# Шанхайский синдром

Цю Сяолун

«Шанхайский синдром» – блестящий дебют в жанре детектива известного китайского писателя.

На окраине Шанхая в пластиковом мешке найден труп обнаженной юной девушки. Место, где обнаружили убитую, – заброшенное и труднодоступное. Улик никаких. Преступление из тех, которые называют нераскрываемыми. Но инспектор Чэнь не впадает в уныние. Одно плохо – всесильное министерство общественной безопасности давит на Чэня, мешая расследованию, так как жертва – известная на всю страну ударница труда. И все-таки решительный инспектор выходит на след убийцы…

> Посвящается Лицзюнь

## 1

Одиннадцатого мая 1990 года в 16.40 в захолустном канале Байли, примерно в двадцати километрах от Шанхая, был обнаружен труп.

Стоя рядом с телом, Гао Цзылин, капитан «Авангарда», три раза энергично сплюнул на землю, чтобы отогнать прочь злых духов. А ведь как хорошо начался день – со встречи старых друзей!

«Авангард», катер шанхайского речного патруля, оказался в этих краях по чистой случайности. Обычный маршрут Гао Цзылина пролегал далеко от этих мест. Отправиться сюда ему предложил Лю Голян, с которым Гао не виделся двадцать лет. В старших классах школы они были закадычными приятелями. Закончив школу в начале шестидесятых, Гао устроился на работу в Шанхае, а Лю поступил в институт в Пекине. Потом Лю распределили на работу в провинцию Цинхай, в центр ядерной физики. В годы культурной революции они потеряли друг друга из виду. Сейчас Лю приехал в Шанхай в командировку на одну из расположенных здесь американских фирм. Ради встречи с Гао он взял отгул. Оба друга заранее радовались встрече и с нетерпением ожидали ее.

Они встретились у моста Вайбайду, у места слияния рек Сучжоу и Хуанпу. Сегодня, в ясный солнечный день, водораздел был виден особенно четко. Сучжоу, загрязненная еще больше, чем Хуанпу, на фоне голубого неба походила на полосу черного брезента. Несмотря на легкий ветерок, от воды довольно сильно воняло. Гао не переставал извиняться: ему следовало по такому случаю выбрать место получше. Например, пригласить друга в чайный домик «Усинтин» в Старом городе. Они любовались бы карпами, которые плавают в рукотворном озере, и беседовали, попивая самый лучший чай из изысканных фарфоровых чашек под ненавязчивую музыку пипа и кунхоу[1]. Однако Гао не имел права отлучаться с «Авангарда»; никто из сослуживцев не согласился подменить его на сегодня.

Посмотрев на грязную воду, несшую груды всякого мусора – пластиковые бутылки, пустые пивные банки, коробки из-под еды, сигаретные пачки, – Лю предложил отправиться куда-нибудь порыбачить. Река сильно изменилась за прошедшие годы – в отличие от привычек обоих друзей. С юных лет их общей страстью была рыбалка.

– В Цинхае мне очень не хватало карасей, – признался Лю.

Гао с радостью согласился с предложением друга. Начальству можно объяснить, что вниз по течению он отправился с обычной патрульной инспекцией. Кроме того, приятно было продемонстрировать другу свое искусство. Он предложил отправиться на канал Байли, расположенный вдали от основного русла Сучжоу, – в ста километрах к югу от моста Вайбайду. Местность ту еще не коснулись экономические реформы; рядом с каналом нет оживленных трасс. До ближайшей деревни километров пять. Путешествие до Байли оказалось, впрочем, не таким простым. После нефтеперегонного завода они вошли в узкую протоку. Местами было так мелко, что передвигаться нужно было с большой осторожностью. Им приходилось отталкивать болтавшиеся в воде ветки. Изрядно устав, они наконец добрались до темной полоски воды, скрытой водорослями и кустарником.

К счастью, рыбалка на Байли оказалась удачной – как и предсказывал Гао. Канал был узкий, но благодаря тому, что в прошлом месяце шли сильные дожди, воды в нем хватало. И рыбы было много, ведь вода в канале до сих пор оставалась относительно чистой. Не успели друзья закинуть удочки, как у обоих тут же клюнуло. Они вытягивали леску, снимали с крючка рыбин и бросали на дно катера; рыбы бились, раздувая жабры.

– Посмотри-ка, – сказал Лю, показывая на крупного окуня у себя под ногами. – С полкило будет!

– Здорово, – кивнул Гао. – Сегодня ты приносишь нам удачу.

В следующий миг он тоже снял с крючка крупного окуня.

Радуясь их везению, он тут же снова забросил леску наметанным движением кисти. Не успел он подтянуть леску поближе к катеру, как удочка сильно дернулась. Удилище выгнулось, и в воздух взмыл огромный карп.

Времени на разговоры у них было немного. Время неслось стремительно; от блеска серебристой рыбьей чешуи слепило глаза. Сколько прошло времени – двадцать минут или двадцать лет? Гао и Лю будто вернулись в прежние золотые деньки. Два старшеклассника, сидя бок о бок, болтали, пили и ловили рыбу, и весь мир был у них на крючке.

– Почем сейчас караси? – спросил Лю, снимая с крючка улов. – Сколько стоит, к примеру, такая вот рыбина?

– По-моему, не меньше тридцати юаней за полкило.

– Здесь у меня килограмма два. Значит, больше ста юаней, верно? – Лю покачал головой. – Надо же! Мы здесь всего час, а я уже выловил больше своей недельной зарплаты.

– Шутишь! – отозвался Гао, снимая с крючка сине-жаберного солнечника. – Ты ведь уважаемый инженер-атомщик!

– И тем не менее. Мне надо было стать рыбаком и ловить к югу от реки Янцзы. – Лю вздохнул. – В Цинхае мы месяцами не видим рыбы.

Лю двадцать лет проработал в пустынном районе; по освященной веками традиции, в Праздник весны, то есть в Новый год по лунному календарю, местные крестьяне обязательно ставили на стол рыбу, вырезанную из дерева, так как иероглиф «рыба» также означает «достаток». Счастливый иероглиф для наступающего года. Обычай сохранился несмотря на то, что жители тех мест забыли самый вкус настоящей рыбы.

– Невероятно! – возмутился Гао. – Великий ученый, который делает атомные бомбы, зарабатывает меньше уличных торговцев, продающих «чайные яйца»[2]. Какой позор!

– Рыночная экономика, – отозвался Лю. – Страна меняется в нужном направлении. Народ сейчас живет гораздо лучше.

– Но ведь это несправедливо – то есть по отношению к тебе!

– Ну, мне сегодня особо жаловаться не на что. Кстати, догадываешься, почему я не писал тебе во времена культурной революции?

– Нет. А почему?

– Меня подвергли критике, как представителя буржуазной интеллигенции, и посадили на год. После освобождения я продолжал считаться неблагонадежным, вот и не хотел бросать на тебя тень.

– Прискорбно слышать. – Гао покачал головой. – Но тебе следовало дать мне знать. Все мои письма к тебе возвращались нераспечатанными. Я должен был догадаться!

– Сейчас все уже позади, – ответил Лю, – и вот мы вместе ловим рыбу – и пытаемся вернуть прошлое.

Гао решил поскорее сменить неприятную тему:

– Вот что я тебе скажу. Мы уже наловили достаточно рыбы для превосходного супа.

– Для превосходного… Ух ты, еще одна! – Лю с трудом подтягивал к себе пресноводного окуня – сантиметров тридцать пять – сорок.

– Моя старуха, хоть и из простых, замечательно готовит рыбный суп. С кусочками окорока Цзиньхуа, обвалянного в молотом черном перце, с зеленым луком… Ах, что за супчик!

– Мне не терпится поскорее познакомиться с ней.

– Ты для нее не чужой человек. Я часто показываю ей тебя на школьном снимке.

– На том снимке я на двадцать лет моложе, – возразил Лю. – Как она может узнать меня по школьной фотографии? Помнишь знаменитые строки Хэ Чжичжана о сединах старости?

– Да, верно, – кивнул Гао.

Они решили, что пора возвращаться.

Гао встал к штурвалу. Вдруг мотор завибрировал и взвыл. Гао дал полный газ. Из выхлопной трубы вырвались клубы черного дыма, но катер не сдвинулся с места. Почесав в затылке, капитан Гао повернулся к другу и развел руками. Он не понимал, в чем дело. Канал был узким, но вовсе не мелким. Винт, защищенный рулем, не мог скрести по дну. Наверное, на него что-то намоталось – рваная рыболовная сеть или кусок троса. Первое маловероятно. Канал такой узкий, что ловить здесь рыбу сетью нет смысла. Но если на винт намотался трос, отсоединить его будет нелегко.

Выключив мотор, Гао спрыгнул на берег. По-прежнему не предчувствуя ничего плохого, он начал шарить в мутной воде длинным бамбуковым шестом, на котором его жена обычно сушила белье на балконе. Через несколько минут он нащупал под катером какой-то предмет.

Предмет был довольно мягким, большим и тяжелым.

Сняв рубаху и штаны, Гао шагнул в воду. Он довольно быстро добрался до странного предмета, однако ему понадобилось несколько минут, чтобы вытащить находку на берег.

Оказывается, причиной помехи стал большой черный пластиковый мешок. Горловина его была перетянута проволокой.

Гао осторожно развязал проволоку и заглянул внутрь.

– Ах ты… чтоб тебя! – выругался он.

– Что там такое?

– Посмотри сам. Волосы! Склонившись над мешком, Лю тоже ахнул.

В мешке был труп женщины. Голой женщины.

С помощью Лю Гао вытащил труп из мешка и уложил на спину на землю.

Скорее всего, убитая пробыла в воде относительно недолго. Черты лица еще не были искажены. Покойная была молодой и довольно симпатичной женщиной. В густых черных волосах запуталась зеленая водоросль. Кожа мертвенно-белая – видимо, от воды. Обвислые груди, полные бедра. На фоне мертвенной белизны чернел клок лобковых волос.

Гао поднялся на борт, поспешно достал старое одеяло и накинул его на тело. Пока он больше ничего не мог придумать. Затем он разломил пополам бамбуковый шест. Жаль, конечно, но все равно толку от него уже не будет. Гао представил, как жена будет изо дня в день вешать на него белье, и его замутило.

– Что будем делать? – спросил Лю.

– Делать нечего. Ничего не трогай. Не подходи к трупу до прибытия полиции.

Гао достал сотовый телефон. Некоторое время подумал, прежде чем набрать номер управления полиции Шанхая. Его заставят давать показания. Надо будет подробно рассказать о том, как он нашел труп, но прежде всего придется отчитаться, почему его катер в это время суток оказался здесь, а на борту посторонний человек. Предполагается, что он патрулирует реку, а он на самом деле развлекается с приятелем – ловит рыбу и пьет пиво. Но выбора у него нет, значит, придется признаваться во всем…

– Следователь Юй Гуанмин, особый отдел.

– Говорит Гао Цзылин, капитан «Авангарда», шанхайский речной патруль. Сообщаю об убийстве. В канале Байли обнаружен труп – тело молодой женщины.

– Где находится канал Байли?

– К западу от Цинпу. Километрах в пяти после 2-й Шанхайской бумажной фабрики.

– Не вешайте трубку, – велел следователь Юй. – Сейчас посмотрю, кто у нас свободен.

Следователь Юй отсутствовал довольно долго; капитан Гао уже начал волноваться.

Наконец следователь Юй вернулся.

– Недавно поступило заявление о другом убийстве, – сказал он. – Сейчас никого из сотрудников нет в наличии, даже старшего инспектора Чэня. Я приеду сам. Надеюсь, вы человек разумный и не станете ничего там трогать. Подождите меня.

Гао затосковал. Следователь доберется до них не раньше чем часа через два. А потом, еще неизвестно, сколько придется возиться тут с ним. Их с Лю допросят как свидетелей; затем, скорее всего, им придется ехать в участок и давать показания.

Было тепло, но не жарко. По небу неторопливо проплывали белые облачка. Гао увидел, как в расщелину между камнями запрыгнула жаба. Ее серая спинка выделялась на фоне белых камней. Жаба тоже, наверное, не к добру. Он снова сплюнул на землю. Сегодня он уже и счет потерял плевкам.

Даже если они и успеют домой к ужину, у супа из снулой рыбы вкус уже не тот.

– Извини, – сказал Гао, обращаясь к другу. – Это я во всем виноват – надо было выбрать другое место для рыбалки!

Лю уже успел успокоиться после страшной находки.

– Как гласит пословица, в нашем мире восемь или девять раз из десяти все пойдет не так. Ты ни в чем не виноват.

Еще раз сплюнув, Гао увидел, что ступни покойницы торчат из-под одеяла. Белые изящные стопы, пальцы не искривлены. Ногти покрашены пунцовым лаком.

Потом он перевел взгляд на ведро со снулой рыбой и невольно вздрогнул. Ему показалось, что огромный всплывший карп смотрит стеклянными глазами прямо на него. Брюхо карпа раздулось и было мертвенно-белым…

– Да уж, – заметил Лю, – наша встреча получилась незабываемой!

## 2

В тот день в половине пятого старший инспектор Чэнь Цао, начальник особой бригады при отделе тяжких преступлений управления полиции Шанхая, понятия не имел о том, что произошло.

Вечер пятницы выдался знойным. На тополе, росшем за окном его новой однокомнатной квартиры на третьем этаже серого кирпичного дома, стрекотали цикады. Из окна открывался вид на оживленную улицу Хуайхайлу, по которой медленно полз поток машин. Впрочем, улица находилась достаточно далеко, и шум не мешал Чэню. Дом был удобно расположен почти в центре района Лувань. Меньше чем за двадцать минут можно было дойти пешком до знаменитой улицы Нанкинлу на севере и до Чэнхуанмяо – храма Хранителя города – на юге. А погожими летними ночами до этих мест долетал пряный ветерок с реки Хуанпу.

Старшему инспектору Чэню следовало сейчас быть на работе, а он находился один в своей квартире и ломал голову над трудной задачей. Растянувшись на кожаном диване (ноги доставали до стоящего рядом серого кресла на колесиках), он просматривал список на первой странице блокнотика. То вписывал туда что-то, то вычеркивал. Время от времени Чэнь смотрел в окно. В лучах заходящего солнца чернел силуэт подъемного крана. В квартале отсюда возводится новый жилой комплекс – стройка в самом разгаре.

Старший инспектор, который недавно получил квартиру, задумал отпраздновать новоселье. Получение новой квартиры в Шанхае – большое событие. От радости, повинуясь минутному порыву, Чэнь разослал приглашения. И вот теперь обдумывал, как получше принять гостей. Его друг Лу по кличке Хуацяо[3], или Иностранец, заранее предупредил: скромный домашний ужин не пройдет. По такому случаю надо устроить настоящий пир.

Чэнь еще раз просмотрел список приглашенных. Ван Фэн, Лу Тунхао и его жена Жужу, Чжоу Кэцзя и его жена Липин. Супруги Чжоу позвонили сегодня утром и сказали, что они, скорее всего, не придут, так как обязаны присутствовать на собрании в Восточно-Китайском педагогическом университете. Но на всякий случай их тоже необходимо учитывать – мало ли что, вдруг хотя бы одному из них удастся прийти.

Зазвонил телефон, стоявший на шкафчике с документами. Старший инспектор снял трубку.

– Квартира Чэня.

– Поздравляю, товарищ старший инспектор Чэнь! – услышал он голос Лу Иностранца. – Ах, я даже по телефону чувствую восхитительные ароматы из твоей новой кухни!

– Только не вздумай сказать, что вы задерживаетесь! Я рассчитываю на вас с Жужу!

– Не волнуйся, мы обязательно приедем. Вот только «курица нищего» допечется. Гарантирую, это будет самая вкусная «курица нищего» в Шанхае! Она готовится исключительно на сосновых иглах с Желтых гор; скоро сам сможешь насладиться их особым ароматом. Не волнуйся. Ах ты, счастливчик! Да мы бы ни за что на свете не пропустили твое новоселье!

– Спасибо.

– Не забудь поставить пиво в холодильник. И стаканы тоже. Вкус будет совсем другой!

– Уже поставил бутылок шесть. «Циндао» и «Будвайзер». А как быть с рисовым вином «Шаосин»? Кажется, до вашего прихода его лучше не подогревать?[4]

– Можешь считать себя наполовину гурманом. Нет, наверное, даже больше чем наполовину. Ты определенно быстро учишься.

Лу – он такой. Даже по телефону Чэнь расслышал в голосе друга радостное волнение, какое Лу всегда испытывал в предвкушении вкусного ужина. О чем бы ни шла речь, Лу почти всегда сворачивал разговор на свою любимую тему – еду.

– С таким учителем, как Лу Иностранец, успех гарантирован!

– Сегодня, после вечеринки, дам тебе новый рецепт, – пообещал Лу. – А все-таки – ну и везет же тебе, товарищ старший инспектор! Должно быть, твои усопшие предки сожгли связки благовоний в честь Бога удачи – а заодно и Бога очага.

– Моя матушка постоянно жжет благовония, вот только не знаю, кого именно она пытается задобрить.

– Зато я знаю. Богиню милосердия Гуаньинь. Как-то я видел, как она низко кланялась ее глиняной статуе – дело было лет десять назад, а то и раньше, – и спросил ее.

По мнению Лу, старший инспектор Чэнь стал любимчиком Богини милосердия – или любых других богов из китайской мифологии, приносящих удачу. В отличие от многих других «молодых образованных горожан» Чэня в начале семидесятых, после школы, не послали в деревню «на перевоспитание» – «учиться у бедняков и середняков». Так как он был единственным ребенком в семье, ему позволили остаться в городе. Поскольку он самостоятельно изучал английский язык, после культурной революции ему удалось поступить в Пекинский институт иностранных языков. На вступительных экзаменах он получил самый высокий балл. По окончании института его распределили на работу в управление полиции Шанхая. И вот теперь – еще одно доказательство удачливости Чэня. В таком перенаселенном городе, как Шанхай, где живут более тринадцати миллионов человек, жилищная проблема стоит особенно остро. А ему выделили отдельную квартиру.

Шанхайская жилищная проблема имеет долгую историю. В эпоху Мин Шанхай был маленькой рыбацкой деревушкой. Сейчас же Шанхай – один из самых процветающих городов на Дальнем Востоке. Иностранные компании и заводы растут в городе, как грибы после дождя, и приезжие прибывают со всех концов страны. Еще при гоминьдановцах жилищное строительство не поспевало за бурным ростом города. Когда в 1949 году к власти пришли коммунисты, положение неожиданно изменилось к худшему. Председатель Мао поощрял рождаемость; большие семьи при нем стали получать дополнительные карточки на еду, а дети ходили в бесплатные ясли. Вскоре все ощутили на себе катастрофические последствия перенаселения. Семьи, состоящие из представителей двух-трех поколений, ютились в комнатушке размером двенадцать квадратных метров. Жилье распределялось исключительно через трудовые коллективы. Заводы, школы, больницы и прочие организации получали ежегодную квоту на предоставление жилья от городских властей. Именно в коллективах решалось, какому работнику дать квартиру в первую очередь. Так, за Чэня ходатайствовал коллектив шанхайского управления полиции. Такая забота не могла не радовать.

