лежало обширное имение с видом на Средиземное море – должно быть, великолепным, – и Джон сразу решил, что это и есть усадьба Вакки.

– А что обо мне думает ваш дедушка?

– Что вы тот самый наследник, которого увидел в своем пророческом сне ваш далекий предок Джакомо Фонтанелли. И что вы с вашим состоянием осуществите что-то очень, очень хорошее для людей, нечто такое, что снова откроет перед ними дверь в будущее.

– Очень обязывающие ожидания, нет?

– Честно признаться, я думаю, что все это мистический вздор, – Эдуардо хохотнул.

Они подъехали к деревне. Дорога, подходившая с другой стороны, от которой Джон отказался ради того, чтобы сделать лишний крюк, была шире.

– Но вера приходит к Вакки с возрастом, как у нас говорят, – продолжал Эдуардо. – Мой отец и мой дядя сейчас в той стадии, когда Вакки верят по крайней мере в то, что большие деньги должны быть направлены на великое дело, и они ломают головы, что бы это такое могло быть. А дедушку это совсем не заботит. Он считает так: вы – обетованный наследник, вся эта история – святое провидение, и если вы покупаете «Феррари», значит, это предусмотрено планом Божьего творения, и баста.

Эдуардо коротко указывал пальцем, куда ехать, и Джон уже хорошо понимал его штурманские знаки. Они добрались до имения и въехали через раскрытые решетчатые ворота в просторный двор, посыпанный гравием. «Роллс-ройс» уже стоял на месте, в тени высокого старого дерева, и Джон припарковал «Феррари» рядом. Когда мотор замолк, тишина оглушила их.

– А что думаете вы? – спросил он.

Эдуардо ухмыльнулся.

– Я думаю, Джон, что вы владеете триллионом долларов. Вы – царь мира. И если не насладитесь этим сполна, то вы не в своем уме.

## 4

Вся усадьба дышала историей. Ветер с моря слегка шумел в верхушках деревьев, и они отбрасывали на неприступные стены беспокойные тени. Едва Джон и Эдуардо сделали несколько шагов, шурша гравием, как дверь дома раскрылась. Навстречу им вышла полная женщина лет пятидесяти пяти, которая могла бы служить рекламой спагетти, и обрушила на них шквал итальянских слов.

– Помедленнее, Джованна, – крикнул ей Эдуардо по-итальянски. – Иначе сеньор Фонтанелли тебя не поймет! – Повернувшись к Джону, он сказал по-английски: – Это Джованна, добрый дух этого дома. Она будет о вас заботиться, но по-английски она не говорит.

– То, что вы ей сказали, я понял, – улыбнулся Джон. Его отец всегда настаивал на том, чтобы дети владели хотя бы основами родного языка, но поскольку дома в основном говорили по-английски, у него было не так много возможностей упражняться в итальянском. Однако то, что он знал, теперь медленно всплывало на поверхность.

Они ступили в темный, прохладный зал. Широкая лестница вела наверх к галерее. Направо и налево уходили сумрачные коридоры, с потолка свисала тяжелая люстра. Их шаги звонко отдавались на голом терракотовом полу.

Эдуардо еще раз призвал Джованну говорить с Джоном медленно и отчетливо, получил от нее укоризненный взгляд, попрощался и ушел к себе. Джон последовал за решительной домоправительницей вверх по лестнице и по светлому коридору – до просторной комнаты, которую отвели для него. Это был скорее зал, стеклянные двери вели на обширный балкон. За балюстрадой из обветренного песчаника открывался вид на Средиземное море.

– Вот здесь ваша ванная комната, – сказала она, но Джон не мог оторвать глаз от блистающей дали моря. – Если вам что-нибудь понадобится, все равно что, наберите пятнадцать.

– Что-что? – переспросил Джон, уже автоматически по-итальянски, и обернулся. Она держала в руках телефонную трубку беспроводного телефона, база которого стояла на ночном столике.

– Пятнадцать, – повторила Джованна. – Если вам что-нибудь понадобится.

– Хорошо, – Джон кивнул, взял трубку у нее из рук. – А если мне надо будет позвонить? Наружу. – Итальянское слово для обозначения «городской связи» он не вспомнил.

– Тогда наберите ноль, – объяснила Джованна, терпеливо, как мать ребенка с запоздалым развитием. Джон почему-то спросил себя, есть ли у нее дети. Потом посмотрел на трубку. В прозрачном окошечке был написан его внутренний номер: 23.

– Спасибо, – сказал он.

Когда она ушла, он почувствовал себя усталым. Должно быть, из-за перелета. Он толком не спал, потерял представление о времени дня, был одновременно и утомлен, и взвинчен. Экстатическая поездка на «Феррари» дала выброс адреналина, как крепкий кофе, он не смог бы сейчас уснуть, даже если бы хотел. Но прилечь на эту удобную, широкую, свежую кровать, немного отдохнуть – не повредит…

Когда он проснулся, вскочил и осмотрелся, чтобы понять, где он и что с ним, было еще светло – или уже светло, но свет изменился. Он сел, прочесал пальцами волосы и потряс головой. Как его угораздило заснуть в одежде, ведь прилег только на минутку…

Он с трудом встал на ноги. Где тут ванная комната? Неважно. Ноги сами вынесли его на балкон. Свежий воздух донес до него запах моря и прояснил голову. Солнце стояло низко над горизонтом, должно быть, там запад. Значит, вечер. Он проспал не меньше пяти часов.

Только теперь он увидел, как построен дом Вакки: от основного корпуса буквой П в сторону моря отходили два симметричных крыла, завершаясь на торцах обширными террасами. На одной из этих террас он сейчас стоял. На другой – напротив – были натянуты голубые тенты от солнца, и в тени был накрыт большой стол, за ним сидели люди. Над балюстрадой вился дикий виноград. Кто-то помахал ему оттуда, подзывая:

– Ужинать!

Он узнал Альберто Вакки. Рядом с ним, должно быть, его брат Грегорио, потом еще одна женщина, незнакомая ему. Джованна с молодой горничной расставляли посуду.

Джон помахал в ответ, но еще немного постоял, глядя на море, сверкающее в солнечных лучах, как на китчевой открытке. По воде скользила большая белоснежная яхта, и вид ее вызвал в нем ту тихую зависть, которую, наверное, чувствует всякий, стоя на берегу и глядя на такой недостижимо прекрасный корабль. Эти яхты будто для того и строят, чтобы вызывать это чувство у зрителей.

Потом он сообразил, что теперь он богат, невообразимо богат. Он может, если захочет, купить себе такую яхту. Если захочет, он может завести себе хоть реактивный самолет, а то и несколько. И даже это не замедлит неудержимый рост его чудовищного состояния. С каждым вздохом, как сказал ему Эдуардо, вы становитесь богаче на четыре тысячи долларов. Это значило, что состояние его росло быстрее, чем он мог бы его сосчитать, даже если бы были купюры в тысячу долларов.

От этой мысли у него подкосились ноги, хотя он не мог бы сказать почему. Вдруг все показалось ему избыточным, ввергло его в страх, накатилось на него, грозя размолоть под собой и заживо похоронить, как сходящая лавина. Он вернулся в комнату и, едва очутившись внутри, опустился на ковер. И лежал, пока с глаз не схлынул темный туман.

Он надеялся, что издали никто не заметил его состояния. Он медленно сел, подождал. Потом встал, нашел ванную комнату и подставил голову под холодную воду. А когда вышел оттуда, до него вдруг донесся с другой террасы аромат жаркого. Он бы принял душ и переоделся, но не знал, где его вещи и когда их доставят, а звонить по телефону и беспокоить кого-либо вопросами ему не хотелось. А вот есть, наоборот, уже хотелось, и он решил, что душ подождет.

Он самостоятельно нашел дорогу, хотя это было нетрудно, потому что дом был построен симметрично. То, что в одном крыле было его комнатой, в другом крыле оказалось великолепно обставленным салоном, а когда он ступил на террасу, его встретили радостными приветствиями.

– Эти трансатлантические перелеты не так безобидны, – сказал Альберто, указывая ему на свободное место рядом с собой. – Особенно в восточном направлении. Спасают только сон и хорошее питание… Джованна, тарелку для нашего высокого гостя.

Они все сидели за длинным, массивным столом, который, должно быть, несколько веков назад был сделан для какого-нибудь рыцарского зала, – на одном конце адвокаты – только патрон отсутствовал, – на другом еще горстка гостей, из которых Джону были знакомы только шофер Бенито да Джованна, горячо жестикулирующая в разговоре с ним. На столе стояли большие стеклянные салатницы с разноцветными салатами, корзинки со свежим душистым хлебом и чугунные сковороды с жареной рыбой. Юная горничная по сигналу Джованны поставила перед Джоном тарелку, хрустальный бокал и положила приборы.

Альберто взялся представлять гостей. Женщину, которую Джон заметил еще со своего балкона, звали Альбиной, это была жена Грегорио и, следовательно, мать Эдуардо. Она хорошо говорила по-английски, хоть и с сильным акцентом, и рассказала, что преподает в местной деревенской школе. Коренастый мужчина, слушавший беседу Джованны с Бенито, был садовник. Два молодых парня, увлеченно расправлявшиеся с рыбой, провели в доме полдня – чистили плавательный бассейн в цокольном этаже, эту процедуру они проделывали раз в месяц. А беззубый старик, с затуманенной улыбкой державший свой бокал с вином, был один из крестьян, которые поставляли семейству Вакки свежие фрукты и овощи.

– Такой ужин – наш давно сложившийся обычай, – объяснил Альберто. – Все, кто на данный момент есть в доме, приглашаются к столу. Так мы всегда в курсе деревенских новостей. Должно быть, вы проголодались, Джон; приступайте же!

Джон как следует загрузил свою тарелку. Адвокат налил ему вина, и оно заиграло в бокале рубиновым огнем.

– А ваш отец придет? – спросил Джон и испугался, увидев, как омрачилось лицо Альберто.

– Он еще спит. Такие путешествия даются ему тяжелее, чем он готов признаться. – Помолчав, он добавил: – Его здоровье сейчас не на высоте, но он не хочет с этим считаться. Такой человек.

Джон кивнул:

– Я понимаю.

– Как вам понравилась ваша комната? – спросил Грегорио.

Джон закивал с набитым ртом:

– Очень хорошо. Чудесный вид.

– Дай ему поесть, Грегорио, – мягко укорила его жена и улыбнулась Джону: – Это лучшая комната во всем доме. Она ждала вас уже давно.

– Да, – сказал Джон, не зная, что сказать. Но пока он пережевывал, разговор, к счастью, перешел на другие темы.

Альберто, кажется, не был женат. Только сейчас Джон обратил внимание, что на руке его нет обручального кольца. Да и не походил он на женатого. Эдуардо молча ковырялся в своем салате и мысленно был где-то далеко, а Альбина говорила с Альберто об одном из своих бывших учеников, который, насколько смог понять Джон, уехал во Флоренцию, стал самостоятельным программистом и сейчас явно подцепил крупный заказ. Потом поднялся садовник, подошел к ним, поблагодарил за ужин и сказал, что должен идти, у него выкопано пять кустов, их нужно пересадить еще сегодня, а то засохнут.

Джон чувствовал, как с него спадает напряжение, которое он даже не сознавал. Как это успокоительно – сидеть здесь, снимать с костей белое мясо жареной рыбы и макать хлеб в чесночный соус, когда кругом продолжается обычная жизнь. Что-то подсказывало ему, что таких блаженных минут в его жизни будет немного. Это была тишина перед бурей.

Перед бурей в один триллион долларов.

* * *

Пробуждение на следующее утро длилось долго. В комнате было светло, он лежал на необыкновенно приятно пахнущих простынях, на удобном матраце – не слишком мягком и не слишком жестком – и постепенно все вспомнил. Наследство. Самолет. «Феррари».

О, и он вчера вечером действительно выпил.

Но голова совсем не болела. Он сел, опустил босые ноги на ковер и, моргая, осмотрелся в огромной комнате. Двери балкона стояли распахнутыми настежь, издали доносился шум моря и, казалось, даже его запах. Мебель была ему не по вкусу: слишком витиеватая, но выглядела солидно и дорого.

Он обеими руками скреб голову, без конца зевал и потягивался. Вспоминал обо всем, словно о сне. Черт его знает, как он сюда попал, но все похоже на реальность. Он сидел в шелковой пижаме на краю кровати и вяло зевал, но это был уже точно не сон.

И что теперь? Чашка кофе пришлась бы кстати. Большая чашка, горячего и крепкого. А перед тем – душ.

Да, и триллионеры по утрам первым делом идут в ванную.

Завтрак был снова накрыт на террасе, где, видимо, и протекала вся семейная жизнь Вакки. Тенты на сей раз отгораживали от утреннего солнца, и открывался вид на море.

За столом был только патрон, остальное семейство отсутствовало. Немощным движением руки он предложил Джону занять место рядом с ним.

– Что вы хотите на завтрак? Мы здесь, в Италии, по утрам в основном пьем капучино, но у Джованны на кухне можно найти все, что пожелаешь. Даже настоящие американские хлопья на выбор.

– Для начала кофе, – сказал Джон.

Она тут же вошла, будто услышав его, и поставила перед ним большую чашку капучино. Вид у нее был довольно помятый.

– Остальные еще спят, – весело продолжал старик, заметив, как Джон посмотрел на ряд окон. – Неудивительно. Перелет через Атлантику, потом долгая поездка на машине и, наконец, вечер с выпивкой… Ведь мои сыновья уже не такие юные, только не хотят это понять. Альберто наверняка застращал вас жуткими историями о состоянии моего здоровья, да? В действительности я намеренно избегаю ужинов. Знаете, я изучил множество биографий долгожителей и установил, что в этом существенную роль играют привычки сна. Не единственную, но важную. Можно дожить до глубокой старости, даже не будучи чудом кондиции и сопротивляемости болезням, если следить за тем, чтобы хорошо высыпаться. Но Эдуардо, кстати, мог бы и появиться, ведь он вашего возраста.

Джон отхлебнул из своей чашки, и горячий эликсир, извлеченный из-под сладкой пены, благодатно заструился по его горлу. В ажурной хромированной корзинке лежало печенье, и он взял себе одно.

– Насколько я помню, я уже отправлялся спать, когда он пошел в подвал за вином.

Кристофоро Вакки засмеялся и покачал головой.

– Тогда утро целиком наше.

– Это хорошо или плохо?

– Это зависит от того, как мы его проведем. У вас есть какие-то планы?

Джон грыз печенье. Оно было солоноватое, но очень приятное на вкус. Жуя, он помотал головой.

– Это меня не удивляет, – сказал старый Вакки. – Должно быть, вам по-прежнему все это кажется сном. Мы вырвали вас из привычной жизни, утащили за собой через половину земного шара, спрятали здесь… Форменное безобразие.

– Форменное.

Кристофоро Вакки смотрел на него серьезным, благожелательным взглядом.

– Как вы себя чувствуете, Джон?

– В целом вполне хорошо. А что?

– Вы чувствуете себя богатым?

– Богатым? – Джон глубоко вздохнул и скривился. – Я бы не сказал. О'кей, вчера я купил «Феррари». По крайнее мере думаю, что купил. Но богатым… Нет. Скорее, чувствую себя как в отпуске. Как будто у меня объявились итальянские родственники и неожиданно взяли меня с собой в поездку по Европе.

– А вам бы хотелось проехаться по Европе?

– Об этом я никогда не думал… Наверное.

– Сейчас бы я вам отсоветовал, – сказал Кристофоро Вакки, – но в принципе это может быть примером желания, которое вы можете исполнить, когда хотите. Это процесс обучения. Вы должны научиться обращению с деньгами, в том числе и с большими деньгами. Нет больше никаких материальных желаний, от которых вам пришлось бы отказаться из-за недостатка средств. Но могут быть другие причины, и вы должны уметь их определить. Ваша прежняя жизнь не могла вас к этому подготовить – по крайней мере с виду, – и вы должны это наверстать.

Джон сощурил глаза.

– Что значит «с виду»?

Патрон испытующе глянул вверх на тент от солнца и подвинулся со своим стулом поглубже в тень.

– Солнце теперь совсем не такое, как в моей молодости. И я не думаю, что дело в старости. В мое время никто не жаловался на солнце. Наверное, это действительно связано с озоновой дырой. Солнце изменилось, вернее, тот его свет, который доходит до нас. – Он задумчиво кивнул. – Изобретатель аэрозоли, разумеется, не предполагал разрушения озонового слоя. И, может быть, не так все просто и не он один в этом виноват. Всегда сходятся несколько причин и несут с собой целый пучок следствий, и все взаимосвязано, все так переплетено, что не распутаешь. Понимаете, что я имел в виду под словами «с виду»?

Джон подумал, потом кивнул, хотя мог лишь смутно догадываться, к чему клонит старик.

– Да.

– Я думаю, свой скрытый смысл имеет и то, что вы выросли именно так, как вы выросли, и то, что вы, скажем, начиная с известного возраста, ускользнули от нашего внимания. – Он покачал головой, улыбаясь своим мыслям. – Пятьсот лет подготовки – и вдруг так осрамиться. Можете себе представить? После смерти Лоренцо мы растерялись, не зная о вас ничего, кроме имени и данных десятилетней давности. – Он снова засмеялся, взял печенье и макнул его в свой кофе, прежде чем надкусить. – Мы даже не знали, где вы живете.

Джон принужденно улыбнулся.

– И что, Лоренцо был подходящим наследником? – спросил он, невольно задержав дыхание.

Патрон склонил голову.

– Подходящим он, конечно, был. С развитым интеллектом, в школе завоевывал призы по математике… Мы все были им очарованы, признаюсь вам. Он был бы подходящим – с виду. Но ведь я уже сказал вам, что не доверяю тому, что «с виду».

– Я не завоевывал призов по математике, – сказал Джон. – У меня были трудности с обычным вычислением процентов. И интеллектом не блистал.

Кристофоро Вакки взглянул на него.

– Но Лоренцо умер, а вы живы.

– Может, это была ошибка.

– Жизнь нам отмеряет Бог. Вы думаете, Бог делает ошибки?

Джон ответил не сразу.

– Не знаю. Может быть. Иногда, я думаю, да.

Старик поднес чашку ко рту, выпил, задумчиво покивал.

– Вы еще слишком молоды, Джон, чтобы увидеть совершенство мира. Ничего, это поправимо. Поверьте мне, вы законный наследник по справедливости.

– Почему-то я себя таким не чувствую.

– Потому что вы пока находитесь в некотором шоке. Вся ваша жизнь фундаментально изменилась, и вам еще нужно встроиться в новую жизнь. Это нормально. Вам придется многому учиться, многое узнать, многое понять, прежде чем вы осилите этот шаг… А сейчас бы я с удовольствием, – продолжил Кристофоро Вакки, отхлебывая свой капучино, – поехал с вами во Флоренцию. Показал бы вам кое-что в этом городе. И в первую очередь наш архив. Он хранится у нас в офисе. Кстати, уже пятьсот лет. Хотите?

Эти пятьсот лет, подумал Джон, так легко слетают с его губ, будто он сам их прожил. Будто принадлежит к другой расе – расе бессмертных адвокатов.

– Звучит заманчиво.

– Здесь у нас в подвале хранятся все документы, но в микрофильмированном виде, – сказал Кристофоро. – А я хотел бы показать вам оригиналы, чтобы вы ощутили время и историю. – Он хитро сощурился: – Если, конечно, мне удастся разбудить Бенито.


– Довольно далеко до работы, – сказал Джон, когда они миновали Луку, а дорожный щит указывал, что до Флоренции осталось семьдесят восемь километров.

– Мы не так много работаем, чтобы это причиняло неудобства, – улыбнулся патрон. – Тем более что Данте описывает флорентийцев как алчных, завистливых, надменных людей, от которых лучше держаться подальше.

– Тогда почему бы вам совсем не покинуть Флоренцию?

Кристофоро Вакки сделал неопределенный жест.

– Традиция, думаю. К тому же хорошо смотрится на визитных карточках, когда путешествуешь по миру.

Джон кивнул, глядя в окно:

– Тоже причина.

Говорили они немного. Джон забылся от вида тосканских холмов с их виноградниками, фруктовыми садами и белыми виллами, а старик задумчиво смотрел перед собой.

Когда они въехали во Флоренцию, он велел Бенито высадить их на Пьяцца Сан-Лоренцо.

– Отсюда недалеко до офиса, а по дороге я покажу вам некоторые достопримечательности. Не те, что обычно показывают – Пьяцца делла Синьория, Уффици, Дуомо, Палаццо Питти, Понте Веккио, – это стандартный набор. Но его, я думаю, вам необязательно осматривать в субботу.

Джон кивнул. Правильно, сегодня суббота. Его чувство времени еще пока не упорядочилось.

Машина с трудом пробивалась через бесконечные пробки между колоссальными средневековыми фасадами и наконец остановилась перед кирпичной стеной одной массивной базилики. Кристофоро велел Бенито забрать их у офиса в половине третьего, они с Джоном вышли из машины, и «Роллс-ройс» покатился дальше под заинтересованными взглядами прохожих.

Улицы Флоренции были необыкновенно оживлены. Вся площадь перед церковью Сан-Лоренцо пестрила временными торговыми лотками, между рядами которых протискивались толпы туристов, громко разговаривая на всех языках мира, а мимо тарахтели мопеды. Джон старался не отставать от Кристофоро, который явно чувствовал себя здесь как дома и направлялся к памятнику посреди площади.

– Это основатель династии Медичи Джованни ди Аверардо, – объяснил патрон. Ему приходилось кричать, чтобы его слова пробились сквозь уличный шум. – Он жил в четырнадцатом веке, и его сын Козимо был первым из Медичи правителем Флоренции – главным образом потому, что он был богат. Медичи владели тогда самой крупной банковской империей Европы.

Джон присмотрелся к задумчиво сидящей фигуре, к живым чертам его лица. Тонкости рельефа были скрыты под слоем черной патины из выхлопа и пыли, который походил на грязь столетий, хотя, скорее всего, скопился за каких-нибудь полгода.

– Угу.

– Это было году в 1434-м, если я не ошибаюсь. Но умер он в 1464 году, и его сын Пьер, которого называли Подагриком, умер пять лет спустя от этой самой болезни. И власть перешла к его сыну Лоренцо, которому тогда было двадцать лет. Несмотря на молодость, он правил городом так дальновидно, что позднее его назвали Великолепным.

– А, да.

Опять Лоренцо. Джон еще в школе терпеть не мог эти экскурсионные пояснения, но ему некуда было деваться.

– В 1480 году родился ваш предок Джакомо Фонтанелли, – продолжал адвокат, не сводя глаз со статуи, и когда Джон посмотрел на него сбоку, он понял, что все эти давно минувшие события имеют для этого человека такое же значение и такое же отношение к его жизни, как день его свадьбы. – Лоренцо как раз пережил заговор, жертвой которого пал его брат, и воспользовался случаем, чтобы избавиться от своих врагов. И Джакомо Фонтанелли рос во времена расцвета Флоренции – во времена правления Лоренцо Великолепного. – Кристофоро указал в сторону куполов церкви, перед которой они стояли: – Там, кстати, похоронены все Медичи. Заглянем?

– С удовольствием, – кивнул Джон, изнемогая от жары, пыли, шума и сконцентрированного заряда истории. Представить только, что все это происходило до открытия Колумбом Америки…

Они обошли площадь по краю, добрались до входа в капеллу Медичи, заплатили за билеты и ступили в прохладную тишину крипты.

Многочисленные туристы, держа фотоаппараты наготове, невольно приглушали голоса и изучали надписи, перечисляющие разных членов семьи Медичи. Кристофоро указал на последнюю колонну в правом ряду:

– Там покоится последняя из рода Медичи, Анна Мария Людовика. Тут указана дата ее смерти – 1743 год. На ней род Медичи оборвался.

Они стояли молча, вбирая в себя эту тишину и прохладу с затхлым запахом умерших столетий.

– Идемте дальше, в ризницу, – сказал Кристофоро и загадочно добавил: – Там вам понравится.

Они пересекли сумрачную крипту и по короткому коридору дошли до просторного помещения, которое своим великолепием превосходило все, что Джону приходилось видеть в своей жизни. Вокруг высились колонны и подиумы из белого и пастельного мрамора, обрамляя ниши из темного мрамора. Джон поднял голову к куполу, который возвышался над залом, словно небосвод, и забыл дышать. И все это великолепие было лишь фоном для ряда мраморных статуй, которые казались настолько живыми, что в любой момент могли двинуться с места.

– Боже мой, – пролепетал Джон. Он и не знал, что на свете есть что-то подобное.

– Чудесно, правда?

Джон лишь кивнул. Ему показалось дерзостью то, что совсем недавно он отваживался считать себя художником.

– Кто все это сделал? – спросил он через некоторое время.

– Микеланджело, – ответил Кристофоро Вакки. – Это было его первое творение.

– Микеланджело… – Это имя разбудило в нем воспоминания о чем-то далеком, но он не смог бы сказать о чем.

Патрон указал на скульптуру, перед которой остановился Джон. Она изображала мужчину в позе глубокого раздумья.

– Эту фигуру называют Пенсиерозо, – сказал он. – Мыслитель. Она изображает Лоренцо Младшего, внука Лоренцо Великолепного. Его гробница так и осталась незаконченной. – Он указал на нишу у входа. – Лоренцо умер в 1492 году, а его сын Пьер бежал, когда два года спустя в Италию вступила французская армия Карла Восьмого и захватила в том числе и Флоренцию. О Джакомо Фонтанелли мы знаем только, что он со своей матерью уехал из Флоренции, и, наверное, они нашли себе убежище в том же монастыре, где и раньше.

Джон смотрел на скульптуру, и ему показалось, что она дышит. Он заморгал, чтобы прогнать наваждение. Ему было трудно сосредоточиться на пояснениях патрона.

– Этот монастырь еще существует?

– Только в виде руин. Он закрылся еще в конце девятнадцатого века, во Вторую мировую его использовали как склад оружия и разбомбили во время воздушного налета.

Джон шел по ризнице, следя, как перемещаются по скульптурам тени, почти оживляя их.

– Медичи были богаты, но их семья вымерла. Что осталось от их состояния, кроме этих сокровищ искусства?

– Ничего, – сказал Кристофоро Вакки.

– А почему же Фонтанелли и Вакки еще есть? И почему состояние Джакомо Фонтанелли все еще существует?

Кристофоро пожал плечами:

– Никто из этих фамилий никогда не правил, не господствовал, никак не выделялся. Подумайте и о том, что многие Медичи были убиты, по большей части их же родственниками. Состояние Фонтанелли никогда не вкладывалось ни в дела, ни в военные походы, ни в подкуп. Оно просто было само по себе и росло незаметно. Я думаю, что восторжествовала невзрачность.

Офис находился в нескольких кварталах отсюда, в неприметном переулке, если в центре Флоренции вообще что-то может остаться неприметным; этот тоже представлял собой мрачное мощеное узкое ущелье между двумя древними фасадами. Дверь, когда-то покрашенная в темно-зеленый цвет, массивная, выветренная, облупившаяся, рядом ржавая щель для почты с выгравированной фамилией Вакки – вот и все.

– Как же вас здесь находят ваши клиенты? – спросил Джон, пока Кристофоро доставал свою связку ключей.

– У нас больше нет клиентов, которые могли бы нас искать, – ответил адвокат, открывая дверь.

Облезлый фасад здания был лишь маскировкой, как понял Джон, осмотревшись внутри тесного здания. На внутренней стороне двери были автоматические запоры из хромированной стали. Маленькая видеокамера с автоматическим слежением направилась на вошедших, а Кристофоро подошел к коробке, висящей на стене, и набрал цифровой код – не менее чем десятизначное число. Красная лампочка загорелась зеленым. Повсюду на лестничной клетке послышалось тихое пощелкивание: должно быть, отпирались автоматические двери.

– Мы храним здесь оригиналы многих старых документов, – объяснил Кристофоро, когда они поднимались по лестнице, покосившейся, со множеством поворотов – наверняка многовековой древности. – До сих пор не приходилось опасаться, что кому-нибудь придет в голову взломать дверь. Но сейчас это может измениться. Вот второй этаж: здесь до последнего века была квартира одной из семей Вакки. Сейчас на пятом этаже тоже есть квартира, на случай если кто-то из нас здесь заработается допоздна и не захочет возвращаться.

Он открыл дверь.

Застекленные шкафы, насколько хватало глаз, а в них – ряды темных, старых фолиантов. Джон подошел ближе и разглядел выцветшие надписи на корешках переплетов. Это были цифры, обозначавшие годы: 1714, 1715 и так далее. Пахло музейной пылью, моющими средствами и линолеумом.

– Что это за книги? – спросил Джон.

– Счетоводные книги, – с улыбкой ответил патрон. – По ним можно в точности проследить, как росло ваше состояние. Мои предки в этом отношении были очень дотошны. При всей скромности я должен сказать, что счетоводные книги Вакки гораздо точнее и полнее, чем те, что Джакомо Фонтанелли вел сам.

– А есть и такие?

– Разумеется. Идемте.

Джон прошел за ним через низкую дверь, пригнувшись, и оказался в другой такой же комнате. Нет, не совсем такой: тома за стеклами были тоньше и выглядели более древними и потертыми, а сами шкафы были основательнее – на вид просто бронированные и явно снабженные встроенными кондиционерами.