В ожидании гостей он нарезал помидоры на гарнир и вспоминал детство. Когда они ходили в школу первой ступени, то часто, стоя под портретом «великого кормчего», председателя Мао, пели популярную в те годы песню: «Забота партии согревает мне сердце». В его квартире портрета председателя Мао не было.

Его новую квартиру трудно назвать роскошной. Кухни как таковой нет, только узкая ниша с двухконфорочной газовой плитой в углу. Над ней – навесной шкафчик. Настоящей ванной тоже нет: в крошечной кабинке едва хватает места для стульчака и зацементированного квадрата с душем из нержавейки. О горячей воде и речи быть не может. Зато имеется балкон, где можно хранить плетеные сундуки, запасные зонтики, покрытые ржавчиной латунные плевательницы – в общем, лишний хлам, который не умещается в комнате. Поскольку у Чэня ничего такого не было, он держал на балконе только складной пластмассовый стул и несколько книжных полок.

Ему квартира вполне подходила.

Кое-кто из его сослуживцев был недоволен тем, что Чэню предоставили такие привилегии. У одних стаж работы в управлении дольше, у других большая семья. То, что квартиру вне очереди дали старшему инспектору Чэню, казалось многим верхом несправедливости. Но Чэнь решил не обращать внимания на косые взгляды недовольных. Сейчас не время огорчаться по поводу завистников. Надо сосредоточиться на меню ужина.

Ему нечасто доводилось принимать гостей. Поэтому он решил готовить званый ужин по самым простым рецептам. Его поваренная книга была открыта на разделе «Несложные в приготовлении блюда». Однако вскоре выяснилось, что даже на приготовление самых простых закусок времени уходит довольно много. По мере того как на столе появлялись все новые яства, квартира заполнялась аппетитными ароматами.

Без десяти шесть старший инспектор Чэнь закончил накрывать на стол. Потер руки, довольный результатом своего труда. Он угостит друзей свиным желудком с китайской капустой, тонкими ломтиками копченого карпа на нежных листиках пряной зелени и очищенными креветками, сваренными на пару, в томатном соусе. Кроме того, Чэнь заранее заказал в ресторане морских угрей с луком-пореем и имбирем. Он открыл баночку паровой свинины «Мэйлин» и добавил к нему зелени – получилась еще одна закуска. На гарнир подал нарезанные помидоры и – отдельно – нарезанные огурцы. После прихода гостей он планировал еще приготовить суп на бульоне от консервированной свинины и рассоле из-под маринованных огурчиков.

Когда в дверь позвонили, Чэнь раздумывал, в какой посуде лучше подогреть шаосинское вино.

Первой пришла Ван Фэн. Она работала репортером в «Вэньхуэй дейли», одной из самых влиятельных китайских газет. Симпатичная, молодая, умная, – казалось, Ван Фэн обладает всеми качествами, необходимыми для журналиста. Но сейчас в руках у нее вместо обычного черного кожаного кейса была огромная коробка с тортом.

– Поздравляю, старший инспектор Чэнь! – сказала она. – Какая просторная квартира!

– Спасибо, – ответил он, принимая у нее торт с кедровыми орешками.

На то, чтобы показать гостье квартиру, ушло всего пять минут. Чэню показалось, что квартира ей очень понравилась. Она всюду заглядывала, открывала дверцы буфета, а в ванной даже встала на цыпочки и потрогала трубку душа над головой и новую душевую лейку.

– Надо же, и ванная!

– Я, как большинство шанхайцев, всегда мечтал получить квартиру в этом районе, – улыбнулся Чэнь, протягивая гостье бокал с шампанским.

– И вид из окна замечательный, – продолжала Ван Фэн, – почти как на картине.

Не выпуская бокала из рук, она подошла к окну и, опершись рукой о свежеокрашенный оконный переплет, посмотрела вниз.

– С тобой смотрится еще красивее, – заметил Чэнь.

Сквозь пластмассовые жалюзи в комнату проникали закатные лучи солнца; в их свете лицо ее казалось фарфоровым. Ясные миндалевидные глаза были достаточно длинными – явный признак решительного характера. Черные волосы каскадом струились по спине. На ней была белая футболка и юбка в складку с широким поясом из крокодиловой кожи, который подтягивал ее осиную талию и подчеркивал грудь.

Осиная талия. Эпитет, введенный в обиход Ли Юем, последним императором династии Тан, а также блестящим поэтом, который в нескольких прославленных стихотворениях изобразил восхитительные прелести своей любимой императорской наложницы. Поэт-император боялся, что нечаянно переломит ее надвое, если будет слишком крепко обнимать. Впрочем, считается, что обычай перевязывать девушкам ноги также зародился во времена правления Ли Юя. Что ж, подумал Чэнь, о вкусах не спорят.

– Что ты имеешь в виду? – спросила она.

– «Талия так тонка, хоть девушку ставь на ладонь». – Хорошо, что он вовремя вспомнил цитату другого прославленного поэта: Ван могло не понравиться сравнение с наложницей Ли Юя, которая, как известно, плохо кончила. После падения династии Тан она утопилась. – Знаменитые строки Ду My бледнеют рядом с тобой.

– Очередной неискренний комплимент, позаимствованный у старинного поэта! – поддразнила его Ван Фэн.

Чэнь с радостью отметил про себя, что Ван постепенно становится самой собой. Когда они познакомились в редакции газеты «Вэньхуэй», Ван Фэн была энергичной, живой и веселой. Потом он услышал о том, что ее муж стал невозвращенцем. Он поступил учиться в японский университет; после того как истек срок действия его визы, он решил остаться в Японии. Естественно, Ван тяжело восприняла измену мужа. И только в последнее время начала понемногу оттаивать.

– Я говорю искренне, – сказал Чэнь.

– Теперь, когда у тебя появилась квартира, у тебя больше нет оснований хранить безбрачие. – Вскинув голову, Ван осушила бокал.

– Что ж, познакомь меня с какой-нибудь хорошей девушкой.

– Разве тебе в таком деле требуется моя помощь?

– Почему бы и нет, раз ты выражаешь желание помочь? – Ему захотелось сменить тему. – А у тебя что слышно? Я имею в виду – квартирный вопрос. Скоро, готов поспорить, ты сама получишь такую.

– Хотелось бы мне тоже быть старшим инспектором и восходящей звездой на общественной сцене!

– Да перестань! – Чэнь поднял свой бокал. – Я многим обязан тебе.

Впрочем, Ван Фэн не кривила душой.

Их первая встреча была вызвана «производственной необходимостью». Ей поручили написать репортаж о сотруднике народной полиции. Ли, секретарь партийного комитета управления полиции, предложил кандидатуру Чэня. В ходе интервью, которое проходило в кабинете Ван, она больше интересовалась тем, как он проводит вечера, чем тем, как он выполняет свою дневную работу. Ей не нужны были «жареные факты», просто она хотела, чтобы статья вышла интересной и необычной. Ее расчет оказался верным. Читатели завалили редакцию письмами; всем очень понравился молодой образованный полицейский, который днем ловит преступников, а вечерами, когда Шанхай мирно спит, «допоздна переводит детективные романы, расширяя свой профессиональный кругозор». Статья привлекла внимание первого заместителя министра общественной безопасности, товарища Чжэн Цзожэня, который решил, что нашел новый образец для подражания. Отчасти именно благодаря рекомендации Чжэна его, Чэня, повысили и сделали старшим инспектором.

Справедливости ради необходимо отметить: Чэнь переводил детективы не только ради того, чтобы расширить свой профессиональный кругозор. Ему, молодому офицеру полиции, очень нужен был дополнительный заработок. Кроме детективов, он также перевел сборник американских поэтов-имажинистов, но издательство предложило ему всего двести экземпляров в счет гонорара за работу.

– С чего ты взяла, что я перевожу детективы, чтобы расширить свой кругозор? – спросил он.

– Ну разумеется! А для чего же еще? – Рассмеявшись, Ван повернула свой бокал к свету и стала любоваться игрой пузырьков в шампанском. – Помнишь, как я написала в статье: «Настоящий народный полицейский предан своему делу».

Сейчас она не была похожа на репортера. Репортер крупной газеты Ван Фэн брала у него интервью, сидя с прямой спиной за письменным столом, на котором перед ней лежал блокнот. Впрочем, и сам он, Чэнь, почти забыл, что служит старшим инспектором полиции. Сейчас он был просто мужчиной, который принимает у себя в гостях симпатичную женщину.

– Прошло больше года с тех пор, как мы с тобой впервые встретились в вестибюле «Вэньхуэй», – заметил он, подливая ей вина.

– «Время – как птица: то присядет на ветку, то улетит», – сказала Ван Фэн.

Это была строчка из его стихотворения «Разлука». Как мило, что она помнит!

– Должно быть, на написание стихов тебя вдохновила разлука, – заявила вдруг Ван. – Расставание с кем-то очень дорогим для тебя.

Ну и интуиция у нее, подумал Чэнь. Действительно, он написал то стихотворение после расставания с дорогим для него человеком… девушкой из Пекина, которую он не забыл до сих пор. Но в интервью он ничего о ней не рассказывал. Ван мелкими глотками пила шампанское и поглядывала на него поверх бокала. Глаза ее влажно блестели.

Ему показалось или он действительно уловил в ее голосе ревнивые нотки?

Стихотворение было написано давным-давно, но о той, кому он его посвятил, Чэнь сейчас говорить не хотел.

– Стихотворение не обязательно должно быть связано с личной жизнью поэта. Поэзия беспристрастна. Как сказал Т.С. Элиот, поэзия – это не взрыв чувств, а бегство от них, не выражение личности, а бегство от нее…

– Что такое? Какой еще взрыв чувств? – перебил его новый голос.

Через порог осторожно переступил Лу Иностранец, державший обеими руками громадную «курицу нищего»; ультрамодный белый костюм с широченными плечами на вате и ярко-красный галстук лишь подчеркивали его пухлощекость и общую толщину. Следом за мужем в квартиру вошла Жужу, стройная, как побег бамбука, в желтом платье. Она тоже ступала очень осторожно, чтобы не уронить большой пурпурный керамический горшок.

– О чем это вы тут секретничаете? – спросила Жужу.

Поставив подарок на стол, Лу тут же уселся на новый кожаный диван и смерил Чэня и Ван понимающим взглядом.

Чэнь промолчал, воспользовавшись тем предлогом, что нужно было распаковать «курицу нищего». От деликатеса исходил умопомрачительный аромат. Как считалось, рецепт изобрел некий нищий; украв курицу, он завернул ее в листья лотоса, обмазал глиной и испек в золе. То, что получилось, возымело потрясающий успех. Должно быть, Лу готовил ее все утро.

Затем Чэнь повернулся к керамическому горшку:

– А это что такое?

– Тушеные кальмары со свининой, – объяснила Жужу. – Лу говорит, в школе это было твое любимое блюдо.

– Товарищ старший инспектор, – вмешался Лу, хитро подмигнув ему, – ты у нас восходящий партийный кадр и к тому же поэт-романтик. Надеюсь, тебе не понадобится моя помощь, ведь я впервые в твоей новой квартире! К тому же рядом с тобой стоит такая девушка, прекрасная, как цветок!

– О чем это вы? – спросила Ван.

– Да всего лишь об ужине – какие запахи! Если мы сейчас же не сядем за стол, у меня начнется припадок!

– Уж он такой, – обратилась Жужу к Ван, которую видела в первый раз. – Как увидит старого дружка, обо всем забывает. Сейчас только старший инспектор Чэнь помнит его школьное прозвище Иностранец.

Чэнь посмотрел на часы:

– Семь часов. Раз профессора Чжоу с супругой нет, они уже не придут. Начнем!

Столовой в квартире не было. С помощью Лу и его жены Чэнь расставил раскладной стол и стулья. Когда Чэнь был один, он ел за письменным столом. Но специально для таких случаев он купил раскладной стол и стулья, не занимающие много места.

Ужин удался на славу. Чэнь боялся, что гостям не понравится угощение, однако все приготовленные им блюда быстро исчезали. Особенно всем понравился импровизированный суп. Лу даже попросил у него рецепт.

Встав из-за стола, Жужу вызвалась помыть посуду. Чэнь начал было возражать, но тут вмешался Лу:

– Товарищ старший инспектор, не лишай мою старуху возможности выказать свою домовитость!

– Ах вы, шовинисты! – улыбнулась Ван, следом за Жужу выходя в кухню.

Лу помог другу убрать со стола, убрал остатки и заварил чай улун[5]. Взяв чашку, он сказал:

– Дружище, мне надо попросить тебя об одной услуге.

– Что за услуга?

– Я всегда мечтал открыть собственный ресторан. Для ресторана самое главное – местоположение. Я уже давно подыскиваю подходящий вариант. И вот наконец нашел. Ты ведь знаешь «Дары моря» на улице Шаньсилу?

– Да, я о нем слышал.

– Синь Гэнь, владелец «Даров моря», – страстный игрок. Играет день и ночь. Дела забросил, а все его повара – идиоты. В общем, ресторан обанкротился.

– Тебе стоит попробовать приложить туда руки.

– Для такого отличного места Синь запрашивает невероятно мало. Ему так нужны деньги, что он готов взять плату частями. Мне достаточно внести первый взнос – пятнадцать процентов, остальное в рассрочку. Я продал несколько шуб, оставшихся после моего отца, но нам по-прежнему не хватает нескольких тысяч.

– Иностранец, ты вовремя обратился ко мне. Я как раз получил два чека от издательства «Лицзян», – сказал Чэнь. – Один за переиздание «Китайского гроба», а второй – аванс за «Тихую поступь».

На самом деле просьба пришлась не совсем кстати. Чэнь собирался купить в новую квартиру мебель. Он уже присмотрел письменный стол красного дерева в комиссионном магазине в Сучжоу. Стиль династии Мин, возможно, подлинная работа. Стол стоил пять тысяч юаней. Дорого, но, возможно, именно за этим столом он напишет свои будущие стихотворения. Несколько критиков подметили, что он удаляется от традиции классической китайской поэзии; возможно, антикварный стол придаст ему вдохновения, связав с прошлым. Вот он и написал письмо Лю, главному редактору издательства «Лицзян», с просьбой об авансе.

Чэнь достал оба чека, расписался на обратной стороне, выписал передаточный чек и вручил Лу:

– Вот, пожалуйста. Угостишь меня в твоем ресторане, когда раскрутишься.

– Я верну тебе деньги, – сказал Лу. – С процентами!

– С какими еще процентами? Вот заикнешься еще хоть раз о процентах, и я заберу все назад!

– Тогда входи в долю. Иначе не могу, приятель. Если Жужу узнает, что я оказался такой свиньей, знаешь, какой скандал у нас с ней будет ночью! Настоящий взрыв эмоций.

– Опять взрыв эмоций?

В комнату вошла Ван, за нею следовала Жужу. Лу не ответил. Вместо этого он встал во главе стола, постучал палочкой о бокал и произнес речь:

– Я хочу сделать объявление. Вот уже несколько недель мы с Жужу собираемся открыть собственный ресторан. Единственной загвоздкой до сих пор была нехватка денег. Сейчас вопрос решен, и все благодаря щедрой помощи со стороны моего друга, товарища старшего инспектора Чэня! Скоро, очень скоро вы будете приглашены на открытие нового ресторана «Подмосковье»!

В газетах пишут, что Китай переживает новую стадию социализма. Некоторые твердолобые старики ворчат: мол, Китай становится скорее капиталистическим, чем социалистическим, но кому какое дело? Социализм, капитализм – это все ярлыки. Ярлыки, и больше ничего. Главное – чтобы люди жили лучше, вот и все. А мы обязательно будем жить лучше.

Мой друг тоже процветает. Он не только получил повышение – в тридцать с небольшим уже старший инспектор, – но еще и прекрасную новую квартиру. И на новоселье к нему пришла самая красивая девушка-репортер. А теперь вечеринка начинается по-настоящему!

Выпив, Лу поставил в магнитофон кассету. По комнате поплыли звуки вальса.

– Скоро девять. – Жужу посмотрела на часы. – Я завтра в утреннюю смену, мне нельзя опаздывать.

– Не волнуйся, – заявил Лу. – Я позвоню к тебе на работу и скажу, что ты заболела. Летняя простуда. Кстати, товарищ старший инспектор, ты тоже не заикайся о работе! Позволь мне хоть один вечер на самом деле побыть хуацяо – заграничным китайцем.

– Как это на тебя похоже! – улыбнулся Чэнь.

– Заграничным китайцем, – кивнула Ван, – который пьет вино и танцует ночь напролет!

В танцах старший инспектор Чэнь не был мастером.

Во времена культурной революции единственным танцевальным действом, позволенным китайцам, был «танец верности». Люди дружно топали ногами, демонстрируя свою верность председателю Мао. Но говорили, что даже в те годы за высокими стенами Запретного города[6] устраивали много балов-маскарадов. Ходили слухи, что «даже после бала ноги председателя Мао, умелого танцора, оставались переплетенными с ногами его партнерши». Трудно сказать, было ли так на самом деле, или «жареный факт» придумали репортеры из таблоидов. Однако то, что до середины восьмидесятых китайцам запрещалось танцевать, – сущая правда. По доносу танцоров могли и посадить.

– Придется мне танцевать со своей львицей. – Лу притворился, будто огорчен.

Выбор Лу оставил Чэню единственную партнершу – Ван.

Беря Ван за протянутые руки, Чэнь не испытывал неудовольствия.

Ван танцевала лучше Чэня. Иногда она даже перехватывала инициативу и вела его. И без устали кружилась, кружилась, кружилась… Чэнь невольно залюбовался ею: на высоких каблуках она была чуть выше его ростом; пряди черных волос разметались на фоне белых стен. Когда он обнял ее, ему пришлось поднять голову, чтобы посмотреть ей в лицо.

Следующим был медленный танец. Опершись рукой о его плечо, Ван скинула туфли.

– Мы, наверное, подняли ужасный шум, – заявила она, поднимая голову и лучезарно улыбаясь ему.

– Какая тактичная девушка! – заметил Лу.

– Какая красивая пара, – подхватила Жужу.

Да, Ван поступила тактично. Чэнь и сам волновался из-за шума. Не хватало еще, чтобы новые соседи пожаловались на него в домком.