– Загрязнение атмосферы, – объяснил Кристофоро Вакки, печально склонив голову. – За все предыдущие столетия наши документы пострадали не так, как за последние тридцать лет. Пришлось нам их изолировать, иначе выхлопные газы все разъедают.

Еще одна дверь – и за ней тесная комната, почти пустая, напоминающая скорее капеллу. На стене висело распятие, под ним стоял застекленный столик-витрина, а рядом стул. Кристофоро включил две лампы, осветившие сквозь стекло внутренность витрины.

Джон подошел ближе, и мурашки пробежали у него по спине. Он уже догадывался, что сейчас увидит.

– Это завещание, – сказал Кристофоро Вакки почти благоговейно. – Завет Джакомо Фонтанелли.

Под стеклом, на белом бархате лежали два больших, темно-коричневых листа толстой, странно поблескивающей бумаги. Почерк был мелкий, угловатый и едва различимый. Оба листа были густо исписаны и связаны двумя истлевшими шнурками, закрепленными на обоих концах впечатляющими печатями. Джон подвинул стул, казавшийся таким же старым и солидным, как и вся здешняя мебель, и сел. Склонился над стеклом и стал рассматривать документ, пытаясь осознать, что его предок, зачинатель всего этого безумного проекта, написал эти строчки собственной рукой.

– Я не понимаю ни слова, – признался он. – Наверное, это средневековый итальянский?

– Это латынь.

Джон кивнул, глядя на темно-коричневые, элегантно изогнутые линии заглавных букв. Словно страница из старой рукописной Библии.

– Латынь. А Лоренцо знал латынь?

Патрон положил руку ему на плечо:

– Не мучайтесь вы так. Вы не виноваты в его смерти.

– Но я, получается, нажился на ней.

Старик сжал его плечо.

– Вы наследник. Взгляните сюда. – Он показал на место рукописного текста, где Джон при внимательном рассмотрении действительно обнаружил дату, составленную из римских цифр. – Младший мужской потомок рода, пребывающий в здравии 23 апреля 1995 года. Это вы, Джон. Вы именно тот, кого он имел в виду.

Взгляд Джона запутался в изящных завитках подписи, рядом с которой были нацарапаны несколько других подписей, – помельче – видимо, свидетелей, – и красовались темные, ломкие печати. Он понятия не имел, соответствует ли этот документ форме завещаний, принятой в пятнадцатом веке. Они ведь могли показать ему все, что угодно, выдавая это за то, что захотят. Только какой смысл имела бы эта фальсификация? Они хотят подарить ему триллион долларов. Они одержимы идеей сделать его богатейшим человеком со дня сотворения Солнечной системы. У них нет никаких причин дурачить его.

Интересно, что за человек был этот Джакомо Фонтанелли? Религиозный фанатик? Маньяк? Подпись на вид твердая, закругленная, гармоничная. Так мог писать человек в полном расцвете сил, абсолютно уверенный в себе и своем деле. Хорошо было бы прочитать это завещание. Хотя скорее хотелось бы знать, каково это: получить знак свыше, видение, которое может изменить и предопределить всю твою жизнь.

То есть получить ясную цель жизни.

Джон глянул в узкое, похожее на бойницу окно из толстого стекла. Различил краешек дальнего купола и спросил себя, не капелла ли то, построенная Микеланджело для усопших Медичи. Он понятия не имел, на какую сторону выходит это окно. Микеланджело… Почему это имя крутится у него в голове и не дает ему покоя? Как будто чей-то голос повторяет его, желая о чем-то ему напомнить? Микеланджело… Он еще расписал Сикстинскую капеллу в Риме. В Риме, где родился его кузен Лоренцо, где он жил и умер.

– Сколько мне было лет, когда родился Лоренцо?

– Что-что? – Кристофоро был мысленно где-то далеко.

– Двенадцать, – Джон сам же и ответил на свой вопрос. – А что было перед этим?

– Что вы имеете в виду?

– До рождения Лоренцо. Кто был кандидат?

– Вы. – Он сказал это как нечто само собой разумеющееся.

– И тогда вы за мной наблюдали?

– Конечно.

Тут воспоминания ожили, поднялись из глубины забвения, как проснувшийся фонтан, и начали заполнять пустую чашу. Элегантно одетый господин. Серебряные виски. Ухоженные ногти на руке, протягивающей ему плитку шоколада. Добрый взгляд из-под густых бровей. Только теперь Джон понял, чье имя повторял в нем внутренний голос. Не Микеланджело, а Мистер Анджело. Он повернулся на стуле, уставился на Кристофоро Вакки, разглядывая его склоненную худощавую фигуру.

– Так это вы были мистер Анджело?

Патрон мягко улыбнулся:

– Вы помните?

– Однажды я видел вас в аэропорту, когда вы только что прилетели из Европы. У вас не было с собой ничего, кроме пластикового пакета с ботинками.

– Да что вы! Это был мой последний приезд. Обычно я оставался в Нью-Йорке на несколько дней. После рождения Лоренцо я хотел повидать вас еще раз, но не застал дома, когда добрался до мастерской вашего отца. Как странно – оказалось, вы в это время как раз были в аэропорту?

Джон кивнул, обнаруживая в старике все больше сходства с тем, что сохранилось в памяти. Сколько же времени прошло? Неудивительно, что Кристофоро Вакки с самого начала показался ему таким близким.

– Да, я увязался за моим другом, который встречал там отца. И увидел вас. И был уверен, что вы больше не появитесь потому, что я открыл вашу тайну.

– Как в сказке, да. Я понимаю. – Старик задумчиво кивнул. – Теперь задним числом я думаю, что мы перегнули палку с нашим наблюдением. Мы не могли дотерпеть, хотя завещание недвусмысленно говорит, что обнаружить себя мы должны только после назначенного срока. Когда вы были еще ребенком, мы часто появлялись вдвоем и втроем: с Альберто, потом еще и с Грегорио, а еще раньше с моим умершим братом Альдо. Мы наблюдали за вами по дороге из школы, на игровых площадках…

Воспоминания пробивались, как из зазеркалья.

– Я помню незнакомых людей, которые задавали мне странные вопросы. Трое мужчин в пальто стоят за оградой, а я качаюсь на качелях. Еще высокий, смуглый мужчина с волосатыми руками…

– Про этого ничего не знаю, а трое за оградой – это были мы: Альдо, Альберто и я.

Джон невольно рассмеялся.

– Моя мать сильно беспокоилась, когда я ей об этом рассказывал. Вначале она думала, что это какие-то извращенцы меня караулят, а потом – что со мной не все в порядке. – Он посмотрел на завещание под стеклом, на печати, на подписи: – Кто бы мог подумать, что дело в этом?..

– Идемте, – подтолкнул его Кристофоро. – Я вам должен еще кое-что показать.

Они спустились вниз, в подвал без окон. Потолок был совсем низким, но стены гладко оштукатурены, освещение яркое, чистота почти клиническая. Из-за черной стальной двери доносился шум, словно от гудящего холодильника. Как оказалось, то был компьютер. Колосс, громоздкое сооружение величиной со шкаф, выкрашенное в голубой цвет, со знакомым логотипом IBM – сокрушительно старомодное. Толстые серые кабели тянулись к целой батарее телефонных гнезд вдоль стены.

– В нашем имении есть современная модель, – объяснил Кристофоро. – А эту мы купили в 1969 году и заказали для нее специальную программу, которая снимала бы данные с тысяч банков, управляла бы миллионами счетов, переводя их на текущий курс валют и все суммируя. Эдуардо покажет вам это в деталях, все эти пароли доступа и так далее, но вот то, куда все эти данные стекаются, я не могу вам не показать. Вот, взгляните.

Он с видимой гордостью указал на массивный, старомодный монитор, на светящемся экране которого не было ничего, кроме длинного, мерцающего радарно-зеленым цветом числа. Когда Джон подошел ближе, он увидел, что последние разряды тринадцатизначного числа в бешеном темпе нарастают – последние цифры так быстро, что их невозможно было прочитать. Триллион и несколько миллионов. Текущее суммарное состояние всех счетов. Четыре тысячи долларов за один вздох, как сказал Эдуардо. Джон смотрел на мерцающее число, и через вздох оно увеличилось на четыре тысячи долларов. Потом Джон заметил, что увеличение числа на экране идет неравномерно. Поток цифр будто дышит, пульсируя, словно кровь в жилах, то ускоряясь, то замедляясь.

Один триллион. В качестве отдельного числа на большом, темно-сером экране компьютерного монитора оно не говорило ни о чем.

– Триллион долларов – это ведь очень большие деньги? – зачем-то еще раз спросил Джон.

Кристофоро Вакки стоял перед монитором, как перед алтарем.

– Непостижимо большие, – серьезно ответил он. – Американский журнал «Форбс» каждый год публикует список ста богатейших людей планеты. На первом месте там долго держался король универсальных магазинов Сэм Уолтон, который основал сеть «Уолмарт» и стал обладателем примерно сорока миллиардов долларов. Несколько лет назад он умер от рака костей, причем его к этому времени перегнал Билл Гейтс со своими пятьюдесятью миллиардами. В этот список вообще не включают, например, английскую королеву или султана Брунея, хотя они тоже миллиардеры, султан так даже был бы на первом месте. Его состояние оценивается в семьдесят миллиардов. Но даже если все представители этого списка, сто богатейших людей, сложили свои состояния, у них не набралось бы и половины триллиона долларов.

Джон смотрел на него непонимающе.

– Но это же безумие какое-то, – сказал он с пересохшим ртом. – Что мне делать с такими деньгами?

Патрон повесил свою седую голову.

– Я думаю, что ключ таится в самой исключительности этого положения. Вы, Джон, будете не просто богатый человек, который чуть богаче остальных, вы будете занимать единственную в своем роде позицию. Никто не сможет даже мечтать приблизиться к порядку ваших величин. Вы будете богаче многих государств на Земле. Вы будете не просто богатым, вы будете олицетворять финансовую мощь мира. А это и есть то самое, что вам понадобится.

У Джона закружилась голова. Последние слова он воспринимал уже как капли дождя, барабанящие по палатке. Это было чересчур. Он не был создан для того, чтобы постичь величины такого масштаба.

– Ну… Почем вам знать, может, я все спущу на «Феррари»?

– Да уж знаю, – просто ответил старый адвокат. – Не говоря уже о том, что никаких «Феррари» на это не хватит.


В тот вечер, уже после ужина, когда с моря подул прохладный ветер и дрожащие свечи в защитных стеклах составляли единственное освещение длинного стола, они обсуждали детали передачи состояния. Джон в основном слушал, вопросов почти не задавал и отвечал только «да», если его спрашивали о его согласии. Взгляд его уходил в темноту, теряясь в туманной дали моря. На небосводе тлела пригоршня звезд. Вино в бокалах казалось черным. Адвокаты переговаривались тихо, голоса их были похожи и казались окрыленными, в них слышалось явное облегчение. Как будто это состояние было для них тяжким бременем, которое они, наконец, могут перегрузить на кого-то другого.

– И чтобы все было тихо, – подкрепил патрон то, о чем они уже и так договорились: что передача состояния без всякой шумихи и сенсации состоится в одной нотариальной конторе во Флоренции в один из ближайших дней, как только договорятся о подходящем времени. И что Джону потом самому решать, предавать ли гласности – и если да, то когда – факт и историю своего богатства.

Он купит себе дом, похожий на этот, решил Джон. С террасой, выходящей на море. В местности, где будут стрекотать цикады. Терраса будет из природного камня, который накапливает дневной зной и вечером отдает благодатное тепло.

Понемногу я привыкаю к мысли, что у меня есть деньги, осознал Джон. Правда, от представления об их количестве он был по-прежнему далек, но уже не чувствовал себя бедным.

Голос Кристофоро Вакки вернул его к действительности.

– Подходит вам это, Джон?

– Да, – сказал Джон.

## 5

Марвин Коупленд редко читал газеты. Во-первых, газеты стоили денег, а они у него не водились, а если появлялись, то находили другое применение. Во-вторых, газеты его не интересовали. Сообщения о преступлениях, баскетбольных матчах, высокая политика – каким боком все это касалось его? И в-третьих, он вел такую наполненную жизнь – несколько работ, разные подружки, музыка, – что больше ни на что не оставалось времени. Читать газеты и смотреть телевизор было, на взгляд Марвина, занятием для людей, жизнь которых пуста, уныла и бессмысленна.

Так что в это утро Марвин был совершенно не в курсе. Уже несколько часов все газеты и новостные передачи знали только одну тему, а Марвин брел себе вдоль по улице к Константиносу, как будто день ничем не отличался от остальных. Константинос был торговец овощами, но у него можно было купить все, что нужно для жизни: растворимый кофе, сгущенное молоко, три сорта хлопьев для завтрака, макароны, сласти, обувной крем, сигареты и так далее. Если бы еще на полках можно было найти алкоголь, то лавка обрела бы законченное совершенство, но ничто не идеально под луной.

Солнце жарило вовсю. Марвина мучило подозрение, что он, кажется, прошляпил назначенную ему пробную встречу в новой музыкальной группе. Нет, она вроде бы назначена на завтра, а? Где-то была бумажка, на которой записано когда, но она пропала. Возможно, новая девушка Пита ее выбросила, когда прибирала квартиру.

– Куда я попала? – то и дело повторяла она. – В квартиру или в свинарник?

Зато теперь чистота. Может, воспользоваться случаем и пригласить родителей, а то когда еще будет такая удача?

Он позвенел монетами в кармане. Вчера вечером они курили косячок и играли в карты на четвертаки, и он выиграл их целую пригоршню. Приятный поворот дел – после того, как в предыдущие ночи он позорно просадил трехмесячную квартплату, оставленную Джоном. Теперь он может списать кое-что из старых долгов у Константиноса. Кроме того, он прошелся вчера по всему дому, надергал из почтовых ящиков рекламных листков и после двадцати минут работы ножницами создал хороший запас купонов, обещающих Buy One, Get One Free![1] Или Fifty Percent Off![2] Посмотрим, что там можно будет раздобыть, в холодильнике-то совершенно пусто. И подошла очередь покупать новый флакон средства для мытья посуды, старый – как его ни выполаскивай теплой водой – уже окончательно опустел.

Константиноса не было, на кассе сидела его вечно угрюмая жена. Обычно это не сулило ничего хорошего, потому что она не давала в кредит по записи, а если и записывала в долг, то с такими истошными воплями, что стыда не оберешься. Но сегодня Марвин выгрузил перед ней свой карман четвертаков, что хоть и не вынудило ее улыбнуться – ничто бы не вынудило ее улыбнуться, – но она хотя бы не ворчала, когда он выковыривал с полок товар и громоздил перед ней, а безропотно складывала его покупки в коричневый бумажный пакет.

Тем громче она принялась ругаться потом: на выходе взгляд Марвина упал на газеты, выложенные у двери на старом проволочном стояке, и заголовки были такие крупные, что даже он не мог их не заметить, и напечатанное большое фото – оно-то и было причиной того, что пакет с покупками выскользнул из рук Марвина – и он не успел его поймать.

* * *

– Как это могло случиться? – воскликнул Грегорио Вакки и бросил на стол к остальным газетам последний выпуск Corriere della sera. – И откуда они узнали? Это необъяснимо.

Так странно было видеть свое имя в газетах. Тем более на первой странице, набранное большими жирными буквами. Это придавало всем обстоятельствам гораздо большую реальность, чем все документы, печати и нотариальные удостоверения.

– Все они пишут только про деньги, – заметил Альберто, просматривая Repubblica. – Про деньги и сложные проценты. Я бы сказал, о завещании им ничего не известно.

А так хорошо начиналось: Джованна накрыла внизу в салоне великолепный стол, соответствующий значению дня – с дыней, нарезанной кубиками, и настоящей пармской ветчиной, с шампанским, с белой скатертью и хрусталем, сверкающим на солнце. Теплый ветерок с ароматом лаванды раздувал занавески на высоких окнах, и со двора слышались шаги по гравию: Бенито полировал «Роллс-ройс» мягкой тряпкой. Потом пришел Алессандро, молодой, сильный парень, который помогал на кухне и в подвале, и принес последние газеты. И тут началось.

Патрона, казалось, забавлял весь этот скандал. Он посмеивался, помешивая ложечкой в своей чашке с капучино, и в своем спокойствии напоминал пресловутое око урагана.

– С самого начала было ясно, что так и будет. Днем раньше, днем позже. – Он поднял голову и бросил на Джона лукавый взгляд: – Видимо, вы у нас перещеголяете леди Ди по части внимания прессы.

– Здорово, – сказал Джон. – Вот будет весело.

Эдуардо, прижав к уху мобильный телефон, до сих пор стоял в сторонке и названивал, потом захлопнул его с громким «чао!» и подошел к остальным:

– Никаких шансов. Они осаждают нотариальную контору.

– Нотариальную контору! – разволновался его отец. – Откуда же им стало известно, где и когда?..

– Должно быть, они обзванивали подряд все нотариальные конторы. И Нунцио попался на их удочку.

– Porco cane! Как он мог кому попало выдать время нашей встречи?..

– Нунцио говорит, что полчаса назад ему позвонил какой-то человек и от имени семьи Вакки спросил, нельзя ли перенести встречу на полчаса. Они знали нашу фамилию!

– Что? Но это же… – Тонкие брови Грегорио поднялись вверх. – Это же значит, что в любой момент сюда нагрянет свора этих… О нет. Ворота! Алессандро! Джузеппе! Быстро, ворота на запор! – Он выбежал в холл и на весь дом захлопал в ладоши: – Джузеппе! Все бросай, presto!

* * *

Сьюзен Винтер, разумеется, читала газеты каждый день, это было частью ее профессии. Первую – Washington Post – она читала за завтраком на откидном столике своей маленькой кухни, вторую – New York Times – в метро по дороге на работу, а там уже три-четыре остальных, большей частью международных выпусков, в зависимости от того, над чем она сейчас работала.

И в зависимости от того, в какую лотерею она всадила свои деньги. Последние дни ее отрезвили. Все деньги, которые она получила от незнакомца, ушли. Она их проиграла.

Когда в это утро она забрала свои газеты и пробежала глазами по заголовкам, обратив внимание на фотографию, ее прошиб холодный пот. Так вот что за этим стояло!

Она не разозлилась на себя за то, что не смогла дойти до этого сама. Кто бы мог об этом подумать? Она не могла себе представить, что такое вообще возможно. Триллион долларов! Выделенное на сером прямоугольнике число – одна единица с двенадцатью нулями. Тысяча миллиардов. Она зачарованно читала разъяснение, каким образом состояние в течение столетий неудержимо росло за счет процентов и процентов на проценты. Заканчивалось оно словами: «Чтобы прочитать этот текст, вам понадобилось около минуты. За это время состояние Джона Фонтанелли выросло на восемьдесят тысяч долларов».

Она забыла про кофе, забыла про пончик. Она сидела, расстелив газету на столе, смотрела в стену, ничего не видя, и спрашивала себя, что нужно было от Джона Фонтанелли этому незнакомцу. И что он собирается сделать с теми документами, которые она ему передала.

Сьюзен Винтер понимала, что в сыскном агентстве Дэллоуэй ее только терпят, и со дня на день ожидала, что всем станет окончательно ясно, что проку от нее никакого. Она работала сколько могла и никогда не жаловалась, если на нее навешивали неоплачиваемые сверхурочные. Она не знала, кем ее считает шеф, и если бы ей кто-нибудь сказал, она бы не поверила. А ее шеф считал ее невротичкой, ненадежной личностью, зависимой от настроения, но зато высоко ценил ее способность прозревать и предсказывать в моменты гениальных озарений мотивы и намерения наблюдаемых персон. Эти мгновенные, прямо-таки ясновидческие способности перевешивали все ее недостатки, и он никогда не уволил бы ее, даже если бы ему пришлось сократить штат своего агентства наполовину.

Когда она мысленно еще раз пробежала документы второй папки, содержащие сведения о семье Джона Фонтанелли, ее озарило одно из таких прозрений. Кажется, она поняла, что замышляет этот незнакомец. И если это так, как она думает, то она может сделать на этом большие деньги – большие, чем когда-либо представляла себе. Вот это был бы главный выигрыш!

В этот день она поехала на работу с болями в животе, так сильно она боялась все испортить.

* * *

Первая съемочная группа приехала на «Порше» – мужчина и женщина. Мужчина нес на плече камеру, у женщины в руках был микрофон с логотипом телекомпании, и они вежливо позвонили в ворота. После чего Бенито, одетый честь по чести в свою шоферскую форму, неторопливыми шагами прошел к решетчатым воротам и, как было велено, объяснил, что семья Вакки в настоящий момент не может никого принять.

Вскоре после этого прибыла вторая группа – четверо мужчин в «комби», выгружавшие штативы, камеры, магнитофоны, тенты и складные стулья. Дело попахивало осадой. Они обменялись рукопожатиями с предыдущей командой, и из-за занавески библиотеки на первом этаже, откуда Вакки и Джон наблюдали за происходящим, это выглядело так, будто друг друга приветствовали лютые соперники перед стартом решающей гонки. Потом они устанавливали штативы, монтировали камеры, натягивали тенты.

– Если мы продержим их здесь несколько дней, деревенские получат неплохую дополнительную выручку, – сказал Альберто.

Число репортеров нарастало быстрыми темпами. Рукопожатий уже не было, как и коллегиальных разговоров, лишь торопливая, агрессивная установка приборов, расталкивание друг друга локтями ради лучшего места и яростная ругань. За короткое время у подъездной дороги к воротам выстроился лес из объективов и микрофонов.

– Наверняка мы уже в прямом эфире CNN, – сказал Эдуардо.

Откуда ни возьмись подлетел вертолет. Казалось, он намеревался приземлиться во дворе, но только покружил над имением и снова улетел.

– Боюсь, если мы не ответим на несколько вопросов, они начнут распускать по миру слухи, – рассуждал Грегорио с безрадостным лицом. – Ведь им надо чем-то заполнять эфир и газеты.

– Да, – кивнул Альберто. – Придется устроить для них пресс-конференцию.

– По крайней мере мы как распорядители наследства должны это сделать, – подтвердил Кристофоро Вакки. – А как вы на это смотрите, Джон?

– Не знаю. Мне не по себе, – ответил Джон. – Я еще никогда не проводил пресс-конференций.

Патрон усмехнулся:

– Думаете, мы проводили?

* * *

Джону приходилось видеть по телевизору сообщения о пресс-конференциях в Белом доме, – как президент подходит к пюпитру, зачитывает заявления, отвечает на ряд вопросов, и это всегда казалось ему скучнейшим на свете делом. Но сидеть самому перед стеной разномастных микрофонов, моргать от бушующей грозы фотовспышек и отвечать на вопросы, которые выкрикивают из толпы репортеры, оказалось почему-то и пугающим, и вместе с тем волнующим занятием.

Известно ли о наследстве его родителям? Да, ответил Джон. Что он собирается делать с такими большими деньгами? Этого он еще не знает. Ответы были банальные, но их тщательно записывали, снимали на видео и на диктофоны, как будто он вещал мудрость эпохального значения.

– Вы теперь знаменитость, – шепнул ему Эдуардо, который старался взять процесс в свои руки и упорядочить очередность вопросов.

Для пресс-конференции они распорядились вынести из салона всю мебель, соорудив лишь батарею из столов в дальнем конце комнаты, у двери, через которую в крайнем случае могли ретироваться. Алессандро и Джузеппе стояли наготове, чтобы прикрыть возможное отступление, и видно было, что им бы доставила удовольствие потасовка с журналистами, которые после открытия ворот ворвались внутрь, как битломаны в погоне за своими идолами.

Почему Вакки не завладели этими деньгами?

– Такое поведение, – холодно ответил на вопрос Кристофоро Вакки, – противоречило бы нашей профессиональной природе.

Взорвался дружный хохот.

Грегорио открыл конференцию тем, что поведал о происхождении денег и о некоторых деталях завещания. Они заранее договорились не упоминать о пророчестве Джакомо Фонтанелли, если об этом не спросят напрямую. Но никто об этом действительно не спросил, и всеобщий интерес журналистов сосредоточился на странно полюбившемся им условии, что все должен унаследовать младший мужской потомок рода Фонтанелли, живущий 23.04.1995. Что особенного в этой дате? Ничего, ответил Грегорио. От Джона хотели услышать, находит ли он справедливым такой способ выбора наследника. Нет, ответил Джон, но способ таков. Оправданно ли в наши дни, что из наследства исключены потомки женского пола?

– В наши дни, пожалуй, никто бы и не написал такое завещание, – сказал Джон. – Но мы говорим о том, что было написано пятьсот лет назад.

Он чувствовал, что его рубашка вымокла, по спине струился пот. О чем только его не спрашивали! Женат ли он. Собирается ли вносить пожертвования в благотворительные фонды. Какие виды спорта предпочитает. Где намерен поселиться. И так далее. После того, как он ответил на вопрос о его любимом блюде – мол, он попытается привыкнуть к икре, а пока что это тортеллини его матери, – Эдуардо предложил задать следующий вопрос изящной женщине с неукротимой огненной гривой.

– Бренда Тэйлор, CNN, – назвалась она, и Джон заметил, что огонь брызжет и из ее глаз, и из ее голоса, и из каждого жеста. – Мистер Фонтанелли, вы счастливы быть таким богатым?

Этот вопрос был как удар топора. Казалось, все перестали дышать, и внезапно стало так тихо, что упавшую иголку было бы слышно. Джон уставился в галогеновые лампы и объективы и понял, что его ответ на этот вопрос будет разнесен по всем уголкам мира и определит, что подумают о нем люди.

– Ну, – начал он неторопливо, с пустым, как белая стена, лбом, – пока что я еще не богат. Официально передача наследства еще только состоится и так далее. Только после этого я узнаю, каково оно.

Но он почувствовал, что это не ответ. Рыжую он не удовлетворил. Молчание прямо-таки всасывало его. Все взгляды были устремлены на него и требовали большего.

– Такое состояние дается не для того, чтобы сделать его обладателя счастливым, – услышал он свой собственный голос, понятия не имея, откуда в нем берутся эти слова, – скорее это обязанность. И единственная надежда на счастье состоит в том, чтобы попытаться эту обязанность исполнить.

Это казалось ему полной глупостью. Как он мог выдать такую чушь? Это даже смысла не содержит. Он смотрел на полуоткрытые рты, на шариковые ручки, нерешительно застывшие над блокнотами… Сейчас они поднимут его на смех, сделают его посмешищем планеты…

Но потом, где-то на заднем плане, кто-то зааплодировал. Другие поддержали, кто-то похлопал его по спине и прошептал:

– Чудесно, вы прекрасно сказали, Джон…

Что? Чудесно? Что тут чудесного?

– Хорошее завершение для нашей пресс-конференции, я думаю. – Кто это говорит? Джон уже не знал, что с ним. Началась давка, его толкали и протягивали руки для пожатия.

– Большое спасибо, дамы и господа, спасибо за внимание…

Потом дверь закрылась, и наступила тишина.

Позднее он лежал в своей кровати, один в комнате, положив на лоб мокрый компресс, и смотрел в потолок. Только не думать. Воспоминание об утреннем событии расплывалось в водоворот огней и выкриков. Только не думать о том, что отныне это может стать его повседневностью. Здесь по крайней мере спокойно, двери на террасу закрыты, не слышно даже моря, абсолютно ничего.

Он задремал, в блаженном состоянии между сном и бодрствованием, из которого его вырвал телефонный звонок.

Что? Он приподнялся на локте и посмотрел на аппарат у своей постели. Наверное, приснилось. Кто же во всем доме станет его сейчас беспокоить…

Нет, опять зазвонил – отвратительным, назойливым дребезгом. Он поднес трубку к уху.

– Алло?

– Мистер Фонтанелли? – спросил звучный, не лишенный привлекательности голос с британским акцентом.

– Да? – Разве этот голос ему как-то знаком?

– Джон Сальваторе Фонтанелли? Вы сейчас у себя в комнате?

Что бы это значило?

– Да, черт возьми! Разумеется, я у себя в комнате, где же еще? Кто вы и чего хотите?

– Вы меня не знаете. Я надеюсь, мы еще познакомимся, но сейчас я не могу назвать вам мое имя. На сегодня у меня задача только одна: установить, действителен ли еще этот номер.

– Мой телефонный номер?.. – Джон вообще ничего не понимал.

– Внутренний номер 23. Я хотел узнать, по-прежнему ли он проведен в вашу комнату. Но подробнее я объясню вам это в другой раз. Ах, и еще одно… Пожалуйста, не говорите об этом звонке никому, особенно никому из семьи Вакки. Доверьтесь мне.

Этот тип что, рехнулся?

– С какой стати?

Незнакомец на другом конце провода помолчал, шумно вдохнул и выдохнул.

– С той, что вам понадобится помощь, мистер Фонтанелли, – наконец сказал он. – И я тот, от кого вы ее получите.

## 6

В «Джереми» были и сидячие места, но никто на них не садился. Дерматин сидений на ощупь был такой, будто кто-то пролил на него непонятно какой соус и не вытер, а оставил высыхать, и теперь его засохшие остатки под тобой крошились. Рассмотреть это поближе не представлялось возможным, потому что в пивной горели только зеленые и темно-желтые лампочки, да и тех немного. Были там и столы с табуретами, но постоянные клиенты стояли у стойки. Оттуда, кстати, лучше был виден телевизор, всегда включенный на какой-нибудь спортивный канал.

У Лино Фонтанелли было гладкое, почти детское лицо, делающее его моложе, чем он был на самом деле. Волосы казались напомаженными, но он не применял никаких кремов; ему самому было противно так выглядеть. Он приходил в «Джереми», когда не хотел видеть никого из офицеров базы ВВС Мак-Гир, а такое с ним случалось часто. Пиво здесь было не хуже, чем в любом другом месте, а гамбургеры так даже и лучше, и тут было спокойно. У него было постоянное место у самого угла стойки, где он мог почитать газеты и где никто не загораживал ему телевизор.

В последние дни он прочитал чертову пропасть газет.

В этот вечер было малолюдно. В углу толстый парень со своей толстой девушкой ели картошку фри – наверное, чтобы не потерять свою привлекательность; у другого конца стойки сидел седой старый негр – здешняя инвентарная принадлежность – и что-то говорил бармену, который молча кивал, протирая стаканы. Мужчина, недавно вошедший, пристроился к стойке чуть подальше Лино и заказал себе пиво. Этот тип подтянул к стойке табурет – значит, либо никогда прежде здесь не был, либо его не заботило, что он придет домой с грязными пятнами на брюках.

Когда пиво было уже наполовину выпито, а Лино как раз перелистнул газету на спортивную страницу, мужчина указал на газету и спросил:

– Вы читали? Про типа, который получил в наследство триллион долларов?

Лино нехотя поднял голову. Мужчина был одет в темное пальто и сжимал свой стакан в горильих волосатых лапах.

– О нем, я думаю, все читали, – ответил он как можно безучастнее.

– Триллион долларов! Охренеть. Боюсь, у самого Бога нету таких денег, а?

– Понятия не имею, сколько денег у Бога.

Вроде бы незнакомец оставил Лино в покое, вперившись взглядом в баскетбол по телевизору, но игра не пробудила у него интереса.

– Я читал, что у этого типа есть старший брат, – продолжал он молоть языком. – Эх, парень, подумал я, каково ему сейчас смотреть на все это? То-то, наверно, жалеет, что не задушил братца еще в колыбели, огреб бы все денежки сам. Могу себе представить, что творится у него на душе.

Лино опустил газету и поглядел на болтуна внимательнее. У того было мясистое, изрытое бывшими угрями лицо. Очевидно, что он не боится ни драки, ни пьянки. В глазах сквозило коварство.

Он заметил взгляд Лино.

– Да ладно. Мало ли что в голову взбредет? Мысль ненаказуема. Пока до дела не дойдет.

У Лино и правда много чего творилось на душе, когда он понял, что героем всех этих сообщений был Джон. Его брат Джон, которого ему в детстве приходилось нянчить. Который карапузом чуть не попал под автобус. И так далее…

Теперь его интересовало лишь одно: случайно ли этот тип заговорил именно с ним?

– Это еще надо как следует напрячься, чтобы представить себе такую кучу денег. Триллион долларов. Господи, да позавчера я еще даже не знал, что такие деньги вообще существуют! Даже те, в Вашингтоне, ворочают всего лишь миллиардами. А этот мальчишка унаследовал триллион. Уж не заглянуть ли мне в бумаги моего дедушки, не завалялась ли там сберкнижка из пятнадцатого века, а?

– Вполне может быть.

Тип извлек из кармана визитную карточку и подвинул ее по стойке к Лино.

– Бликер, – представился он. – Рэндольф Бликер. Можете называть меня просто Рэнди.

Лино взял карточку и заглянул в нее. Там было написано адвокат, и – по вопросам детского и наследственного права.

– Что это? – спросил он. – Чего вы хотите?

Рэнди Бликер удостоверился быстрым взглядом, что бармен и остальные их не слышат.

– О'кей. Это было небольшое шоу. Я не хотел, чтобы вы сразу сбежали, понимаете? Я знаю, что вы его брат. А чего я хочу – ну, работы, можно сказать.

– Работы?

– Я помогу вам выйти на деньги. За умеренную долю, естественно.

– На деньги? Какие деньги?

– А о чем я все это время говорил? Разве не о триллионе долларов?

Лино недоверчиво сощурил глаза. Он еще раз взглянул на визитную карточку. Детское и наследственное право. От этого за версту разило чем-то нечистым.

– Мне даже не интересно, что вы хотите мне предложить.

– Разве вас не задело, что судьба просвистела так близко мимо вас?

– Ну, допустим. Но что есть, то есть. Мой младший брат оказался младшим Фонтанелли к этому странному оговоренному сроку. Точка. В этом ничего не изменишь.

Рэнди оглядел его с неким подобием улыбки.

– Изменишь, – сказал он с хитрым блеском в глазах. – Можно изменить. И я удивляюсь, как вы сами до этого не додумались.

* * *

Тщательно продуманные планы пришлось выстраивать заново. Передача состояния теперь должна была пройти не во Флоренции, а в Риме, прямо в министерстве финансов. Время встречи согласовывалось под большим секретом.

– Наверное, придется вызвать вертолет, – предложил Эдуардо. – Если журналисты и дальше будут осаждать ворота.

– Уж нашу-то машину они пропустят, – возразил его отец, который, видимо, больше не спал с момента появления прессы. – Зачем же выбрасывать деньги на ветер?!

Джон собирался рассказать Вакки о ночном звонке, но почему-то откладывал это с минуты на минуту. И чем дальше шли разговоры, тем неуместнее становилось вспоминать об этом. Ведь, в принципе, какое это имело значение?

То, что акт введения в наследство теперь состоится в Риме, должно было облегчить другие официальные процедуры.

– Есть одно небольшое осложнение, – заявил ему Альберто с располагающей улыбкой. – Короче говоря, вам придется стать итальянцем.

Осложнением было его гражданство. Как гражданин Соединенных Штатов Америки, объяснил ему Грегорио с утомительной обстоятельностью, он со всех своих доходов по всему миру обязан платить налог в США. Это распространяется и на его наследство. А поскольку с американскими финансовыми органами в принципе невозможно достигнуть такой договоренности, как с итальянским министром, то выход один: менять гражданство.

Джону эта идея не понравилась.

– Мой дед бежал от Муссолини. Он боролся за свой американский паспорт, как зверь. И то, что я теперь отдам американское гражданство, мне совсем не по вкусу.

– Я надеюсь, от вашего внимания не ускользнуло, что Муссолини больше не у власти, – сказал Альберто.

– Я очень любил моего деда, понимаете? Он гордился тем, что стал американцем. Мой отказ от гражданства будет сродни предательству.

– Ваш патриотизм и привязанность к семье делают вам честь, – сказал Грегорио Вакки. – Но несколько сотен миллиардов долларов – слишком высокая цена за это, вам не кажется?

– Конечно, но это не значит, что смена гражданства должна приводить меня в восторг.

– Вы слишком всерьез к этому относитесь, – вмешался Эдуардо. – Вы станете богатым человеком, Джон. Ваше состояние больше, чем валовой внутренний продукт большинства стран в этом мире. Поэтому вы сможете поехать куда угодно и жить где захотите. В реальности вам совсем необязательно придерживаться договоренности с итальянским министром финансов: что он может сделать, если вы просто уедете? Ничего. Подумайте, какое значение в сравнении с такими масштабами может иметь ваше гражданство?

В конце концов Джон сдался.

– Ну, хорошо. Когда это случится?

– Как только завершатся все приготовления. Засекреченность, личная охрана и так далее. И после церемонии вас хочет принять премьер-министр, – сказал Грегорио Вакки. – В следующий четверг.

Судя по его виду, он изнемогал от нетерпения в ожидании этого события.

* * *

Джон стоял у окна библиотеки и смотрел сквозь занавески на журналистов, которые расположились лагерем за воротами имения, словно зрители концерта под открытым небом. Его удивляли упорство и выносливость репортеров: те выжидали, хотя им объяснили, что никаких интервью не будет, пока не состоится нотариальная передача состояния. Неправдоподобным был для него и повод, ради которого они собрались: мечта о безграничном богатстве. Видимо, никто даже не догадывался, какой страх может вселять такое богатство.

Джон решил, что расскажет журналистам о завещании Джакомо Фонтанелли.

– Джон? Вот вы где! – Джон обернулся на голос Эдуардо. Его сопровождал человек, из которого легко получилось бы два: широкоплечий великан, на голову выше Джона, перед таким трепетал бы любой мастер спорта по боксу. – Позвольте представить вам Марко. Марко, это синьор Фонтанелли.

– Buongiorno, – сказал Марко, протягивая Джону руку, похожую на лопату. Джон с некоторой опаской пожал руку великана, но это оказалось не так страшно: мускулы, грозившие разорвать по швам рукав темного костюма Марко, не причинили вреда руке Джона.

– Марко – представитель лучшей охранной службы Италии, – пояснил Эдуардо.

– Охранной службы?

– Ваш телохранитель, синьор, – обозначил себя Марко.

– Мой… – Джон сглотнул. Ах да, Вакки упоминали об этом. Лейб-вахта, это что-то из прошлого века, из другой жизни. Как у короля, которому приходилось защищаться от кровожадных соперников. – Телохранитель. Понял. Вы должны меня опекать.

– Si, Signore.

Одно только физическое присутствие этого человека внушало ужас. Конечно, ему и делать ничего не надо, достаточно просто быть рядом, и потенциальный злодей откажется от своих умыслов. Джон глубоко вдохнул. Телохранитель. Это придает всей истории чертовскую реальность.

Он посмотрел на Эдуардо, который излучал самодовольство.

– И как это будет выглядеть на практике? То есть он постоянно будет со мной, будет всюду сопровождать меня?..

– Scusi, Signore, – вмешался Марко. – Самая большая опасность, какая вам грозит – это похищение с целью вымогательства выкупа. Помимо ситуаций, когда потребуется чисто физическое внедрение и прорыв сквозь толпу. Моя задача провести вас невредимым, поэтому я буду держаться к вам так близко, как понадобится, чтобы исключить эту опасность.

Джон смотрел на богатыря с удивлением, и до его сознания дошло, что он невольно исходил из того, что такая гора мускулов не может обладать способностью связной мысли и уж тем более речи.

– Похищение… – вырвалось у него. – Понял.

– Сегодня после обеда сюда приедут другие мои коллеги, – продолжал Марко, – которые будут охранять имение с овчарками и установят дополнительные приборы наблюдения и оповещения. Целью всего этого будет абсолютная безопасность вашей спальни, когда никого из нас там не будет.

– Прекрасно!

– Но и вне спальни вы можете на сто процентов рассчитывать на наш такт, – со всей серьезностью заверил телохранитель. Такая речь могла исходить от доцента социологии, но уж никак не от человека, в чью профессию входят ежедневные тренировки по карате и поднятию штанги.

– Хорошо, – сказал Джон. – А могу я узнать вашу фамилию?

Вопрос застал богатыря врасплох.

– Об этом меня еще никто не спрашивал, – признался он. – Бенетти. Мое полное имя Марко Бенетти.

– Очень приятно, – кивнул Джон, и они еще раз пожали друг другу руки.

* * *

Имение постепенно превращалось в крепость. Мужчины с кобурой под мышкой и с овчарками патрулировали здание. На ночь включали наружное освещение. На каждом углу дома были установлены видеокамеры. По другую сторону старого решетчатого забора выжидала толпа репортеров – в мобильных домиках, под зонтами от солнца, – следя за каждым шагом вокруг дома и за каждым движением за окнами. День ото дня они все больше казались Джону сворой злобных хищников.

Проходя по коридору, он всегда слышал телефонные звонки, приглушенные дверями.

Грегорио, Альберто и Эдуардо сменяли друг друга, через каждые несколько часов выходя к воротам, чтобы ответить на вопросы журналистов. Это напоминало Джону штормовую волну, которая билась о стены этого здания, развивая такую мощь, перед которой долго не выстоять.

В тот же день, когда к своей работе приступили телохранители, ему представили еще одного человека – невысокого, немолодого, с поразительно прямой осанкой, – который оказался учителем итальянского языка.

– Но ведь я говорю по-итальянски, – сказал Джон.

– Scusi, – покачал головой professore. – То, что делаете вы, называется насилием над языком ваших предков. Вы говорите на жвачно-итальянском. Выбор слов гротескный, построение фразы – катастрофическое. Давайте сейчас же приступим к работе.

Так и пошло: два часа до обеда и два часа после обеда Джон под руководством professore зубрил в библиотеке итальянские вокабулы, учил правила грамматики, упражнялся в устной беседе и вынужден был постоянно повторять все фразы с исправленной интонацией.

Professore поселили в маленькой гостевой комнате. Еще одну гостевую комнату заняла на следующий день полноватая, но очень элегантная дама средних лет.

– Синьора Орсини преподает этикет и танцы, – представил ее, откровенно посмеиваясь, Эдуардо. – В свое время она пыталась преподать хорошие манеры мне. Может, с вами ей повезет больше.

– Я думаю, мы будем работать следующим образом, – начала синьора Орсини с теплой, любезной улыбкой. – До обеда – занятия по этикету, а вечером – уроки танцев. Уметь танцевать вы должны непременно, это дает навык уверенно двигаться на публике.

Почему-то Джон ожидал, что учительница танцев скажет именно это.

– До обеда у меня уже занятия языком, – осмелился он возразить.

– Тогда придется вставать пораньше, – коротко распорядилась синьора Орсини.

Однажды, поднимаясь по лестнице после занятий языком и направляясь к синьоре Орсини, Джон увидел, как в дом вошел Эдуардо с большой коробкой, полной писем, и сказал своему отцу:

– Придется завести секретариат.

Грегорио Вакки взял одно из писем и повертел в руках:

– Кажется, написано по-русски.

– Большой секретариат, – продолжал Эдуардо. – Ведь это только начало.

Таким образом, все пребывали в ожидании великого дня. Каждое утро в газетах появлялись новые сообщения, разнося по свету такие подробности из жизни Джона, которые он и сам уже забыл. Он разговаривал по телефону с матерью, которая с негодованием рассказывала ему о наглости американских телевизионщиков. Из передач CNN он узнал, какого высокого мнения о нем были его бывшие одноклассники и учителя. NBC сделали интервью с Сарой Брикман, в ходе которого она несколько раз подчеркнула, что Джон был самой большой, да, пожалуй, и единственной любовью ее жизни.

* * *

Мужчина терпеливо ждал в холле, пока Джон закончит свои занятия итальянским языком.

– Бельфиоре, – представился он с поклоном, обнаруживая лысину на макушке. – Я пришел, так сказать, от имени правительства…

– От имени правительства? – Джон нервно озирался, но рядом не было никого из Вакки. – Звучит интригующе.

Мужчина явился от имени правительства, и Джон должен говорить с ним один?

– Ну, я надеюсь, что смогу оправдать ожидания, возложенные на меня. Я пришел, чтобы предложить вам…

Джон попытался изобразить приглашающую улыбку, которой его обучала синьора Орсини. Гостеприимную. Уверенную.

– Идемте же в салон, – предложил он, движением руки указывая направление. Он сам себе казался при этом актером в непривычной роли.

– Да, – благодарно кивнул мужчина. – Это хорошая мысль. – Он подхватил свой чемоданчик и последовал за Джоном.

– Могу я предложить вам что-нибудь выпить? Может, кофе?

– Маленький эспрессо, если это никого не затруднит.

Джон позвонил, и появилась Джованна.

– Не могли бы вы принести нам два эспрессо? – попросил Джон. Проклятье, он чувствовал себя лицемером. Но никому это, кажется, не причиняло неудобств. Джованна поспешно кивнула и исчезла, а он с этим человеком из правительства проследовал дальше в салон. Там тоже не было никого из Вакки.

Что же дальше? Предложить сесть.

– Прошу вас, садитесь, синьор Бельфиоре. – Как все это непривычно. – Что привело вас ко мне? – Он говорил словно заученными наизусть фразами.

Бельфиоре достал из своего чемоданчика свернутую карту и расстелил ее на журнальном столике.

– Вот, – сказал он, указывая на обведенную цветным фломастером область, – это Calmata. Природный заповедник. Живописный ландшафт, на берегу Тирренского моря, приблизительно двенадцать квадратных километров, в пятнадцати минутах езды от ближайшего аэропорта. А вот несколько фотографий. – Он достал стопку фотографий большого формата, изображавших идиллический, безыскусный средиземноморский ландшафт, без дорог, линий электропередачи или строений.

– Красиво, – сказал Джон, бегло глянув на снимки. – И какое отношение это имеет ко мне?

– Правительство могло бы продать вам эту территорию.

– Для чего?

– Ведь после получения наследства вы наверняка захотите иметь приличествующее вам жилье. Вилла на этом месте, – он указал на скромный черный крестик примерно посередине карты, – дала бы вам изумительные виды как на море, так и на горы. Незастроенная, нетронутая природа вокруг, хоть для верховых, хоть для пеших прогулок. Вот отсюда досюда – живописный обрывистый берег, а вот тут отличная бухта для пристани…

Джону вдруг показалось, что он ослышался.

– Но вы же сказали, что это природный заповедник?

Мужчина махнул рукой:

– Да, но, честно говоря, не такой уж важный. Там нет видов животных, которым грозило бы истребление, и так далее. Конечно, нам бы хотелось, чтобы вы согласились на некоторые ограничения в части использования этой территории, но в принципе наши эксперты едины с нами во мнении, что проживание на этой территории не проблема. – Он снова склонился над картой. – Мы позволили себе сделать предварительные наброски, как могли бы выглядеть подъездные дороги, подвод воды и электричества. Разумеется, они никак не должны ограничивать ваши собственные представления об этом.

Джон моргал. Постепенно до него доходило, что тут происходит. Правительство хотело удержать его в стране. Пока он проживает в Италии, он должен платить здесь налоги. Ради этого они готовы отдать ему лучший кусок земли, какой у них есть.

Это ему почему-то не понравилось. У него вдруг возникло чувство, будто он имеет дело с проституткой. Такого с ним никогда не случалось, но чувство, наверное, такое же.

– Мне надо подумать, синьор Бельфиоре.

– Это чудесный участок земли, синьор Фонтанелли. Настоящий рай земной.

– Не сомневаюсь. Но пока что состояние не переписано на меня.

– Это только формальность. Если хотите, мы могли бы вместе проехать туда, чтобы вы все увидели своими глазами.

– Спасибо, но до встречи у нотариуса я не буду покидать дом.

– Тогда после нотариуса?

– Я должен подумать, я же вам сказал.

– Можно, я оставлю вам карту и фотографии? – Это звучало так, будто он просил милостыню. Как будто ему угрожали побои, если он вернется назад с отказом.

Джон кивнул:

– Спасибо.

Он проводил гостя до двери и простился с ним так, как учила синьора Орсини. Из-за ограды защелкали фотоаппараты.

* * *

К счастью, журналисты надолго задержали автомобиль со штандартом Ватикана. Охранникам пришлось еще повозиться, отгоняя фотографов, которые норовили проскользнуть во двор мимо въезжающего в ворота автомобиля.

– Ради Бога, – беспомощно повернулся Джон к синьоре Орсини. – Как обращаются к кардиналу?

Преподавательница этикета выпучила глаза.

– «Ваше высокопреосвященство». И, если вы верующий католик, вы должны поцеловать его кольцо.

– А если я не верующий католик? – Джон смотрел из окна во двор.

– Тогда не надо.

– Слава Богу.

Эдуардо встретил высокого гостя во дворе и проводил его в большой салон.

– Кардинал Джанкарло Дженаро, – представил он его. – Большая честь для нас.

– Ваше высокопреосвященство, – сказал Джон, слегка наклонив голову. Глубокий поклон – только перед главой государства, вспомнил он слова синьоры Орсини.

Одетый в красное кардинал – его сопровождал бледный молодой человек в черной сутане – являл собой нечто величественное. Он был высокий, просто богатырь, с красивой сединой, строгими чертами лица и тонкогубым ртом. Со своей стороны он тоже не был уверен, как ему обращаться к Джону, и после нескольких тягостных секунд неловкости они просто пожали друг другу руки.

Обмен приветствиями, предложение сесть, предложение напитков – постепенно он осваивал все эти церемонии.

– Джон – могу я называть вас Джон? – спросил кардинал, восседая в кресле как на троне. – Я узнал, что вы католик. Верно ли меня информировали? – Они смотрели на него испытующе, кардинал и его молчаливый ассистент, который остался стоять рядом с креслом.

Джон медленно кивнул.

– По крайней мере крещен в католичестве.

Высокопоставленное лицо дрогнуло.

– Не хотите же вы сказать, что больше не были в церкви со дня вашего первого причастия?

– Практически не был, – признался Джон. – Если не считать венчания моего старшего брата.

– Это весьма прискорбно, но мне не подобает судить вас за это, – мягкая улыбка. – В любом случае из этого я могу заключить, что вы близки к Святой Римской церкви. Его святейшество лично поручил мне пригласить вас на приватную аудиенцию.

Джон с удивлением заметил, что Джованна, сервируя для кардинала заказанную им минеральную воду, чуть не умерла от благоговения. Казалось, самым уместным она сочла бы проползти через всю комнату на брюхе.

– На приватную аудиенцию? – Джон поискал взгляда Эдуардо, но тот стоял с безучастной миной в стороне, разглядывая картины на стенах так, будто никогда раньше их не видел.

– Кроме того, Святой Отец поручил мне передать вам вот это. – По короткому движению его руки бледный ассистент извлек откуда-то из-под сутаны книгу большого формата с портретом папы на обложке, подал ее кардиналу, который протянул фотоальбом Джону: – Подарок Его Святейшества.

Джон взвесил книгу в руках. Сцены из жизни папы Иоанна Павла II.

– Большое спасибо, – сказал он и остался недоволен степенью своей искренности.

– Откройте ее, – попросил кардинал. – Она надписана.

– Как хорошо, – признательно пролепетал Джон и раскрыл титул. Надпись была накорябана толстым фломастером, но он не мог разобрать ни слова. – Большое спасибо. – Он снова захлопнул книгу и положил ее перед собой на журнальный столик.

Кардинал развел руками в величественном жесте.

– Джон, скоро вы станете самым богатым человеком мира. К вам будут обращаться многие, предлагая вам инвестиционные возможности для ваших денег. Я пришел, говоря прямо, чтобы просить вас посвятить часть вашего состояния благотворительным целям.

Ну, слава Богу, хоть не ходил вокруг да около.

И, казалось, он не собирался ждать ответа Джона. Он взял у своего помощника папку, из которой достал фотоснимки детей – в большинстве темнокожих, – которые сидели за кроснами ткацких станков, таскали на спине корзины с кирпичами или в темных подвалах возились с тюками ткани.

– Использование детского труда все еще широко распространено, и сотни тысяч детей работают на условиях, которые не назовешь иначе как рабством. Родители, которые не могут их прокормить, отдают их за несколько долларов в качестве долгового обязательства, многие из них потом так и остаются невыкупленными. Поскольку Святой Отец очень печется о детях всего мира, он ознакомил меня с проектом, который, коротко говоря, имеет целью выкупить из рабства многих из этих детей.

– Из рабства? – эхом повторил Джон, рассматривая фотоснимки. – Разве оно еще бывает?

– Называется оно иначе. Официально считается, что дети оплачивают долги своих родителей. Но по существу это то же самое. – Кардинал снова елейно развел руками: – Несколько миллионов долларов способны были бы сотворить в этой ситуации истинное чудо…

В это мгновение дверь распахнулась, и внутрь, запыхавшись, заглянул Грегорио:

– Джон! Эдуардо! – задыхаясь, крикнул он. – Идемте. Скорее. Вы должны это видеть… по CNN, последние новости… Непостижимо! Извините, ваше высокопреосвященство…

Джон и Эдуардо недоуменно переглянулись.

– Видимо, это важно, – сказал кардинал с великодушной улыбкой. – Идите же. Я подожду.

Они последовали за Грегорио, больше из тревоги за его состояние, чем из интереса к каким-то там новостям, вверх по лестнице, в маленькую гостиную на втором этаже. Там на большом телеэкране привычно мерцал беспокойный дизайн CNN, ведущая только что закончила разговор с репортером с места событий, и пустили рекламу. Телевизор приглушили. Патрон сидел в своем глубоком кресле, подавшись вперед, подперев подбородок сложенными ладонями. Грегорио остановился за креслом, опершись о его спинку, тяжело дыша, и прохрипел, качая головой:

– Такой позор. Такой позор.

Джон подошел к Альберто, который неподвижно стоял со стаканом напитка в руке:

– Что случилось?

– У вашего брата Лино есть внебрачный сын от одной интрижки четырехлетней давности, – сказал Альберто. – Если это подтвердится, то наследник состояния Фонтанелли – он.

## 7

Он и впрямь сделал это. Именно то, что она подозревала. Сьюзен Винтер убрала звук своего телевизора, взяла телефон, положила перед собой бумажку с номером и уставилась на нее. Она бы с радостью отложила этот звонок на потом, но если она хочет использовать то, что знает, делать это надо сейчас.

Не повезет в любви. Повезет в игре. Теперь на доску было поставлено все. Она набрала цифры телефонного номера, которые казались ей выигрышным числом лотереи.

Пошли звонки. Она замерла.

На другом конце сняли трубку.

– Да? – Низкий, звучный, вальяжный мужской голос.

– Меня зовут Сьюзен Винтер, – начала Сьюзен, ненавидя свой писклявый голосок, дрожь в животе, весь этот свой проклятый страх. – Недели три назад вы получили от меня информацию о Джоне Сальваторе Фонтанелли и его семье. Я только что смотрела новости по CNN и хочу вам сказать только одно: я знаю, что вы замышляете.

– Откуда у вас мой номер? – без выражения спросил голос.

– Я же детектив, – объяснила Сьюзен. – Это моя профессия – находить такие вещи.

– Понял. И что же я, по вашему мнению, замышляю?

Сьюзен сказала ему что.

Когда она закончила, в ней все сжалось, и она бы ни за что не смогла выдавить из себя хоть слово про миллион долларов. Она закрыла глаза и ждала, что будет – язвительный смех или яростные угрозы, смотря по тому, попала она в точку или нет.

Но мужчина только тихо рассмеялся. Это звучало чуть ли не признательно.

– Уважаю, – сказал он и, как ей показалось, блаженно сожмурился при этом. – Признаюсь, я вас недооценил, мисс Винтер. Чего вы хотели добиться этим звонком? Денег, я думаю, за то, что вы оставите ваши догадки при себе?

Сьюзен набрала воздуха, сглотнула и ответила дрожащим голосом:

– Что-то вроде того.

– Мы можем все называть своими именами, ведь мы свои люди. Итак, плата за молчание. Это от нас никуда не уйдет, но я вот думаю, не сделать ли мне вам более заманчивое предложение?

Это подвох, чтобы выпутаться. Ясно как день.

– Более заманчивое для кого?

– Для нас обоих. Мисс Винтер, сколько вы зарабатываете на вашей теперешней должности?

– Восемьдесят тысяч в год. – Она сказала это, не раздумывая. Собственно говоря, зарабатывала она только семьдесят тысяч, остальное были накладные расходы, но она всегда говорила восемьдесят тысяч.

– Я буду платить вам вдесятеро больше, с перспективой повышения, если вы оставите эту вашу работу и станете работать на меня.

Неужто она не ослышалась?

– Что-что? – почти воскликнула она. Это было абсолютно непрофессионально.

– Уж если вы сумели добыть мой номер телефона, – продолжал звучный голос на другом конце провода, – то вы, без сомнения, знаете обо мне много чего еще. И ваш анализ моих намерений показывает мне, что вы в порядке. Вы только разбазариваете ваш талант, гоняясь за неверными супругами и недобросовестными наемными работниками. Не будем ходить вокруг да около. Я давно ищу аналитика с вашими способностями, и начальная зарплата в восемьсот тысяч долларов хоть и несколько превышает норму, но ненамного. Давайте будем рассматривать ее как часть платы за молчание. Чтобы совсем уж ясно: если бы я раньше знал о ваших способностях, я бы давно уже увел вас из вашего сыскного агентства и подкупил себе там кого-нибудь другого.

Все это было как-то… ну… На такое она не рассчитывала. Она позвонила этому человеку, чтобы пошантажировать его, а он возьми да предложи ей место.

– Мисс Винтер? – спросил он. – Вы меня слышите?

– Да. Я, эм-м, подумаю.

А вдруг это подвох? Аналитик. Для чего? Но, может, и правда… но она? Чтобы ее работа стоила кому-нибудь восьмисот тысяч долларов в год?..

– Мисс Винтер, один вопрос: неужто вы так любите вашу теперешнюю работу, что исключаете увольнение?

– Эм-м, нет. То есть я даже собиралась ее сменить… – Это она врала. Никогда в жизни она не подумывала о другом месте.

– Тогда я хотел бы сделать вам предложение, мисс Винтер. Я приеду в Нью-Йорк, и мы встретимся. Скажем, в следующий четверг, в семь часов вечера, на том же месте, где мы встречались в самый первый раз, ради простоты. Можно это устроить?

– Да, – кивнула Сьюзен. – Конечно. В четверг, в семь.

– Хорошо. Я знаю там неподалеку один уединенный ресторанчик, где мы сможем обсудить детали. Я привезу с собой кое-какие документы и готовый договор. А вы пока сочиняйте ваше заявление об уходе. Когда вы прочтете договор, оно вам сразу понадобится, это я вам обещаю. – Он помолчал и добавил: – Излишне упоминать, но ради протокола: если вы кому-нибудь расскажете о том, что вы разузнали, мое предложение, естественно, отпадет.

– Да, – Сьюзен сглотнула. – Естественно.

Но он уже положил трубку.