Они танцевали только медленные тустепы. Им не приходилось напрягаться; они плавно двигались в такт музыке, которая обволакивала их волнами. Сняв туфли, Ван двигалась проворно и ловко; пряди ее черных волос щекотали ему нос.

Когда заиграла другая мелодия, Чэнь попытался перехватить инициативу и закружил свою партнершу – но, пожалуй, слишком порывисто. Споткнувшись, Ван налетела на него, на мгновение прижавшись всем телом – мягким, податливым.

– Нам пора, – объявил Лу, когда музыка закончилась.

– Дочка будет волноваться, – добавила Жужу, забирая керамический горшок, который она принесла.

Решение супругов Лу оказалось неожиданным. Трудно поверить, что всего полчаса назад Лу объявил, что хочет, оправдывая свое прозвище, танцевать и веселиться всю ночь!

– Мне, наверное, тоже пора… – Ван отстранилась от Чэня.

– Нет-нет! – Лу энергично затряс головой. – Тебе придется остаться. С новоселья неприлично всем гостям уходить одновременно.

Чэнь понял, почему супругам Лу так не терпится поскорее уйти. Лу давно уже намекал, что другу пора жениться; видимо, сейчас он решил, что пора оставить Чэня и Ван наедине. Собственная находчивость ужасно радовала Лу.

Чэнь приятно удивился, когда Ван не стала настаивать на своем уходе. Она поставила другую кассету; эту песню он еще не слышал. Чэнь привлек ее к себе. Лето… Под футболкой на ней ничего нет… Как восхитительно ее волосы пахнут гарденией!

– Как от тебя чудесно пахнет!

– Эти духи Ян прислал мне из Японии.

Чэнь совсем забыл, что Ван замужем. Сейчас они одни, в его квартире, а муж Ван где-то далеко, в Японии. От волнения он сбился с ритма и наступил на ее босую ногу.

– Извини. Больно?

– Нет… На самом деле я даже рада, что ты такой неопытный.

– В следующий раз постараюсь быть лучшим партнером.

– Просто будь самим собой, – сказала она, – и все…

Ветер утих. Занавеска с цветочным рисунком больше не развевалась. В комнату с улицы проникал лунный свет; ее лицо сейчас казалось особенно молодым и оживленным. При виде этого лица в нем что-то дрогнуло.

– Начнем сначала? – предложил он.

Тут зазвонил телефон. Вздрогнув, Чэнь посмотрел на настенные часы. Потом нехотя убрал руку с талии своей партнерши и снял трубку.

– Старший инспектор Чэнь?

Знакомый голос – как будто из другого мира. Чэнь покорно передернул плечами:

– Да, слушаю.

– Говорит Юй Гуанмин. Докладываю: произошло убийство.

– Что случилось?

– В канале западнее района Цинпу обнаружен обнаженный труп молодой женщины.

– Я… сейчас приеду, – сказал Чэнь.

Ван подошла к магнитофону и выключила музыку.

– Это не обязательно. Я уже осмотрел место преступления. Тело скоро перевезут в морг. Просто хочу сообщить, что ездил туда, потому что в конторе больше никого не было. А связаться с вами мне не удалось.

– Все в порядке. Хотя мы занимаемся особыми делами, в отсутствие других сотрудников мы обязаны выезжать на место преступления.

– Завтра утром я представлю более подробный рапорт. – Голос Юя звучал как-то замедленно. – Пожалуйста, извините, если я помешал вам и вашим гостям.

Должно быть, Юй услышал музыку. Чэню показалось, будто он уловил в голосе своего заместителя язвительные нотки.

– Ничего страшного, – сказал он. – Раз вы осмотрели место преступления, думаю, мы сможем все обсудить завтра.

– Тогда до завтра. Желаю приятно повеселиться!

Теперь Чэнь явственно расслышал в голосе Юя сарказм.

Впрочем, подобная реакция вполне объяснима: его коллега был старше по возрасту, но квартиру ему не дали.

– Спасибо.

Положив трубку, он обернулся. Ван стояла у двери. Она уже успела надеть туфли.

– Товарищ старший инспектор, у вас много дел.

– Ничего страшного, обо всем уже позаботились, – возразил он. – Тебе не нужно уходить.

– Я лучше пойду, – сказала Ван. – Уже поздно. Они стояли лицом друг к другу.

Дверь была открыта. За ней в коридорном окошке виднелась темная улица; новая квартира сияла в ярко-белом свете.

На прощание они обнялись.

Чэнь вышел на балкон, но стройная фигурка его гостьи уже скрылась в ночи. Откуда-то из открытого окна доносились звуки скрипки. Чэню вспомнились строчки из стихотворения Ли Шанъиня «Драгоценная цитра»:

Половина струн порвана на цитре.
Каждая струна – память о былом.

Ли Шанъинь, поэт эпохи Тан, считается трудным для понимания. Его стихотворение о цитре очень известно. Конечно, речь в нем идет вовсе не о древнем музыкальном инструменте. Кстати, непонятно, почему Чэнь вдруг вспомнил стихотворение именно сейчас.

Может, все дело в убийстве?

Убитая – молодая женщина. Жизнь, прерванная на взлете. Порванные струны. Утраченные звуки. Жизнь, прожитая лишь наполовину.

А может, дело в чем-то другом?

## 3

Управление полиции Шанхая находилось на улице Фучжоулу, в старом, шестидесятилетней давности, здании из коричневого кирпича. Серые железные ворота охраняли двое вооруженных солдат. Но Чэнь, как и другие полицейские, проходил в управление через калитку, за которой стояла будка привратника. Время от времени, когда ворота распахивались, пропуская машину какого-нибудь важного гостя, прохожие могли видеть извилистую подъездную аллею с мирной цветочной клумбой посреди просторного двора.

Часовой отдал ему честь; Чэнь ответил и поднялся к себе в кабинет, на третий этаж. Собственно, кабинет представлял собой лишь крошечное помещеньице, отделенное перегородками от общего зала, в котором работали более тридцати сотрудников отдела особо тяжких преступлений. Все они сидели за общими столами, теснились в узких проходах и подходили к общему телефону.

На распахнутой двери его кабинетика горделиво сияла в лучах утреннего солнца медная табличка: «Старший инспектор Чэнь Цао». Она, как магнит, то и дело притягивала к себе его взгляд. Помещение было тесным. Большую его часть занимал коричневый дубовый письменный стол с коричневым креслом на колесиках. Две чайные чашки приходилось ставить на темно-зеленый стальной картотечный шкафчик у двери, а термос – на книжную полку, стоявшую на полу. Стену украшала единственная обрамленная фотография: товарищ Дэн Сяопин стоит на мосту через реку Хуанпу под черным зонтиком, который держит над ним мэр Шанхая. Единственной роскошью кабинетика можно было считать крошечный холодильник, но Чэнь настоял на том, чтобы им пользовались все сотрудники. Как и квартиру, отдельный кабинет он получил после повышения.

В управлении считали, что своим повышением Чэнь обязан новой кадровой политике, провозглашенной товарищем Дэн Сяопином. Вплоть до середины восьмидесятых повышения приходилось ждать очень долго. Заняв очередной пост, человек мог пробыть там вплоть до пенсии. Впрочем, и выходить на пенсию по достижении определенного возраста было не обязательно. Например, старший инспектор в возрасте за пятьдесят считал, что его карьера сложилась удачно. В результате же новых кадровых инициатив, выдвинутых Дэном, даже высокопоставленным руководящим работникам приходилось уступать свои позиции молодым и выходить на пенсию. Возможность выдвинуться получили молодые люди с высшим образованием. У Чэня было и то и другое – хотя некоторые его коллеги не слишком тепло относились и к молодости, и к высшему образованию. Для них высшее образование немногого стоило. Особенно такое, как у Чэня, – специалист по английскому языку и литературе. А молодость… Многие полицейские считают, что в их работе опыт приходит с возрастом.

Поэтому положение Чэня было каким-то промежуточным. Как правило, старший инспектор занимает должность начальника отдела особо тяжких преступлений. Прежний начальник вышел на пенсию, а вместо него пока никого не назначили. Чэнь считался начальником особой бригады, состоящей всего из пяти человек, – вместе с ним самим и его заместителем, Юй Гуанмином.

В общем зале Юя не было видно, но среди груды бумаг на столе Чэнь нашел его рапорт об осмотре места происшествия.

«Осмотр производил: Юй Гуанмин. Дата: 11 мая 1990 г.

1. ЖЕРТВА. Пол: женский. Имя: неизвестно. Одежда: отсутствует. Тело обнаружено в канале Байли, в черном пластиковом мешке. Возраст: приблизительно 28 – 32 года. Телосложение: крепкое, вес – около 50 кг, рост – примерно 164 см. Трудно представить, как она выглядела при жизни. Лицо немного раздулось, но нет ни кровоподтеков, ни царапин. Брови тонкие, темные, нос прямой, лоб широкий. Ноги длинные, не искривленные; ступни маленькие, с длинными пальцами. Ногти на ногах выкрашены лаком пунцового цвета. Руки также маленькие; пальцы ухожены. Колец и иных украшений нет. Под ногтями не обнаружено ни крови, ни грязи, ни частиц кожи. Бедра широкие; растительность на лобке обильная, угольно-черного цвета. Возможно, перед смертью убитая вступала в сексуальные отношения. Следов побоев нет. Обнаружен небольшой, едва заметный синяк на шее, едва различимый, и маленькая царапина на ключице. В остальном – кожа гладкая. Иных синяков и кровоподтеков нет. Отсутствие ушибов на ногах также предполагает, что перед смертью жертва не сопротивлялась. Мелкие точечные кровоизлияния вокруг глаз позволяют выдвинуть гипотезу о том, что смерть наступила в результате удушения.

2. МЕСТО ПРЕСТУПЛЕНИЯ. Канал Байли, небольшой канал на реке Сучжоу, находится на расстоянии около 5 км от Шанхайской бумажной фабрики. Русло почти пересохло, берега заросли кустарником. Несколько лет назад здесь решено было построить химкомбинат, но впоследствии планы изменились. На одном берегу Байли нечто вроде кладбища; повсюду разбросаны могилы. Добраться до канала трудно – как по суше, так и по воде. Автобус туда не ходит. По словам местных жителей, рыбачат там также редко.

3. СВИДЕТЕЛИ. Гао Цзылин, капитан катера „Авангард“, служит в шанхайском речном патруле. Лю Голян, школьный друг капитана Гао, старший инженер центра ядерной физики в Цинхае. Оба члены партии; судимостей нет.

Вероятная причина смерти: удушение в сочетании с сексуальным насилием».

Дочитав рапорт, старший инспектор Чэнь закурил сигарету и некоторое время сидел в тишине. Рассматривая кольца дыма, которые, завиваясь, поднимались к потолку, он обдумывал две версии. Жертву могли изнасиловать и убить в лодке или на катере, а труп бросили в канал. Или преступление совершилось в другом месте, а к каналу тело привезли или притащили.

Первая версия казалась маловероятной. Убийце было бы необычайно трудно – чтобы не сказать «невозможно» – совершить преступление с другими пассажирами на борту. Если других пассажиров не было, зачем засовывать труп в пластиковый мешок? Канал расположен далеко от населенных пунктов и дорог; скорее всего, убийца сделал свое черное дело среди ночи – зачем было прятать тело в мешок? Ко второй версии пластиковый мешок подходил, но в таком случае убить жертву могли где угодно.

Когда Чэнь снова выглянул в общий зал, Юй сидел за столом и маленькими глотками пил чай. Чэнь автоматически пощупал термос, стоящий на полу. Воды еще достаточно. Не нужно спускаться в бойлерную к общему титану. Он позвонил Юю по внутреннему телефону.

– Здравия желаю! – Юй появился на пороге меньше чем через минуту. Высокий, лет сорока с небольшим, среднего роста, с суровым морщинистым лицом и глубокими проницательными глазами. В руке он держал большую коричневую папку.

– Наверное, вчера вы засиделись допоздна. – Чэнь предложил своему заместителю чашку чаю. – Отлично справились. Я только что прочел ваш рапорт.

– Спасибо.

– Утром новых сведений по делу не поступало?

– Нет. Я все написал.

– Среди пропавших без вести, заявленных в розыск, ее нет?

– Ни одна женщина из списка пропавших без вести не похожа на нее. – Юй протянул начальнику папку. – Вот фотографии; их только что напечатали. Вряд ли она долго пробыла в воде. По моим подсчетам, не больше двадцати часов.

Чэнь начал перебирать фотографии. Тело убитой на берегу – обнаженное, потом закрытое одеялом. Несколько крупных планов. На последнем фотограф увеличил ее лицо. Снимок был сделан в морге; тело закрывала белая простыня.

– Что вы думаете? – Юй медленно подул на горячий чай.

– У меня есть две возможные версии. Но до того, как мы получим результаты вскрытия, ничего нельзя утверждать наверняка.

– Судмедэксперты обещали прислать отчет после обеда.

– Вы не считаете, что она из местных – скажем, из какой-нибудь близлежащей деревушки?

– Нет. Я уже звонил в окружной комитет. У них никто не пропал без вести, никого не объявляли в розыск.

– А может, убийца родом оттуда?

– Тоже вряд ли. Как гласит пословица, «кролик не ощипывает молодые побеги возле собственной норы». Но убийца, видимо, хорошо знаком с окрестностями канала.

– Значит, у нас пока две версии, – начал Чэнь.

Юй выслушал рассуждения начальника не перебивая.

– Первая версия, по-моему, маловероятна, – заявил он.

– Но ведь не мог же убийца доставить труп к каналу на себе, – сказал Чэнь.

– А может, он таксист. У нас уже были подобные дела. Помните Пань Ваньжэнь? Изнасилована и убита. Сходства много. Только там труп нашли на рисовом поле. Убийца признался, что сначала не хотел убивать ее, но потом испугался, что жертва узнает его машину.

– Да, помню. Но, если убийца изнасиловал жертву в машине, зачем потом запихивать труп в пластиковый мешок?

– Ему ведь надо было довезти труп до канала.

– Спрятал бы в багажник, и все.

– А может, у него в машине просто оказался такой мешок.

– Может, вы и правы.

Юй закинул ногу на ногу:

– Если убийству предшествует изнасилование, мотивом является сокрытие личности насильника. Жертва может опознать либо его, либо машину. Значит, версия с таксистом подходит.

– А что, если преступник и убитая были знакомы? – спросил Чэнь, вертя в руке фотографию. – Труп сброшен в канал; никто не увидит связи между исчезновением жертвы и убийцей. Возможно, это объясняет и мешок. Он не хотел, чтобы кто-нибудь увидел, как он затаскивает труп в машину.

– Личные автомобили могут позволить себе немногие – в основном руководящие работники. Им положены машины с шофером. Вряд ли они дали бы шоферу подобное поручение.

– Тоже верно. В Шанхае не так много личных автомашин, но их количество стремительно растет. Такой вариант исключать нельзя.

– Если убийца был знакомым жертвы, тогда мы первым делом должны задаться вопросом: почему он ее убил? Тайная связь с женатым мужчиной? У нас были подобные дела, но в таком случае женщина почти наверняка оказывалась беременной. Утром я звонил доктору Ся. Беременность он исключает. – Юй закурил, не предложив огня начальнику. – Конечно, все возможно – я имею в виду вашу теорию. Если так, мы почти ничего не можем сделать до тех пор, пока не установим ее личность.

– Значит, если следовать вашей версии, нам следует проверить таксомоторные парки?

– Можно, но это будет нелегко. Еще десять лет назад такси в Шанхае было мало – можно было часами стоять на улице и не увидеть ни одного. Сейчас одному Небу известно, сколько их. Они носятся повсюду, как саранча. По-моему, их больше десяти тысяч, не считая частников. С частниками еще тысячи три набежит.

– Да, многовато.

– И еще вот что. Мы даже не знаем, из Шанхая жертва или нет. А что, если она приехала сюда из другой провинции? Если так, пройдет очень много времени, прежде чем мы получим какие-то сведения о ней.

От сигаретного дыма воздух в крошечном кабинете стал сизым.

– Итак, что же нам, по-вашему, следует делать? – спросил Чэнь, распахивая окно.

Юй выждал несколько секунд, а потом вдруг спросил:

– А нам обязательно браться за это дело?

– Вопрос, конечно, интересный…

– Я поехал на место происшествия, потому что в отделе больше никого не было, а вас найти не удалось. Но мы ведь особая бригада.

Так оно и было. Номинально их бригада расследовала только дела, которым в управлении присваивали «особый» статус – иногда по запросу из другой провинции, а иногда по запросу других отделов, но чаще всего по несформулированным политическим причинам. Например, в рейде на частный книжный магазин, где продавались пиратские CD-диски, не было ничего сложного или «особого», однако такое дело могло привлечь широкое внимание общественности. О борьбе с пиратством часто писали в газетных передовицах. Иными словами, дело получало гриф «особого» в угоду тем или иным политическим нуждам. Убийство же безымянной женщины, чье тело было выловлено в заброшенном канале, следовало передать отделу преступлений на сексуальной почве. По всем признакам это был их профиль.

Вот чем объяснялось нежелание Юя приниматься за расследование, хотя он первым принял звонок и осмотрел место происшествия. Чэнь снова перебрал снимки и выбрал один.

– Надо обрезать и увеличить эту фотографию. Может быть, кто-нибудь ее узнает.

– А если нет?

– Ну, тогда подробно все обсудим – то есть если дело оставят за нами.

– Да уж, обсудим. – Юй с недовольным видом вытащил чаинку, застрявшую между зубами. Кому охота возиться с заведомо безнадежными делами?

– Скольких человек мы можем бросить на эту работу?

– Немногих, товарищ старший инспектор. – Юй покачал головой. – Народу у нас мало. У Цин Сяотуна медовый месяц, Ли Дун только что вышел в отставку и открыл фруктовую лавку, а Лю Лунсян в больнице с переломом руки. В данный момент в так называемой особой бригаде остались только мы с вами.

Язвительность Юя не укрылась от внимания Чэня. Он понимал, почему следователь так относится к нему. Мало того что его совсем недавно повысили, так еще и дали квартиру! Недовольство сотрудников вполне понятно. Например, сам Юй поступил на службу раньше Чэня, закончив полицейскую школу. Кроме того, Юй – потомственный полицейский. Его отец тоже раньше служил в управлении. Но старшему инспектору Чэню хотелось, чтобы о нем судили по его достижениям на занятом посту, а не по способу, каким он получил повышение. Неплохо было бы взяться за это расследование. Настоящее убийство! С другой стороны, Юй прав. Людей у них не хватает, а «особых» дел скопилось много. Они не могут себе позволить взять еще одно дело, которое подвернулось им просто случайно. Убийство на сексуальной почве – ни улик, ни свидетелей. По всем признакам типичный висяк.

– Я посоветуюсь с секретарем парткома Ли, а пока мы изготовим копии снимка и разошлем их по участкам. Это необходимая процедура – кто бы ни принял дело к производству. – Помолчав, Чэнь добавил: – После обеда, если будет время, я съезжу на канал. Вчера, когда вы осматривали место происшествия, наверное, было уже довольно темно.

– Что ж, там красиво. Вид, можно сказать, поэтичный. – Юй встал и раздавил окурок в пепельнице. Он даже не пытался скрыть сарказм. – Кто знает, вдруг вы сочините там пару великолепных строчек.

– Трудно сказать.

После ухода Юя Чэнь некоторое время сидел за столом и размышлял. Вражда со стороны заместителя его огорчала. Очередной укол – то, что он как бы между прочим упомянул о страсти Чэня к поэзии. Однако невозможно не признать, что критика Юя отчасти справедлива.

Чэнь не собирался становиться полицейским. Во время учебы в Пекинском институте иностранных языков он считался лучшим студентом и вдобавок признанным поэтом. Он собирался всерьез посвятить себя литературе. За месяц до выпуска он подал заявление в магистратуру по специальности «английский язык и американская литература». Мать одобрила его решение: ведь покойный отец Чэня был известным профессором неоконфуцианской школы. Однако Чэню сообщили, что его ждет многообещающая работа в министерстве иностранных дел. В начале восьмидесятых в вузах существовала система государственного распределения; поскольку Чэнь входил в почетный список лучших студентов, его личное дело затребовали в МИДе. Он никогда не мечтал о дипломатической карьере, несмотря на то что такое положение считалось просто сказочным для филолога, который специализировался по английскому языку. Вдруг, в последнюю минуту, все круто изменилось. В ходе анкетной проверки, проводимой органами общественной безопасности, выяснилось, что одного из дядюшек Чэня в пятидесятых признали контрреволюционером и казнили. Несмотря на то что Чэнь ни разу в жизни не видел дядюшку-контрреволюционера, подобное родство для кандидата на дипломатическую должность считалось недопустимым. Поэтому Чэня вычеркнули из мидовского списка и направили на работу в управление полиции Шанхая. Первые несколько лет он переводил для нужд управления американское пособие по процедуре допроса, которое никто не хотел читать, и составлял политические отчеты секретарю парткома Ли, которые не хотел писать сам Чэнь. И только в последние два года Чэнь на самом деле работал полицейским. Сначала он трудился на низовой должности, и вдруг его повысили и назначили старшим инспектором. Однако ему поручали только дела с грифом «особые», переданные из других отделов. Юй, как и многие другие сотрудники управления, был недоволен. Недовольство подпитывалось не только стремительным карьерным ростом Чэня вследствие новой кадровой политики, но также тем, что новоиспеченный старший инспектор продолжал «баловаться сочинительством». Литературная деятельность рассматривалась многими коллегами Чэня как уклонение от прямых профессиональных обязанностей.

Чэнь во второй раз перечел отчет об осмотре места происшествия и вдруг понял, что уже время обеда. Выйдя из кабинетика в зал, он нашел там записку, адресованную ему. Должно быть, ее оставили утром, до его прихода.


«Привет, это Лу. Работаю в ресторане – нашем с тобой ресторане! Он называется „Подмосковье“. Рай для гурманов. Мне очень важно с тобой переговорить. Перезвони мне по номеру 638-0843».


Лу всегда остается собой – кипучий, полный воодушевления. Чэнь набрал номер.

– Ресторан «Подмосковье».

– Лу, что случилось?

– А, это ты. Ну, как все вчера прошло?

– Отлично. Разве сам не помнишь?

– Нет. Я спрашиваю, что было после того, как мы ушли, между тобой и Ван?

– Ничего. Мы еще немного потанцевали, а потом она ушла.

– Какой позор, приятель! – вскричал Лу. – И за что только тебя сделали старшим инспектором? Не умеешь распознать даже самые очевидные сигналы.

– Какие еще сигналы?

– Когда мы собрались уходить, она согласилась остаться – наедине с тобой. У нее были серьезные планы на ночь! Абсолютно безошибочный сигнал. Она от тебя без ума.

– Ну, я в этом не уверен, – сказал Чэнь. – Поговорим о чем-нибудь другом. Как дела у тебя?

– Жужу просила еще раз тебя поблагодарить. Ты – наша счастливая звезда. Все устроено в самом лучшем виде. Все документы подписаны. Я уже переехал. Представляешь – наш собственный ресторан! Осталось только сменить вывеску. Я уже заказал большую неоновую вывеску на китайском и на английском!

– Погоди – может, на китайском и на русском?

– Кто в наши дни говорит по-русски? Впрочем, кроме русской кухни, у нас есть еще кое-что настоящее русское. Уверяю тебя. Его тоже можешь попробовать. – Лу загадочно хихикнул. – Благодаря твоему щедрому займу в следующий понедельник отпразднуем торжественное открытие. Скоро мы будем процветать!

– Ты так уверен?

– У меня есть такой козырь – все просто упадут.

– Что за козырь?

– Приходи – сам увидишь. Заодно и поешь вволю.

– Конечно. Ни за что на свете не пропущу твои русские щи, Лу Иностранец!

– Значит, ты тоже гурман. Пока!

Старший инспектор Чэнь улыбнулся и повесил трубку. Несмотря на то что оба приятеля любили вкусно поесть, у них было не так много общего. Лу получил свое прозвище в старших классах школы. Его стали называть Иностранцем не только за то, что он во времена культурной революции носил куртку на западный манер, но главным образом потому, что до 1949 года отец Лу владел небольшой меховой фабрикой и потому считался капиталистом. В школе Лу был «паршивой овцой». В конце шестидесятых кличка Хуацяо ни в коем случае не являлась положительной, ведь тогда осуждалось все идущее с Запада и преследовались люди, ведущие экстравагантный «буржуазный» образ жизни. Но Лу упрямо гордился своим «декадентским» имиджем: он пил кофе, пек яблочные пироги, делал фруктовые салаты и, конечно, к ужину переодевался в костюм на западный манер. Лу подружился с Чэнем, сыном «буржуазного профессора» и потому тоже «паршивой овцой». Они были одного поля ягоды; вместе им было легче переживать нападки. Лу частенько угощал Чэня после того, как ему удавался какой-нибудь домашний кулинарный эксперимент. После окончания школы Лу, как «образованного молодого горожанина», послали перевоспитываться в отдаленную сельхозкоммуну. Целых десять лет он перевоспитывался на примере бедняков и середняков. В Шанхай он возвратился лишь в конце восьмидесятых. В то время и Чэнь вернулся из Пекина. Встретившись, Чэнь и Лу поняли, что они, в сущности, очень разные. И все же, несмотря на долгие годы, в течение которых они не виделись, они остались друзьями. Они по-прежнему уважали друг друга и по-прежнему любили вкусно поесть.

Двадцать лет, как сон, пролетели.
Это чудо, что мы еще вместе.

Старшему инспектору Чэню вспомнилось двустишие Чэнь Юйи, поэта эпохи Сун. Вот только он не был уверен, что не пропустил одно или два слова.

## 4

Пообедав (совершенно не по-гурмански) в столовой управления, Чэнь вышел на улицу, решив купить сборник стихов Чэнь Юйи.

На улице Фучжоулу, неподалеку от управления полиции, недавно открылись несколько частных книжных магазинов. Магазинчики маленькие, но обслуживали там превосходно. Завернув за угол, на улицу Шаньдунлу, Чэнь увидел новую жилую высотку – кажется, первый достроенный дом в новом комплексе. На другой стороне улицы по-прежнему теснились низкие домишки, пережиток двадцатых годов. Какое смешение старого и нового! Именно здесь находилась книжная лавка – малое семейное предприятие. Видимо, тут же владельцы и жили. Сзади, из-за бамбуковой занавески, слышался детский лепет.

Поиски Чэнь Юйи оказались безуспешными. В отделе классической китайской литературы имелась внушительная подборка гонконгских и тайваньских романов про боевые искусства – а больше практически ничего. Он уже собирался уходить, когда его взгляд случайно упал на книгу, написанную его отцом. Это был сборник статей по неоконфуцианству, наполовину скрытый за плакатом, изображавшим красотку в купальнике, с надписью: «Распродажа». Чэнь взял книгу и подошел к кассе.

– Вы настоящий книжник, – похвалил его владелец, державший в руках мисочку с голубцами. – Сто двадцать юаней.

– Что-о?! – так и ахнул Чэнь.

– Автора в свое время критиковали за правый уклон; тираж изъяли из продажи еще в пятидесятых годах.

– Послушайте. – Чэнь не выпускал книгу из рук. – Книгу написал мой отец, и стоила она меньше двух юаней!

– В самом деле? – Владелец некоторое время пристально смотрел на него. – Так и быть. Пятьдесят юаней – только для вас. Плакат бесплатно.

Чэнь взял книгу, но от «дополнительного предложения» отказался. На голом плече красотки с плаката был шрамик, который почему-то напомнил ему о фотографии мертвой девушки, которую извлекли из мешка для мусора. Он тут же вспомнил снимки убитой, сделанные в морге, – там на ней было еще меньше одежды, чем на девушке с плаката. И кажется, где-то у нее на теле тоже был шрам…

Или шрам был у кого-то еще? Чэнь уже не помнил.

На обратном пути, по дороге в управление, он начал листать книгу отца. Привычку читать на ходу его отец не одобрял, но тема книги была такой, что не читать ее было невозможно…

Вернувшись на работу, Чэнь заварил себе черный чай гунфу – еще одна гурманская привычка, которую он перенял у Лу Иностранца. Чай, решил он, поможет сосредоточиться перед чтением. Только он бросил в крошечную чашечку горсть чайных листьев, как на столе задребезжал телефон.

Звонил секретарь парткома Ли Гохуа. Ли был не только главным партийцем управления, но также и наставником Чэня. Именно Ли дал Чэню рекомендацию в партию, неустанно вводил его в курс дела и способствовал его повышению. Все в управлении знали о том, что Ли – опытный политик. Он обладал почти безошибочным нюхом, благодаря которому ухитрился выжить в многолетней политической борьбе, и неизменно выбирал победившую сторону во внутрипартийных конфликтах. В начале пятидесятых годов Ли был молодым офицером на низовой должности; он вскарабкался наверх по обломкам бесчисленных политических движений и, наконец, возвысился до руководства парторганизацией всего управления. Его покровительство Чэню многие считали очередным ловким ходом. Хотя находились люди, считавшие выбор Ли сомнительным. Например, начальник управления Чжао в свое время рекомендовал на пост старшего инспектора другого кандидата.

– С новой квартирой все в порядке, товарищ старший инспектор?

– Спасибо, товарищ секретарь парткома Ли. Все прекрасно.

– Вот и хорошо. А как работа?

– Вчера следователь Юй принял одно дело. В округе Цинпу, в канале, обнаружен труп женщины. У нас мало людей, поэтому не знаю, браться ли нам за него.

– Передайте в отдел: ваша бригада – особая.

– Но именно следователь Юй осматривал место происшествия. Надо было передать дело с самого начала.

– Возможно, у вас вообще не будет времени на это дело. Есть новости. В октябре вы едете на курсы повышения квалификации при Центральной партийной школе.

– При Центральной партийной школе?

– Да. Отличная возможность, правда? В прошлом месяце я внес вашу фамилию в список кандидатов. Думал, они не скоро примут решение, но сегодня мне сообщили, что вас зачислили. Я сниму для вас копию письма о том, что вы приняты. Вы проделали большой путь, товарищ старший инспектор Чэнь!

– Вы столько для меня сделали, товарищ секретарь парткома! Как мне вас отблагодарить? – Помолчав, Чэнь продолжал: – А может быть, мое зачисление на курсы – как раз повод для того, чтобы расследовать то убийство? Как я могу считаться старшим инспектором, если не раскрыл самостоятельно ни одного серьезного преступления?

– Что ж, как хотите, – ответил Ли. – Но вам предстоит готовиться к курсам повышения квалификации. Думаю, не стоит лишний раз напоминать о том, как много значат такие курсы для вашей будущей карьеры. Вас ждет более важная работа, товарищ старший инспектор Чэнь!

После беседы с секретарем парткома Чэнь решил поподробнее выяснить обстоятельства дела, прежде чем принимать окончательное решение. Он спустился в транспортный отдел, взял мотоцикл, а в библиотеке спросил карту округа.

На улице было знойно. Деревья как будто оцепенели; не было слышно стрекотания цикад. Даже почтовый ящик у обочины казался сонным. Чэнь снял форменный мундир; из управления он выехал в футболке с короткими рукавами.

Дорога к каналу Байли оказалась довольно трудной. После того как он проехал промзону Хунцяо, дорожных знаков почти не осталось. Чэнь завернул спросить дорогу на обшарпанную бензоколонку, но единственный тамошний служащий, уронив голову на прилавок, наслаждался послеобеденным сном. Из его полуоткрытого рта стекала струйка слюны. Дальше пейзаж стал более сельским; в отдалении там и сям виднелись очертания холмов. Откуда-то из-за невидимой крыши к небу поднималась одинокая струйка белого дыма, похожая на музыкальную ноту. Судя по карте, канал находился не так далеко. За поворотом от асфальтированной дороги отходила извилистая тропа, ведущая, по всей видимости, к деревне. На развилке Чэнь увидел девочку, которая, сидя на деревянной скамье, торговала чаем в больших пиалах. Ей было не больше тринадцати-четырнадцати лет; она тихо сидела на низкой скамеечке и читала книгу. Конский хвостик у нее на голове был стянут простой ленточкой. Покупателей не было видно. Вряд ли они объявятся за целый день, подумал Чэнь. В старой жестяной банке блестели на солнце лишь несколько мелких монеток; на земле рядом с банкой стояла пузатая спортивная сумка. Скорее всего, девочка – не уличная торговка; она не ходит с товаром по улицам, а просто живет неподалеку. Какая идиллия! Маленькая и невинная деревенская девочка на лоне природы; она делает благородное дело – облегчает жизнь путникам, умирающим от жажды. Интересно, что она читает? Может быть, сборник стихов…

Мелочи, но все они как бы складывались воедино в образ, на который он однажды наткнулся, изучая стихи поэтов эпох Тан и Сун:

Стройная, гибкая – не больше тринадцати ей;
Как бутон кардамона в начале марта.

– Извини, пожалуйста. – Он выкатил мотоцикл на обочину. – Где находится канал Байли?

– А, канал Байли! Знаю. Прямо, еще шесть-семь километров.

– Спасибо.

Кроме того, Чэнь попросил большую пиалу чаю.

– Три фэня, – ответила девочка, не отрываясь от книги.

– Что ты читаешь?

– Пособие по Visual Basics.

Ответ несколько не вписывался в картину, уже сложившуюся у него в мозгу. Впрочем, подумал Чэнь, ничего удивительного. Он и сам по вечерам ходил на компьютерные курсы – осваивал операционную систему Windows. Мы живем в век информационных технологий…

– А, компьютерное программирование, – протянул он. – Очень интересно!

– Вы тоже учитесь?

– Вроде.

– Вам диски не нужны?

– Что?

– По дешевке. Там целая куча полезных программ. Программа по вводу иероглифов Chinese Star, TwinBridge, словари и все шрифты, как традиционные, так и упрощенный вариант…

– Нет, спасибо. – Чэнь протянул девочке купюру в один юань.

Возможно, диски, которые она предлагает, в самом деле очень дешевы. Он слышал о пиратских дисках, но, будучи старшим инспектором полиции, не хотел иметь с ними ничего общего.

– Боюсь, у меня нет сдачи.

– Дайте сколько есть.

Девочка протянула ему горсть мелочи. Купюру в один юань она не бросила в банку, а сунула в сумочку. Что и говорить, современные подростки очень осторожны и практичны. Затем девочка снова вернулась в свое киберпространство; бантик у нее на голове трепетал на ветру, как бабочка.

Идиллическое настроение куда-то улетучилось.

Как он отстал от жизни! Замечтался о невинном бутоне кардамона, одинокой струйке белого дыма, чистоте и невинности, сохраненных в сельской глуши, сборнике стихов… И совершил должностное нарушение. Он должен был пресечь торговлю пиратскими дисками! Он ведь полицейский! Ушел от действительности – впал в «поэтический транс», – и реальный мир слишком удивил его. Встреча с девочкой напомнила ему о недовольстве сослуживцев: старший инспектор Чэнь слишком «поэтичен» для того, чтобы быть настоящим полицейским.

До канала он добрался в третьем часу.

Над головой не было ни облачка. Полуденное солнце одиноко висело в небе, ярко освещая пустошь вокруг канала. Ну и заброшенное место – настоящая глушь! Вокруг не было ни души. Берега поросли высокой травой и колючим кустарником. Чэнь немного постоял у воды, среди разбросанных ветвей. Однако ему показалось, что он слышит шум не такого уж далекого Шанхая.

Кем была жертва? Как она жила? Кого встретила перед смертью?

От своей поездки он многого не ждал. В последние дни прошли сильные дожди; они давно смыли все следы. Чэнь считал: осмотр места преступления часто словно бы помогает наладить связь между живыми и мертвыми. Однако сейчас никакой связи не возникало. Мысли все время возвращались к делам управления. В трупе, извлеченном из канала, нет ничего необычного. Подобные находки не редкость для отдела особо тяжких преступлений. И ему, старшему инспектору, нет никакого резона заниматься расследованием, особенно сейчас, когда нужно готовиться к учебе на курсах.

Кроме того, такое дело вряд ли удастся раскрыть быстро. Свидетелей нет. Улик тоже нет, так как труп некоторое время пробыл в воде. Ничего существенного они не обнаружили. Некоторые старые служаки попытались бы отделаться от такой обузы. На самом деле именно на это намекал следователь Юй. Поскольку они – особая бригада, они имеют право отказаться от дела, передать его другим. Да и перспектива висяка не казалась соблазнительной. Такое дело не повысит его статуса в управлении.

Чэнь присел на прибрежный валун, достал смятую сигарету и закурил. Глубоко затянулся и на секунду закрыл глаза.

Посмотрев на тот берег, он вдруг заметил крошечные звездочки полевых цветов: голубых, белых, фиолетовых. Они мелькали в подернутой дымкой траве. Больше ничего.

Когда появились первые кучевые облака, он отправился в обратный путь. Девочки с чаем на развилке уже не было. Вот и хорошо. Может, она вовсе и не торгует пиратскими дисками. Просто у нее остался лишний, а пара юаней – сумма для деревенской девчонки огромная.