* * *

Постепенно складывалась картина произошедшего – из косвенных замечаний, коротких сообщений, выводов. Четыре года назад у Лино была любовная интрижка с одной женщиной из Филадельфии, некоей Деборой Петерсон, тогдашней секретаршей одной из тамошних адвокатских контор. Познакомились они на авиашоу, посмотреть на которое Дебора приехала с группой друзей и на котором Лино, сам хоть и хороший пилот, но не виртуоз, был занят на обслуживании посетителей. Отношения развивались жарко, тайно и закончились скоропостижно: через месяц они расстались и с тех пор ничего друг о друге не слышали, пока Дебора снова не разыскала Лино при помощи одного адвоката. Лино не знал, что Дебора при их расставании была беременна, а она никогда никому не говорила, кто отец ребенка.

– Я не хотела вредить его карьере, – сладкоголосо заливалась в камеру изящная завитая блондинка. Ее сын Эндрю, которого она держала при этом на руках, имел испуганный вид. Хорошенький ребенок с темными, курчавыми волосами. Репортеры уже называли его триллионодолларовым ребенком.

У Лино тоже брали интервью, на лужайке перед его домом в Райтстоуне.

– Я очень счастлив, что у меня есть сын, – говорил он, нервно моргая. – Я был взволнован, когда узнал об этом… Для меня дело совсем не в деньгах. Деньги нужны не мне. Но естественно, я хочу для своего сына лучшего, понимаете?

– Теперь вы поженитесь с Деборой Петерсон? – спрашивал репортер.

Лино кусал губу.

– Этого… я пока не знаю. Я пока не могу сказать.

– Но вы не исключаете это?

– Я ничего не исключаю.

Было так непривычно видеть своего брата в телевизоре. Джон сообразил, что для его семьи и людей, знавших его раньше, так же непривычно было видеть на экране его самого. На заднем плане видна была постоянная подруга Лино, Вера Джонс, заплаканная, обнимающая свою дочку Миру. Джон знал ее по семейным праздникам в доме своих родителей, последний раз они собирались там на Рождество. Она была полноватая, но добросердечная женщина, которая по-настоящему любила его брата, несмотря на его вечное дурное расположение духа, и ни о чем другом не мечтала, как выйти за него замуж. Должно быть, эта история глубоко ее ранила.

Патрон издал сердитый возглас, когда корреспондента перебил блок экономических новостей.

– Это вранье, – мрачно сказал он.

Грегорио Вакки метнул на отца раздраженный взгляд:

– С чего ты взял?

– Просто знаю, и все.

– Внебрачный ребенок. Джакомо Фонтанелли тоже был внебрачный ребенок. Такое совпадение не просто притянуто за уши.

– Этот ребенок слишком мал. – Кристофоро повернулся. – Вспомни о прорицании. Какой в нем смысл, если состояние унаследует трехлетний младенец? Фактически деньги получат его родители и будут управлять ими до 2010 года. И до того времени ничего не произойдет. Вернее, ничего хорошего. В этом нет смысла.

Грегорио задумчиво смотрел в ковер.

– В завещании ничего не сказано о возрастном цензе, – задумчиво проговорил он.

– Это я знаю, – ответил патрон.

– Но ведь тебе ясно, что мы не можем делать что хотим? Мы лишь управляем наследством. Мы так же связаны законом, как любой другой управляющий. Решающим является текст завещания. Мы не можем трактовать его по своему усмотрению.

Патрон недовольно кивнул. На экране возник неприятный человек с расплывшимся лицом и неровностями от угрей, подпись гласила, что это Рэндольф Бликер, адвокат Деборы Петерсон. На лестнице импозантного здания, окруженный микрофонами, камерами и людьми, он поднял вверх бланк, заполненный и заверенный печатями.

– Мистер Лино Фонтанелли официально признал себя отцом Эндрю Петерсона, дамы и господа, – выкрикнул он, обращаясь к толпе. Потом взметнул вверх еще одну бумагу, с шапкой, на которой было заметно слово «лаборатория». – Это результат исследования группы крови, подтверждающий отцовство. Таким образом, сын моей клиентки, Эндрю Петерсон, на 23 апреля 1995 года был младшим мужским потомком флорентийского купца Джакомо Фонтанелли и, следовательно, является законным наследником его состояния. Я требую, чтобы адвокатская контора Вакки представила соответствующим органам подлинный текст завещания Фонтанелли для проверки этой претензии.

Грегорио Вакки ударил ладонью по диванной подушке.

– Мы не можем это игнорировать! – воскликнул он. – Невозможно. Эдуардо, позвони министру финансов. Нотариусу тоже. Отменяем назначенные встречи, пока не прояснятся все обстоятельства.

Эдуардо вопросительно глянул на своего деда. Тот устало кивнул, подтверждая свое согласие. Потом его взгляд из-под тяжелых морщинистых век отыскал Джона.

– Нам придется сейчас обсуждать вас, Джон. И, думаю, вам лучше избавить себя от присутствия при этих разговорах.

* * *

Внезапная тишина в комнате, которая, возможно, скоро перестанет принадлежать ему, подействовала на Джона угнетающе. Он смотрел из окна вниз на мужчин, обвешанных оружием, в пуленепробиваемых жилетах, патрулирующих сад. Скоро он перестанет быть настолько важным, чтобы его охранять. Репортеры, которые еще осаждали ворота, расталкивая друг друга, чтобы сфотографировать его, уберутся отсюда и набросятся на трехлетнего мальчика в Филадельфии. Равно как и кардинал, исчезнувший еще до того, как он вернулся в большой салон. Откуда-то, видно, узнал, что произошло. И даже прихватил с собой фотоальбом с дарственной надписью папы.

Итак, назад, в ничто, в незначительность, из которой он явился сюда. Обратно к Марвину в общую квартиру, в какую-нибудь работу, после того как глотнул совсем другой жизни… Может, хоть какая-нибудь газета заинтересуется историей его жизни и заплатит за нее несколько сотен долларов. И он до конца жизни будет рассказывать, как ездил на «Феррари».

Он посмотрел на себя. Оставят ли ему эти костюмы? Он уже успел к ним привыкнуть. С другой стороны, он не сможет платить даже за их чистку.

Да, черт возьми. А он только начал входить во вкус. Неделю назад он был убежден, что не подходит для роли наследника, и вот, когда оказалось, что он был прав, он чувствует злость на Лино, который хочет отнять у него эти деньги.

Мое! Это была слепая, строптивая ярость, как у маленького ребенка, которому плевать на других, он просто хочет иметь. Он готов кусаться, царапаться и топать ногами, чтобы удержать то, что принадлежит ему. Он чувствовал, как заработали его легкие, будто дело дошло до схватки.

Зазвонил телефон.

Джон встрепенулся и почувствовал, как вся воинственность улетучилась из него, как воздух из лопнувшего шарика. Его первой мыслью было скрыться в ванной и не брать трубку. Но вдруг это Вакки. Звонят сказать ему, чтобы он собирал свои вещи. Он сел на кровать и взял трубку.

– У вас проблемы, – сказал низкий голос неизвестного. – И вас бросили с ними одного.

Джон сглотнул комок в горле.

– Можно сказать и так.

– Я вам обещал, что снова объявлюсь, не так ли?

– Да.

– И я предсказывал, что вам понадобится помощь, правильно?

– Да, – Джон сразу почувствовал слабость в ногах.

– Хорошо. Но вам надо кое-что подготовить. Было бы хорошо, если бы в вашем распоряжении был факсовый аппарат. Как вы думаете, удастся вам это устроить?

Джон вспомнил про свою кредитную карточку, которую ему дал Эдуардо. Она все еще в его бумажнике.

– Да, – сказал он. – Думаю, да.

– Сделайте это как можно скорее. Я пока не знаю, понадобится ли он нам, но, скорее всего, понадобится.

– Вы не хотите мне сказать, что вы задумали? – спросил Джон.

– Нет. Главным образом потому, что я сам пока не знаю. Доверьтесь мне. Вы сейчас в крайне щекотливой ситуации, но у меня есть кое-какие возможности что-нибудь сделать. Посмотрим.

От того, что он сказал и как сказал, исходило что-то успокаивающее.

– Ваше имя я сегодня тоже не узнаю, как я понял?

– Поверьте мне, на это есть веские причины, – отозвался незнакомец. – Оставайтесь по возможности в вашей комнате, как только раздобудете факс. Я перезвоню.

Когда Джон открыл дверь в коридор, Марко сидел у стены напротив, скрестив могучие руки.

– Марко! Мне нужен факс, – сказал Джон.

Он-то хотел тайком сгонять на «Феррари» в ближний городок и там купить аппарат, но его телохранитель мгновенно схватил мобильный телефон и сказал:

– Va bene, Signor Fontanelli. Сейчас будет.


На следующее утро в газетах были только две темы: эпидемия, вызванная возбудителем эболы, разразившаяся в Центральной Африке, и спор за триллионное наследство.

– Мой дедушка продолжает верить, что истинный наследник – вы, – сказал Эдуардо за завтраком. – Мой отец считает это началом старческого упрямства. Мой дядя находит отвратительной мысль, что ему придется возиться с трехлетним мегамиллиардером. И я, честно говоря, тоже.

Они сидели в салоне одни. Вакки проспорили до поздней ночи о том, что им делать, и только Эдуардо удалось утром вовремя подняться.

– И что будет теперь? – спросил Джон.

– Скорее всего, – сказал Эдуардо, жуя, – начнется то, для чего и существуют адвокаты: тяжба. Которая может затянуться надолго. Я имею в виду – надолго по юридическим меркам. На годы, а то и на десятки лет.

Над домом прогромыхал вертолет. Число репортеров не уменьшилось, а скорее упятерилось. Ни один посыльный и никто из прислуги не могли пройти в дом, не высказав своего мнения сразу в дюжину микрофонов.

– Ничего себе, – уныло сказал Джон.

– Прежде всего мы потребуем, чтобы нам прислали все бумаги. Убедительные, заверенные и удостоверенные. Это затянется, это будет стоить денег, ну да. Потом мы затребуем генетическую экспертизу об отцовстве. Поскольку тест на группу крови, которым этот подозрительный мистер Бликер так картинно размахивал перед камерами, юридически ничтожен.

– В самом деле? Но ведь он утверждал…

– Адвокаты постоянно что-нибудь утверждают, они ведь живут, в конечном счете, тяжбами. На самом деле тест на группу крови годится только для того, чтобы исключить отцовство. Он основан на том, что группа крови наследуется по определенным правилам. Например, если у ребенка группа крови АВ, а у матери группа крови А, то мужчина с группой крови А не может являться отцом, а только лишь с группой крови В или АВ. Но этот тест не дает ответа на вопрос, действительно ли определенный человек является отцом.

Джон уставился на молодого адвоката. Внезапно ему вспомнилось, как в детстве, когда мать давала им сласти, Лино отнимал у него его долю. Отнимал просто потому, что был сильнее.

– А генетический тест? – спросил он, чувствуя, как его голос задрожал от ярости.

– Конечно, бывают сомнительные случаи, но в целом он дает надежное доказательство отцовства. Берутся пробы при свидетелях, под контролем и так далее. Для этого достаточно взять корень волоса или мазок изо рта, чтобы и для ребенка это было приемлемо. Это приятнее, чем брать кровь.

– В моем случае вы не делали генетический тест.

– Нет, – ответил Эдуардо, рассеянно помешивая свой кофе. – Для детей, родившихся в браке, это не имеет значения. Поскольку по мужской линии давнее происхождение отследить невозможно. В случае же вашего брата речь идет о подозрении, что он пытается завладеть состоянием Фонтанелли при помощи хитрости.

Значит, все-таки есть такое подозрение. Но Лино издавна отличался женолюбием. Не было ни одной девушки по соседству, с которой он хотя бы не попытал счастья. И всегда по-воровски. Когда Джон заставал его целующимся с девушкой, Лино смотрел на него таким особым взглядом, который обещал побои, если он наябедничает. С другой стороны, сам же и просветил его по этой части, когда Джону было лет девять или десять; самому Лино тогда было пятнадцать, а он уже знал, о чем говорит.

Очень может быть, что однажды он и промахнулся. Даже желание Деборы Петерсон утаить от Лино ребенка можно понять. У него всегда было чувство, что Лино не очень хорошо обращался с женщинами после того, как получал от них то, чего хотел.

– А если это не хитрость? – спросил Джон.

– Если это не хитрость, – сказал Эдуардо, облизывая ложку и аккуратно кладя ее на изящное блюдце из белого фарфора, – тогда Эндрю Петерсон – наследник.

То, что до сих пор было осадой, превратилось в штурм. Образно говоря, репортеры начали трясти прутья ограды, требуя, чтобы их впустили. Эдуардо вышел к ним в сопровождении трех телохранителей, хотя дошел лишь до ворот. Он объяснил журналистам приблизительно то же, что объяснил Джону за завтраком, а именно: есть подозрение, что Лино пытается хитростью завладеть состоянием Фонтанелли, и в общих чертах обрисовал ход и темы предстоящей тяжбы. Его чуть не растерзали даже через решетку.

– Еще один такой выход – и мне обеспечено повреждение слуха, – сказал Эдуардо, вернувшись в дом. – Что им всем здесь надо? Разве они все сейчас не должны дежурить на процессе против Симпсона?

Меньше чем через два часа он уже видел самого себя по NBC дающим объяснения, внарезку с гневной отповедью вырванного из сна Лино Фонтанелли, который решительно отвергал «инсинуации этого молодого итальянского адвоката» и еще раз подчеркивал, что сам он заботится исключительно о благе своего ребенка.

Снова появился вертолет, потом второй и третий. Люди из домашнего персонала, выезжавшие по рассыльным делам, рассказывали после возвращения, что им предлагали большие деньги за квитанции и накладные, связанные с домашним хозяйством Вакки, за фотографии, сделанные внутри дома, или за то, чтобы провести репортера в дом под каким угодно видом. Охранники усилили контроль.

* * *

К вечеру Джон звонил своей матери. На Восточном побережье США было около полудня, и он застал мать на кухне. В последние дни, когда он звонил ей, она была растеряна от всего происходящего и взволнована тем, что ее сын мелькает во всех газетах; теперь же она была по-настоящему несчастна из-за того раздора, которое «миллион», как она его упорно называла, принес в ее семью.

– Это не миллион, мама, – в который раз объяснял Джон. – Это миллион миллионов.

– Non mi piace, non mi piace, – жаловалась она. – Зачем нужны такие деньги, скажи, пожалуйста? Разве они стоят того, чтобы один брат ссорился из-за них с другим? А теперь он еще хочет бросить Веру и жениться на той женщине из Филадельфии, только ради денег…

Джона внезапно прошиб холодный пот. Кто, собственно, наследует, если ребенок умирает? Его родители? То была отвратительная, уродливая мысль, которая возникла будто из ничего и уже не давала себя прогнать.

– Но ты же всегда хотела внуков, – с трудом произнес он. Перед ним на столе лежала Corriere della sera, и с первой страницы смотрел большими глазами Эндрю Петерсон.

– Мира тоже была мне как внучка, и теперь я должна ее лишиться? Ах, беда, беда. Беда эти деньги.

И она продолжала стенать, пока не вспомнила, что пора ставить воду для макарон. Джон пообещал, что скоро снова позвонит, а лучше приедет домой, и положил трубку.

Назад домой, да. Наверное, так будет лучше. В принципе, он с самого начала чувствовал себя здесь не на своем месте. Он был наперед убежден, что Вакки ошиблись в нем. О'кей, деньги дело приятное, к ним быстро привыкаешь, но ведь он в принципе не умеет обращаться с ними. С маленькими-то не умеет, а с большими тем более. Если речь идет о том, чтобы вернуть человечеству утраченное будущее, то он решительно не тот человек. Он со своим-то собственным будущим имел достаточно проблем, даже без всего этого.

Он взял газету, рассмотрел внимательнее портрет маленького Эндрю Петерсона. Звучное имя. Почти как Эндрю Карнеги. Они смогут отдать его в хорошую школу, постепенно вращивая его в эту роль, всесторонне готовя его к богатству и власти. Если рассудить, такой поворот судьбы никак нельзя назвать неразумным.

* * *

Настроение за ужином было подавленным. Вакки прилагали все усилия для поддержания беседы и делали вид, будто ничего не случилось, но их старания были настолько заметны, что били Джона под дых. Мысли их были далеко, на другой стороне Атлантики, с трехлетним мальчиком, и они спрашивали себя, как могло случиться, что они прозевали истинного наследника и исполнителя пророчества. Хотя Джованна расстаралась, кусок не шел Джону в горло, и он быстро попрощался и отправился к себе. Проходя через кухню, он извинился перед Джованной.

Темнота комнаты была гнетущей, но он не стал включать свет, чтобы не привлекать внимание репортеров. Разделся в темноте и лег в постель.

Почему у Чезаре с Хелен нет детей? С Чезаре ему было бы проще. Он всегда был намного старше, настолько далеко от него, что это бы его не задело. Так нет же, впутался Лино. Как назло, Лино. Который всегда был сильнее и пользовался этим. Который – единственный из всех – приносил домой хорошие отметки. Который побеждал его всегда, во всем. И вот снова победил.

И что теперь делать? Немногого он успел добиться в жизни, но и то теперь лежало в руинах после встречи с Вакки. Он должен войти в анналы как трагическая фигура, как человек, который едва не стал первым богачом мира. Куда он теперь ни пойдет, на него будут показывать пальцем, как на циркового уродца. Надежда на возвращение к нормальной жизни, какой он знал ее раньше, теперь погребена.

Мысли роились, не давая ему уснуть. Он снова встал, на ощупь пробрался в ванную. Там был медицинский шкафчик с лекарствами первой необходимости. Он нашел его в темноте, открыл, нашарил какие-то флакончики, тюбики, упаковки с пилюлями. Придется все-таки включить свет. Он нашел склянку со снотворным и открыл ее.

На следующее утро мир облетело известие, что наследник-триллионер Джон Сальваторе Фонтанелли в состоянии депрессии сделал ночью попытку к самоубийству.

* * *

Рыдания на другом конце провода невозможно было унять.

– Какое горе, Padre mio, dio mio… Ничего, кроме горя, эти деньги не принесли, семья разрушена, все рушится…

– Мама…

– А это чертово семя, журналисты, осаждают мой дом, ломятся в квартиру, не дают покоя… Как они могли заявлять такое? Меня же удар мог хватить. Или отца. Как они посмели утверждать, что ты умер?

– Наверное, потому, что они всегда должны писать что-нибудь сенсационное, – сказал Джон.

– Я еле очухалась. Отец ведь тоже не молоденький, а в его роду всегда умирали от сердца. Передали в ночных новостях. С тех пор я глаз не сомкнула.

Он прикинул разницу во времени. В Нью-Йорке сейчас половина третьего ночи.

– Мы узнали об этом только сейчас, иначе бы я давно уже позвонил…

– И снимок. Ты стоишь, в ладошке – двадцать таблеток валиума.

– Я же пытаюсь объяснить тебе, как это произошло. Есть тут один известный скандальный репортер, Джим Хьюстон, paparazzo. Его еще днем спустили на крышу дома с вертолета; никто не заметил во всей этой суматохе. Есть там одно место, которое снизу не разглядишь, и он прятался там до темноты. Вечером на канате спустился на веранду моей спальни, как альпинист, и стал стеречь меня со своей камерой. Когда я был в ванной, искал таблетку снотворного и включил свет, он меня сфотографировал. Я даже не заметил.

– Там было как минимум двадцать штук! Это показали крупно!

– Да они у меня просто высыпались, мама. – На самом деле это было не так. Он хотел посмотреть, сколько таблеток осталось в склянке, потому что его вдруг охватил необъяснимый страх, что потом кто-нибудь заметит, что он взял одну. Таблетку, которая ему не принадлежит.

После того как ему удалось немного успокоить мать, он надел свой лучший костюм и отправился вниз, чтобы вместе с Вакки предстать перед журналистами и тем самым убедительно доказать, что он еще жив.

– Что вы будете теперь делать? – кричали ему, тыча в его сторону микрофоны на длинных штангах. – Верите ли вы, что Эндрю Петерсон действительно сын вашего брата?

На это Джон лишь отрицательно помотал головой, не сказав ни слова.

Эдуардо продемонстрировал журналистам остатки скалолазной конструкции с канатом и объяснил, каким образом Хьюстон сделал этот снимок. Когда несколько журналистов восхищенно присвистнули, он предостерег их от повторения подобного:

– Джим Хьюстон однозначно нарушил частную сферу мистера Фонтанелли, и мы подадим на него в суд – либо по статье о неоказании помощи, либо о клевете. Как бы он ни аргументировал свой поступок, наказания по одной из этих статей ему не избежать.

Когда они вернулись в дом, Джон сказал, что считает самым разумным вернуться в США, в дом своих родителей, пока случай не разъяснится.

– Моим родителям не по силам натиск прессы. Я должен быть там, чтобы отвлечь огонь на себя.

Вакки кивнули, кроме патрона, который недоверчиво помотал головой:

– Ваше место здесь, Джон, – сказал он. – Все это только призрак, который скоро рассеется.

– Но я могу понять Джона, – сказал Альберто.

– Я думаю, это сейчас действительно самое лучшее, – сказал Грегорио.

Эдуардо вздохнул.

– Если хотите, я организую вам вылет завтра.

– Спасибо, – сказал Джон.

Потом он пошел в свою комнату, чтобы уложить вещи. Но когда остановился перед раскрытым шкафом, то сообразил, что ничего из этих вещей ему не принадлежит. Придется попросить Эдуардо, чтобы нашли где-то застрявшие коробки с его имуществом – взять оттуда что-то из одежды.

Вот и все. Конец сна. Он бессильно упал на кровать и стал смотреть в потолок. Как стремительно все начиналось, так же стремительно все и кончается.

* * *

Он очнулся из дремоты, в которую погрузился невзначай. Судя по освещению, время было послеполуденное, и он чувствовал себя неожиданно хорошо.

Как ему было спокойно! Он встал, вышел на террасу, которая до недавнего времени была еще его, вдохнул соленый морской воздух и закрыл глаза. В кустах внизу чирикали птички, издалека от ворот доносились голоса репортеров. Жаль. Ему будет не хватать этого: чувствовать себя миллионером. До самочувствия миллиардера он за несколько дней не успел дорасти, не говоря уже про триллион. А вот миллионером уже побыл, и ему понравилось.

Зазвонил телефон. Наверняка снова его мать. Чтобы доложить ему, что она немного поспала и теперь чувствует себя лучше. Он вернулся в комнату и взял трубку.

– Да?

– Вы раздобыли факсовый аппарат? – спросил низкий голос незнакомца.

Джон вздрогнул, невольно опустился на колени и заглянул под кровать. Там стояла коробка, привезенная Марко.

– Да, есть.

– Он подключен?

– Что? Нет. Еще нет. Я думаю, для этого надо отсоединить телефон.

– Все ясно. – Незнакомец, казалось, ухмыльнулся. – Телефонные розетки тридцатилетней давности? Как и телефонный аппарат.

– Примерно так.

– Хорошо. Пожалуйста, подключите факс. Через пять минут я перешлю вам один документ, за подлинность которого ручаюсь. А вы уж, пожалуйста, найдите ему применение.

– Спасибо, – сказал Джон. – Я только не понимаю…

Но связь уже прервалась.

Пять минут? Маловато. Сперва надо бы почитать инструкцию… Он вытащил коробку из-под кровати, вскрыл ее, извлек аппарат из стиропора. К счастью, Марко все предусмотрел: купил рулон факсовой бумаги и переходник, чтобы подключиться к старинной розетке. Понадобилось всего три минуты, чтобы аппарат был готов к приему. Оставшееся время Джон сидел, глядя на выходную щель аппарата, и ему казалось, что он прождал несколько часов.

Потом, наконец, внутри темно-серого прибора что-то щелкнуло, щель засветилась зеленоватым светом. И с тихим гудением оттуда поползла бумага с кривыми линиями и размазанными буквами. Джон склонился над ней, пытаясь разобрать текст, а бумага продолжала выползать – страница за страницей.

Это был отчет о медицинском обследовании лейтенанта Лино Фонтанелли, проведенном военным врачом базы военно-воздушных сил Мак-Гир в феврале 1991 года. На нескольких листах – ЭКГ, обследование легких, антропометрия, кардиологический тест под нагрузкой, тест на реакцию, анализы крови, спинного мозга и так далее. На последней странице была отмечена крестом рамка, подтверждающая полную пригодность Лино к пилотированию реактивного истребителя, а рядом красовалась размашистая, совершенно не читаемая подпись врача.

Решающий пункт Джон чуть было не проглядел. В рубрике Нарушения, не влияющие на пригодность к полетам, стояло лапидарное: Бесплоден.

## 8

Этот факс был как удар под дых. Джон сидел, смотрел на него, сам не зная сколько, и пытался понять, что это значит. Никто не появился, никто больше не позвонил, даже после того как он машинально отключил аппарат и снова задвинул его под кровать. Никто его не потревожил, и у него было достаточно времени основательно все обдумать.

Когда стало смеркаться, он принял решение ничего не говорить Вакки про факс, чтобы не пришлось объясняться насчет его происхождения. Вместо этого он как можно непринужденнее спросил за ужином, который проходил в ощутимо угнетенном настроении:

– А можно ли узнать из генетического анализа, бесплоден ли человек?

– Нет, – Эдуардо помотал головой, разминая серебряной вилкой восемнадцатого века дымящуюся картофелину с петрушкой. – А почему вы спросили?

– Мне вспомнился один разговор с Верой, в последнее Рождество. Это подруга моего брата, – добавил Джон. – Она намекнула, что ее удивляет, почему она так долго не беременеет от Лино.

Эту историю он выдумал. Никогда в жизни Вера не заговорила бы ни с кем на эту тему, разве что со своим врачом.

– Да что вы! – вскричал Грегорио Вакки и бросил свои приборы. Казалось, остатки его волос поднялись дыбом. – Как же я об этом не подумал?

Патрон тоже выпучил глаза.

– Бесплодие. Это недуг, часто встречающийся в семье Фонтанелли.

Альберто наморщил лоб:

– Но не мог же он не подумать о том, что это когда-нибудь откроется?

– У меня такое впечатление, – продолжал развивать свою историю Джон, – что Лино ничего не знает… о стараниях Веры.

– То есть, возможно, эта Петерсон просто подсунула ему своего ребенка! – огорошенно вывел Эдуардо.

Его отец взял с колен салфетку и швырнул ее рядом со своей полупустой тарелкой:

– Я должен сделать срочный звонок.

На другой день сенсация была полной. Лино сокрушенно признался перед камерами, что его подбил на этот план Бликер. Что на самом деле он никогда раньше не встречал Дебору Петерсон. И о своем бесплодии ничего не знал. На заднем плане над газоном его дома трепетали желтые пластиковые ленты ограждения, полицейские входили и выходили из дома. Ни Веры Джонс, ни ее дочери не было видно.

Дебора Петерсон рассказала репортеру, как ее разыскал Рэндольф Бликер и уговорил ее на этот план. Она поверхностно знала Бликера по своей прежней работе в адвокатской конторе, и, кстати, он никогда не был ей симпатичен. Поскольку сейчас она как мать-одиночка настоятельно нуждается в деньгах, она поддалась на его уговоры. Бликер свел ее с Лино, чтобы обсудить с ними детали их якобы романа, а потом обнародовал свою сфабрикованную сенсацию.

Как выяснилось, на самом деле Эндрю Петерсон и правда был плодом скоротечной интрижки, после окончания которой мать больше ничего не слышала об отце ребенка. Вначале после рождения Эндрю она надеялась сама справиться с его воспитанием и из гордости не говорила, кто отец ребенка. А когда ее сбережения подошли к концу, она обратилась к Рэндольфу Бликеру, чтобы он разыскал отца и высудил алименты. Бликер его действительно разыскал: бывший водитель грузовой фуры после разбойничьего нападения лежал в неврологической клинике и обладал интеллектом разве что цветной капусты. Ужас и зачарованность мешались в лице молодой женщины, когда она рассказывала о том, как адвокат придумал использовать эту ситуацию для своего плана: он намеревался тайно взять от коматозного настоящего отца ребенка пробы волос и ткани и сохранять их в глубокой заморозке, чтобы потом подменить те пробы, которые будут взяты у Лино для ожидаемого генетического сравнительного теста. Каким образом он собирался незаметно осуществить эту подмену, он ей не сказал.

Обе эти авантюрные истории окончательно вытеснили с первых страниц газет вирус эболы, который в центральноафриканском городе Киквит вызвал разложение внутренних органов у тысяч людей. К явному восторгу репортеров, помимо всего прочего, зачинщик коварного плана, адвокат Рэндольф Бликер, он же Рэнди, бесследно исчез. Его квартира в Филадельфии была найдена пустой, и съемочная группа, прибывшая одновременно с полицией в его жалкую контору, смогла снять лишь недоуменную секретаршу, которая понятия не имела, куда девался ее работодатель.

* * *

«Роллс-Ройс» покинул имение Вакки в половине восьмого утра, с тщательно закрытыми занавесками на задних окнах. Преследуемый целым кортежем машин, помеченных логотипами телевизионных компаний и информационных агентств, величественный автомобиль скользил с почти бесшумно работающим мотором через деревни и поселки. Когда незадолго до Флоренции он свернул на автостраду в сторону Рима, появились два вертолета и присоединились к конвою с воздуха. Начиная с десяти часов восточного времени США поездку «Роллс-Ройса» в сторону Рима показывали в прямом эфире CNN.

Никто не обратил внимания на фургончик, который, как обычно, в пять часов утра въехал через задние ворота имения, чтобы, как каждое утро, выгрузить несколько коробок с чистым бельем и погрузить несколько мешков с грязным. Так же незаметно он потом снова уехал, сделал остановку в деревне у прачечной, где открылись его задние дверцы и оттуда выгрузили мешки, чтобы Джону Фонтанелли и семейству Вакки стало внутри фургончика просторнее. Патрон, воспользовавшись остановкой, пересел на пассажирское место, Марко сел за руль, и они, благодарно помахав молодому водителю прачечной, понеслись прочь так, будто речь шла о получении квалификации для участия в Формуле-1. Дороги в это время были еще пусты, так что до автострады они добрались даже раньше, чем рассчитывали, но и там движение оказалось вполне сносным. Эдуардо, который разработал этот план, довольно ухмылялся. Они проведут передачу состояния еще до того, как в Рим прибудут первые журналисты.

Когда они ехали по Риму, Джон приник к окну и смотрел наружу. На него, всю жизнь воспринимавшего Эмпайр Стейт Билдинг как античное строение, по-настоящему старые здания в центре Флоренции произвели глубокое впечатление. Но Рим – Рим был просто… монументальным. Бог свидетель, он внезапно понял, почему Рим называют Вечным городом. Каждый перекресток позволял ему на секунду заглянуть в бездну прошлого, о существовании которого он даже не подозревал. И как только люди могут сигналить перед лицом этих величественных зданий? Как водители могут перегонять друг друга в этом городе, где время остановилось? Он не мог насмотреться и почти сожалел, когда они внезапно свернули с улицы и въехали через темную арку во двор министерства финансов Республики Италии.

Стальные ворота сомкнулись за ними. Появились люди в форме с рациями и автоматами, с каменными лицами следя за тем, как они выбираются из фургона, и затем в грозном молчании провели их по узкой, невзрачной лестнице наверх. Некрашеные, ржавые стальные двери с несколькими замками раскрылись перед ними и снова со скрежетом закрылись. Их шаги гулко отдавались в голых коридорах, напоминавших скорее тюрьму, чем министерство. Древний лифт поднимал только четверых, пришлось разбиться на группы.

– Наружу потом будем выходить более пристойным путем, – шепнул ему Эдуардо. Видно было, что он напряжен.

Наверху они вошли в широкую дверь, за которой лежали ковры, на стенах висели картины, потолки были украшены фресками и росписями. Открылись огромные двери, и они вступили в небольшой зал с расписными стенами, великолепие которых просто убивало. Из-за множества ангелов с золочеными крыльями и обилия розовых кустов они не сразу заметили людей, ожидавших их прихода.

– Синьор Фантоцци, министр финансов. Синьор Бернардини, заместитель министра внутренних дел. Синьор Нунцио Тафале, нотариус.

Джон пожимал им руки и уверял, что ему очень приятно познакомиться с ними, тем более в такой ранний час.

Все последние дни, с того момента, как стало ясно, что это произойдет, Джон спрашивал себя, как это будет. Он представлял себе торжественный акт, и теперь было заметно, как все действительно стараются придать моменту величественность. Но Джон чувствовал только удары своего сердца, и все в нем сосредоточилось на том, чтобы не сделать какой-нибудь ошибки, не сказать какую-нибудь глупость, не испортить всю эту торжественность. Такое было с ним, когда он сдавал экзамены по вождению: он потом не мог вспомнить, сколько времени это длилось, часы или дни, где он ехал, где парковался. Было абсолютное затмение памяти, стресс. То же самое здесь – но почему? Ведь он не сдавал экзамен, эти люди явились для того, чтобы передать ему триллион долларов, и ничто не могло отвратить их от этого намерения, разве что он сам вскочил бы и заявил свое несогласие.

Началось с замминистра внутренних дел, который положил перед ним формуляр, уже заполненный, и нечто похожее на договор, с красной перевязью и настоящей сургучной печатью, на оба документа набросились Вакки, изучая их буква за буквой, прежде чем согласно кивнули ему, что он может их подписать. И Джон покорно подписал. Его итальянского с трудом хватало на газеты, перед юридическими формулировками он капитулировал. Не будь рядом с ним Вакки, ему можно было бы сейчас продать стиральную машину – и он бы этого не заметил.

Замминистра улыбнулся, скорее вежливо, чем непринужденно, и вручил ему новый паспорт, целиком готовый, с фото и его подписью, заламинированный от подделки. Его потрепанный старый американский паспорт ему пришлось отдать. Замминистра схватил этот паспорт, как добычу; Джон мимоходом спросил себя, что же он собирается с ним делать. Разве на нем не написано «Собственность Соединенных Штатов Америки»?

Опять рукопожатия. Поздравления. Теперь он итальянец, снова гражданин страны, из которой когда-то бежал его дед. Замминистра ободряюще улыбнулся ему, будто хотел заверить, что не так уж все плохо, но министр финансов улыбался значительно увереннее.

Когда все руки были пожаты и им налили кофе, слово взял нотариус. При этом он достал лист и зачитывал написанное так, будто в зале невидимо парит слепой бог, и ничто не сможет осуществиться, не коснувшись прежде его слуха.

> «Рим, 16 мая 1995 года. Перед удостоверяющим нотариусом Нунцио Тафале по делу о передаче состояния Джакомо Фонтанелли предстали: Джон Сальваторе Фонтанелли, гражданин Италии, рожденный 07.09.1967 в Нью-Йорке; Кристофоро Вакки, гражданин Италии, рожденный…»

И так далее, пока Джон не перестал что-либо понимать. Слова «наследство», «передача в собственность» и «неограниченное распоряжение» выскакивали из неразличимого словопотока, как лопающиеся пузыри. Потом Вакки со своей стороны огласили документы, составленные на старинном итальянском, по сравнению с которым речь нотариуса могла показаться легковесной, парящей поэзией, и так слово переходило от одного к другим несколько раз, пока Джон не начал спрашивать себя, для чего он тут вообще нужен.

Когда начались подписи, он понял для чего. Ему пришлось немыслимым образом снова удостоверять свою личность, на сей раз с его новым паспортом, который нотариус перепроверил так, будто подозревал, что Джона за это время подменили другим человеком. Потом не было конца подписям. Один лист за другим, потом подписывались Вакки, целые минуты только и было слышно, что скрип чернильных перьев по тяжелой гербовой бумаге. Стучали штемпели, каталось по синим каракулям промокательное пресс-папье, документы скреплялись печатью, и с каждой новой подписью улыбка министра финансов становилась шире на один зуб. Он же первым бросился поздравлять Джона со словами:

– Благодарю вас, что сделали выбор в пользу Италии!

Потом его поздравили Вакки, откуда-то набралось множество других рук для пожатий. Казалось, половина состава госслужащих Италии сбежались в эту небольшую комнату.

– Отныне вы окончательно и полноправно являетесь самым богатым человеком мира, – сказал Кристофоро Вакки. – Теперь это уже необратимо.

Казалось, он испытывает при этих словах громадное облегчение.

* * *

Расчет времени был безупречный. «Роллс-Ройс» величественно подкатился к парадной лестнице министерства финансов, и толпа телевизионных и газетных репортеров бросилась фотографировать пустой салон, когда Бенито распахнул заднюю дверцу. Зависла секунда онемения, пока один из журналистов не глянул в другую сторону и не увидел на верхних ступенях лестницы Джона и семейство Вакки. Он вскинул туда руку и издал клич, похожий на призыв к атаке, – и все ринулись вверх по ступеням, а Джон спускался в грозу вспышек, и на его лице играла улыбка; он торжествующим жестом поднял над головой кожаную папку с документами, удостоверяющими его неохватное богатство, и эта картинка потом облетела весь земной шар.

* * *

После нотариальной церемонии состоялся прием у итальянского премьер-министра. «Роллс-Ройс» эскортировала к резиденции премьер-министра кавалькада мотоциклистов, глава правительства вышел на лестницу, чтобы встретить Джона. На красном ковре, в буре фотовспышек премьер-министр Ламберто Дини и Джон Фонтанелли долго трясли друг другу руки, улыбались в камеры, в толпу, снова в камеры. Полицейские образовали кордон, сдерживая натиск журналистов и толпу зевак, которая встретила Джона ликованием, будто он совершил нечто неслыханное.

– Помашите, – шепнул ему премьер, человек лет шестидесяти пяти с лицом печального бульдога.

И Джон помахал, после чего ликованию не было конца.

В этот день Италия на час осталась без управления, потому что все министры собрались, чтобы пожать руку новоиспеченному триллионеру. Невозможно было запомнить все имена. Джон улыбался, пожимал руки, чувствуя себя захваченным в смерч.

– Вы можете звонить мне в любое время, – говорил ему почти каждый из них, и Джон кивал, обещал подумать об этом и спрашивал себя, какие у него могут быть причины звонить министру лично.

* * *

На обратом пути из Рима Джоном овладела странная взвинченность. Временами ему казалось, что он и секунды больше не выдержит, сидя в машине в бездействии и глядя, как мимо скользит послеполуденный слепящий ландшафт. Что-то должно было произойти, и он бы много отдал за то, чтобы хоть смутно знать что.

Итак, все теперь официально узаконено. Богатейший человек мира, богатейший человек всех времен и народов. Без малейшего приложения сил, без особых способностей, просто по прихоти предка, который, если бы не это завещание, давно уже был бы всеми забыт. Чувствовал ли он себя теперь по-другому? Нет. Он поглядывал на свою папку, содержащую множество непонятных документов. Нет, его богатство в будущем никак не зависело от обладания этими документами: заверенные дубликаты остались и у нотариуса, и в министерстве, и в других местах; он мог бы швырнуть эту папку в первую попавшуюся печь и все равно остался бы самым богатым человеком – значит, эти бумаги со всеми их печатями и подписями, листы со ссылками на счета и с состоянием этих счетов доказывали нечто совершенно абстрактное: что он богат. Он не чувствовал себя богаче, чем сегодня утром. Что же изменила вся эта церемония? Ничего. Как он был гостем у людей, с которыми познакомился совсем недавно, так и оставался у них в гостях.

Когда они наконец свернули в свою деревню, сотни людей шпалерами стояли вдоль дороги, хлопали в ладоши и бросали серпантин. На пустом поле Джон увидел шатры и карусели, которых сегодня утром еще не было. Намечалось народное гулянье – несомненно, в его честь. Как будто он совершил нечто великое, за что полагалось его чествовать.

В парадном холле виллы их ожидал накрытый стол с бокалами для шампанского и большой пыльной бутылкой в ведерке со льдом.

– Мы позволили себе, – объяснил Кристофоро, – устроить для вас небольшой праздник. То есть все устроил Эдуардо.

Джон подавленно кивнул: у него было такое чувство, будто в его жилах вместо крови бегают мурашки. Он смотрел, как наполняются бокалы, и ему хотелось сбежать отсюда и, как прежде, пропускать через гладильный пресс белье в прачечной или развозить пиццу.

Альберто Вакки поднял свой бокал. Последний луч солнца, упавший через балюстраду в окно, осветил пузырьки, и они засверкали жемчугом.

– Я рад был бы сказать, что эту бутылку мы купили в день вашего рождения и сохраняли ее до сегодняшнего дня. Но, к сожалению, это не так, я купил эту бутылку лишь на прошлой неделе. Но это вино того же года, когда родились вы, Джон: ему двадцать восемь лет, это одно из лучших старых шампанских, какое можно купить за деньги. A votre sante!

* * *

Джон весь вечер чувствовал себя не в своей тарелке. Эдуардо помог ему справиться с фраком, и он прямо-таки испугался своего внушающего благоговение отражения в зеркале. Но когда ему потом по очереди представляли изысканных мужчин в похожем облачении и женщин оглушительно аристократической внешности – даже Марко и остальные телохранители были одеты в элегантные костюмы, – он был рад, что одет не хуже других.

И позднее, когда пианист с двумя скрипачами оттеняли происходящее сдержанной музыкой, а все вокруг с бокалами и закусочными тарелочками в руках стояли и не могли наговориться, как будто завтра это будет уже запрещено, Джон чувствовал себя как под микроскопом. Мужчины громко смеялись над его шутками, женщины с лучистыми улыбками выгибали напоказ свои впечатляющие декольте – и все только потому, что он богат. Видно было, что каждый старается вызвать его симпатию – только потому, что у него больше денег, чем у кого бы то ни было на этой планете.

Никто из них не удостоил бы его даже взглядом каких-нибудь шесть недель назад, когда он, голодный и холодный, с десятью центами в кармане брел по Нью-Йорку. При этом единственное, что в нем за это время изменилось, была его одежда, стрижка и счет в банке.

Ну, хорошо, двести пятьдесят тысяч счетов в разных банках.

– Каково чувствовать себя триллионером? – хотел знать мужчина лет пятидесяти в костюме с воротником из меха леопарда и в кольце с сапфиром величиной с бычий глаз – если Джон правильно запомнил, какой-то знаменитый кинопродюсер.

– Я бы сам хотел это узнать, – ответил Джон. – Съесть я могу не больше, чем любой другой, и носить могу за один раз только одни брюки… Собственно, я считаю, что для одного человека это чересчур много денег.

Видимо, это было не то, что продюсер хотел от него услышать.

– Вы играете скромника, синьор Фонтанелли, – сказал он, окинув Джона критическим взглядом. – Но меня не обманешь. Я знаю людей. Видит Бог, знаю.

Джон посмотрел ему вслед, когда тот удалялся в толпу остальных гостей, и подумал, что кто-то может видеть в нем не только потенциальный источник кредитов, но и нечто вроде идола. Богатейший человек мира – если уж он не счастлив, то счастья нет вообще.

– Как, собственно, чувствуешь себя, будучи триллионером? – спросила его женщина с пышной прической в платье, закрытом спереди, зато сзади вырезанном настолько, что для фантазии зрителя почти не оставалось места. Она была дочерью крупного промышленника, замужем за сыном другого крупного промышленника, который на другом конце зала как раз в это время флиртовал с черноволосой фотомоделью.

– Как миллиардер, – ответил Джон с вежливой улыбкой. – Только в тысячу раз лучше.

Она провела кончиком языка по своим полуоткрытым губам.

– Это звучит безумно волнующе. Наверняка у вас есть впечатляющая коллекция марок, такая же богатая, как вы, или я ошибаюсь?

Ах ты, боже мой!

– Сожалею, нет, – поспешил застраховаться Джон, – но если когда-нибудь заведу, вы узнаете об этом первой, синьора.

Он счел за лучшее улизнуть. В туалете он столкнулся с Эдуардо и рассказал ему об этом маленьком происшествии. Тот ухмыльнулся своему отражению в зеркале и сказал:

– Смотрите, как бы она не разузнала, где находится ваша комната.

– Серьезно? Но ведь ее муж стоял в двадцати метрах…

– И подцепил другую женщину, спорим? Как известно, у них это обычное дело. Не задумывайтесь об этом.

Когда он вернулся в салон, ее не было, она отсутствовала довольно долго, а когда снова появилась, вид у нее был немного жалкий. Но Джон последовал совету Эдуардо и не стал задумываться.

Министр финансов тоже присутствовал на празднике.

– Кстати, если вы будете подыскивать инвестиционные возможности для вашего состояния, – сказал он шутливо-заговорщицким тоном, поднимая свой бокал, – то могу вам рекомендовать наш государственный заем.

Джон понятия не имел, что такое государственный заем. Наверное, это было сказано ради светской болтовни.

– Я подумаю об этом, – пообещал он и чокнулся с министром.

Увидев Альберто, он спросил его, что это такое.

– Государственный заем означает, что вы даете государству взаймы, – объяснил тот, держа в каждой руке по бокалу. – Деньги, которые вам вернут в оговоренный срок с оговоренным процентом. Довольно скучное, но малорискованное вложение, если, конечно, вы покупаете облигации займа не какой-нибудь банановой республики.

– Это что, государство берет взаймы у частных лиц? – растерянно прошептал Джон.

– Если экономика страны требует дополнительного привлечения какой-то суммы долларов, государство выпускает на эту сумму облигации. И их может купить каждый, кто хочет. Покупают и банки, и частные лица, да. – С этими словами он оставил его, направляясь дальше к светловолосой красавице, которая, как все женщины на этом празднике, казалась неземного происхождения – в своей прежней жизни Джон не встречал таких никогда.

Он снова столкнулся с министром финансов у стола с закусками, и тот, накладывая на свою тарелку ломтики лосося и паштет из трюфелей, снова завел разговор о своем государственном займе.

– Не знаю, – помедлив, ответил Джон. – Надежные ли это инвестиции? Ведь вы же государство. Если вы решите не возвращать деньги, я перед вами беззащитен.

– Ну что вы! – Он посерьезнел и выпрямился во весь рост. – Министр финансов скорее сократит пенсию собственной матери, чем не выполнит свои долговые обязательства. Приобрести дурную славу ненадежного должника – это все равно что не заплатить за квартиру… Никакое правительство в мире не может себе такое позволить.

Пред внутренним взором Джона мгновенно возник расплывчатый образ мисс Пирсон, их квартирной хозяйки, – как она стояла в дверях и переругивалась с Марвином, если они не справлялись со своими долговыми обязательствами. Когда же это было? Всего несколько недель назад. Или сто тысяч лет назад? Однако он понял, что имел в виду министр. Правительству, которое не платит по долгам, трудно будет получить новые кредиты. Логично.

– Я… эм-м… – он попытался улыбнуться: – У меня пока не было времени продумать… инвестиционную стратегию. Но я помню о вашем предложении.

Он беседовал о погоде с лауреатом Нобелевской премии, с банкиром – об избрании Жака Ширака президентом Франции, а с оперной сопрано-певицей – о конфликте в Боснии-Герцеговине. Он брал визитные карточки, которые ему совали, обещал обдумать инвестиционные предложения и в какой-то момент сменил шампанское на сельтерскую воду, потому что ему уже становилось плохо.

– И каково чувствовать себя триллионером? – спросила женщина с непокорными рыжими кудрями. Ее такое же рыжее платье вблизи оказалось неслыханно прозрачным.

– Чувствуешь себя так, – язык у Джона ворочался уже с трудом, – будто все женщины мира лежат у твоих ног.

– Да неужели? – воскликнула та, возмущенно взмахнув ресницами.

Это оказался самый эффективный ответ за весь этот вечер. На сей раз удалиться поспешила она.

* * *

Уже светало, когда Джон закрыл за собой дверь спальни и привалился к ней спиной, чтобы насладиться внезапной тишиной и покоем. Кроме того, он уже нетвердо стоял на ногах.

Самый богатый в мире человек? Он чувствовал себя скорее самым усталым в мире человеком. От свежезастеленной и приглашающе раскрытой постели исходил несказанный соблазн.

Он открыл дверцу платяного шкафа с зеркалом внутри и внимательно посмотрел на себя пьяным взором. Не такая уж плохая штука, этот фрак. К лицу ему. Просто требует привычки. Как и то, что он триллионер.

Привык ли он к шампанскому – дело другое. Он смутно припоминал, что с кем-то пил на брудершафт, но не помнил с кем. С Эдуардо – точно. Тот потом ухаживал за женщиной в рыжем прозрачном платье, а после куда-то исчез. Женщина в рыжем платье – тоже.

Белизна бабочки немного пострадала. Он расстегнул запонки, снял фрак, кое-как распутал и вытянул бабочку из-под воротника рубашки. Расстегивая пуговицы жилетки, он услышал, как скрипнули садовые ворота.

В такое-то время? Он подошел к окну. В этой стороне двора располагалось небольшое строение, похожее на мастерскую или бывший сарай с отдельным въездом с улицы. На дороге припарковался фургончик, из него выгружал коробки мужчина из домашнего персонала Вакки. Из дома вышла женщина помочь ему. В окнах горел свет.

Джон расстегнул рубашку. На груди тоже были винные пятна, и он бросил рубашку в корзину для грязного белья.

Как странно, что в такое время кто-то уже работал! Видимо, с такой дозой алкоголя в крови нельзя размышлять на подобные темы. Джон направился к кровати и отдался несказанному соблазну.

* * *

Контейнеры всех цветов, издали похожие на детские кубики, вблизи оказались помятыми и поцарапанными железяками. Грузовой кран, целыми днями справлявший свою тяжелую работу, ночи напролет ржавел. Рельсы, разбитые дороги, древний пирс, выступающий в Гудзон.

Сьюзен Винтер приехала на четверть часа раньше. Она любовалась игрой света и тени между небоскребами Манхэттена и раздумывала, что будет делать с восемьюстами тысячами долларов годового дохода. Когда пробило семь часов, она оглянулась и мимоходом спросила себя, где тут поблизости может быть ресторан, о котором он говорил.

Мужчина появился – точно так же, как в первый раз, когда она согласилась зарабатывать деньги незаконными делами. На нем был тот же темный плащ, что и всегда, и двигался он так же скованно, как тогда у Рокфеллеровского центра, будто его мучил ревматизм, да и лицо его за это время красивее не стало.

Но теперь она уже знала его имя.

– Хэлло, Рэнди! – небрежно бросила Сьюзен. – Жаль, что вам пришлось сюда выбираться. Ведь вас разыскивают по всему миру. Кстати, сегодня я условилась о встрече с вашим хозяином.

– Я знаю, – сказал Рэндольф Бликер с отвратительной улыбкой. – Он дал мне поручение, касающееся вас.

До Сьюзен внезапно, как удар грома, дошло, что она одна и совершенно беззащитна. С анализом собственных дел у нее всегда было плоховато. Она смотрела на Бликера и чувствовала, как ее глаза расширяются от ужаса.

На сей раз конверта с деньгами при нем не оказалось.

## 9

Когда они встретились на другой день, солнце стояло уже высоко. Джованна накрыла небольшой завтрак в библиотеке, одном из немногих помещений, не затронутом вчерашней вечеринкой и потому не приведенном в плачевное состояние. По всему нижнему этажу сновали люди из пати-сервиса, приводя все в порядок. Через открытые окна слышались шумы и голоса, сопровождавшие разборку каруселей и павильонов на праздничной площади.

– Приятное дело – быть богатым, – сказал Джон.

– Несомненно. – Альберто устало помешивал свой эспрессо. Его брат Грегорио с красными глазами выглядел таким же мрачным и невыспавшимся. Лицо Эдуардо опухло, будто он вообще не спал. Он сидел, молча опрокидывая чашку за чашкой.

И лишь патрон выглядел цветущим. Он, как обычно, рано ушел спать и с утра уже успел совершить прогулку.

– Но моя задача теперь, – продолжал Джон, разглядывая густую черную жидкость в своей чашке, – раздать деньги бедным, не так ли?

Мгновенно установилась тишина. Как будто он ляпнул постыдную глупость.

Джон поднял голову и широко раскрыл глаза.

– Так я понял. Или не так? Деньги предназначены не для меня, я должен как-то применить их. Устранить нужду. Бедность. Что-то вроде этого.

Патрон закрыл глаза, медленно вздохнул и снова открыл их.

– Это ваши деньги, Джон, – сказал он. – Они принадлежат вам. Без каких-либо условий.

– Вы можете делать с ними что хотите, – добавил Альберто.

– Но разве в завещании нет такой оговорки? Ведь я должен при помощи этих денег вернуть человечеству будущее?

– Это не оговорка, – поправил Кристофоро Вакки. – Это пророчество. Вы не должны – вы сделаете это. Разница, как между землей и небом.

– То есть я действительно могу взять себе все, если захочу?

– Вы полностью вольны распоряжаться ими. Можете их взять и хоть раздать бедным, если захотите.

– При этом спрашивается, – вставил Грегорио с кисловатой миной старшего преподавателя, – кого следует считать бедным?

До сих пор Джон исходил из того, что он является некой подставной, промежуточной фигурой для изначально как-то запланированного применения этого состояния.

– Ну, – сказал он, заикаясь, – все люди, которые голодают, их и можно назвать бедными, разве нет?

– Согласен, – Грегорио встал, подошел к книжному шкафу и достал оттуда объемистый том, судя по заголовку – статистический ежегодник. Полистал его и нашел нужное место: – Их около… 1,3 миллиарда человек. Сколько может получить от вас каждый из них?

– Приблизительно… – В уме не сосчитать. Он никогда не был силен в устном счете, а остаточный алкоголь полностью исключал такую возможность. Джон взял с одного из пультов для чтения карманный калькулятор и принялся давить на кнопки. – Один триллион разделить…

И осекся. Карманный калькулятор, как и большинство приборов такого рода, имели восьмизначный дисплей. А триллион состоял из тринадцати цифр. Другими словами, калькулятор не принимал такого числа.

Он и 1,3 миллиарда не мог принять.

Джон уставился на прибор, какой повсюду в мире можно купить за несколько долларов. Большинству людей его хватало для всего, что им приходилось подсчитывать. Даже мультимиллионеру его хватило бы. У Джона в голове не укладывалось, что он находится в зоне по другую сторону от остального мира.

– По 770 долларов, – сказал Грегорио, подсчитав на бумаге с карандашом. – По 769 долларов и 23 цента на каждого, но, с одной стороны, у вас сейчас немного больше одного триллиона, а с другой стороны, вы должны отнять затраты, связанные с распределением денег, так что точный подсчет здесь невозможен.

Джон смотрел на него с таким чувством, будто ему это снится.

– 770 долларов? На человека? – Джон не поверил, пересчитал. Все сошлось.

– Не густо, – подытожил Грегорио. – За год уйдет на одни завтраки, даже если продукты дешевые.

Неужто триллион долларов, самые большие деньги, какие когда-либо были у человека, в конечном счете такая маленькая сумма? У Джона закружилась голова. Ему пришлось прервать размышления на эту тему.

– Вы правы, – сказал он. – Наверное, это была не самая лучшая идея.

Патрон подвинул к нему серебряную корзиночку с печеньем.

– Если хотите принять от меня добрый совет, – сказал он с тонкой улыбкой, – то пока не думайте о том, как избавиться от этих денег. Сначала привыкнете к тому, что они есть.

* * *

Салон самолета, который Эдуардо зафрахтовал для поездки в Лондон, был выдержан в спокойных серых тонах. В салоне было семь кожаных сидений, стереоаппарат для CD и легчайшие наушники для каждого пассажира; ласковая стюардесса подавала кофе и прохладительные напитки. Они вылетели утром из частного аэропорта неподалеку от Флоренции – небольшого и уютного, как в добрые старые времена: никаких очередей к окошку регистрации, никакого важничающего наземного персонала и никакого зала вылета; просто вышли из машины, двинулись пешком по летному полю к самолету и поздоровались с пилотами за руку. И когда они втроем – Джон, Эдуардо и Марко – уютно устроились и самолет взлетел, никто не утомлял их лекциями про кислородные маски и надувные жилеты.

– Тебе нужны костюмы, сшитые по твоей мерке, – решил Эдуардо накануне. – Лучшие в мире.

Несмотря на то, что его фотографии уже несколько недель мелькали в мировой прессе, никто не обратил на них внимания, когда после полудня они неторопливо фланировали по улице Сэвил Роу. Элитная лондонская миля портновского искусства оказалась грубо мощенной, с облупленными кое-где фасадами, а мусорные мешки на углах некоторых домов делали улицу похожей на многие другие в этой части Лондона.

Правда, флаги – государственный и рекламные местных фирм – висели над тротуаром чаще, чем где бы то ни было, и входных порталов с угловатыми мраморными колоннами тоже было больше обычного.

Марко следовал за ними на тактичной дистанции, пока они изучали витрины таких фирм, как Henry Pool & Co., Gieves & Hawkes, J.Dege & sons или Kilgour, French & Stanbury, в которых на безголовых манекенах были выставлены костюмы сдержанного покроя и скромных цветов. В конце концов они остановились перед одним фасадом. Над широкими окнами красовались золотые буквы имен Anderson & Sheppard.

– Говорят, здесь предпочитает заказывать костюмы принц Чарлз, – проявил осведомленность Эдуардо.

А что было хорошо для британского престолонаследника, для богатейшего в мире человека вполне заслуживало рассмотрения. И они вошли.

По сравнению с господином, вышедшим им навстречу, его коллега с Пятой авеню показался бы простым галантерейщиком. Эдуардо быстро и в сдержанных интонациях объяснил ему, кто они. Чего они хотят, было очевидно. Все это не вызвало на лице их собеседника ни малейшей реакции. Он привык экипировать красивейших, богатейших и знаменитейших людей этого мира. Другое дело – заявление Эдуардо, что потребуется сразу дюжина костюмов на разные случаи: это известие породило на его лице намек на обрадованную улыбку.

Джона провели в отдельное светлое помещение. На комоде с бесчисленными ящичками лежали мерные ленты, мелки закройщика и книга заказов. Появился немолодой мужчина в очках с тонкой оправой и принес целый сноп образцов ткани, которые начал прикладывать к подбородку Джона или к его руке, попутно оговаривая крой и отдельные детали костюма – плечи свободные или нет, с жилеткой или без, брюки с ремнем или на подтяжках, какие карманы, пуговицы, клапаны, швы и так далее. Затем к ним присоединился молодой цветущий человек, вносивший в книгу заказов мерки Джона, которые с него снимали со сдержанным равнодушием, произнося какие-то кодовые знаки – ОГ, ОТ, ОБ. Это походило на некий ритуал приема в тайное братство, Королевское Общество истинных носителей костюмов.

К удивлению Джона, никто не потребовал ни предоплаты, ни адреса. Было записано лишь его имя и срок первой примерки. Через шесть недель подойдет?