Войдя к себе, Чэнь первым делом увидел на письменном столе копию официального письма о зачислении на курсы при Центральной партшколе. Об этом письме говорил секретарь парткома Ли. Однако, вопреки ожиданию, Чэнь не испытал особой радости.

Ближе к вечеру от судмедэкспертов пришел отчет о результатах вскрытия. Интересного в нем было мало. Время смерти – между часом и двумя ночи одиннадцатого мая. Перед смертью жертва вступала в сексуальные отношения. Анализ выявил следы мужской спермы, но, после того как труп пролежал в воде, ее осталось немного. Трудно было сказать, происходили ли сексуальные отношения против воли жертвы, однако ее задушили. Беременной она не была. Рапорт заканчивался словами: «Смерть вследствие асфиксии в сочетании с возможным сексуальным насилием».

Вскрытие проводил доктор Ся Юйлун.

Дважды перечитав отчет о вскрытии, старший инспектор Чэнь пришел к выводу: он отложит принятие решения. Ему ведь не нужно немедленно передавать дело в другой отдел, как не нужно немедленно приступать к расследованию. Если появятся новые улики, можно сказать, что делом займутся они. Если след уже «давно остыл», как и предсказывал следователь Юй, никогда не поздно сплавить дело другим.

Чэню показалось, что он поступает правильно. Он сообщил о своем решении Юю, который с готовностью согласился. Однако, повесив трубку, Чэнь вдруг понял, что настроение у него ухудшилось. Затемнение – как в кино, в конце фильма, а по экрану бегут фрагменты пейзажа, который он видел совсем недавно.

Она лежала там – одна, голая; длинные черные волосы змеей свились на шее. И на нее глазели два незнакомых ей человека. Потом приехали мужчины в белых халатах, уложили ее на носилки. А через некоторое время ее вскрыл пожилой врач, осмотрел ее внутренности и снова зашил разрез. Затем труп отправили в морг. А старший инспектор Чэнь все это время праздновал новоселье, пил, танцевал с молодой симпатичной женщиной, беседовал о поэзии эпохи Тан и наступал своей партнерше на босые ноги.

Ему стало жаль погибшую. Он почти ничем не может ей помочь… Впрочем, на эту тему лучше не думать.

Он позвонил матери и рассказал, что купил по случаю книгу отца. Мама очень обрадовалась: именно этой книги не было в ее библиотеке в комнатке на чердаке.

– Вот только жаль, сынок, что ты не взял и плакат.

– Почему?

– Вдруг девушка с плаката сошла бы со стены, – весело поддразнила его мама, – и составила тебе компанию на ночь.

– Ах вот оно что! – Чэнь рассмеялся. – Та же старая сказка, какую ты рассказывала мне тридцать лет назад. Сегодня я занят, а завтра заеду к тебе. Я с удовольствием тебя послушаю.

## 5

После новоселья прошло несколько дней. В девять утра, сидя с газетой «Шанхай ивнинг пост», Чэнь думал о том, что скорее новости читают его, чем наоборот. Его внимание привлек отчет об игре в го между представителями Китая и Японии. Статью иллюстрировало изображение доски, на которой были показаны все ходы черных и белых камней; каждый занимал позицию, полную смысла и – возможно – полную скрытых смыслов под поверхностными смыслами.

Всего лишь последняя минута потворства своим слабостям – и пора заниматься неизменно скучной конторской работой.

Зазвонил телефон на его столе.

– Товарищ старший инспектор, ты теперь такой важный чиновник, – услышал он веселый голос Ван. – Неужели у тебя, как у всех важных людей, портится память? Кажется, так гласит старинная пословица?

– Ну что ты!

– Ты так занят, что забыл всех своих друзей.

– Да, я ужасно занят, но как я могу забыть о тебе? Я просто завален повседневной работой, да еще новое дело – кстати, то самое, о котором мне сообщили во время новоселья. Помнишь? Извини, что не позвонил тебе раньше.

– Не извиняйся… – Не окончив фразы, она сменила тему: – А у меня для тебя хорошая новость!

– Правда?

– Во-первых, твое имя есть среди участников Четырнадцатых курсов повышения квалификации, проводимых Центральной партийной школой в Пекине.

– Как ты узнала?

– По своим каналам. Так что придется нам устроить еще одну вечеринку по поводу твоего нового назначения!

– Еще рано. Но может, пообедаем вместе на следующей неделе?

– Похоже, я напросилась на приглашение.

– Вот что я тебе скажу. Вчера вечером шел дождь, а я случайно читал Ли Шанъиня: «Когда же вместе мы зажжем светильник на окне твоем, о черной ночи говоря и горном крае под дождем?»[7] И я так по тебе соскучился!

– Опять поэтическое преувеличение!

– Нет! Даю слово полицейского, это чистая правда!

– У меня есть и еще одна хорошая новость для старшего инспектора-поэта. – Ван снова перескочила на другую тему. – Сюй Баопин, главный редактор нашего отдела литературы и искусства, решил опубликовать твое стихотворение – кажется, оно называется «Чудо».

– Да, «Чудо». Просто невероятно!

Вот уж действительно волнующая новость. У «Вэньхуэй дейли», общенациональной газеты, читателей, безусловно, больше, чем у литературного журнала. Речь в стихотворении «Чудо» шла о женщине-полицейском, преданной своему делу. Возможно, редактор выбрал его из политических соображений, но Чэня все же переполняла радость.

– В Шанхайском отделении Союза китайских писателей почти никто не знает, что я служу в полиции. Мне не хочется никому рассказывать об этом. Наверное, узнав, они скажут: «Как, он ловит преступников, а теперь попробовал поймать музу?»

– Я не очень удивлена.

– Спасибо за правду, – вздохнул Чэнь. – Я и сам еще не решил, какая из двух профессий мое настоящее призвание!

Старший инспектор Чэнь старался не слишком поддаваться на лесть критиков, хотя читать о том, что ему удалось сочетать в стихах классическую китайскую и современную западную чувственность, было приятно. Иногда он гадал, каким бы стал поэтом, если бы мог посвящать все свое время творчеству. Однако подобные мысли не были для него мучительными. В последние две-три недели на него навалилось столько работы, что по вечерам он уставал и был не в состоянии писать.

– Нет, не пойми меня превратно. Я верю в твой талант. Именно поэтому я и передала Сюю твое «Чудо»… «Твои волосы пропитаны дождем…» Извини, кажется, это единственная строчка, которую я запомнила. Почему-то героиня стихотворения кажется мне похожей на русалку.

– Не перехваливай меня… Кстати, открою тебе маленький секрет. Несколько стихотворений навеяно твоим образом.

– Что?! Ты и впрямь невозможен. – Ван рассмеялась. – Никогда не упустишь случая…

– Какого? Умыть руки?

– Кстати, – оживилась его собеседница, – в последний раз ты рук не мыл – я заметила. Тогда, перед ужином в твоей новой квартире.

– Вот еще одна причина, почему мне нужно угостить тебя обедом, – заявил Чэнь. – Чтобы доказать мою невинность.

– Ты всегда так невинно занят.

– Ну, время на то, чтобы пообедать с тобой, у меня всегда найдется.

– Не уверена. Для тебя нет ничего важнее дела – ради этого ты откажешься даже увиваться за мной.

– О… Сейчас невозможна ты!

– Увидимся на той неделе.

Ее звонок порадовал Чэня. Значит, Ван тоже думала о нем. Иначе зачем ей сообщать ему о курсах? Кажется, новость ее взволновала. Что же касается стихов… Возможно, она сама замолвила за него словечко.

Кроме того, всегда приятно посостязаться с ней в остроумии. Они поддразнивали друг друга легко и словно бы небрежно, однако Чэнь чувствовал, что так они с Ван становятся еще ближе друг к другу.

Правда, в последнее время он и в самом деле был ужасно занят. Секретарь парткома Ли дал ему несколько тем для доклада на семинаре в Центральной партшколе. Ему необходимо проработать их все за два-три дня, потому что секретарю парткома хочется показать наброски его доклада кому-то в Пекине. Если верить Ли, на семинар приглашено высшее руководство партии, включая бывшего Генерального секретаря ЦК. Успешный доклад привлечет к нему внимание на самом верху. В результате старший инспектор Чэнь вынужден был передать почти все дела следователю Юю.

Однако звонок Ван снова напомнил ему об убитой женщине. Следствие практически застопорилось. Жертву никто не опознал. Чэнь решил еще раз переговорить с Юем.

– Да, прошло уже четыре дня, – кивнул Юй. – И никакого толку. Никаких улик. Никаких подозреваемых. Ни одной версии.

– И по-прежнему никто не объявлен без вести пропавшим?

– Никто подходящий под ее описание.

– В прошлый раз вы исключили вероятность того, что жертва родом из близлежащей деревни. Но допустим, она – одна из многих провинциалок, приехавших в Шанхай, – сказал Чэнь. – Если здесь у нее нет ни родных, ни близких, пройдет много времени, прежде чем ее хватятся.

– Я тоже думал об этом, – согласился Юй. – Но… вы обратили внимание на ее руки? Хорошей формы, холеные. На ногтях профессиональный маникюр. И на ногах то же самое.

– А может, она работала в одном из модных отелей…

– Вот что я вам скажу, товарищ старший инспектор. Недавно я видел картину кисти Чэн Шифа. – Юй покачал головой. – На картине изображена девушка народности дай, которая бредет по крутой горной тропе. На девушке длинная зеленая юбка, а ноги под юбкой кажутся ослепительно-белыми. Так вот, один мой коллега из провинции Юаньнань женился на дайке. Он рассказывал мне, как был потрясен, увидев ступни жены: они оказались вовсе не белыми, как на картине, а мозолистыми и потрескавшимися.

– Возможно, вы и правы, товарищ Юй, – Чэню не слишком понравилась отповедь заместителя, – но, если она достаточно долго проработала в одном из этих иностранных отелей, она могла совершенно, так сказать, преобразиться. Может такое быть?

– Если так, о ее исчезновении уже заявили бы. Иностранцы – управляющие отелями – не хотят неприятностей, и их служащие тоже. И они всегда поддерживают самые тесные отношения с полицией.

– Верно, – кивнул Чэнь. – Но надо же с чего-то начинать!

– Да, но с чего?

Разговор смутил Чэня. Неужели все, что им остается, – сидеть и ждать? Он снова взглянул на фотографию мертвой девушки – ту, что они отдавали увеличить. Хотя изображение было нечетким, можно было заметить, что покойница при жизни была привлекательной. Возможно ли, чтобы почти через неделю никто не заявил об исчезновении такой женщины? Должны же у нее быть близкие, друзья… Сослуживцы, родители, братья и сестры, может быть, любовники – словом, люди, которым она была небезразлична? Неужели молодая интересная женщина была настолько одинока, что никто не побеспокоился о ней через неделю после ее пропажи? Как-то непонятно.

А может, она собиралась уехать в отпуск или в командировку? В таком случае пройдет много времени, прежде чем ее хватятся.

Чэню показалось, что он нащупал какую-то ниточку, вернее, начало спутанного клубка. Как будто речь шла о сложном детективном романе…

Увиденное мельком лицо под вуалью на входе в пекинское метро, мимолетный аромат жасмина, идущий от синей чашки, особый ритм от грохота проходящего вдали поезда – и у него возникало чувство, будто он вот-вот напишет чудесное стихотворение. Однако иногда смутные образы заводили его в тупик; в конце концов ему приходилось одну за другой вычеркивать строки, которыми он оставался недоволен.

А сейчас у него вообще нет ни одной зацепки. Нет ничего, кроме какого-то невыразимого чувства, которому трудно подобрать определение. Чэнь распахнул окно. В расплавленном воздухе слышались первые трели цикад. Даже они как будто призывали его: «Ищи, ищи, ищи…»

Прежде чем пойти на занятия по политической подготовке, он позвонил доктору Ся, производившему вскрытие.

– Доктор Ся, я хочу попросить вас об одном одолжении, – сказал Чэнь.

– Пожалуйста, все, что угодно, товарищ старший инспектор Чэнь.

– Помните молодую женщину, которую выловили из канала в мешке для мусора, – дело номер 736? Сейчас тело, кажется, в морге. Возможно, и пластиковый мешок еще на месте. Осмотрите их, пожалуйста, еще раз. И, что еще важнее, опишите для меня жертву. Меня интересует не рапорт, а подробное описание – не трупа, но человека. Живого, конкретного, особенного. Какая она была при жизни? Знаю, доктор Ся, вы очень заняты. Пожалуйста, окажите мне личную любезность.

Доктор Ся, любивший китайскую классическую поэзию и знавший, что Чэнь пишет стихи в так называемом модернистском стиле, ответил:

– Я знаю, чего вы хотите, но не могу обещать, что мое описание будет таким же живым и ярким, как модернистские стихи, включающие все возможные подробности, как бы они ни были безобразны.

– Не судите меня слишком строго, доктор Ся. Я заимствую долю лиричности у Ли Шанъиня. В следующий раз, когда мы будем вместе обедать, я кое-что вам почитаю. Обед, разумеется, за мой счет.

На занятии, посвященном изучению трудов товарища Дэн Сяопина, мысли Чэня блуждали где-то в стороне. Он никак не мог сосредоточиться на книге, которую держал в руках.

Ответ доктора Ся пришел быстрее, чем он ожидал. В два часа он получил факс на двух страницах, исписанных аккуратным почерком доктора Ся:


«О женщине, которая денно и нощно занимает ваши мысли, можно сказать следующее:

1. Ее возраст – 30 – 31 год. Рост -1м 64 см, вес – около 50 кг. Нос прямой, рот маленький, глаза большие. Брови не выщипаны. Зубы здоровые, ровные, белые. Сложение крепкое, почти атлетическое. Грудь маленькая, соски крупные. Тонкая талия, длинные ноги хорошей формы, округлые бедра – должно быть, она была настоящей красавицей. „Так красива, что рыбки и гуси от стыда тонут в озере“.

2. Должно быть, она тщательно ухаживала за собой. Кожа мягкая и упругая – возможно, она пользовалась различными кремами и лосьонами. Волосы черные, блестящие. Ни одного седого волоска. Ни на руках, ни на ногах нет мозолей. Никаких дефектов и физических недостатков. Пальцы и на ногах, и на руках холеные, ухоженные.

3. Как я и указал в отчете о вскрытии, она не рожала и абортов не делала. Послеоперационных шрамов и рубцов на теле нет.

4. Незадолго до гибели она вступала в интимные отношения. Возможно, ее изнасиловали, но на теле нет ни одного синяка или кровоподтека, не считая царапины на ключице. Впрочем, ее мог поцарапать любовник во время страстной сцены. Под ногтями нет ни крови, ни грязи, ни частичек кожи. Волосы ей тоже не выдирали. По крайней мере, когда с нее снимали одежду, она не сопротивлялась. Внутриматочной спиралью она не пользовалась.

5. Минут за сорок до смерти она ела. Меню: свинина, картофель, зеленая фасоль и черная икра».


Прочитав записку, Чэнь набросал новый словесный портрет жертвы, приложил фотографию, разослал по факсу в несколько полицейских участков, а несколько сот копий приказал доставить следователю Юю, который должен был разместить их в общественных местах – например, на досках объявлений крупных универмагов, на автобусных остановках – словом, там, где их могли заметить. Больше старший инспектор Чэнь пока ничего не смог придумать.

Интересно, много ли времени пройдет, прежде чем он получит ответ?

## 6

Жертву вскоре опознали.

Во второй половине дня в четверг, на той же неделе, когда портрет убитой был развешан во всех общественных местах, в управление полиции позвонили из 1-го универмага. Сотрудник службы безопасности получил копию словесного портрета и тут же вспомнил, что заведующая секцией косметики еще не вернулась из отпуска. Ее сослуживицы не беспокоились, так как многие добавляли к отпуску один-два лишних дня. Как только сотрудник службы безопасности универмага показал снимок продавщицам секции косметики, они тут же опознали свою начальницу.

– Несмотря на то что снимок нечеткий, никто не сомневается: это она. – Сотрудник СБ был уверен, что пропавшая женщина известная. – Ее зовут Гуань Хунъин. Иероглиф «гуань» обозначает «закрывать дверь». «Хун» – «красный», а «ин» – «героиня».

– Красная Героиня. Какое революционное имя! Гуань Хунъин, – сказал старший инспектор Чэнь. – Кажется, я это имя уже где-то слышал…

– Она очень известный человек. Передовик производства, удостоенная звания Всекитайской отличницы труда. Тридцать один год, не замужем. Проработала в универмаге более десяти лет. Естественно, член партии.

– Что?! Всекитайская отличница труда?! Ах да, теперь я вспомнил, – обрадовался Чэнь. – Спасибо. Мы очень признательны вам за помощь, товарищ. Если узнаете что-то еще, обязательно свяжитесь с нами. – Несмотря на утреннюю головную боль, Чэнь давно не чувствовал такого прилива сил. 1-й универмаг был самым крупным универсальным магазином Шанхая. Там всегда дежурили несколько сотрудников безопасности в штатском. Несмотря на то что их основной обязанностью была слежка за воришками, они умели собирать нужные сведения.

И разумеется, еще до обеда Чэнь получил исчерпывающую информацию. Личность погибшей подтвердили. Снимок зубов совпал с тем, что имелся в ее стоматологической карте. Гуань Хунъин, тридцать один год, не замужем, заведующая секцией косметики, член партии с одиннадцатилетним стажем, Всекитайская отличница труда, делегат Девятого и Десятого съездов КПК. Десятого мая она уехала в отпуск, и с тех пор от нее не было вестей.

В час дня курьер доставил Чэню прижизненную фотографию Гуань. Затем факс выдал ему еще дюжину, а также огромное количество статей о ней. Почти все факсимильные копии были сняты с газетных и журнальных вырезок. Сплошная пропаганда. Во всех статьях говорилось о ее преданности своей работе, о благородстве в служении людям, о самоотверженной преданности делу коммунизма – знакомая риторика партийной печати. Перечитав материалы о погибшей, Чэнь понял, что дело гораздо сложнее, чем казалось им вначале. Изнасилование и убийство Всекитайской отличницы труда! С одной стороны, убийство Гуань вполне могут замолчать из политических соображений, но, если убийцу не найдут, наверняка начальство останется недовольным. Тем не менее Чэнь начал помечать даты и одновременно составлять новый рапорт.


«Имя: Гуань Хунъин.

Дата рождения: 11 декабря 1958 года.

Национальность: хань.

Адрес: ул. Хубэйлу, пер. 235, д. 18 (общежитие Универмага номер один г. Шанхая).

Семейное положение: не замужем.

Родзанятий: руководящий работник (заведующая секцией косметики, член партии, Всекитайская отличница труда).

Ближайшие родственники: мать (содержится в Аньканском доме престарелых; болезнь Альцгеймера).

Рабочий стаж: 1979–1990».