– Прекрасно, подойдет, – ответил за Джона Эдуардо.

* * *

Раз уж они оказались в Лондоне, то похожие процедуры последовали у Turnbull & Asser на Джермин-стрит 71, где Джон заказал себе шесть дюжин рубашек по своей мерке, а также у John Lobb на Сент-Джеймс-стрит 9, где он заказал двадцать пар туфель – тоже по своей мерке. Требованию заказать цилиндр у Lock & Co Джон воспротивился, но все же купил себе две шляпы. Они спонтанно приняли решение заночевать, оповестили экипаж самолета и сняли королевский номер в отеле Савой. Незадолго до закрытия магазинов они купили у Fortnum's банку малосольной белужьей икры за такую цену, что Джон в первый момент подумал, что она обозначена в лирах, а не в фунтах стерлингов, контрабандой пронесли ее в отель и приступили к ее освоению.

– Есть икру нужно исключительно без всего, – наставлял Эдуардо, благоговейно впечатывая банку в лед, в котором им принесли бутылку сухого шампанского. – Люди, которые едят икру со сливками, анчоусами, нарубленными каперсами, сваренными вкрутую яйцами и так далее, не могут взять в толк, что тем самым они портят вкус, за который заплатили такие большие деньги. Самое большее, что я мог бы рекомендовать, – это тонкие тосты с несоленым сливочным маслом, но самое лучшее все же есть икру в чистом виде. И никогда, – заклинал он, как будто речь шла о том, чтобы удержать Джона от смертного греха, – действительно никогда нельзя намазывать икру на тост ножом. Это уже просто варварство. Вся фишка икры состоит в том, чтобы икринки попали в рот целыми, и там их раздавить языком о нёбо, наслаждаясь при этом крошечными взрывами вкуса, ради которого и разыгрывается весь спектакль.

Джон оглядел темную массу в раскрытой баночке, похожую на клейкие черные жемчужинки.

– И как же ее правильно брать?

– Берешь ложечку, – ответил Эдуардо, демонстрируя две белые пластиковые ложечки, какие прилагаются к коробкам с детским питанием. – Раньше использовали ложечки из рога, из дерева или из слоновой кости, но пластик лучше всего – легкий, мягкий, без острых краев, гигиенический и одноразовый.

Когда Джон взял первую ложку икры, до него вдруг дошло, что сейчас его наполненный рот стоит больше, чем он раньше проедал за месяц. Безумие. Просто извращение, подумал он. Потом распробовал и подумал: С другой стороны…

* * *

На следующее утро все продолжилось. Они гуляли по Пикадилли, изучали безупречные витрины и покупали жакеты и пуловеры из чистого кашемира, зажимы для купюр из серебра, запонки из платины и булавки для галстуков, которые стоили целое состояние.

– А что с галстуками? – спросил Джон.

– Галстуки покупают в Париже или в Неаполе, – твердо объяснил Эдуардо. – Hermes или Marinella.

– Понял, – кивнул Джон.

Они покупали солнечные очки, шелковые платки для нагрудного кармана, перчатки из оленьей кожи, шарфы из шерсти и из шелка, носки, плащи и зонты, – все это в магазинах, которые являются поставщиками британского королевского дома. И когда добыча была отправлена через вышколенных продавцов в аэропорт, где самолет вместе с экипажем все еще ждал, когда арендаторам придет в голову лететь дальше, они посетили, поскольку это оказалось по дороге, скачки.

Поначалу Джон не нашел в этом мероприятии ничего интересного: множество взволнованных людей и кучка мчащихся лошадей. С каждым забегом приходилось топтаться по все большему количеству разорванных купонов. Он скорее от скуки решил попробовать, как чувствуешь себя, поставив на игру деньги и проиграв их, и поставил сто фунтов на лошадь, не имевшую шансов.

Его участие сразу повысило привлекательность мероприятия, переплавило топот копыт и нервозность публики с их биноклями, твидовыми пиджаками и купонами в почти волнующее событие. Вдобавок ко всему лошадь, на которую поставил Джон, выиграла, и они покидали ипподром с толстой пачкой фунтов. Эти деньги чуть не испортили ему впечатление от скачек.

После обеда они полетели в Париж, чтобы купить галстуки, и Эдуардо повел его в небольшой изысканный ресторан, чтобы он смог насладиться там настоящими трюфелями.

– Ну, – спросил Эдуардо, когда поздно ночью самолет снова летел во Флоренцию, – каково чувствовать себя триллионером?

Джон посмотрел на него и вздохнул.

– Сейчас, – признался он, – я чувствую себя как в Диснейленде для богатых.

* * *

Между тем осаду журналисты сняли, и можно было снова без помех завтракать на веранде. Когда на следующее утро после завтрака Джон вернулся в свою комнату, все лондонские покупки были уже там: дюжины коробок, бумажных пакетов с ручками и пестрых свертков. В первый момент это было как на Рождество: можно все распаковывать и радоваться. Но потом он почувствовал себя осажденным зонтами, пуловерами, шарфами, бриллиантовыми булавками для галстуков и запонками, и покупка всех этих вещей показалась ему совершенно бессмысленной. Он сидел на кровати, чувствуя свое бессилие управиться с этим валом покупок, и тут зазвонил телефон. Джон рассеянно взял трубку.

– Доброе утро. Как дела? – Незнакомец.

– Спасибо, – неопределенно ответил Джон. – Очень хорошо, я думаю. Кстати, большое спасибо за факс.

– Не стоит благодарности.

Казалось, это было целую вечность тому назад. Хотя прошла всего неделя.

– Это было, ну, неожиданно. Так сказать, спасение в последнюю секунду.

– Да, – спокойно согласился звучный голос.

– Я думаю, нет смысла спрашивать, откуда у вас это медицинское свидетельство?

Низкий, сдержанный смех, от которого исходило спокойствие. Он даже не потрудился сказать «нет».

– В любом случае, я вам очень благодарен, – сказал Джон. – Если это для вас что-то значит.

На мгновение возникла тишина, как будто связь прервалась. Потом незнакомец сказал:

– Это значит для меня очень много. И, может быть, я к этому еще вернусь.

Тон, каким он это сказал, вызвал у Джона неприятное чувство. Может, оттого, что пришлось вспомнить родного брата Лино, который готов был его обмануть?

– Теперь, когда вы стали самым богатым человеком земли, – продолжал незнакомец, – что вы намерены делать?

Ну вот, опять. Только успел отвязаться от этой мысли. Можно вытеснить все, что угодно, когда летишь через континент за покупками. Забудешь и пророчества, и священную миссию.

– Я еще не знаю, – помедлил он, думая о том, что не обязан отчитываться перед звонившим, который даже не считает нужным назваться. – Сейчас я занят тем, что привыкаю к большим деньгам. Покупки в Лондоне, обед в Париже, все такое.

– Понятно. И вы можете себе это позволить. Но думали ли вы о будущем? Что вы будете делать через год, через пять лет, через десять? Где вы хотите жить? Как будет выглядеть мир вокруг вас?

Джон смотрел на гору пуловеров и шарфов и ненавидел их.

– Это… эм-м… я еще не решил, – сказал он с чувством нарастающего удушья. Хорошо ли он это сформулировал? Лучше, чем понятия не имею?

– Не решили, так-так. А между какими альтернативами вам приходится выбирать?

– С триллионом долларов можно делать что хочешь, – ответил Джон грубее, чем рассчитывал. – Альтернатив сколько угодно.

– Конечно. – Даже если Джон его и обидел, тот не дал этого заметить. – Это называют муками выбора. Люди, у которых нет выбора, не могут оценить такую дилемму по достоинству.

Что все это значит?

– Вот именно, – кивнул Джон, чтобы протянуть время.

– Но, – продолжал незнакомец, – ведь вам предстоит решать это в связи с прорицанием, не правда ли?

Кажется, этот человек все знал.

– Какое прорицание? – тем не менее спросил Джон.

– Да бросьте! Прорицание вашего предка Джакомо Фонтанелли. Наследник его состояния вернет человечеству потерянное будущее. Я бы сильно обманулся в вас, если бы оказалось, что этот вопрос вас совсем не мучает.

«Я это прорицание еще ни разу не читал, – подумал Джон. – Поскольку оно написано по-латыни, а наследник состояния Фонтанелли случайно не учил этот язык».

Но вслух он этого не сказал.

Опять этот тихий смех, как бы издалека, с высоты Гималаев, пожалуй.

– Вам еще понадобится моя помощь, Джон. Подумайте об этом.

И он положил трубку.

* * *

Каждый день приходили приглашения на банкеты, вернисажи, приемы, футбольные турниры или гала-вечера. Джону предлагали возглавить благотворительные проекты или приглашали его вступить в Лайонс-клуб, Ротари-клуб и другие эксклюзивные кружки. Кристофоро Вакки с удовольствием зачитывал эти письма за обедом, чтобы потом отложить в сторону и сказать:

– Вы еще не созрели, Джон. Для начала не мелькайте на публике. Погодите, пока уляжется общественное возбуждение. Дайте себе время вжиться в эту роль.

У Эдуардо на этот субботний вечер было приглашение на театральную премьеру во Флоренции, и он уговорил Джона поехать туда с ним.

Как выяснилось, это был очень маленький, авангардистский театр в той части Флоренции, куда туристы не забредали. Пьеса была тоже авангардистская, это значило, что молодые, экзальтированные актеры выкрикивали казавшиеся бессмысленными диалоги в маленький зал, не набиравший и сотни зрителей, то и дело барабанили по пустым бочкам и обливали друг друга густыми цветными жидкостями. В конце спектакля он стали срывать с себя одежду, и большинство из них встретили аплодисменты полуобнаженными. Аплодисментам не было конца, возможно, оттого, что публика – преимущественно мужская – не могла наглядеться на кланяющихся актрис. Джону все это показалось очень изысканным. Правда, он ничего не понял. Наверное, ему следовало впредь серьезнее относиться к занятиям по языку с professore.

После спектакля был прием для театральных критиков, друзей и приглашенных почетных гостей. Сначала перед прессой предстали режиссер с толстым лицом и автор пьесы, юркий человечек в очках под Джона Леннона. Постепенно к ним присоединялись техники сцены, осветители и, наконец, актеры, смывшие с себя липкую жидкость и просушившие волосы феном. Алкоголь потек рекой, и прием переродился в пьянку.

Один оживленный тип, одетый во все черное, как и большинство здесь, обхаживал Джона, стараясь сделать вид, что вовсе его не обхаживает. Он избегал слова деньги, вместо них говоря о затратах. Но Джон сообразил, что тот заправляет финансами театра, и не мог отделаться от чувства, что в нем видят ходячий кошелек.

Чуть позже режиссер втянул его в разговор, из которого уже нельзя было выпутаться, и даже если Джон отходил под предлогом, что умирает от жажды, режиссер неотступно преследовал его. Спрашивал, представляет ли он свою жизнь в качестве театральной пьесы.

– Но ведь я еще жив, – сказал Джон. – Это была бы неоконченная пьеса.

– О, это ничего, – сказал режиссер.

В какой-то момент Джон потерял ощущение времени и направление событий. Кто-то предложил ему кокаин. Марко был тут как тут, молчаливый и трезвый. Одна из актрис привязалась к Джону, чтобы он сыграл с ней кусочек спектакля, хотя бы ту его часть, где они срывали с себя одежду. Джон при этом не обращал внимания на фотовспышки.

В понедельник утром этот снимок появился в нескольких газетах. Вакки только посмеивались, а Джон решил, что пора менять образ жизни.

## 10

– Вот этим можно изменять положение жалюзи, – сказал маклер, демонстрируя высокотехнологичную панель управления на стене. – Но вы можете предоставить все это автоматике.

Джон старался излучать уверенность, но его явно смущало то, что Эдуардо стоит в сторонке с недовольной миной, во всем находя какие-то недостатки.

Джон посмотрел вверх на окна. Белоснежные панели с легким жужжанием сдвигались вверх или распускались вниз, смотря по тому, как солнце падало в этот момент в огромную гостиную. Грандиозно, как все в этом доме, который был уже и не дом, и не вилла, а волшебный сон о дворце.

– Спроектировано одним из лучших архитекторов в стране, как я уже сказал, – напомнил маклер.

Все было белое на белом и лучилось на солнце. Перед высокими, наклоненными внутрь окнами тянулась обширная терраса со смело изогнутой балюстрадой, а перед нею простиралось Средиземное море такого нереально-лазурного цвета, что на открытке это выглядело бы как китч. Узкая дорожка вела к пляжу, который на много километров в обе стороны принадлежал лишь владельцам подобных великолепных строений.

– Хорошо, – сказал Джон скорее самому себе, на мгновение забыв о присутствии остальных. Этот дом мог стать его, достаточно лишь сказать «да». Странно, прежде он никогда даже в мыслях не представлял себе, что купит дом, потому что никогда не видел таких денег, которые могли бы привести его к этой мысли. Теперь он может купить эту виллу и еще целый кусок побережья, однако чувство собственности никак не хотело водворяться в его сознании. Триллион долларов. С тех пор как он попал в эту часть вселенной по ту сторону всякой материальной необходимости, казалось, что весь мир превратился в игровую площадку. Он мог делать все, что хотел, но и разницы, казалось, больше никакой не было. Неважно, сколько денег он истратил, его состояние от этого не уменьшалось.

Как он мог рассматривать что-то в качестве собственности, если он не работал, ничего не сделал, ничего не достиг? «А если, – размышлял Джон, – я превращусь сейчас в дерьмо, какого полно кругом, и если почувствую себя в какой-нибудь лавке обиженным, тут же куплю всю фирму, чтобы выгнать с работы этого продавца».

– А кому этот дом принадлежал? – спросил он.

Маклер принялся листать свои бумажки.

– Одному известному производителю пластинок, – суетливо говорил он, – но никак не могу вспомнить его имя. Самым большим его хитом была вот эта песенка, как же ее? – И он напел мелодию, в которой Джон ничего не опознал. – По крайней мере он финансировал фильм с участием одной из его певиц, фильм прогорел, и дом перешел к банку.

– А, вон что. – Джон огляделся и попытался представить себе, как этот дом мог быть обставлен. На безупречно белых стенах висели золотые диски? На светлом паркете зеркального блеска лежали бесценные ковры? Лучшие звездные голоса ступали по лестнице из зеленого мрамора.

Высокоодаренных поп-музыкантов угощали в столовой или подписывали с ними контракты в кабинете. И кто знал, что разыгрывалось потом этажом выше в бесчисленных спальнях, ванных комнатах и фитнес-залах?

Все это теперь могло принадлежать ему, Джону Фонтанелли, человеку, лишенному какого бы то ни было таланта. Не верится.

Эдуардо подошел к нему.

– По-моему, это немного мелковато для богатейшего человека мира, а? – сказал он вполголоса. – Мы только теряем здесь время.

– А мне нравится.

– Что? – Он, казалось, был искренне потрясен. – Джон, я прошу тебя… Таких вилл здесь несчетно. В ней же нет ничего особенного, то есть… да она бы простого миллиардера не устроила.

Джон невольно рассмеялся. Неусыпная забота Эдуардо о его имидже временами была трогательной.

– Нет, правда, – настаивал на своем Эдуардо. – Портесето! Портесето – это же дыра. Ни один человек никогда в жизни не слышал о Портесето. Его даже на картах нет.

– Может, все изменится после того, как я здесь поселюсь?

– Я думаю, тебе лучше купить Калмату, раз уж тебе ее предложили, и построить там виллу. От лучших архитекторов мира.

– Я не поселюсь посреди природного заповедника. Я буду казаться себе после этого последним дерьмом.

– Тогда купи себе красивый старинный дворец, палаццо и переобустрой его.

– Это тоже никуда от меня не уйдет. А для начала – эта вилла.

– Для начала? – В голосе Эдуардо ожила надежда. – Ну, разве что для начала…

* * *

После газетных сообщений понедельника патрон воздерживался зачитывать приглашения вслух. Но в пятницу он все-таки взял в руки неприметную почтовую карточку и спросил:

– Говорит ли вам что-либо имя Джованни Анджелли?

– Итальянский предприниматель, да? – сказал Джон.

– Можно сказать и так. Анджелли что-то вроде некоронованного короля Италии: председатель правления FIAT, богатейший человек страны – по крайней мере до недавнего времени – и через свои холдинги присутствует практически во всех ведущих отраслях экономики. – Кристофоро Вакки выглядел задумчивым. – Я знаком с ним по университету. Он немного моложе меня, но тоже изучал юриспруденцию. Он уже тогда был харизматической личностью… – Он снова помахал открыткой. – Он приглашает вас. В следующее воскресенье, на «Травиату».

Должно быть, вид у Джона был вопросительный, потому что Альберто подоспел ему на помощь:

– Это такая опера. Верди.

– Звучит так, как будто вы хотите меня туда заслать, – сказал Джон.

– В качестве контрастной программы к вашему небольшому приключению в прошлые выходные.

– Я думаю, мне надо после того еще прийти в себя? Кроме того, я не люблю оперу.

– Опера – это сопутствующий факт. Вам было бы неплохо познакомиться с Анджелли. Он интересный человек. Со своим стилем, Grandezza… настоящий джентльмен. Вы сможете на живом примере увидеть, как человек умеет обходиться с деньгами и влиянием. – Он улыбнулся. – Кстати, фирма Феррари тоже принадлежит ему.

* * *

В половине третьего Джон подкатил к Teatro alla Scala на «Роллс-Ройсе». Служители в униформе распахнули перед ним двери и проводили его и телохранителя в фойе к остальным гостям. Транспарант, натянутый между римскими колоннами, возвещал, что специальное представление спектакля, посвященное стапятидесятилетию Collaborazione Fernet-Branca, зарезервировано для приглашенных гостей. Внутри здания, несмотря на послеполуденное время, было так темно, что хрустальные люстры были зажжены, благородно отражаясь в полированных полах. Фойе было наполнено гулом негромких разговоров, на серебряных подносах разносили стаканы с темно-коричневым ликером, и Джону показалось, что многие посмотрели в его сторону, но сделали вид, будто не узнали его.

Его провели по красному ковру наверх, в полукружие коридора, ведущего к ложам. Потом – высокие наборные двери с высоко расположенными ручками, будто раньше люди были великанами. И потом, окруженный своего рода свитой, его приветствовал Анджелли.

– Это для меня большая честь, – сказал миллиардер, и слова прозвучали искренне. У него были волнистые волосы с проседью, как у патрона, но он казался существенно витальнее и динамичнее. Было видно, что он, несмотря на свой возраст, все еще может притягательно действовать на женщин. Бесчисленные тонкие морщинки прорезали его живое лицо и свидетельствовали о бурно прожитых годах.

– Я вам не завидую, – сказал Анджелли, когда они вошли в ложу, а их охранники договаривались между собой о распределении функций. – Я знаю, что это такое – унаследовать состояние. Зачастую бывает так, что начинаешь принадлежать деньгам, а не наоборот. С этим надо бороться. Это действительно непросто.

– Одну битву я уже пережил, – сказал Джон. – Может быть, слышали.

– Да. Внутри семьи. Это плохо. Но поверьте мне, это только начало.

Ложа была обескураживающе маленькой. В ней помещалось всего два кресла. Да и сам зал, круглый, с красными плюшевыми креслами в партере и с шестью рядами лож, похожих на куриные клетки, показался Джону неожиданно маленьким.

Неизбежное: опера. Анджелли слушал благоговейно, Джон смертельно скучал. Сцена была обставлена импозантно, на исполнителях были великолепные костюмы, и дирижер, синьор Риккардо Мути, как Джон прочитал в программе, был неистов. И все же Джон предпочел бы рок-концерт, может, Роллинг Стоунз или Брюса Спрингстина.

В антракте они беседовали. Анджелли рассказал ему, что вскоре собирается уйти из бизнеса, а управление концерном передать своему племяннику Джованни Альберто.

– До подобных мыслей когда-нибудь доживете и вы. Мой сын Эдуардо, например, совершенно не подходит в качестве преемника. Слишком слабый характер. Он перед каждым решением будет спрашивать звезды или ясновидящих, и в мгновение ока все придет в упадок.

Но удалением от бизнеса пока даже не пахло, напротив: Анджелли казался центром деловой жизни. Каждое мгновение подходили аристократического вида господа в сопровождении элегантных дам, пожимали промышленнику руку, и он знакомил их с Джоном Фонтанелли. Джон вежливо пожимал руки, крепкие, жадные, вялые, брутальные, и целовал дамам ручки, как его учила синьора Орсини. Он заглядывал в разные глаза – обрадованные и враждебные, заинтересованные, тупые, презрительные и дружеские.

– Гюинар, – представился жилистый француз. – Жан Баптист Гюинар. Очень рад, месье Фонтанелли.

– Жан, – объяснил Ангелли, – сделал из своей страсти профессию. Можно так сказать, Жан? Ему принадлежит верфь в Каннах. Он строит яхты.

Словно дрожащая стробоскопическая картинка, пришло воспоминание. Кони-Айленд. Их игры в песке. Если поднять глаза, в море всегда виднелись далекие яхты с крохотными фигурками на палубе, и было известно, что это богатые люди. Сказочные существа. Не те, кого можно встретить. Богатые люди были волшебным образом отдалены от нормальной жизни, к ангелам они стояли ближе, чем к людям.

И жили они на яхтах.

– Очень рад, – сказал Джон, пожимая руку строителя яхт Жана Баптиста Гюинара.

* * *

– Яхта?

Грегорио Вакки глянул на стол, заваленный проспектами, журналами и книгами, так, будто Джон и Эдуардо разложили здесь собрание отвратительных порножурналов. Свой вопрос он задал в нормальной разговорной громкости, но с такой резкостью, что это прозвучало как вскрик. Даже сторожевые собаки снаружи на газоне навострили уши.

– Ну, яхта, и что? – сердито ответил Эдуардо. – Джон богатый человек, а богатому человеку нужна яхта.

– Ах-ах-ах! – немилосердно заявил его отец. – Бессмысленная роскошь. Владеть яхтой – все равно что рвать под проливным дождем тысячедолларовые купюры, как сказал кто-то.

– Джон может рвать тысячедолларовые купюры до конца своей жизни, не переставая, если захочет.

– Я не вижу, каким образом это может приблизить исполнение пророчества.

Эдуардо закатил глаза.

– Но это же несусветная глупость! Ты же знаешь, что никакая яхта не может быть для Джона слишком дорогой. Будь то хоть Королева Елизавета!

В миг бесценной, редкой ясности, какую иногда переживаешь во сне, когда внезапно понимаешь, что видишь сон, Джон осознал, что надо немедленно принять решение, которое определит его жизнь в долгой перспективе. Он подался вперед, с таким чувством, будто все происходит в замедленной съемке, протянул руку через стол и выудил из проспектов корабельных маклеров один, который бросился ему в глаза еще раньше – из белого картона с золотым тиснением: изображением самой большой из предлагаемых яхт и кратким описанием: океанская яхта 53-метровой длины, с двумя шлюпками и вертолетной посадочной палубой, укомплектованная экипажем в двенадцать человек. Продажная цена была чрезмерная, равно как и стоимость текущего содержания.

Он поднял проспект в развернутом виде.

– Я решил, – заявил он твердым голосом, который рассек пространство, словно стальной хлыст, – купить этот корабль.

Они посмотрели на него, Эдуардо с выпученными глазами, Грегорио с отвисшей челюстью. Никто ничего не сказал. Наконец Грегорио протянул руку, взял проспект и молча изучал его с откровенным недовольством. Потом вернул его со словами:

– Это ваши деньги.

Да, торжествующе подумал Джон, когда Грегорио шел к двери. Вот именно!

* * *

Панорама была великолепная. Вид был великолепный. Из конторы корабельного маклера через высокие окна, чистые, как горный воздух, открывался вид на Каннскую бухту. На площадке перед конторой, вымощенной белоснежным мрамором, в тени пальмы стоял «Мерседес», доставивший их сюда из аэропорта. Они сидели в ласкающе мягких кожаных креслах перед письменным столом из ценного темного дерева величиной с два бильярдных. Картина, висевшая на стене, была размером три на четыре метра, яркая и сияющая и, несомненно, тоже подлинная. Сам маклер был в костюме от Ermenegildo Zegna, с тщательно наманикюренными ногтями и лучистой улыбкой.

– Разумеется, мы обо всем позаботимся, – сказал он тоном, в котором была хорошо дозированная смесь непринужденности и услужливости, внушающая доверие и уверенность, что человек знает, что говорит. – Мы обеспечим вам якорную стоянку в яхтовом порту Портесето и членство в тамошнем яхт-клубе, если вы хотите, – кстати, очень эксклюзивный клуб. Мы оформим все необходимые документы, составим команду и позаботимся о страховке. Все, что останется сделать вам, – это позвонить капитану и сказать, когда вы хотите отчалить.

– Чудесно, – кивнул Джон и почувствовал себя превосходно.

Секретарша, которая принесла договоры, была высокая блондинка, от длины ее ног и величины бюста захватывало дух, а облепляющее ее тело платье предназначалось скорее для того, чтобы подчеркнуть все ее телесные признаки, чем прикрыть их.

– Чудесно, – сказал Джон еще раз.

Договор о покупке был напечатан на бумаге с водяными знаками. Маклер положил документ перед ним и протянул ему чернильную ручку Montblanc, которая легла в руку тяжело и ощутимо дорого.

До чего же кайфово быть богатым, думал Джон, ставя свою подпись. Он уже подсчитал, что эта подпись обошлась ему в сто раз дороже, чем все предыдущие приобретения, посещения ресторанов и нанятые частные самолеты вместе взятые. Миллионы долларов пришли в движение мановением его руки, нацарапавшей его имя на этой пунктирной линии. Это лучше, чем секс.

Маклер разрешил себе сдержанную улыбку. Пальма шевельнулась от ветра. Небо излучало синеву.

– Теперь мы должны, – сказал человек за письменным столом, раскрыв свой ежедневник в переплете из кожи водяного индийского буйвола, – договориться о сроке передачи вам яхты.

* * *

Когда они вернулись домой, Джон чувствовал себя замечательно. Как будто по его жилам вместо крови струилось шампанское. Все было великолепно. Шорох шин по гравию, когда «Феррари» остановился во дворе виллы Вакки, тоже звучал великолепно. Синева неба, бледная коричневость стен, многоцветность зелени деревьев были великолепны. Краски мира, казалось, стали ярче, чем всегда.

«Я богат! – думал Джон, прыгая по лестнице через две ступеньки. – Я король мира!»

Когда он вошел в свою комнату, горничная, юная чернокудрая штучка, как раз перестилала его постель, и он, проходя мимо, похлопал ее по попке. Она вздрогнула, а потом захихикала:

– Синьор Фонтанелли!

Джон взглянул на часы. Самое время позвонить матери. Его родители готовились вскоре отпраздновать день их свадьбы, они отмечали его каждый год в кругу детей и их немногочисленных семей. Пусть в этом году это станет чем-то особенным, незабываемым событием для всех, об этом он позаботится. Он взял трубку и набрал длинный номер.

– Ciao, mamma! – крикнул он, когда мать подошла к аппарату. – Это я, Джон!

– Ciao, John. – В ее голосе звучали все скорби и тяготы этого мира. – Ты уже знаешь? Лино перевелся на Аляску. Я только что узнала. И он не приедет на годовщину свадьбы.

– Ах, этот всегда выкрутится, – презрительно бросил Джон. – Знаешь, что я придумал? В этом году мы могли бы сделать из вашей годовщины нечто особенное. Вы все прилетите сюда, в нашу прекрасную Италию, на частном самолете, естественно, а праздновать мы будем на моей новой яхте – что ты на это скажешь? Сегодня я купил яхту, и ваша годовщина была бы лучшим освящением для нее.

На другом конце провода возникла тишина, Джон даже подумал, что связь оборвалась. Потом его мать сказала ледяным голосом:

– Я не потерплю, чтобы один из моих сыновей вел себя как плейбой. Мы будем праздновать здесь, в этом доме, где я всех вас родила, будет, как всегда, сальтимбочча с брокколи и пармезаном, а вечером мы выйдем выпить кофе, как каждый год. И либо ты приедешь, либо нет.

Она будто по щекам его отхлестала, через всю Атлантику. Джон вдруг почувствовал, что из него, как из шарика, вышел воздух.

– Да, – ответил он и почувствовал, как кровь прихлынула к ушам. – Я понимаю. Разумеется, я приеду, мама. Я приеду обязательно.

Когда разговор закончился, у него ослабли колени, и он сел на кровать.

Fuck! Каким же дерьмом он чуть было не стал. Проклятье. Сегодня он покупает яхту, чтобы удивить весь мир, а завтра? Будет раздаривать «Кадиллаки», как когда-то Элвис Пресли? И когда-нибудь так же кончит – разжиревший, обожравшийся, с зависимостью от таблеток, окруженный поддакивающими прихвостнями, дармоедами?

Он чувствовал себя так, будто весь день был пьян и только сейчас протрезвел. Как будто кто-то отхлестал его по ушам мокрой тряпкой. Пьяный? Нет, надравшийся, именно надравшийся деньгами и ощущением собственной важности.

Деньги портят человека. Кажется, так говорят? На нем пословица сбылась. Он должен быть бдителен, чертовски бдителен. Никто другой не сделает это за него. Родная мать только что стянула его с зарвавшихся высот, но всегда ли ей это удастся, да ведь и не вечная она.