В половине шестого в конференц-зале номер три управления полиции Шанхая собралось экстренное совещание. Председательствовал секретарь партийного комитета управления Ли, суровый и властный человек лет шестидесяти. Под его глазами залегли огромные мешки. Он сидел прямой, как шест, во главе длинного дубового стола. Старший инспектор Чэнь явился на совещание первым. Подошедший вскоре следователь Юй сел рядом с ним. Оба не ожидали, что будет присутствовать комиссар Чжан Чжицян, однако комиссар пришел раньше всех и сидел сейчас напротив Ли. Человеку в звании Чжана нет нужды ходить на подобные совещания. Кроме того, он не входил в состав особой бригады.

Перед началом совещания секретарь парткома отдал должное рвению старика:

– Комиссар Чжан, спасибо, что пришли!

Комиссар Чжан вступил в партию в начале сороковых годов, а после 1949 года был удостоен звания Верховного комиссара первого ранга. Секретарь же парткома Ли вступил в партию чуть позже, в пятидесятых годах, поэтому был младше Чжана по званию. Чэнь также почтительно приветствовал комиссара Чжана. Чжан был не слишком высокого мнения о Чэне и в нескольких случаях чуть было не заклеймил его либералом.

– Товарищи! – начал секретарь парткома Ли. – Нам поручено дело большой важности. Вот почему сегодня мы собрались здесь. Только что мне звонил мэр Шанхая. Он полагает, что дело носит серьезный политический характер. Вот что он поручил меня передать вам: «Сделайте все от вас зависящее и найдите убийцу как можно скорее. Городские власти пристально следят за вашей работой. Никаких пресс-конференций! Не раскрывайте никаких подробностей относительно ее гибели».

Чэня слова мэра изрядно удивили. Да, погибшая была знаменита на всю страну, ее имя не сходило со страниц газет, ее часто показывали по телевизору, но неужели она настолько важная персона, что по ее поводу в управление звонит сам мэр, причем так быстро?

– Но ведь перед нами типичное уголовное преступление, – робко заикнулся следователь Юй.

– Товарищи! – Секретарь парткома как будто не слышал Юя. – Нам с вами необходимо осознать, что товарищ Гуань могли убить из политических соображений. Она была известным на всю страну передовиком производства, Всекитайской отличницей труда. Ее трагическая кончина – огромная потеря для нашей партии и, фигурально выражаясь, удар по безопасности нашего социалистического общества.

Чэнь едва заметно покачал головой. Секретарь парткома заходит слишком далеко. Будучи партийным функционером, Ли не очень хорошо разбирался в уголовных преступлениях. Впрочем, возможно, поэтому именно Ли, а не кто-то другой и стал секретарем парткома управления полиции: он способен узреть политику во всем.

– Кроме того, ее зверское убийство может повредить чистому образу нашей великой партии!

С этим вполне можно было согласиться. Чэнь кивнул. Партийному начальству, скорее всего, захочется утаить подробности сенсационного дела. Обнаженный труп Всекитайской отличницы труда Гуань, которую изнасиловали и задушили, противоречит освященному средствами массовой информации образу ударницы труда, облаченной в традиционный серый френч.

Чэню показалось, что на лице Юя мелькнула почти неуловимая улыбка.

– Поэтому необходимо сформировать особую следственную бригаду. Командование поручается старшему инспектору Чэню. Заместителем Чэня назначается следователь Юй. Кроме того, советником в ходе расследования будет комиссар Чжан.

– А если все-таки окажется, что мы имеем дело с обычным уголовным преступлением? – упрямо спросил Юй.

– Если окажется, что имело место обычное уголовное преступление, мы, конечно, раскроем и его. Необходимо лишь не упускать из виду всех возможных последствий. Особой следственной бригаде выделены специальные ассигнования. Товарищ старший инспектор Чэнь, если вам в ходе расследования понадобится больше людей, обращайтесь непосредственно ко мне.

Чэнь не мог не восхититься проницательностью секретаря парткома. Пусть Ли напичкан трескучими фразами, он отнюдь не дурак. Он умеет произносить не только зажигательные речи. Ли прекрасно понимает, что именно необходимо для дела. Последнее выгодно отличало Ли от других руководящих партийных кадров.

Тем временем речь секретаря парткома подходила к концу:

– Как все вы, безусловно, понимаете, дело, которое нам предстоит раскрыть, весьма щекотливое. Оно требует осторожного подхода. Поэтому удерживайте информацию от прессы. Ненужные домыслы и слухи не помогут нам найти убийцу.

– Понял вас, товарищ секретарь парткома. – Чэнь подал голос впервые за все совещание. – С таким советником, как комиссар Чжан, мы обязательно найдем убийцу.

После совещания Ли попросил Чэня задержаться.

– Я хочу, чтобы вы постарались, – заявил секретарь парткома. – Дело может оказаться трудным, но его успешное раскрытие неизбежно привлечет внимание руководства.

– Понимаю, но комиссар Чжан… – Чэнь не закончил фразу.

В управлении Чжан считался самым твердолобым, ортодоксальным партийцем; он был бескомпромиссным представителем старшего поколения.

– Комиссар Чжан дослужился до пенсии, – сказал Ли, – но сейчас, при нынешнем уровне инфляции и всеобщем подорожании, на одну пенсию прожить трудно. Поэтому руководство партии издало новое постановление о старших товарищах. Разумеется, они должны выходить в отставку в соответствии с пенсионным законодательством, но до тех пор, пока позволяет здоровье, они могут помогать молодым товарищам. Выполняя посильную работу, они сохраняют за собой полную заработную плату. Советник – это почетная должность. Комиссар Чжан будет лишь давать вам советы или вносить предложения. Глава особой следственной бригады – вы; вы обладаете всей полнотой власти.

– Что же нам с комиссаром Чжаном делать?

– Просто время от времени докладывайте ему, как продвигается расследование.

– Ясно, понятно, – вздохнул Чэнь.

Чэнь прекрасно представлял, что его ждет: каждый день четыре-пять звонков от комиссара да еще необходимость выслушивать долгие наставления Чжана, обильно приправленные цитатами из Мао, Дэна или «Жэньминь жибао»… Придется часто подавлять зевоту.

– Все не так плохо. По крайней мере, Чжан – неподкупный комиссар.

В зависимости от целей это было хорошо – или, наоборот, плохо.

– Кроме того, тесное сотрудничество с товарищем из старшего поколения в ваших же интересах, – понизив голос, закончил секретарь парткома.

Вернувшись в общий зал, Чэнь увидел, что Юй рассматривает разложенные на столе фотографии. Чэнь присел за стол напротив своего заместителя.

– Неужели Гуань была такой важной шишкой? – спросил его Юй.

– Всекитайская отличница труда – всегда важная шишка.

– Но то было в шестидесятых-семидесятых годах; учиться у товарища Лэй Фэна[8] и так далее – помню-помню…

– Да, мы воспитаны на мифах об ударниках коммунистического труда, – сказал Чэнь. – На самом деле корни подобного подхода можно отыскать и в конфуцианстве. Только конфуцианцы называли людей, которым следует подражать, мудрецами, а в XX веке их называют передовиками производства, отличниками труда, образцовыми рабочими, крестьянами, солдатами. Я до сих пор помню все слова песни «Учиться у товарища Лэй Фэна».

– Я тоже, – кивнул Юй. – И еще одну песню помню с детства: «Будь хорошим солдатом председателя Мао». Позавчера стал напевать ее за столом, а мой сынишка совсем растерялся.

Эти песни были очень популярны во всей стране в начале шестидесятых годов. Товарищ Лэй Фэн был рядовым Народно-освободительной армии Китая; он бескорыстно и самоотверженно служил людям, помогал всем и никогда не заботился о себе. Партия прославляла таких людей, как Лэй Фэн, делала их примерами для подражания. Они давали, а не брали; не жалуясь, вносили свой вклад в общее дело. Подчинялись правилам и не создавали проблем. Однако после культурной революции и особенно после событий на площади Тяньаньмэнь летом 1989 года доверие китайцев к коммунистической пропаганде заметно пошло на убыль.

– Значит, – сказал Чэнь, – сейчас товарищ Лэй Фэн необходим нам еще больше, чем раньше.

– Почему?

– Из-за социального расслоения современного общества. В наши дни горстка выскочек купается в роскоши, которую обычные люди даже представить себе не могут, зато на госпредприятиях идут массовые увольнения. Выгнали на улицу рабочих предпенсионного возраста, появилась безработица. Многие люди едва сводят концы с концами. Тем необходимее пропаганде образ бескорыстного и самоотверженного коммуниста.

– Верно, – кивнул Юй. – У партийных бонз и их деток, золотой молодежи, есть все, и они принимают это как должное.

– Вот почему министерство пропаганды так старается найти какой-нибудь современный образец для подражания. По крайней мере, Гуань была симпатичной молодой женщиной. Существенный шаг вперед – в модной политической витрине.

– Значит, вы тоже не верите в политическую подоплеку дела?

– Хватит о политике, – поморщился Чэнь. – Вы-то сами как думаете?

– По-моему, политика здесь совершенно ни при чем.

– Да, отставим политику в сторону.

– На Гуань напали в ту ночь, когда она ехала в отпуск. В машине ее заставили раздеться, изнасиловали, а потом задушили. Поскольку в то время, если верить ее сослуживцам, у нее не было постоянного ухажера, можно предположить, что убийца не был ее знакомым. Возможно, это был таксист.

– Что вы предлагаете?

– Навести справки в таксомоторном парке. Просмотреть копии чеков, выданных в ту ночь, и проверить записи диспетчеров. И конечно, допросить таксистов с сомнительным прошлым.

Та же версия: Гуань – жертва таксиста. Следователь Юй выдвинул ее еще до того, как личность погибшей была установлена.

По крайней мере, данная версия объясняла, как труп оказался в заброшенном канале.

– Да, это имеет смысл. Проверьте также все районы, какие сочтете нужным.

– Постараюсь, – сказал Юй, – но, как я уже говорил, будет нелегко, ведь сейчас по городу ездит столько машин.

– Кроме того, займемся и обычной, рутинной работой. Я наведаюсь в общежитие, где жила Гуань, а вы побеседуете с ее сослуживцами в универмаге.

– Хорошо, – согласился Юй. – Понимаю, убийство Всекитайской отличницы труда взято под особый контроль. А что же комиссар Чжан?

– Держите его в курсе дела. Если у него есть какие-то замечания или предложения – выслушайте его. Постарайтесь держаться по возможности уважительно, – посоветовал Чэнь. – В конце концов, Чжан наш ветеран, и он по-своему влиятелен.

## 7

Следователь Юй проснулся рано. Едва разлепив глаза, бросил взгляд на радиочасы, стоящие на прикроватной тумбочке. Еще нет шести, а впереди его ждет трудный день. Он встал, стараясь двигаться тихо, чтобы не разбудить жену, Пэйцинь. Снизу одеяло задралось; Юй осторожно прикрыл ее голые ступни.

Как правило, Юй вставал в семь утра, бегал трусцой по улице Цзинлиньлу, читал утреннюю газету, завтракал, провожал сына Циньциня в школу и уходил на работу. Но в то утро он решил нарушить привычный распорядок. Ему необходимо подумать. Поэтому он решил побегать по улице Жэньминьлу.

Пока он трусил в привычном темпе, наслаждаясь утренней прохладой, он размышлял о деле Гуань Хунъин. Прохожих почти не было; лишь пара стариков занималась гимнастикой тайцзицюань на тротуаре, у мебельного магазина «Японское море». В углу сидел молочник, разглядывая стоящую у его ног корзинку с бутылками и что-то бормоча себе под нос – скорее всего, он просто пересчитывал бутылки.

Еще одно уголовное дело. Разумеется, он, следователь Юй, сделает все от него зависящее, чтобы раскрыть преступление. Работу свою он любил, но ему не нравилось, в каком свете все представило руководство. Политика! Везде одна только проклятая политика. Какая разница между отличницей труда и обычной женщиной, если ее голый труп лежит в морге?

Согласно предварительным сведениям, перед смертью у Гуань не было постоянного спутника жизни – мужа, жениха, любовника. Более того, видимо, у Гуань много лет вообще никого не было. Она всегда была слишком занята, ей было не до романов. Вполне возможно, что в ее случае они столкнулись с очередным убийством на сексуальной почве. Насильник, с которым жертва не была знакома, напал на нее, не зная, кто она такая, и убил, когда она собиралась в отпуск вечером десятого мая. Так как ни улик, ни свидетелей нет, им предстоит нелегкая работа. Юй помнил множество подобных дел, когда, несмотря на все их усилия, расследование заходило в тупик.

В том, что касается насильников, у следователя Юя была собственная теория. Большинство из насильников – рецидивисты; они никогда не останавливаются на одной или двух жертвах. Рано или поздно их схватят и покарают. Однако без свидетелей и прямых доказательств вины полиция мало что способна сделать. Все решает время. Что же им остается делать? Простое ожидание в случае с Гуань немыслимо, учитывая ее статус. Но что еще тут можно сделать? Юй был человеком добросовестным. Он гордился тем, что является хорошим полицейским. Он любил свою работу и прекрасно понимал, что в их силах, а что – нет. Главное – расставить приоритеты.

А политическая подоплека… Разумеется, все притянуто за уши.

Китайцам в наши дни не по душе многое из того, что творится в стране, – коррупция, безработица, инфляция, жилищная проблема, транспортные пробки и так далее. Но ничто из этого не относилось к Гуань – ни прямо, ни косвенно. Правда, Гуань была известна на всю страну – ей присвоили звание Всекитайской отличницы труда. Тем не менее ее гибель никак не влияет на социалистический строй Китая. Если бы так называемые контрреволюционеры намеревались подорвать существующий строй, они бы выбрали своей мишенью другую личность, более значимую в политическом смысле.

Юй был сыт по горло речами секретаря парткома.

И тем не менее ему нужно играть свою роль. Дело может сыграть важную роль и в его жизни. Юй Гуанмин стремился к одному: превзойти отца, Юй Шэнлиня, больше известного среди сотрудников под кличкой Старый Охотник. Несмотря на то что старик был опытным и способным полицейским, он вышел на пенсию всего лишь в чине сержанта и сейчас жил на скудную пенсию. Единственная роскошь, которую он себе позволял, – выпить время от времени хороший чай «Лунцзин».

Когда Юй вернулся, тяжело дыша и вытирая пот со лба, Пэйцинь уже накрыла ему завтрак: миску дымящегося говяжьего бульона с лапшой и зеленым луком.

– Ешь, – велела она. – Еще горячий. Я позавтракала с Циньцинем.

Запахнув полы мягкого халатика, она села напротив, положив локти на стол и опершись щеками на ладони. Пэйцинь была на несколько месяцев старше мужа. Как гласит старинная китайская пословица, «старая жена умеет заботиться о муже». Юй улыбнулся жене. Сейчас, с длинными волосами, струившимися по плечам, она выглядела совсем юной.

Лапша вкусная, в комнате прибрано, Циньцинь уже переоделся в школьную форму и положил в пластиковую коробочку завтрак – бутерброд с курицей и яблоко. Юй не понимал, как его жена успевает столько сделать за такой короткий промежуток времени.

А ведь Пэйцинь приходится нелегко; на ней не только дом. Она работает бухгалтером в маленьком ресторанчике «Четыре моря», который находится очень далеко от их дома, в районе Янпу. Ее распределили туда на работу после того, как они вернулись в Шанхай. В те дни распределением ведало управление грамотной молодежи; направления на работу выдавали, не считаясь ни с образованием, ни с желаниями, ни с местом проживания соискателя. Жаловаться не было смысла, поскольку управлению и так приходилось нелегко. В те годы в Шанхай вернулись миллионы бывших «образованных молодых горожан». Любая работа почиталась за счастье. Но ежедневная дорога в ресторанчик отнимала у Пэйцинь почти час. Ездила она на велосипеде, и поездка часто превращалась в пытку: три-четыре велосипедиста двигались в ряд в плотном потоке машин. В прошлом году, в ноябре, после ночного снегопада, она упала. Ей наложили семь или восемь швов, хотя велосипед почти не пострадал, если не считать погнутого крыла. И сейчас Пэйцинь по-прежнему ездила на работу на том же стареньком велосипеде – и в дождь, и в жару. Она могла бы попросить о переводе в другой ресторан, поближе. Но не попросила. Дела в «Четырех морях» шли неплохо; она получала неплохие чаевые плюс доплату. Некоторые другие государственные рестораны так плохо управлялись, что прибыли едва хватало на покрытие медицинской страховки работников.

– Тебе нужно больше есть, – заметила Пэйцинь.

– Ты же знаешь, по утрам я много не ем.

– У тебя трудная работа. Боюсь, сегодня опять не будет времени пообедать. Не то что у меня в ресторане.

Вот еще одно неудобство в работе полицейского и преимущество в работе в ресторане. Пэйцинь не приходилось беспокоиться хотя бы о еде для себя. Иногда она даже угощала мужа и сына ресторанными лакомствами, фирменными блюдами, приготовленными шеф-поваром.

Юй не успел еще доесть лапшу, когда зазвонил телефон. Он поднял трубку только после того, как Пэйцинь укоризненно покачала головой.

– Доброе утро, это Чэнь. Извините, что так рано.

– Ничего страшного, – ответил Юй. – Что нового?

– Все по-старому, – сказал Чэнь. – Никаких новостей. В нашем графике тоже никаких изменений, за исключением одного. Комиссар Чжан выразил желание встретиться с вами во второй половине дня. Часа в четыре. Но перед тем как придете, позвоните ему – он просил.

– Зачем?

– Комиссар Чжан непременно хочет лично участвовать в расследовании. Например, провести допрос свидетеля. А потом сравнить ваши и его записи.

– Мне все равно. Могу выйти пораньше. Но неужели нам придется делать это каждый день?

– Скорее всего, дальше я сам буду докладывать ему. А сегодня… Поскольку наша особая следственная бригада работает первый день, вы уж уважьте комиссара.

Положив трубку, Юй вздохнул и повернулся к жене:

– Боюсь, сегодня тебе придется отвести в школу Циньциня.

– Хорошо, – кивнула Пэйцинь, – но… ты так много трудишься, а получаешь так мало!

– По-твоему, я не знаю? Сотрудник полиции получает четыреста двадцать юаней в месяц. Уличный торговец «чайными яйцами» зарабатывает вдвое больше!

– А этот твой старший инспектор – как его там зовут – все еще холостяк, но ему дали квартиру.

– Наверное, я прирожденный неудачник, – добродушно заметил Юй. – Из змеи никогда не выйдет дракон. Не то что старший инспектор.

– Нет, не говори так, Гуанмин. – Пэйцинь, начав убирать со стола, покачала головой. – Для меня ты – дракон. Не забывай этого.

Юй сунул в карман брюк газету, вышел из дому и зашагал к автобусной остановке на улице Цзюнкунлу. Настроение все больше портилось. Он родился в последний месяц года Дракона по китайскому лунному календарю – считается, что этот год является счастливым в двенадцатилетнем зодиакальном цикле. Однако по григорианскому календарю он родился в начале января 1953 года, то есть в начале года Змеи. Ошибка. Неудачник. Змея – не дракон; не видать ему удачи. Не то что старший инспектор Чэнь. Однако, когда подошел автобус, Юю настолько повезло, что он занял место у окна.

Следователь Юй пришел в полицию на несколько лет раньше Чэня. Несмотря на то что он успел раскрыть несколько дел, он вовсе не думал, что когда-нибудь его назначат старшим инспектором. Верхом его мечтаний было сделаться начальником отделения. Но и эту мечту у него отняли. В особой бригаде он был только заместителем старшего инспектора Чэня.

В том, что Чэня повысили благодаря его образованности, не было ничего, кроме политики. Раньше, в шестидесятых годах, чем больше человек был образован, тем более неблагонадежным считался. Председатель Мао учил: интеллигенция более подвержена тлетворному влиянию Запада. В середине восьмидесятых годов кадровая политика партии, которую возглавил товарищ Дэн Сяопин, претерпела существенные изменения. В целом Юй одобрял новые веяния, но только не применительно к их управлению и не в случае старшего инспектора Чэня. Однако Чэнь получил место, а потом и квартиру.

Тем не менее Юй отдавал Чэню должное. Несмотря на недостаток опыта, Чэнь честный и добросовестный полицейский, умный, из хорошей семьи, предан своему делу. Этим многое сказано. Вчерашние горькие слова Чэня о передовиках производства произвели на Юя неизгладимое впечатление. Старший инспектор сразу вырос в его глазах.

Пока Юй решил не противоречить Чэню. Скорее всего, убийцу они не найдут, но расследование займет недели две-три. А если все же их усилиями дело будет раскрыто – что ж, тем лучше.

В автобусе делалось все душнее. Выглянув в окно, Юй вдруг рассердился на самого себя. Сидит сиднем, как болван, и жалеет себя. Как только автобус повернул на улицу Сычуаньлу, следователь Юй первым соскочил со ступенек. Он пошел напрямик, через Народный парк. Одни ворота выходили на улицу Нанкинлу, главную торговую улицу Шанхая – почти непрерывную череду магазинов, протянувшуюся от набережной Вайтань до района храма Цзяньань. Все встречные – покупатели, туристы, уличные торговцы, рассыльные – радостно улыбались. Перед отелем «Хелен» выступали певцы; молоденькая девушка посередине играла на старинной цитре. Над ними висел плакат; жителей Шанхая и гостей города призывали соблюдать чистоту и сохранять окружающую среду: не плевать на улице, не бросать мусор куда попало. На углу стояли народные дружинники пенсионного возраста; они размахивали красными флажками, помогая регулировать дорожное движение. В лучах восходящего солнца сверкали вделанные в мостовую решетчатые плевательницы.

Следователь Юй невольно улыбнулся. Он такой же, как они все. Только он еще и защищает их. Впрочем, он выдает желаемое за действительное.

1-й универмаг находился в середине улицы Нанкинлу, напротив Народного парка, на пересечении с улицей Сичжуан. Как всегда, магазин был переполнен – сюда стекались не только шанхайцы, но и приезжие из других городов. На входе Юй с трудом пробился сквозь плотную толпу покупателей. Секция косметики находилась на втором этаже. Он подошел поближе, прислонился к колонне и некоторое время понаблюдал за работой отдела. Вокруг прилавков было много народу. Мужчины восхищенно цокали языками, разглядывая большие фотографии красивых фотомоделей и манекенщиц; при ярком свете их жесты и позы казались еще соблазнительнее. Молоденькие продавщицы показывали, как пользоваться косметикой. Они тоже выглядели очень привлекательными в своей форме – зеленой в белую полоску, светящейся в нескончаемой игре неоновых огней.

Юй вошел в кабину лифта и поднялся на третий этаж. Он заранее договорился о встрече с генеральным директором универмага Сяо Чи.

Гендиректор принял его в просторном кабинете, стены которого украшали всевозможные награды и фотографии в позолоченных рамах. На одной Юй увидел Гуань Хунъин. Она, делегат Десятого съезда КПК, пожимала руку товарищу Дэн Сяопину.

– Товарищ Гуань была ценным работником нашего универмага, – сказал Сяо. – Верный член партии… Ее трагическая гибель – огромная потеря для нас. Мы сделаем все возможное для того, чтобы помочь следствию.

– Спасибо, товарищ генеральный директор, – ответил Юй. – Если можно, для начала расскажите поподробнее о ее работе в универмаге.

– Товарищ Гуань была заведующей секцией косметики. Проработала в универмаге двенадцать лет. К работе относилась добросовестно, посещала все собрания партячейки и помогала сослуживцам чем могла. Отличница труда, она была передовиком во всем. Например, в прошлом году перечислила триста юаней жертвам наводнения в Цзяншу. Откликнувшись на призыв правительства, она также каждый год приобретала облигации государственного займа.

– А какого мнения были люди о ее работе?

– Она добилась выдающихся успехов. Была знающим, скрупулезным и в высшей степени добросовестным управленцем. Коллеги всегда были высокого мнения о ее работе.

– Действительно, отличница труда, – кивнул Юй. Почти все, что сообщил ему генеральный директор Сяо, можно было почерпнуть из личного дела Гуань. – Но я хочу спросить вас еще кое о чем.

– Пожалуйста. Я отвечу на любые ваши вопросы.

– Ее любили – я имею в виду, коллеги, сослуживцы?

– Да, наверное, но вам лучше расспросить их самих. Не могу назвать ни одной причины, почему ее бы не любили.

– Как по-вашему, у Гуань были враги?

– Враги? Товарищ следователь Юй, «враги» – это сильно сказано. Может быть, некоторые не очень ее любили. Как и всех. И вас тоже, наверное. Но вы ведь не ходите постоянно боясь, что вас убьют, верно? Нет, по-моему, врагов у нее не было.

– Что вам известно о ее личной жизни?

– Ничего. – Генеральный директор медленно провел средним пальцем по брови. – С чего бы молодой женщине откровенничать со мной, стариком, о своей личной жизни? Мы с ней говорили только о работе, работе и еще раз работе. Она очень ревностно относилась к своей должности и к положению Всекитайской отличницы труда. К сожалению, здесь я ничем не могу вам помочь.

– У нее было много друзей, подруг?

– Насколько мне известно, среди работников универмага близких друзей у нее не было. Наверное, из-за нехватки времени. Партийная работа, собрания…

– Она не говорила вам, куда собирается поехать в отпуск?

– Мне – нет. Она взяла всего несколько дней в счет отпуска, поэтому ей и не нужно было ничего говорить. Я расспросил нескольких ее сослуживиц; им тоже ничего не известно.

Следователь Юй понял: пора допросить других служащих.

Список коллег убитой уже был подготовлен.

– Они расскажут вам все, что знают. Если я могу еще чем-то вам помочь, пожалуйста, обращайтесь, – серьезно сказал на прощание гендиректор Сяо.

Для бесед с коллегами убитой Юю выделили конференц-зал, где обычно проходили собрания. В просторном помещении свободно усаживалось несколько сот человек. Служащие универмага ждали своей очереди в приемной; Юй видел их через стеклянную дверь. Предполагалось, что следователь Юй будет вызывать их по одному. Первой он пригласил Пань Сяосай, близкую подругу Гуань. Поскольку у нее было двое детей, один из которых – инвалид, она в обеденный перерыв бегала домой. Очевидно, Пань только что плакала. Юй заметил это по ее вспухшим, покрасневшим глазам.

– Какой ужас… – без выражения произнесла женщина, снимая очки и вытирая глаза шелковым платочком. – Поверить не могу, что Гуань… погибла. Я хочу сказать… какой прекрасный член партии! И подумать только, в последний день, когда Гуань была на работе, я как раз взяла отгул.

– Понимаю ваши чувства, товарищ Пань, – кивнул Юй. – Я слышал, вы были одной из ее близких подруг.

– Да, мы долго – шесть лет – работали вместе. – Пань вытерла глаза и громко шмыгнула носом, словно горела желанием подтвердить подлинность их дружбы. – Я вообще-то тружусь в универмаге десять лет, сначала в секции игрушек.

Однако, когда Юй спросил, что Пань известно о личной жизни Гуань, Пань нехотя заявила, что они с покойной не были настолько близки. За все шесть лет она лишь однажды побывала в общежитии у Гуань. В основном их общение сводилось к тому, что в обеденный перерыв они вместе разглядывали витрины, сравнивали цены или ели лапшу с карри в ресторане Шэна через дорогу. Вот и все.

– Вы не спрашивали ее о личной жизни?

– Нет, никогда.

– Возможно ли такое? Вы ведь с ней были близкими подругами?

– Как вам сказать… Гуань была своеобразная. Мне трудно описать это словами… В общем, она как будто проводила черту между собой и другими. В конце концов, она ведь была известна на всю страну!

В конце разговора Пань бросила на следователя умоляющий взгляд сквозь запотевшие очки:

– Вы найдете того, кто это сделал?

– Конечно найдем.

Следующей в зал вошла Чжун Айлинь, которая работала вместе с Гуань утром десятого мая. Она с порога начала выкладывать все, что знала:

– Товарищ следователь Юй, боюсь, я ничем не смогу вам помочь. Утром десятого мая мы с Гуань разговаривали очень мало, перекинулись двумя-тремя словами, и все. Мне она показалась такой же, как всегда. Она не сказала, что берет отпуск. Насколько я помню, она обмолвилась, что возьмет несколько отгулов. Это обычное явление. Как завсекцией, она часто работала сверхурочно, и у нее скопилось много отгулов.

– Она говорила вам что-нибудь еще – в тот день или на той неделе?

– Она ведь была Всекитайской отличницей труда, всегда занята, самозабвенно работала и служила людям, как когда-то говорил председатель Мао. Поэтому она больше общалась с покупателями, а не с нами.

– У вас нет никаких предположений насчет того, кто мог ее убить?

– Нет, никаких.

– Возможно ли, чтобы убийца был членом вашего трудового коллектива?

– Вряд ли. С ней было легко ладить, и она всегда безупречно выполняла свою работу.

Впрочем, Чжун Айлинь не скрывала: некоторые сослуживицы завидовали Гуань. Однако даже завистники не отрицали, что она отличный работник, порядочный и надежный человек – не говоря уже о политике.

– Что же касается ее жизни за пределами универмага, – сказала в заключение Чжун, – то мне ничего не известно. Знаю только, что она ни с кем не встречалась – возможно, У нее вообще никогда не было мужчины.

Следом за Чжун в зал вошла госпожа Вэн. Десятого мая она работала в вечернюю смену. Госпожа Вэн сразу заявила, что ничего не знает и в тот, последний, день не заметила в поведении Гуань ничего необычного.

– Она была такая же, как всегда. Кажется, чуть тронула веки тенями. Ну и что? У нас всегда есть бесплатные пробники.

– Что-нибудь еще?

– Она звонила по телефону.

– Когда?

– По-моему, где-то в полседьмого.

– Она долго ждала, пока ей ответят?

– Нет. Сразу начала говорить.

– Вы не помните, о чем она говорила?

– Нет. – Госпожа Вэн покачала головой. – Разговор был коротким. И потом, чужие дела меня не касаются.

Однако госпожа Вэн оказалась более словоохотливой, чем две предыдущие сотрудницы; она излагала свое мнение, не дожидаясь вопросов. И сообщала сведения, которые, как ей казалось, могли представлять интерес. Несколько недель назад одна гонконгская приятельница пригласила госпожу Вэн в караоке-клуб «Династия». Проходя по полутемному коридору, госпожа Вэн вдруг увидела, как из отдельного кабинета выходят высокий мужчина и женщина. То есть мужчина практически тащил женщину на себе; одежда у нее была в беспорядке, несколько пуговиц на блузке расстегнуты, лицо горит, походка неуверенная. Она, госпожа Вэн, тогда еще подумала: вот ведь бесстыдница! Отдельные кабинеты в караоке-клубах, как всем известно, служат совсем для иных утех! Но лицо той девушки показалось госпоже Вэн знакомым. Поскольку образ пьяной потаскушки совершенно не сочетался с тем, что мелькнуло у нее в голове, она узнала встречную не сразу – Гуань Хунъин! Госпожа Вэн не поверила собственным глазам, но все же решила, что не ошиблась.

– Вы внимательно ее рассмотрели?

– Когда мне показалось, будто я ее узнала, она уже прошла мимо. А гнаться за ней было неприлично.

– Значит, вы не до конца уверены в том, что видели Гуань?

– Да. Но мне кажется, все-таки там была она. Следующей в списке значилась Гу Чаоси. Несмотря на то что Гу была лет на пятнадцать старше Гуань, именно Гуань стала ее наставницей в универмаге.

Следователь Юй перешел прямо к делу:

– В последнее время вы не замечали в поведении или внешности Гуань чего-то необычного?

– Необычного? Что вы имеете в виду?

– Ну, например, не опаздывала ли она на работу? Или уходила домой пораньше. Меня интересуют любые мелочи, даже те, которые могут показаться вам несущественными.

– Нет, ничего такого я не заметила, – сказала Гу, – но ведь все так быстро меняется. Раньше в нашей секции косметики было всего два прилавка. Сейчас их восемь, а товаров море, и много косметики из США. Конечно, и люди тоже меняются. Гуань не исключение.

– Можете привести хоть один пример?

– В первый день, как я устроилась сюда на работу, – то есть семь лет назад, – Гуань прочитала нам всем лекцию, которую я помню до сих пор. О том, как важно следовать партийным курсом. Много работать и жить скромно. Более того, она особо остановилась на недопустимости пользоваться духами и носить украшения. А несколько месяцев назад я увидела на ней самой ожерелье с бриллиантами!

– Вот как, – сказал Юй. – Вы думаете, бриллианты настоящие?

– Точно не скажу, – ответила Гу. – Да нет, я не имею ничего против ее ожерелья. Просто сейчас, в девяностых годах, люди меняются. А вот вам еще пример: полгода назад, вроде бы в октябре, она ездила отдыхать. А меньше чем через полгода снова взяла отпуск!

– Да, это уже кое-что, – согласился Юй. – А вы знаете, куда она ездила в прошлом году, в октябре?

– В Желтые горы. Она показывала мне фотографии.

– Она ездила одна?

– По-моему, да. На снимках, кроме нее, больше никого не было.

– А сейчас?

– Я знала, что Гуань берет несколько дней, но она не сказала, куда едет и с кем. – Гу посмотрела на дверь. – Товарищ следователь, боюсь, больше я ничего не знаю.

Несмотря на то что в зале работал кондиционер, следователь Юй сильно вспотел. Он с тоской предчувствовал очередной приступ мигрени. Но в его списке оставалось еще пять фамилий.

В последующие два часа Юй не узнал ничего нового. Оставалось лишь свести все показания воедино.

Десятого мая Гуань пришла на работу около восьми утра. Она была по-обычному приветлива. Передовик производства, отличница труда, как с покупателями, так и с сослуживцами. Пообедала в столовой часов в двенадцать; позже присутствовала на партсобрании. Она не говорила сослуживцам, куда поедет, хотя обмолвилась об отпуске. В пять она могла бы уже уйти домой, но, как часто бывало, задержалась. Около половины седьмого звонила по телефону – никто не знает кому; разговор был коротким. Позвонив, она ушла с работы – скорее всего, домой. В последний раз ее видели в универмаге около десяти минут восьмого.

Сослуживцы отзывались о Гуань достаточно сдержанно. Единственным исключением была госпожа Вэн. Но и на сведения, полученные от нее, не особенно можно было полагаться.

Время обеда давно миновало, а в его списке оставалась еще одна фамилия. Последняя свидетельница на сегодня взяла отгул. Юй вышел из универмага без двадцати три. В мини-маркете на углу он купил два блинчика со свининой. Пэйцинь оказалась права: он действительно пропустил обед. При его работе некогда помнить о рациональном питании!

Последнюю из тех, с кем предстояло побеседовать Юю, звали Чжан Яцин, и жила она на улице Юньнаньлу. Она была заместителем заведующей секцией косметики и сегодня отпросилась из-за плохого самочувствия. По словам некоторых работниц, одно время Чжан считали потенциальной соперницей Гуань, но потом Чжан вышла замуж и зажила более прозаической жизнью.

С той частью улицы Юньнаньлу следователь Юй был отлично знаком. Всего в пятнадцати минутах ходьбы от универмага, после пересечения с улицей Цзинлиньлу, Юньнаньлу переходила в процветающую «Улицу Деликатесов», на которой размещались многие закусочные и рестораны. А вот южная часть улицы не слишком изменилась с сороковых годов. Здесь теснились старые обшарпанные домишки с угольными печами и общими мойками.

Юй подошел к серому кирпичному дому, поднялся по лестнице и постучал в дверь квартиры на третьем этаже.

Ему сразу же открыла стройная женщина лет тридцати с небольшим – не красавица, но симпатичная. Волосы цвета воронова крыла коротко подстрижены. На ней были джинсы и белая блузка с высоко закатанными рукавами. Ноги босые. Стройная фигура; в руке большая половая тряпка.

– Товарищ Чжан Яцин?

– Да.

– Я следователь Юй Гуанмин из шанхайского полицейского управления.

– Здравствуйте, следователь Юй. Сюда, пожалуйста. Мне уже позвонил генеральный директор, предупредил о вашем приходе.

Они пожали друг другу руку.

Ладонь у нее была прохладная и мозолистая, как у Пэйцинь.

– Извините, я тут убиралась…

Комнатка была размером восемь квадратных метров. В ней умещались две кровати и белый комод с зеркалом. У стены стояли складной стол и стулья. На комоде – увеличенная фотография: Чжан с улыбающимся крупным мужчиной и смеющимся маленьким мальчиком. Фото счастливой семьи. Хозяйка предложила гостю раскладной стул.

– Выпьете чего-нибудь?

– Нет, спасибо.

– Чего вы от меня хотите?

– Ответьте на несколько вопросов о Гуань.

– Да, конечно. – Чжан уселась на другой стул и поджала ноги, словно застеснявшись того, что она босиком.

– Давно вы работаете вместе с Гуань?

– Лет пять.

– И что вы о ней думаете?

– Разумеется, она была Всекитайской отличницей труда, а также верным членом партии.

– А можно чуточку поподробнее?