И, fuck! – часы! Он схватился за запястье, уставился на свои новые часы, Patek Philippe за пятьдесят тысяч долларов, потому что Эдуардо отговорил его покупать Rolex, которые ему хотелось вначале. (Стыдитесь! Это часы для сутенеров!). Невозможно будет предстать перед родителями без часов, которые когда-то подарил ему отец. Которые по-прежнему лежали в ломбарде в Нью-Йорке.

Надо что-нибудь придумать.

## 11

– Нет проблем, – сказал Эдуардо, вышел и вскоре вернулся с многостраничным списком: – Вот, пожалуйста. Номера телефонов и адреса всех людей, которых ты знаешь.

– Список людей, которых я знаю? – Джон не верил своим ушам. – Откуда у тебя список людей, которых я знаю?

– От Дэллоуэя. Это детектив, который должен был тебя отслеживать. Я уже давно хотел тебе показать, чтоб ты проверил, не пропущен ли кто.

Детектив поработал основательно. Большинство имен были лишь смутно знакомы Джону, но потом он припоминал, что кто-то – одноклассник из начальной школы, кто-то – сосед его родителей или люди из окружения Сары. Мурали с его пицца-сервисом тоже был в списке, равно как и прачечная, в которой он работал, а также мисс Пирсон, их квартирная хозяйка.

– Ради всего святого, – спросил Джон, – зачем тебе понадобился этот список?

Эдуардо ухмыльнулся:

– Ну, – сказал он, – есть одна темная тайна, которую ты не знаешь.

* * *

К удивлению Джона, Эдуардо повел его к строению, которое было видно из окон его комнаты, и он уже задавался вопросом, что бы это могло быть.

В старые времена, рассказывал Эдуардо, здесь был хлев, а после войны он использовался как мастерская. Тяжелая дверь из толстого бруса покосилась от времени, но замок в ней был новенький. Пол, стены и потолок были обшиты фанерой, но к запаху дерева все еще примешивались запахи навоза и машинного масла. Узкий коридор вел в тесную контору, где стояли три письменных стола, за ними сидели три женщины, а следующая комната была занята под деревянные стеллажи, уставленные ящиками и коробками.

– Это, – объяснил Эдуардо, сделав руками круг, – твой секретариат.

– Что-что? – вырвалось у Джона.

Эдуардо остановился около одной из женщин.

– Синьора Ванцетти. Английский и французский разговорный и письменный, по образованию торговая корреспондентка. Она возглавляет бюро.

Она с робкой улыбкой кивнула Джону. Он узнал в ней женщину, которая в то раннее утро после праздника помогала выгружать из подъехавшего фургона коробки.

– Buongiorno, – рассеянно обронил Джон. – Эдуардо, что все это значит?

– Синьора Муччини, – продолжал Эдуардо представлять сотрудниц. – Английский и испанский, немного португальский, хотя в процессе выяснилось, что он нам не нужен. – Женщина, толстомясая итальянская mamma, смущенно потупилась, словно школьница, как будто Джон был поп-звезда, встретить которого лично она никогда в жизни не считала возможным.

– И синьора Тронфи – русский и польский бегло, остальные славянские языки достаточно хорошо, чтобы понять написанное в письме. – Синьора Тронфи улыбнулась во все свое широкое круглое лицо.

– Письма. – Только теперь он заметил, что все столы были завалены письмами.

– С того дня, как твое имя появилось в газетах, – объяснил Эдуардо, – нас забросали письмами. Тысячи писем, адресованные тебе или нашей конторе, каждый день. Грубо говоря, есть три вида писем. Во-первых, брачные предложения. – Он указал на несколько стоящих рядом белых коробок, на которых черным фломастером было криво нарисовано сердце. – Они собраны здесь. Сотни женщин всех возрастов, которые хотят выйти за тебя замуж. Фотографиями, которые они присылают, можно полностью обеспечить порножурнал. Во-вторых, письма-угрозы. – Он поднял черную коробку, на которой красовалась наклейка с черепом и костями, какими обозначают бутылки с ядом. – Угрозы убийства, похищения, угрозы сделать что-нибудь твоей семье, полный набор психопатических штучек. Мы каждый день переправляем их в полицию. Интерпол уже, наверное, создал отдельное подразделение, которое занимается только тобой. И, в-третьих, – он показал на коробки, помеченные знаком доллара, их были целые ряды, целые полки и штабеля, невероятное количество, – просительные письма.

– Просительные?

– Люди, единственному ребенку которых требуется неотложная операция, а оплатить ее они не могут. Люди, которые потеряли в пожаре свой дом и имущество и не были застрахованы. Безработные матери-одиночки, которые не знают, как прокормить ребенка. Мужчины, которые из-за несчастного случая потеряли работоспособность и не получают пенсии. – Джон увидел, что коробки рассортированы по разным категориям дополнительными буквами. До этого Эдуардо указывал на коробки с пометкой $$-А, теперь он ткнул пальцем в коробку, помеченную $$-В. – Бизнесмены, которые стоят на пороге банкротства и больше не могут получить в банке кредит. Изобретатели, которым нужны деньги, чтобы довести свои разработки до промышленного внедрения, и которые сулят тебе долю в будущей фантастической прибыли. Землевладельцы, которые предлагают тебе участки, на которых якобы предполагаются залежи нефти. Или золота. Или платины. Или урана. Но больше всего писем, – Эдуардо подвел его к коробкам с пометкой $$-С, которых было больше, чем всех остальных, вместе взятых, – приходят от благотворительных организаций со всего мира. Здесь представлены все. Помощь слепым. Кормление бедных. Армия спасения. Проекты в африканских деревнях. Библейские миссии. Спасение бездомных детей. UNICEF. Хлеб для мира. Помощь голодающим. Помощь беременным. Поддержка военных могил. Социальная помощь освобожденным из заключения. Уход за раковыми детьми. Акция честной торговли с третьим миром. Помощь от СПИДа. От болезни Альцгеймера. Помощь от наркомании. Борьба с туберкулезом. Культивирование международных городов-побратимов. И, не упустить бы, общество сохранения ретороманского языка.

– Общество сохранения ретороманского языка? – эхом повторил Джон, глупо таращаясь на колонны коробок и ящиков, заполненных письмами.

– Это настоящий бизнес, – мрачно сказал Эдуардо, – с этим ничего не поделаешь. У вас в США это называется «воздвижение фондов». Есть специальные курсы, там учат писать такие письма, есть консультанты по «воздвижению фондов» для терпящих нужду организаций, все, что душе угодно.

Джон наугад снял крышку с одной из коробок и взял верхнее письмо: многостраничное, с приложением проспекта. Речь шла о поддержании многообразия видов и защите природы, его просили участвовать с двухзначным миллионным вкладом в защитном проекте южных районов Амазонки. Для начала.

Эдуардо глянул ему через плечо.

– Защитники животных! – радостно прогудел он. – Это самые неуемные.

Джон попытался привести в порядок свои мысли. Тысячи писем, невероятно.

– А если мне напишет кто-то из моих знакомых? Ведь письмо затеряется во всей этой массе?

– Вот для этого и предназначен наш список, – Эдуардо указал на листки, которые Джон все еще держал в руках. – Письмо, которое придет от любого из этих отправителей, будет переправлено тебе.

– Но пока никто не написал, – пропела синьора Ванцетти.

– Нет, сегодня как раз что-то пришло! – синьора Муччини повернулась и достала из красной коробки голубой конверт: – Вот.

Письмо было из Нью-Джерси, из колледжа Хопкинса. Джон вскрыл конверт и пробежал письмо глазами.

– Полная ахинея. – Его хотели из уважения удостоить аттестатом и устроить в его честь большой праздник. Джон покачал головой и сунул письмо вместе со списком в карман. Когда они вышли из пристройки, он чувствовал себя так, будто по нему проехался паровой каток.

* * *

После ужина Кристофоро Вакки поднялся, как обычно, но, проходя мимо Джона, снова положил руку ему на плечо, как тогда, вечность назад, в Нью-Йорке, слегка нагнулся и сказал:

– Я должен вам кое-что сказать, Джон: когда вы переедете в свой собственный дом и станете жить своим умом, вы останетесь желанным гостем в нашем доме. В любое время, Джон, что бы ни случилось. Пожалуйста, никогда не забывайте об этом.

Джон растерянно поднял голову, заглянул в усталые глаза со зрачками, похожими на пропасть, и пообещал это. Патрон кивнул со знающей улыбкой, еще раз сжал его плечо и вышел.

Альберто удалился спать следующим.

– Я буду просто рад, если вы будете нас навещать, – сказал он и довольно подмигнул: – Ведь это недалеко, с вашим-то «Феррари»… И коль уж я пережил исполнение нашей задачи, мне хотелось бы знать, как дело сложится дальше, если вы понимаете, что я имею в виду.

Потом они сидели вчетвером на террасе, освещенной лишь звездами и несколькими свечами, защищенными от ветра, – Джон, Эдуардо и его родители. Жена Грегорио рассказывала веселые истории из жизни школы – разумеется, в деревне всем уже было известно, какую роль сыграли Вакки в накоплении состояния Фонтанелли, и если в младших классах пытались понять, что такое триллион, то в старших – что такое проценты и сложные проценты.

– Набралось уже с десяток детей, – с улыбкой рассказывала она, – которые решили положить на книжку свои карманные деньги и завещать их своим потомкам в двадцать пятом веке. Я думаю, теперь мы будем спокойны за будущее.

Грегорио убирал растрепанные пряди волос со лба столько же раз, сколько морской ветер снова их раздувал.

– Еще кое-что, касающееся дела, Джон, – сказал он со всей серьезностью. Его жена обнимала его, пощипывала ему рубашку и ухо, явно стараясь поскорее заманить в постель. – Ведь вам и в дальнейшем понадобятся адвокаты, и я хотел сказать вам, что мы всегда к вашим услугам. Мой отец этого не упомянул, но у нас, помимо ваших предков и вас, всегда были и другие клиенты. Не потому, что мы нуждались в деньгах, а чтобы оставаться в форме, соответствовать всем новейшим уложениям, быть настоящими адвокатами, которые понадобятся богатейшему человеку мира.

Джон готовно кивнул.

– Естественно. Не вопрос.

– Хорошо, – довольно сказал Грегорио. Потом они оба попрощались. Джон видел, как Грегорио за дверью целует свою жену – со страстью, какую в нем трудно было предположить, потом их удаляющиеся фигуры скрылись в темноте дома.

Эдуардо отпил из своего бокала и тихо засмеялся.

– Не беспокойся. Я пока не ухожу, и я не собираюсь обливать тебя елейными прощальными словами. В отрепетированной очередности, как тогда в Нью-Йорке, мы говорим только после основательной подготовки.

– Вы что, тогда действительно готовились?

– Еще бы, как в театре, могу тебе признаться. Но как бы ты поступил на нашем месте, если бы молодой парень умер на твоих глазах от сердечного приступа только потому, что получил в наследство несколько миллионов. – Эдуардо пожал плечами. – Это случилось в присутствии моего отца, в нотариате, где он проходил стажировку. Давняя история.

Они подвинули два стула к балюстраде, чтобы можно было положить на нее ноги и смотреть на море, поставили рядом столик для бокалов, бутылку вина и свечи. С моря дул теплый ветер, в темноте звенели цикады, и они блаженствовали.

– Честно говоря, – признался Джон через некоторое время, поскольку правда в вине, – я понятия не имею, что мне делать. Даже не с прорицанием, а вообще. Ну, перееду на эту виллу, пробегусь по всем комнатам, посмотрю на них, а потом? Что я буду делать потом? Как я буду проводить свои дни, если спросить совсем уж банально? Я хочу сказать, не могу же я все время только покупать.

– Конечно.

– Я мог бы раздавать деньги.

– Ты уже видел кому, их целые ящики.

– Да. Но у меня такое чувство, что это все не то.

– Кроме того, таким способом деньги быстро иссякнут. Мисс Ванцетти ведет книгу учета, и все просители регистрируются. Я думаю, пятьсот миллиардов долларов ты сможешь потратить уже на этих.

Джон взял свой бокал и вылил в себя преступно дорогой кьянти, как будто желая что-то в себе утопить.

– Знаешь, я спрашиваю себя: что, собственно, богатые люди делают целыми днями? Что делаешь, когда тебе не приходится работать, но хочется все же иметь чувство, что жизнь не бессмысленна?

Эдуардо громко втянул воздух.

– Ну… можно работать на общественных началах. Pro bono. Как мы. И я нахожу это приятным, когда живешь не на заработки.

– Но ты учился. Ты что-то умеешь. А я даже школу толком не кончил, я научился только развозить пиццу да гладить паровым катком рубашки.

– Ты можешь изучить все, что ты хочешь. Весь мир перед тобой открыт.

– Да уж. Но, собственно, я никогда не хотел учиться, я и теперь не хочу. Теперь это казалось бы мне совсем уж притянутым за уши. Как будто я отчаянно ищу себе интересную игрушку.

– Но раньше ты рисовал. Как с этим? Заниматься искусством?

– Я начал рисовать, потому что у меня была подруга-художница. Чем больше времени нас отделяет, тем меньше я понимаю, что я в этом находил. Нет, я не художник. Я совершенно лишен таланта в искусстве. – Джон вздохнул. – Да и не только в искусстве. У меня нет даже таланта быть богатым.

Они долго смотрели в мерцающее серебром темное море и молчали.

Ветер с моря стал холоднее.

Звезды мерцали над ними как ни в чем не бывало.

В кустах шуршал какой-то зверек.

– Ты вообще-то чувствуешь себя богатым? – неожиданно спросил Эдуардо.

Джон встрепенулся из смутных мыслей.

– Хм-м. Чувствую ли я себя богатым? Понятия не имею. Все это меня подавило, знаешь? Месяц назад я был бедным развозчиком пиццы, и мое самоощущение как-то не особенно изменилось. О'кей, теперь я знаю вкус икры, в моем шкафу висят костюмы от Brooks Brothers… но все это по-прежнему видится мне неким сном. Ирреальностью. Как будто завтра утром все пройдет.

– Может, причина в том… – начал Эдуардо, покачивая в своем бокале вино, похожее в свете свечи на кровь. – Знаешь, я с этими вещами – быть богатым, быть бедным, иметь деньги и так далее – имею дело всю мою жизнь. С детства. И я заметил, что богатые люди думают иначе, чем другие. Не то чтобы они лучше других, в общем и целом они и не хуже других, но думают они иначе. Не знаю точно почему – может, потому, что им не приходится мыслить в категориях, где речь идет просто о выживании. О выплате кредита и деньгах на рождественские подарки. Когда ты богат, деньги просто есть, это так же естественно, как воздух и вода.

– Не хочешь ли ты этим сказать, что богатые люди никогда не думают о деньгах? – Джон скептически глянул на него сбоку.

Эдуардо наморщил лоб.

– Ты прав, так напрямую утверждать нельзя. Некоторые вообще больше ни о чем не думают. Но они по сути своей продолжают оставаться бедными. Если в глубине души думаешь, что денег у тебя недостаточно, то вкалываешь дальше и с двадцатью миллионами на счету, чтобы выйти на сорок миллионов, и так далее. Таких более чем достаточно.

– Тогда это никак не связано с тем, сколько у человека денег, – сказал Джон. – Тогда это скорее вопрос характера, страхов и так далее, и тот, кто и с двадцатью миллионами на счету все еще чувствует себя бедным, должен идти к психиатру?

– Да. – Эдуардо отставил свой бокал и потянулся. – Но не все такие. Есть люди, которые умеют обращаться с богатством. У меня было такое смутное представление… Ты богаче, чем ближайшая к тебе сотня богачей, вместе взятых. Ты единственный в своем роде. Итак, я думаю, если ты когда-нибудь действительно привыкнешь… однажды… тебе что-нибудь придет в голову. Нечто неслыханное. Нечто, о чем еще никто никогда не думал. Это и будет исполнение предсказания.

Джон глубоко вдохнул и резко выдохнул.

– Ты считаешь? Я даже представить себе не могу, что бы это могло быть.

– Если бы все было так просто, я бы это тоже знал, – откровенно сказал Эдуардо. – В конце концов, я ломал над этим голову всю мою жизнь. Но кто знает: может, видение Джакомо Фонтанелли в конце концов лишь мыльный пузырь, и на самом деле нет никакого такого решения. Тогда он просто сделал тебя богатым – бессмысленно богатым.

– Ну, здорово, – вздохнул Джон и вдруг рассмеялся: – Знаешь, я никогда в жизни не думал, что однажды буду сидеть и чувствовать себя несчастным оттого, что я богат. Это уже вершина неблагодарности, да?

– Пожалуй, – усмехнулся Эдуардо.

* * *

В следующие дни Джон посвящал себя занятиям с самоотверженностью, какой он сам от себя не ожидал.

Прежде всего он попросил Эдуардо посвятить его в тайны компьютерного центра, который был установлен в одном из подвальных помещений имения и напоминал контрольную централь из какого-нибудь фильма о Джеймсе Бонде. Чтобы попасть туда, пришлось открыть несколько впечатляющих замков, потом они сидели в неоновом свете за белым столом, на котором стоял маленький, современный компьютер, по экрану которого бежали яркие многозначные числа – состояние счетов во всем мире, как объяснил ему Эдуардо – как и в канцелярии, разве что здесь для этого достаточно простого серого кабеля и неприметной пластиковой розетки на стене.

Легкость, с какой Эдуардо обходился с клавиатурой и мышью, показывала, что это занятие для него привычное.

– Сохранение данных, – сказал он, засовывая в щель дисковода дискету. – Если бы мы вдруг потеряли все пароли допуска и тому подобное, тебе пришлось бы ездить по всему миру, наводить справки о каждом отдельном счете и заполнять гору бланков – можешь себе представить, сколько бы это продлилось с двумястами пятьюдесятью тысячами счетов?

На Джона это произвело впечатление.

– Ловко ты управляешься с компьютером, а?

– Мой отец настоял на том, чтобы я изучил все, что с этим связано, – сказал Эдуардо. – Работу электронных систем, программирование, технику передачи данных – если что вдруг потребуется, я все это могу. Это было еще важнее моего юридического образования. Кто-то из семьи должен в совершенстве владеть компьютером, такая стояла задача.

Джон благоговейно смотрел на экран.

– Что, все это ты программировал сам?

Дисковод пожужжал, лампочка на нем замигала. Эдуардо нажал клавишу, и мигание прекратилось.

– Нет, по большей части это исходная программа. Но очень рафинированная, надо сказать. Я просто перенес ее со старого гроба IBM на персональный компьютер, немного пришлось подогнать вывод на экран, встроить несколько графических изображений. Ничего такого, что могло бы свалить настоящего профи с табуретки.

– А кто разработал исходную программу?

– Кто-то из IBM. Я не знаю точно, это было еще до моего рождения, но с этим типом тогда были связаны большие неприятности. Он начал допытываться, что да зачем. С тех пор мы и решили, что этим должен заниматься кто-то из семьи.

– И теперь это можешь делать ты?

– Да. Сначала специальные курсы, потом лето тянул лямку в качестве практиканта в одной сетевой фирме, зиму был помощником программиста в одной прокуренной хакерской дыре – и теперь я могу все. – Эдуардо усмехнулся. – Но это не так уж трудно. Как только будут готовы сейфовые двери у твоего подвала и будут проложены телефонные линии, мы все здесь демонтируем и заново соберем у тебя. И я тебе объясню, как с этим обращаться.

Джон сглотнул. Он совсем не разделял уверенность молодого адвоката. Тогда ему кое-что пришло в голову.

– А что, собственно, будет с установкой в вашей канцелярии во Флоренции?

– Ее выкинут.

– А если – мало ли что – мой дом провалится? Тогда я останусь без средств?

– Чепуха, – сказал Эдуардо. Дисковод пискнул, он извлек дискету и запер ее в сейфе на стене. – Все счета переведены на тебя. Если тебе понадобятся деньги, ты просто пойдешь в банк и предъявишь документы. Все остальное само собой.

– А откуда я знаю, в какой банк мне идти?

– Это почти безразлично, потому что ты имеешь миллионные счета практически во всех банках планеты. Но в бумагах, которые ты получил при получении наследства, есть соответствующий перечень. – Эдуардо насмешливо оглядел его: – Может, при случае хотя бы глянешь на документы?

Джон растерянно моргал.

– Тогда для чего мне вообще компьютер?

– Чтобы ты каждое утро мог посмотреть, сколько миллионов набежало за ночь. И чтобы предостеречь тебя, если в какой-то стране инфляционная норма поднимется выше процентной ставки, – чтобы ты смог вовремя переместить деньги в другое место. Чтобы…

– Значит, я могу через компьютер переводить деньги? – перебил его Джон. – И кто-нибудь, кто взломает мой код, тоже сможет это? Он переведет на свой счет миллиард, а я даже не замечу этого.

Эдуардо откинулся назад и завел руки за голову.

– Нет, этого он не сможет. Я же говорил, это очень рафинированная, изощренная система. Деньги переводить можно, но только между счетами, которые входят в нее. И это ограничение в соответствующих банках вносится само, так что даже лучший хакер не имел бы шансов, даже если бы он действовал напрямую отсюда.

– Хм-м, – Джон бессмысленно смотрел на огромное число на нижнем краю экрана. Оно росло на глазах, и последние его цифры мелькали с такой частотой, что видна была лишь дрожь как бы пчелиного крылышка.

– Вы все продумали, да?

– По крайней мере мы старались.

Наступила тишина. Прохладная, драгоценная тишина. Джон вспомнил о своей архитекторше, изящной светловолосой женщине, которая просто горела от жажды деятельности, как она показывала ему эскизы внутреннего обустройства важнейших помещений виллы. Все, что от него требовалось, – ткнуть пальцем в те рисунки, которые нравились ему больше всего (а нравились ему все, женщина была гениальная) и сказать: «Вот это!» – и подписать соответствующие списки оборудования и мебели. С того времени колонны рабочих были заняты тем, что проводили в жизнь ее эскизы, придавая его дому изысканную элегантность, так что ему даже думать об этом больше не приходилось.

И сколько бы это ни стоило, число внизу экрана неудержимо продолжало расти.

* * *

Солнце в Портесето стояло низко над горизонтом, позолотив море, когда вдали показалась яхта. У Джона перехватило дыхание, так грациозно скользил белоснежный стройный корпус этого судна. Даже Эдуардо, который еще по дороге сюда рассуждал вслух, что надо как следует взвесить, не построить ли в будущем большую яхту на заказ, тут восторженно хлопнул его по плечу.

– Вон она! – ликующе воскликнул он.

– Да, – прошептал Джон. Она была чудесная и каким-то образом казалась больше, чем он помнил ее по осмотру в Каннах. Яхта бесконечно долго скользила мимо них, причаливая. На корме теперь развевался итальянский флаг вместо английского, за кормой под натянутым брезентом виднелась шлюпка, а на верхней палубе стоял вертолет, словно готовое к взлету насекомое. Молодой человек в парадной форме помахал им со второй палубы, и они помахали ему в ответ.

В мгновение ока корабль пришвартовался, и был спущен трап. Когда они поднялись на борт, навстречу им вышел капитан, француз лет сорока по имени Алан Броссар, с которым они уже успели познакомиться в Каннах, он отдал им честь, а потом поздоровался с ними за руку.

– Вы наверняка захотите сейчас же выйти в море, – сказал он по-английски с сильным французским акцентом. – Я прикажу погрузить ваши вещи, и мы можем отчалить и полюбоваться закатом в море.

Взмах руки, и перед ними вырос как из-под земли молодой человек, который раньше махал им с палубы. Джон отдал ему ключ от того, что у «Феррари» служило багажником, и они последовали за капитаном, совершая обход корабля.

Он не ожидал, что новая встреча с яхтой окажет на него такое сильное воздействие. Все дышало простором. Когда они вошли в светлый, уютно освещенный салон, он не мог удержаться, чтобы не потрогать пальцами обшивку стен из тонко текстурированной древесины и не погладить спинку софы, которая вместе с элегантными креслами и стеклянными столиками образовала отдельный уголок для отдыха. По ним были разложены подходящие по цвету шелковые подушки с индийскими мотивами. Дорогого вида лампы от Тиффани с тяжелыми золочеными ножками стояли на приставных столиках из бело-серого мрамора. Стены столовой были обшиты инкрустированными панелями, отполированными настолько безупречно, что в них отражался античный, накрытый с серебром и хрусталем обеденный стол. Большие окна открывали обширный вид на море, к которому устало клонилось огненно-красное солнце.

Это был плавучий дворец. В этих стенах можно было экранизировать любую сказку из «Тысячи и одной ночи».

По пути на мостик – перила трапов, кстати, были позолоченные, потому что, говоря словами маклера, «латунь приходится начищать каждый день, а золото нет», – они прошли мимо места, на котором осталось название яхты, данное ей предыдущим владельцем, английским бизнесменом: Shangri-La. Буквы не были удалены со стены, а лишь покрыты сверху белой краской.

– Я хочу, чтоб это отсюда убрали, – сказал Джон, ткнув в надпись пальцем.

– Pas de probleme, – заверил капитан. – Я велю это устранить. Вы хотите дать кораблю другое название?

– Да, – кивнул Джон и посмотрел на море, которое постепенно становилось темнее. – Он должен называться «Прорицание».

## 12

Посыльный из почтового отделения позвонил в дверь, ни свет ни заря подняв Марвина из постели.

– Права, паспорт или какой-нибудь документ, где была бы ваша фотография и полное имя, заверенное печатью, – потребовал посыльный скучающим тоном, зажав пакет под мышкой.

– О, господи, – проворчал Марвин, еще не продрав глаза, – я здесь живу. Неужто этого не видно?

– Мне очень жаль. Ценная посылка. Мы подчиняемся предписаниям почтового министерства.

Марвин прикинул в уме, не захлопнуть ли дверь у него перед носом, но любопытство, кто бы это во всем свете мог послать ему ценную посылку, – а как звучало: Ценная посылка! – возобладало. Он нырнул назад в свою комнату и достал права, не без опасения, что в такое время суток будет не похож на свою фотографию и все усилия окажутся напрасными. Но почтальон удовлетворился тем, что переписал номер прав, и попросил Марвина расписаться, и пакет оказался у него в руках. Пока он изучал адрес и имя отправителя, внизу уже взревел мотор отъезжающей рассыльной машины.

– Джон? – прочитал Марвин с безграничным недоумением. – Джон Фонтанелли из Флоренции. Разрази меня гром!

О сне уже нечего было и думать. Он захлопнул дверь, унес пакет на кухню и взял нож, чтобы вскрыть посылку.

В коробке, тщательно упакованный в стиропор, лежал мобильный телефон.

– Что бы это значило? – недоверчиво буркнул Марвин. Еще раз перепроверил адрес. Ошибки не было. Еще и крестиком было помечено «Доставить до 9 часов». – Он что, собрался меня пытать, что ли?

Он извлек аппарат. К нему скотчем была прикреплена сложенная почтовая карточка. Он отлепил и развернул ее.

> «Привет, Марвин,

– было там написано несомненно почерком Джона. –

> Батарея заряжена, чип вставлен, PIN-код 1595. Включи и жди моего звонка. Привет, Джон».

– Что за черт? – Марвин взглянул на часы. Без одной минуты девять. – Может, я все еще сплю?

Но он нажал на зеленую кнопку. Телефон пискнул, ожил и запросил ввести код, который принял с повторным писком и надписью на дисплее: «Готово».

Ровно в девять он зазвонил.

– А я думал, что так бывает только в кино, – пролепетал Марвин, качая головой.

Он нажал кнопку с изображением поднятой трубки и с любопытством поднес трубку к уху.

– Алло?

– Привет, Марвин! – радостно крикнул Джон. – Это я, Джон.

Марвин набрал воздуха:

– Слушай, ну как вообще, нормально? И что это за прикол?

– Но до тебя же не дозвониться, – смеясь сказал Джон. – Твой телефон стабильно отключен за неуплату, как же иначе я мог с тобой поговорить?

– Ну ты даешь! – выругался Марвин, все еще ничего не понимая. – Я сам себе кажусь Джеймсом Бондом. Итак, кого я должен замочить?

– Ты уже заглянул под упаковку? Там должен лежать конверт с тысячью долларов и авиабилет.

– Это уже лучше. – Он поднял стиропоровую подложку. Там лежал конверт. – Да, он здесь. Момент! – Он отложил телефон и надорвал конверт. Целая куча долларовых купюр и билет первого класса во Флоренцию, выписанный на имя Марвина Коупленда. – Похоже на то, что я должен навестить тебя или как?

– Да, но прежде я хотел бы тебя попросить об одном одолжении.

– Ничего на этом свете не бывает даром, – вздохнул Марвин. – О'кей, говори.

– Помнишь мои наручные часы?

– Твои наручные часы? Нет. Я даже мог бы поклясться, что у тебя их не было.

– Да у меня их и не было. Я сдал их в ломбард в Манхэттене. Проблема в том, что часы – подарок моего отца, квитанцию из ломбарда я потерял, а срок хранения истекает в пятницу на следующей неделе.

Это было уже многовато для раннего утреннего часа.

– Помедленнее, – попросил Марвин, – я должен записать. – Он извлек карандаш из полупустой кофейной чашки, вытер его о невыразимо липкое кухонное полотенце, потом достал из мусорного ведра пустую коробку от кукурузных хлопьев и оторвал от нее кусочек так, чтобы на внутренней его стороне можно было писать. Снова поднес трубку к уху: – Ну, давай по порядку. Где этот ломбард, как выглядят часы и по какому номеру я могу тебе позвонить?

* * *

Когда после телефонного разговора с Марвином Джон вернулся на солнечную палубу, уже можно было различить южнофранцузское побережье – в виде тонкой, серо-коричневой линии на горизонте. Стюард накрывал столик под навесом от солнца для послеобеденного кофе. На небе показались первые чайки.

– Нам нужно определиться, в Ниццу мы едем или в Канны, – сказал Эдуардо. – В Ницце есть один хороший ресторан, в котором я никогда не прочь поужинать. Как ты думаешь?

– Почему нет? – Джон подошел к перилам и остановился рядом с Эдуардо. Со вчерашнего вечера они обогнули Корсику и теперь курсировали в Лигурийском море. Это была неторопливая поездка, Средиземное море простиралось перед ними, серебристо-голубое, без единой волны. – Звучит заманчиво.

Час спустя на небе показалась темная точка, которая оказалась не чайкой, а вертолетом. Вначале они не обратили внимания на его нарастающий шум, но вертолет целенаправленно приближался к ним, и стало невозможно не глянуть, в чем дело.

– Кажется, пресса, – информировал их Броссар по бортовому телефону. – На заднем сиденье видно человека, увешанного камерами и телеобъективами.

Джон скривился.

– Бортовой пушки у нас, как я понял, нет?

Как разъяренная оса, вертолет кружил над «Прорицанием», совершая такие пируэты, что оставалось только удивляться, как человеку на заднем сиденье удается фотографировать, не вывалившись в открытую дверцу. В конце концов он заснял все, что хотел, и машина удалилась в сторону материка.

– Стоит ли нам думать о ресторане? – спросил Джон, глядя ему вслед. – Без охраны-то?

– Несколько человек из команды имеют достаточно внушительный вид, они могут нас сопровождать, – сказал Эдуардо. – Не будем же мы из-за них портить себе день?

– Это уже начинает действовать мне на нервы. И что они все во мне находят?

Эдуардо засмеялся.

– Ты богат, значит, интересен. Деньги сексуально привлекательны, мой дорогой. Кстати, ты, на мой взгляд, недостаточно этим пользуешься.

– А я что, должен? – Джон осматривал береговую линию, смело проложенные по скалам дороги и дома, похожие на белые вкрапления.

– Послушай, тьме женщин не терпится узнать, каково это – переспать с миллиардером.

– Как с любым другим мужчиной.

– Ну, естественно, но делать выводы предоставь им самим. – Эдуардо взял трубку бортового телефона. – Я вижу, тебе надо пройти курс искусства наслаждения жизнью. Сейчас я позвоню в ресторан, чтобы они прислали за нами машину. Как я слышал, там у них тусуются вообще одни миллионеры; поэтому я думаю, что они умеют держать прессу на дистанции. И оттянемся. – Это звучало как приказ.

Когда они причалили, на пирсе уже толпились репортеры. Когда «Прорицание» пришвартовалось, их стало еще больше, и четверо дюжих матросов из команды с трудом прокладывали путь к машине. В давке участвовало даже телевидение.

Водитель присланного лимузина хорошо ориентировался в Ницце и, судя по всему, был из бывших гонщиков; по крайней мере им удалось оторваться от преследователей, которые частично были на мощных и подвижных мотоциклах. Когда они подъехали к ресторану, все было уже спокойно, тихо и солнце готовило для них чудный вечер на террасе.

Ресторан оказался при отеле высшего разряда, старом, элегантном, изысканно обставленном, со сказочным видом на бухту – то есть место, думал Джон, в котором невозможно не наслаждаться ужином. К его немалому удивлению, он заметил за соседним столиком четверых пожилых мужчин, несомненно застарелых мультимиллионеров, которым этот фокус все же удавался. Белое вино было не той температуры. Мясо было жестковатое, а овощи мягковатые, то есть радоваться было нечему. Один из них поднял палец примерно до уровня своего брюзгливо опущенного подбородка, и не прошло и тридцати секунд, как перед ними возник официант – боже мой, что же это сделалось с миром? Джон не понимал по-французски, но чтобы истолковать изъявление недовольства, доносившееся от соседнего столика, никаких познаний и не требовалось. Оглядевшись, он заметил похожую атмосферу во всем помещении. Как будто каждый только и выискивал, в чем бы ему разочароваться. И хоть они все тут миллионеры, не было среди них ни одного радостного или хотя бы благодушного лица. При том, что еда была отменная.

– Peccato, – сдержанно сказал Эдуардо. – Не на что посмотреть.

– Да уж. Если я когда-нибудь стану таким, как эти, – попросил Джон, – то пристрели меня, пожалуйста.

* * *

Полночь. Джон закрыл за собой дверь комнаты, сознавая, что это одна из последних его ночей здесь, под крышей дома Вакки. Он снял свой блейзер, повесил его на плечики и теперь наслаждался чувством твердой почвы под ногами.

В Ницце они выдержали не долго. После десерта и захода солнца вернулись на корабль, а обратный путь до Портесето на полном ходу занял немногим больше четырех часов.

Он только собрался снять туфли, как зазвонил телефон. Наверное, Марвин, подумал Джон и запрыгал к аппарату на одной ноге. В Нью-Йорке было шесть вечера.

Но это был незнакомец.

– Я хотел вас поздравить, – насмешливо сказал он. – С вашей новой яхтой.

– Спасибо, – сказал Джон. Это уже не впечатляло его. Возможно, по французскому телевидению прошел репортаж.

– Красивая яхта. Можно спросить, во что она вам обошлась? Миллионов двадцать, навскидку. Или все тридцать?

– Чего вы хотите? – неприветливо спросил Джон.

– Хочу сделать вам несколько предложений насчет ваших следующих покупок.

– Я весь внимание.

– Теперь у вас есть дом и яхта. Я не буду вгонять вас в скуку очевидными соображениями, что надо обзавестись жилищем и в других частях света; об этом вы и сами уже подумали. Но вы могли упустить вариант с замком. Есть в Европе множество настоящих старых замков, и какие-то из них, бывает, продаются, вы это знали? Естественно, придется вложить еще несколько миллионов, прежде чем они приобретут достойный вид, но это уже не проблема. Другой возможностью было бы приобретение футбольного клуба или чего-то в этом роде – вы еще пока не думали об этом? Тогда можно будет покупать и продавать за многие миллионы игроков и добиваться удовлетворения, все выше поднимаясь по турнирной таблице. Или начать формировать коллекцию – старинные картины, писанные маслом, например Ван Гог, Пикассо, Моне. Или ценные украшения. Антиквариат. Тут приключение – не только поиск и покупка, но и устройство подходящих сейфов, заключение страховых сделок и так далее, все это поможет вам держаться в тонусе. – Он замолк. – Нужны вам еще какие-нибудь подсказки?

Джон потирал переносицу. Он устал.

– Зачем вы мне все это рассказываете?

– Чтобы привлечь ваше внимание к тому, что вы достаточно богаты, чтобы весь остаток жизни покупать какие-нибудь побрякушки. Но тем самым, – продолжал он, – вы только отдалитесь от предсказания Джакомо Фонтанелли.

– Вы звоните мне в полночь, чтобы сказать это?

– Раньше вас не было, а кто-то ведь должен вам это сказать.

– Для чего вся эта игра в прятки? Почему вы мне не скажете, кто вы?

Мгновение тишины.

– Поверьте мне, однажды вы поймете, что я не мог действовать иначе, – пообещал незнакомец. – При условии, что однажды мы встретимся, и я вам все объясню. Если нет, то вы всю жизнь будете задаваться вопросом, что же я мог вам сказать.

– Что все это значит?

– Ведь вы переезжаете, так? Я хочу, чтобы вы дали мне ваш будущий номер телефона.

Джон почувствовал, как трубка в его руке стала влажной. Сейчас у него была хорошая возможность отвязаться от незнакомца. Достаточно сказать ему неправильный номер. Очень просто.

– Вы должны знать еще одну вещь, Джон, – продолжал низкий голос из ниоткуда. – Я человек, который знает о вас больше, чем вы сами. Я знаю, в чем состоит ваша истинная задача, и знаю, как с нею справиться. Вы можете сейчас порвать со мной контакт, если абсолютно уверены, что вам ни о чем не придется меня спрашивать.

Больше он ничего не добавил. Наступила тишина, которая длилась бесконечно долго.

Джон смотрел в пустоту перед собой, ничего не видел и не знал, что ему делать. Конечно, это был просто ловкий прием, но… с другой стороны… Он ведь может в любой момент сменить номер телефона, если ему это осточертеет.

Он выдвинул ящик ночного столика. Первым ему под руку подвернулось письмо из колледжа Хопкинса, потом просительное письмо, в котором речь шла об исчезновении видов. Его он прихватил с собой, видимо, по недосмотру. Наконец он нашел и конверт с уведомлением от Телекома.

– Итак, – сказал он и откашлялся, чтобы вернуть себе голос, – мой новый номер – записывайте…

* * *

Эдуардо подбил его на следующий выход в море на яхте, и когда прибыл к назначенному времени на пристань Портесето, с ним была девушка.

– Константина Вольпе, – представил он ее, – мы вместе учились. Надеюсь, тебе не очень помешает, что я пригласил ее поехать с нами?

Джон уставился на Эдуардо, в ухмылке которого отчетливо читались своднические намерения, потом посмотрел на женщину. Она решительно заслуживала интереса. С трудом верилось, что Эдуардо водится с такими женщинами. С трудом верилось, что такие женщины изучают юриспруденцию вместо того, чтобы сразу стать богатыми и знаменитыми топ-моделями. У Константины были длинные черные волосы, которые морской ветер постоянно задувал ей на лицо с зелеными большими глазами и неправдоподобными губами. И фигура вполне подходила для того, чтобы отключить рассудок здорового мужчины. Джону пришлось откашляться, прежде чем он смог что-нибудь сказать, но и сказать он смог только беспомощное «Добро пожаловать на борт» да неуклюжее «Очень рад познакомиться».

И у всего экипажа глаза на лоб полезли. Стюард, сервируя шампанское для знакомства, не мог отвести от нее взгляда. Капитан лично покинул рубку, чтобы ее приветствовать.

Madame Constantino, повторял он; при этом он, как показалось Джону, больше обычного припадал на свой французский акцент.

«Прорицание» вышло в море и встало на якорь в устье бухты Портесето, в живописной близости к скалистому мысу, на котором гнездились чайки. На корме смонтировали трап для купания, водяную горку и трамплин, и день отдыха на море начался.

Каюта Джона была в самом носу судна, и путь оттуда был самый долгий. Поэтому, выйдя на купальную палубу, он не удивился, что Константина уже сидела на полотенце в миниатюрном черном бикини и втирала в кожу крем. Его скорее удивило, где пропадает Эдуардо.

– Не будете ли вы так любезны намазать мне спину? – попросила она, так вскинув взгляд, что он снова превратился в неловкого подростка-школьника.

– Да, конечно. – Его ли это голос? А, была не была. Он взял из ее рук тюбик и приступил к исполнению, размазывая ей по спине белую массу.

– Пожалуйста, и под бретельками тоже, – подала она голос и предложила: – Может, расстегнуть?

– Не надо, – поспешно заверил Джон. – Я справлюсь и так.

У него пресекалось дыхание, когда он скользящими руками заезжал ей под лифчик. Как далеко он может зайти по бокам, чтобы добраться до груди? И куда вообще запропастился этот Эдуардо? Солнце припекало, на лучистой белой палубе все плавилось, запах ее кожи смешивался с ароматом крема.

– Спасибо, – закончила она процедуру. – Теперь давайте я вас.

Джон был рад, что лежал на животе, когда она оглаживала его спину. Ему пришлось еще довольно долго оставаться на животе и после того, как она закончила втирать крем. К счастью, наконец-то появился Эдуардо и отвлек ее внимание.

Вначале они спустились к воде по трапу, медленно и осторожно, потому что вода была холодная. При погружении захватывало дух, но потом все было великолепно – плавать, чувствовать под собой глубину, бескрайнюю даль вокруг и огромный, сияющий корабль под боком.

Они скатывались по горке в воду, с визгом и воплями, как маленькие дети, а Эдуардо отважился прыгнуть вниз головой с трамплина.

Потом, усталые и остывшие, они лежали на жаркой купальной палубе на полотенцах. Корабль покачивался на волнах, и их убаюкало до блаженной дремы. Солнце согревало и пронизывало кожу. Все утратило свое значение – и огромное состояние, и пророчество, не осталось ничего, кроме этого дня, дрожащего зноя и криков чаек в бесконечной синеве.

– У нас на борту есть и водные лыжи, – встрепенулся Эдуардо. – Кто-нибудь хочет покататься на водных лыжах?

– Нет, спасибо, – сонно пролепетала Константина. – Обо мне не беспокойтесь.

– Я тоже нет, – проворчал Джон, который никогда в жизни не катался на водных лыжах и до этого мгновения даже никогда о них не думал.

– Вы сами не знаете, что теряете, – ответил Эдуардо и поднялся.

Его идея привела в движение всю команду и разогнала тишину и спокойствие. На воду спустили шлюпку, достали лыжи, закрепили фал, и вскоре лодка понеслась по волнам, а Эдуардо на лыжах вслед за ней.

– Значит, вы тоже адвокат? – спросил Джон, пытаясь начать беседу, раз уж они остались одни.

Константина отвела со лба волосы и улыбнулась.

– Чтобы быть точной, я работаю референтом в прокуратуре. Я подозреваю, что Эдуардо поддерживает со мной контакт ради информации из вражеского лагеря.

Это подозрение Джон не очень разделял, но ничего не сказал, потому что ничего умного не пришло ему в голову.

– Красивый корабль, – сказала Константина.

– Да, – кивнул Джон. – Это правда.

– И хорошо тут валяться, когда все море в твоем распоряжении.

– Да. – Он сам себе уже казался идиотом.

Как будто специально ему на выручку явился стюард с телефонной трубкой:

– Просят к телефону синьора Вакки.

Они вскочили, маша руками и крича, и шлюпка вскоре причалила. Эдуардо, казалось, уже знал, в чем дело, потому что взял трубку с самым безмятежным выражением лица.

– Pronto! – сказал он и некоторое время слушал. – И где он сейчас? Да. Понял. Нет, ничего не предпринимайте. Я приеду немедленно.

– Какая жалость, – сказал он им, отдав трубку стюарду, – придется ехать во Флоренцию. Один из немногих случаев, да что там, единственный… с освобождением под залог и так далее… Я должен немедленно вмешаться.

– Как жалко уезжать! – воскликнула Константина. – Когда здесь так хорошо!..

– Нет, нет, вы, конечно, оставайтесь здесь, – поспешно ответил Эдуардо. – Меня отвезут в Портесето на шлюпке, это недалеко. Я только оденусь.

И он прошлепал мокрыми ступнями в салон, а Джон недоверчиво смотрел ему вслед. Все произошло слишком уж отрепетированно. Этот пройдоха…

– Все подстроено! – прошипел он Эдуардо.

Тот осклабился:

– Тс-с! Будь же гостеприимным хозяином!..

Шлюпка умчалась в сторону берега, и Джон смотрел ей вслед со странным ощущением в чреслах, будто они уже больше него знали о том, что произойдет.

Он снова сел на свое полотенце, избегая смотреть в сторону Константины. Она тоже села, оперлась на локоть, и ее налитые груди показались во всей своей красе.

– Жарковато здесь, на солнцепеке, вы не находите? – спросила она нежным голосом, который никак не мог принадлежать будущему прокурору.

– Да, – сказал он глухо. – Жарковато.

– Может, спустимся вниз?

– Если хотите…

В салоне было приятно прохладно и благодатно сумеречно после слепящего солнечного света.

– Может, покажете мне корабль? – попросила Константина.

– Да, с удовольствием. Что бы вы хотели увидеть? – спросил Джон, думая о рубке, машинном отделении или о камбузе.

Константина подняла на него свои большие глаза.

– Я бы хотела взглянуть, как выглядит ваша каюта.

Вон оно как. Джон только кивнул и пошел впереди. Его каюта. Его коллекция марок. Неужто его можно так запросто свести с кем угодно?

Они шли по длинному коридору, по коврам, под позолоченными светильниками. Все оплачено деньгами, которые делают его таким сексуально привлекательным.

Но, может, все это ему лишь почудилось? Мужчины ведь предрасположены в отношении женщины видеть то, что они хотят видеть, а?

– Это здесь, – сказал он и открыл дверь.

– С ума сойти, – ахнула она и огляделась, повернулась вокруг своей оси, чтобы полюбоваться обстановкой, драгоценными стенными шкафами, потолком, обтянутым кожей, искусным рассеянным освещением. – И круглая кровать! – Она опустилась на нее, на эту безумную, огромную кровать, похожую на лужайку для игр какого-нибудь арабского владыки, по-кошачьи изогнулась на шелковом покрывале, и у Джона отвисла челюсть.

Она замерла, подняла голову, зафиксировала его своим загадочным взглядом, потянулась руками за спину, расстегнула и сняла верхнюю часть купальника.

Джон неотрывно смотрел на нее. Каждая клетка его тела горела, прокаленная солнцем. Или от желания? Трудно различить. Сколько времени прошло с тех пор, как он последний раз спал с женщиной? Много. Месяцы.

– Что… – начал он, облизнул губы, снова начал, пересохшим, еле слышным голосом: – Что вы делаете?..

Она не сводила с него пристального взгляда, потом упала навзничь, стянула свои трусики – через бедра, через колени, через лодыжки.

Джон чувствовал, как колотится его сердце, как бьется кровь – в жилах, в голове, в его мужских частях, и голос, который кричал ему, что все это сговор, сводничество, был едва слышен в гуле крови и стуке сердца. Она лежала, простершись, длинноногая, длинноволосая, нагая, желанная. К черту Эдуардо со всем его мухлежом. К черту! Все это шито белыми нитками, подстроено, обговорено. И как она прогнулась в спине, как кошка. И как он на нее смотрел. Как она пахла солнцем, морской солью, солнечным кремом. И как она блестела там, где раскрылись ее ноги…

К черту все сомнения и рассуждения, думал Джон, тоже стягивая с себя плавки.

## 13

Ему снилось, что его кровать покачивается, и когда он очнулся со слипшимися глазами, она продолжала покачиваться. Его большая, круглая кровать. Джон приподнялся и сообразил, что он все еще на корабле. И обнаженная рука рядом с ним, и черные волосы, которые расползлись по белым шелковым простыням, как щупальца осьминога, доказывали ему, что все это был вовсе не сон.

Она проснулась оттого, что он привстал, и посмотрела на него своими бездонными зелеными глазами.

– Buongiorno, – пролепетала она заспанным голоском.

– Buongiorno, – скупо ответил Джон, все еще не придя в себя. Он повернулся на бок, взял телефон, лежавший на изголовье кровати, и набрал номер рубки. – Броссар, где мы? – спросил он.

– Все там же, где вчера встали на якорь, сэр, – ответил капитан. Почудилось Джону или действительно голос француза звучал отчетливо уважительнее, чем до этого?

«Это оттого, что я спал с Константиной», – промелькнуло в голове Джона. Она приподнялась на локте, и грудь ее опять предстала в наивыгоднейшем свете. От нее захватывало дух. Она вся была приглашение повторить волшебство вчерашнего вечера, зарыться в нее до полного растворения и изнеможения. Он мог это сделать. И почему бы нет? Здесь было его царство, здесь он был неограниченный владыка, здесь происходило то, чего хотел он.

– Броссар?

– Да, сэр?

Его язык еле повернулся, чтобы совершить предательство всех желаний его собственного тела.

– Возвращаемся в Портесето.

– Как вам будет угодно, сэр.

На лице Константины отразилось недоумение, почти боль, когда он положил трубку.

– Я тебе не нравлюсь? – тихо спросила она. Ее грудь слегка качнулась в сторону, отчего все тело Джона вожделенно содрогнулось. Ему пришлось отвернуться.

– Нравишься, – глухо сказал он. – Ты безумно сексуальная и волнуешь меня больше, чем любая другая женщина, которую я когда-либо видел. Проблема лишь в том, – продолжал он, снова повернувшись и глядя ей в глаза, – что я не люблю тебя.

Она подняла брови.

– Я не люблю тебя, – повторил он. – Нисколько. Вчера все было прекрасно, умопомрачительно, но сегодня утром я проснулся с чувством, что сделал что-то не то. А я не хочу просыпаться с таким чувством, тебе это понятно?

Константина натянула простыню себе на грудь и кивнула.

– Да. – Она изучающее смотрела ему в лицо. – Я не знала, что есть мужчины, для которых это важно.

Джон вздохнул:

– Я тоже обнаружил это только сегодня.

* * *

Переезд проходил без сучка и задоринки. Джону пришлось лишь уложить сумку со своими документами и бумагами, об остальном позаботились перевозчики. Он простился со всеми, выслушал несколько добрых напутствий патрона, сердечные пожелания от Альберто, не такие сердечные, но несомненно искренние – от Грегорио, а Эдуардо его и так сопровождал, чтобы организовать вечеринку в честь новоселья. По дороге он пообещал его как следует поколотить, если он еще раз устроит что-нибудь подобное с Константиной.

Вооруженные охранники с собаками тоже переехали в Портесето и учинили там тревогу среди персонала, занятого подготовкой к вечеринке. Архитекторша, ожидавшая его у входа, тоже нервничала из-за того, что сдавала ему готовый объект. Во время обхода виллы она так прижимала к себе свою папку с документами, будто в ней был стимулятор ее сердца.

Джон велел показать ему все, и все ему нравилось. Плавательный бассейн на нижнем этаже, из которого было видно море, сообщался через подвижную разделительную стенку с ванной-джакузи. Многочисленные комнаты для гостей были оформлены по-разному: одна в английском колониальном стиле, другая представляла собой композицию из современного итальянского дизайна, следующая являлась студией в дальневосточном стиле дзен. Кухня сверкала новейшими приборами из нержавеющей стали, из столовой не хотелось выходить, а салон с волшебным видом был как сновидение. Было почти слышно, как у архитекторши с каждым одобрительным кивком хозяина падал с сердца очередной камень.

После того как он поставил свою подпись на акте приема работ и архитекторша распрощалась, появился Джереми и сказал, что сейчас, если это не противоречит его планам на сегодня, он, Джереми, мог бы представить ему весь персонал виллы.

– Не противоречит, – кивнул Джон.

Джереми был настоящий английский дворецкий. Собственно, он был испанец – по паспорту он значился не Джереми, а Джавьер, – но поскольку он закончил Ivor Spencer International School for Butler Administrators, он был больше британцем, чем сам герцог Эдинбургский. Нашел его Эдуардо, и тот произвел на Джона такое впечатление, что ему было доверено набрать остальной персонал по своему усмотрению, ведь все равно им придется работать под его началом.

Джон познакомился со всеми. Густав, французский повар, обладал заразительно хорошим настроением; София, экономка, происходила из Неаполя и до сих пор работала только в высокородных домах, это она подчеркнула; Франциска, горничная, бледное миниатюрное создание, едва осмеливалась поднять на него глаза, а улыбнуться рисковала не дольше, чем на одну секунду; и, наконец, непривычное: садовница. Ее звали Мария, она ухаживала за несколькими садами по соседству и жила в собственной квартире в центре Портесето, что было очень удобно, поскольку при вилле, если не считать домика привратника, занятого службой охраны, было всего четыре служебных квартиры.

– Чудесно, – сказал Джон, улыбнулся и пожелал себе избавиться от чувства, что он актер, который играет роль богатого человека.

* * *

Кто-то составил в его спальне штабелем коробки с вещами из Нью-Йорка. Он про них уже почти забыл. Он снял верхнюю коробку, стянул клейкую ленту и, забавляясь, извлек на свет божий кухонную посуду, которой пользовался годами и которая теперь, после нескольких недель богатства, показалась ему законченным хламом. Узор на тарелках был назойливый и дешевый, вилки и ножи – какие-то жестянки, чашки – с выщербленными краями. Кастрюли: металлолом, годный разве что под корм собакам. И стоило все это везти сюда через всю Атлантику!

Он отставил коробку в сторону. Выкинуть. Прошлое. Но потом снова раскрыл ее, еще раз взял одну из своих старых тарелок и стал ее разглядывать, будто это была археологическая находка.

Как могло получиться, что целые годы эта тарелка была для него хороша, а сейчас он счел бы для себя возмутительным, если бы ему пришлось из нее есть? Что с ним случилось? Если он больше не может вернуться туда, откуда пришел, это значит, что он стал пленником богатства, зависимым от роскоши и денег. Неужто в один прекрасный день он продал бы свою душу, лишь бы никогда больше не разогревать себе гороховый суп в жестяной кастрюле?

Он открыл другую коробку. Их было не так много. Все его добро, нажитое к двадцати восьми годам, могло целиком поместиться в «Форде пикап». А вот рисовальные принадлежности. Засохшие краски в заляпанных банках, кисти, которые он вовремя не промыл, и теперь они задеревенели, пустые бутылочки, из которых испарился терпентин. Холст с начатым наброском. И целая коробка неиспользованных тюбиков с масляными красками! Как они тут оказались?

Распорядиться, чтобы коробки спустили в подвал? Как знать, что будет? Вдруг однажды все кончится, и придется ему погрузить в машину то, что было его, и убраться восвояси, на волю: никому ничего не должен, никому ничем не обязан. Вот именно. Так он и сделает.

А где-то еще должны быть его книги, они могут ему понадобиться. И его записная книжечка с адресами. Коробка с письмами. Фотографии. Он перерыл коробки, которые были упакованы хоть и аккуратно, но бессистемно. Странное чувство – вытащить старые джинсы или растоптанные кроссовки. Его черно-красную клетчатую рубашку, купленную на толкучке за три доллара. Некоторые пуговицы он пришивал сам, Сара показала ему, как это делается. На рукавах заплатки, поставленные еще его матерью, почти совсем незаметные.

Так он перерывал одно воспоминание за другим, извлекая их из коробок и из своей памяти, пока в комнату неожиданно не ворвался Эдуардо.

– Ах, вот ты где, – воскликнул он в радостном возбуждении. – Ты что, весь день хочешь проторчать здесь со своим старым барахлом? Тебя гости ждут!

В комнату за ним ворвался дальний шум музыки, звона бокалов и беспорядочного гула голосов.

Его гости? Это были гости Эдуардо. Это он зазвал их сюда. Молодые художники, молодые бизнесмены, молодые университетские доценты. Он не знал здесь ни души, за исключением Константины, которую заметил перед этим в саду: она флиртовала с мужчиной, одетым во все черное, и он не почувствовал потребности непременно с ней встретиться.

– Да, – сказал Джон. – Может, и проторчу тут целый день с барахлом.

– Нет-нет, ты этого не сделаешь. Это ведь твоя вечеринка, парень! Это твои гости, они подъедают все из твоего холодильника и опустошают твой дом, так что хотя бы поздоровайся с ними. А то и познакомишься с кем, вдруг пригодится?

– У меня сейчас настроение не для вечеринки.

– Ну-ну. Чья это была идея? Кто сказал: Эдуардо, давай устроим новоселье?

– Да, я помню. Это была ошибка. Все эти продолжительные вечеринки – совсем не то, о чем говорилось в предсказании.

Эдуардо уставился на него так, будто тот уронил ему на ногу наковальню.

– Эй, парень! – вскричал он, вращая глазами. – Что ты несешь? – Он погрозил ему полупустым бокалом шампанского. – Я знаю, в чем дело. Ты заразился. Это тебя поразил вирус Вакки.

– Только потому, что я не хочу превращаться в элитарного плейбоя, а хочу жить по-своему?

Полупьяное движение рукой, немного шампанского даже выплеснулось:

– Кончай, – скомандовал Эдуардо. – Даю тебе полчаса на то, чтобы переодеться и привести себя в хорошее настроение. Иначе я натравлю на тебя Константину.

Он захихикал над этой мыслью, вышел за дверь и оставил Джона в милосердной тишине.

* * *

После того как Марвин приземлился в аэропорту Флоренции и прошел паспортный контроль, у него еще целая вечность ушла на поиск таксиста, который хотя бы немного говорил по-английски, и тот, глянув на бумажку с адресом, потребовал плату вперед. Доллары его успокоили. Поскольку вызволение из ломбарда часов Джона обошлось ему всего в пятьдесят долларов, денег у него оставалось достаточно. Несмотря на некоторые накладные расходы, которые Марвин разрешил себе в дороге и накануне.

Они немного проехали по автобану, потом одна за другой пошли узкие дороги, штопором ввинчиваясь в ландшафт. Как можно было строить такие дороги, для Марвина так и осталось загадкой. Каждая встречная машина превращалась в драму, а когда они проезжали какую-нибудь деревню, ему казалось, что они едут прямо сквозь их комнаты. Вся эта Европа – континент архитектуры кукольных домиков.

Наконец на горизонте показалась голубая полоса моря, и они начали плавный спуск. Прогромыхав, сигналя, через древний городишко с портом, полным роскошных яхт, таксист остановился на углу и спросил дорогу у старой карги, а пять минут спустя они оказались в квартале вилл, и, как и полагалось, машина остановилась у самой большой из них.

Марвин сунул водителю еще двадцать долларов, закинул за плечо рюкзак и побрел к имению. У входа было припарковано множество машин из верхнего края ценовой шкалы. Новоселье, о котором Джон упоминал по телефону. Значит, он приехал как раз вовремя. Partytime, partytime – ну, сейчас он покажет этим типам, почем фунт лиха…

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru

# Примечания

1

При покупке одного второе бесплатно.

2

Скидка 50 %.