– Ну, политически активна… и грамотна… в каждом движении, предложенном партийным руководством. Серьезная, верная, преданная. Как заведующая нашей секцией она была добросовестным работником: первая приходила и часто последняя уходила. Не собираюсь утверждать, будто с товарищем Гуань было легко ладить, – но и как иначе, ведь она была таким известным человеком!

– Вы упомянули о ее политической деятельности. Возможно ли, что в ходе своей партийной работы она нажила себе врагов? Ее кто-нибудь ненавидел?

– Нет, я так не думаю. Она ведь не в ответе за смену политического курса. Никто не собирался возлагать на нее ответственность за культурную революцию. И потом, честно говоря, она никогда не переусердствовала. А насчет того, кто мог ее ненавидеть в личной жизни… Боюсь, тут я ничего не знаю.

– Хорошо, – вздохнул Юй. – Поставлю вопрос по-другому. Что вы думаете о ней как о женщине?

– Трудно сказать. Она была очень замкнута. По-моему, даже слишком.

– Что вы имеете в виду?

– Она никогда не рассказывала о своей личной жизни. Хотите верьте, хотите нет, но у нее не было постоянного мужчины – жениха, приятеля. Кстати, раз уж вы заговорили о ее личной жизни, у нее и близких друзей не было. Я этого не понимаю. Да, она прославилась на всю страну, но это ведь не означало, что она должна была всю свою жизнь посвятить политике! Такая жизнь не для женщин. Так живут, наверное, только героини какой-нибудь современной музыкальной драмы. Помните сестрицу А Цинь?

Юй кивнул и улыбнулся.

Сестрица А Цинь была широко известной героиней «образцового» спектакля пекинской оперы «Шацзябан» («Искры в камышах»), поставленного в годы культурной революции, когда считалось, что любое романтическое влечение – даже между мужем и женой – отвлекает людей от политической борьбы. У сестрицы А Цинь из оперы было то преимущество, что ей не нужно было жить с мужем.

– Наверное, она была слишком занята, – предположил Юй.

– Я не говорю, будто у нее совсем не было личной жизни. Но она как будто нарочно ее скрывала. Все мы женщины. Мы влюбляемся, выходим замуж, рожаем детей. Что тут плохого?

– Значит, вы не знаете, была ли она влюблена?

– Я готова рассказать вам все, что мне известно, но не люблю сплетничать о мертвых.

– Да. Понимаю. Спасибо большое за то, что вы мне сообщили.

Вставая, Юй еще раз оглядел комнату. На комоде он заметил множество флакончиков с духами, тюбиков с губной помадой, флаконов лака для ногтей. Некоторые были известных марок – он часто видел их в рекламе по телевизору. Такая косметика была хозяйке явно не по карману.

– Это все пробники, – пояснила Чжан, проследив за направлением его взгляда, – с работы.

– Конечно. – Юй решил: наверное, товарищ Гуань Хунъин предпочла бы держать всю косметику тактично спрятанной в ящике комода. – До свидания!

Следователь Юй не был доволен результатами сегодняшнего дня. Комиссару Чжану почти не о чем докладывать – правда, он и раньше не очень понимал, о чем можно говорить с комиссаром. Он позвонил ему из уличного телефона-автомата, но комиссара Чжана в кабинете не оказалось. Радуясь, что не придется выслушивать лекцию о политическом положении в исполнении старого комиссара, Юй пошел домой.

Дома еще никого не было. На столе он увидел записку: «Мы с Циньцинем в школе, на собрании. Разогрей себе ужин».

Взяв миску риса с полосками жареной утки, он вышел во внутренний дворик, где встретил своего отца, Старого Охотника.

– Изнасилование и предумышленное убийство, – сказал Старый Охотник, хмурясь.

Юй вспомнил, как страдал его отец в начале шестидесятых, когда ему пришлось расследовать примерно такое же преступление. Убийство на сексуальной почве, произошедшее на рисовом поле в Баошане. Труп девушки нашли очень быстро. Полиция прибыла на место преступления меньше чем через полчаса. Один свидетель мельком видел подозреваемого и довольно подробно описал его. На месте преступления обнаружили свежие следы и окурок сигареты. Старый Охотник работал день и ночь; он трудился несколько месяцев, но его усилия оказались напрасными. Преступника нашли лишь через несколько лет, причем случайно. Он продавал портреты жены Мао Цзэдуна, которая в тридцатых годах была второразрядной актрисой – развратная богиня в платье с низким вырезом. В те времена за такое преступление полагался смертный приговор. В ходе допроса обвиняемый сознался в убийстве, которое он совершил несколько лет назад в Баошане. И само дело, и неожиданная поимка преступника наложили неизгладимый отпечаток на Старого Охотника.

Такое дело похоже на туннель, по которому можно идти и идти без надежды когда-либо увидеть свет.

– По словам нашего партийного секретаря, у этого дела может быть политический подтекст.

Старый Охотник поморщился:

– Сынок, не вешай мне лапшу на уши. Какая политика? Как гласит пословица, «старый конь борозды не портит». Если такое убийство не раскрыть по горячим следам, в первые две-три недели, вероятность раскрытия сводится к нулю. И политика тут ни при чем.

– Но надо же что-то делать! Мы ведь, как ты знаешь, особая бригада.

– Фу-ты ну-ты, особая бригада! Вот если бы убийца оказался сексуальным маньяком, тогда еще создание вашей бригады можно было бы оправдать.

– Я тоже так думал, но руководство нам продыху не даст, особенно комиссар Чжан.

– И про своего комиссара мне тоже лучше не рассказывай. Вот уже тридцать лет он как чирей у всех на заднице. Никогда я с ним не ладил. Но я понимаю, почему твой старший инспектор так и роет землю. Политика!

– Он в политике хорошо разбирается.

– Не пойми меня превратно, – продолжал старик, – я не против твоего начальника. Наоборот, я верю, что он по-своему старательный, добросовестный молодой офицер. Небо у него над головой, земля у него под ногами – по крайней мере, ему это известно. Я прослужил в полиции много лет и разбираюсь в людях.

Побеседовав с сыном, Старый Охотник ушел к себе. Юй остался во внутреннем дворике один. Он курил, стряхивая пепел в пустую миску из-под риса. Утиные косточки на дне легли крестом.

Докурив одну сигарету, он прикурил от нее вторую, затем третью – тлеющая белая палочка напомнила ему антенну, которая пытается получить из вечернего неба какие-то непонятные сведения.

## 8

У старшего инспектора Чэня утро тоже выдалось суетным. В семь часов он встретился в здании управления с комиссаром Чжаном.

– Трудное дело, – заявил комиссар Чжан, кивая, после того как Чэнь вкратце изложил ему ход расследования. – Но мы не должны бояться ни трудностей, ни смерти.

«Не бояться ни трудностей, ни смерти» – изречение председателя Мао, популярное в годы культурной революции. Комиссар часто напоминал Чэню выцветшую листовку-дацзыбао, сорванную со стены заброшенного дома. Чжан столько лет прослужил на своем посту, что постоянно повторял одно и то же, как заигранная пластинка. Старый политикан, не имеющий представления о современности. Однако и болваном комиссара назвать тоже ни в коем случае было нельзя. Говорили, что в сороковых годах он был одним из лучших студентов Юго-Западного объединенного университета.

– Да, вы правы, – сказал Чэнь. – Сегодня я поеду в общежитие, в котором жила Гуань.

– Это важно. Возможно, в ее комнате остались улики, – одобрил комиссар Чжан. – Сообщите мне, если что-нибудь там найдете.

– Обязательно.

– И пусть следователь Юй тоже свяжется со мной.

– Я ему передам.

– Ну а как же я? – спросил комиссар Чжан. – Мне тоже нужно что-то делать, а не просто наблюдать и давать советы.

– В настоящее время мы заканчиваем предварительное следствие. Следователь Юй допрашивает сослуживцев Гуань, а я осмотрю ее комнату, побеседую с соседями, а потом, если останется время, навещу ее мать в доме престарелых.

– В дом престарелых поеду я. Мать Гуань – пожилая женщина. Думаю, мне скорее, чем вам, удастся найти с ней общий язык.

– Зачем же вам беспокоиться? Не подобает такому ветерану, как вы, участвовать в обычном расследовании.

– Не говорите так, товарищ старший инспектор. – Чжан встал, хмуря брови. – Немедленно отправляйтесь в общежитие Гуань.

Общежитие, которое находилось на улице Хубэйлу, делили между собой несколько трудовых коллективов, включая и коллектив 1-го универмага; несколько комнат общежития предназначались для его работников. Чэнь подумал: учитывая статус Гуань, ей могли бы дать что-нибудь получше – например, такую же квартиру, как у него. Но она жила скромно, как все. Наверное, именно потому ей и присвоили почетное звание Всекитайской отличницы труда.

Маленькая улица Хубэйлу была затиснута между улицами Чжэцзянлу и Фуцзяньлу; совсем недалеко отсюда, если идти на север, находится улица Фучжоулу, главная культурная улица Шанхая, на которой расположено несколько крупных книжных магазинов. Удобное местоположение. Остановка семьдесят первого автобуса всего в десяти минутах ходьбы, на улице Яньаньлу, и автобус доезжает прямо до 1-го универмага.

Чэнь вышел на остановке «Улица Чжэцзянлу». Он решил пройтись по кварталу. Окрестности многое могут рассказать о живущих здесь людях – как в романах Бальзака. Впрочем, есть и существенное различие. В Шанхае люди не сами решали, где им поселиться. Комнаты выделяли рабочие коллективы. Не переставая размышлять, он побрел по тротуару.

Улица была одна из немногих в Шанхае, по-прежнему мощенных булыжником. От нее в обе стороны отходило множество тесных, грязных переулков и тупиков. Всюду носились дети, как обрывки бумаги на ветру; они с криками перебегали из одного переулка в другой.

Чэнь достал блокнот и перечел точный адрес Гуань Хунъин: улица Хубэйлу, переулок 235, дом номер 18. Вот только найти нужный переулок все никак не удавалось.

Он спрашивал прохожих, показывая им адрес. Казалось, никто не слышал о таком переулке. Улица Хубэйлу не была длинной. Меньше чем за пятнадцать минут он прошел ее из конца в конец и обратно. Никакого толку! Заглянул в небольшую бакалейную лавку на углу, но старый торговец тоже покачал головой. Рядом с лавкой слонялись пять-шесть хулиганов – молодых, в потрепанной одежде, с чахлыми баками и сверкающими серьгами в ушах; они бросали на него вызывающие взгляды.

День был жарким – ни ветерка. Может, он ошибся? На всякий случай Чэнь позвонил комиссару Чжану, но оказалось, что адрес записан верно. Тогда он позвонил товарищу Сюй Кэсиню, старшему библиотекарю управления, которого все называли ходячей энциклопедией. Сюй проработал в управлении полиции Шанхая свыше тридцати лет и замечательно знал историю города.

– Пожалуйста, помогите мне, – попросил Чэнь, когда старший библиотекарь подошел к телефону. – Сейчас я нахожусь на улице Хубэйлу, между Чжэцзянлу и Фуцзяньлу. Я ищу переулок 235. Адрес записан правильно, но я никак не могу найти этот переулок.

– Улица Хубэйлу… – Сюй хмыкнул. – Известное местечко! До 1949 года этот квартал пользовался дурной славой…

– Что? – переспросил Чэнь, слыша шорох перелистываемых страниц. – Какой квартал? О чем вы?

– Ну да, здесь находился квартал «красных фонарей».

– Ну и при чем здесь переулок, который я ищу?

– При всем, – ответил Сюй. – У всех тамошних переулков раньше были другие названия. Очень широко известные названия. После революции, в 1949 году, правительство положило конец проституции и поменяло названия переулков, но среди тамошних жителей в ходу, скорее всего, по-прежнему старые названия – наверное, удобства ради. Вот, нашел. Переулок 235. Раньше он назывался переулок Цинхэ. В двадцатых-тридцатых годах, а может, и раньше он имел особенно дурную репутацию. Там собирались самые низкопробные, дешевые проститутки.

– Переулок Цинхэ? Странно… Название кажется мне знакомым.

– Оно упоминалось в широко известной биографии Чан Кайши, написанной Тан Жэнем; впрочем, не исключено, что в книге шла речь о вымышленной, а не настоящей улице. В то время улица Фучжоулу, которую до сих пор иногда называют Четвертой авеню, была кварталом «красных фонарей», и улица Хубэйлу была его частью. По данным статистики, в Шанхае тогда проживало более семидесяти тысяч проституток. Кроме проституток, получивших государственную лицензию, здесь обитало также множество официанток, массажисток и девушек-гидов, которые нелегально или время от времени подрабатывали проституцией.

– Да, ту книгу я читал, – сказал Чэнь, решив, что «энциклопедию» пора закрывать.

– В ходе кампании 1951 года все бордели были закрыты, – не слушая его, бубнил старший библиотекарь Сюй. – По крайней мере, официально сейчас в Поднебесной проституции не осталось. Тех, кто отказывался перевоспитываться, отправляли в исправительные учреждения. Большинство из них перевернули новую страницу и начали жизнь заново. Вряд ли кто-то из них захотел остаться жить на прежнем месте.

– Я тоже в этом сомневаюсь.

– А что? Там произошло преступление на сексуальной почве?

– Нет, я просто ищу человека, который там живет, – сказал Чэнь. – Большое вам спасибо за ценную информацию.

Оказалось, что переулок Цинхэ находится совсем рядом с бакалейной лавкой. Он выглядел захудалым и мрачным; к первому дому была пристроена будка из стекла и бетона, которая еще больше сужала проход. С белья, развешанного на бамбуковых шестах, капала вода. На майском солнце картина была поистине импрессионистская. Считалось, что проходить под развешанным женским кружевным бельем, висящим вот так, на шестах, нельзя – плохая примета. Но, учитывая прошлое переулка, старший инспектор Чэнь нашел картинку почти ностальгической.

Большинство домов было построено в двадцатых годах или даже раньше. Дом номер 18 оказался тем самым первым домом с пристроенной будкой. При доме имелся огороженный внутренний дворик, у него была черепичная крыша и тяжелые резные балки. С белья, развешанного на балконах, вода капала на сваленные во дворе груды овощей и велосипедные запчасти. Над дверью будки была прикреплена красная пластмассовая табличка с надписью: «Телефон». В будке сидел старик, окруженный несколькими телефонными аппаратами и телефонными справочниками. Видимо, он служил не только телефонистом, но и привратником.

– Доброе утро! – поздоровался старик.

– Доброе утро, – ответил Чэнь.

Еще до революции дом, видимо, сдавали в поднаем, чтобы там жило больше девушек. В каждой комнате помещалась, конечно, кровать – даже если для остального места не хватало. В крохотных нишах жили горничные или сутенеры. Наверное, именно поэтому после 1949 года дом превратили в общежитие. Теперь в каждой из таких комнатушек обитала целая семья. Помещение, некогда служившее просторной столовой, где клиенты заказывали пиры, теперь было тоже поделено на несколько комнат. При ближайшем рассмотрении становились явными многие недостатки подобных общежитий: зияющие окна, осыпающийся цемент, облупившаяся краска. В коридоре было не продохнуть от вони из общего туалета. Видимо, здесь имелось по одному туалету на этаж. Даже отсек, где раньше стояла ванна, разделили пластиковыми перегородками и превратили в несколько тесных душевых кабинок.

Знакомая картина! Общежития в Шанхае можно разделить на два типа. Первый – обыкновенный: в каждой комнате по шесть-семь кроватей или коек. Каждый жилец занимает пространство не больше своей койки. Жильцы – в основном молодые холостяки и незамужние девушки; в ожидании, пока трудовой коллектив предоставит им отдельную комнату и они смогут обзавестись семьей, они согласны были и на такое пристанище. В те дни, когда Чэня еще не сделали старшим инспектором, он подумывал о том, чтобы самому переселиться в такое общежитие; возможно, такой жест привлек бы к себе внимание жилкомитета. Он даже начал наводить справки, но передумал после того, как секретарь парткома Ли обещал помочь с квартирой.

Общежития второго типа, семейные, были как бы улучшенным вариантом общежитий первого типа. Из-за тяжелого положения с жильем люди подолгу стояли в очереди на получение комнаты или квартиры; они доживали до тридцати пяти-сорока лет, и у них по-прежнему не было надежды на то, что когда-нибудь им дадут отдельное жилье. Тем, кто больше не был в состоянии ждать, предлагали компромиссный вариант: комнату в семейном общежитии вместо койко-места. Теоретически такие люди оставались в очереди, но их шансы на получение отдельной квартиры резко сокращались.

Комната Гуань, очевидно относящаяся к жилью второго типа, находилась на втором этаже. Последняя дверь в конце коридора, прямо напротив туалета. С одной стороны, конечно, запах, но, с другой стороны, возможность быстро попасть в туалет считалась здесь преимуществом. Гуань тоже приходилось пользоваться общим туалетом вместе с другими семьями, жившими на этаже. Всего комнат было одиннадцать. Коридор загромождали груды угля, капусты, кастрюли, сковородки. У каждой двери стояла угольная печка.

На одной из дверей красовался кусок картона с написанным на нем иероглифом «Гуань». У двери Чэнь увидел маленькую, покрытую пылью печурку, рядом с которой лежала груда угольных брикетов. Чэнь отпер дверь. Коврик у порога был завален почтой – газеты больше чем за неделю, открытка из Пекина, подписанная неким Чжан Юнхуа, и счет за электричество, на котором, как ни странно, значился дореволюционный адрес: переулок Цинхэ.

Комната оказалась крохотной.

Постель была застелена, пепельница пуста, окно закрыто. Ничто не указывало на то, что перед смертью Гуань принимала здесь гостя. Да и на место, где кого-то убили, тоже не было похоже. Комната выглядела слишком аккуратной, слишком чистенькой. Мебель, вероятно, досталась Гуань от родителей – старая, тяжелая, но еще в хорошем состоянии. Из мебели в комнате были односпальная кровать, сундук-комод с несколькими выдвижными ящиками, большой платяной шкаф, маленькая книжная полка, диван, накрытый выцветшим красным покрывалом, и табурет, видимо служивший туалетным столиком. На шкафу стоял маленький телевизор. На полке – словари, сборник «Избранные произведения Мао Цзэдуна», сборник «Избранные произведения Дэн Сяопина» и несколько пропагандистских брошюр и журналов. Кровать была не только старой, но и очень узкой, покрывало на ней – довольно потрепанное. Чэнь присел на краешек, но не услышал скрипа пружин. Он отогнул простыню. Пружин и не было. Как, впрочем, и матраса. Простыни лежали прямо на твердой древесноволокнистой плите. Из-под кровати высовывались красные домашние тапочки; они еще больше подчеркивали пустоту безмолвной комнаты.

На стене над изголовьем висела обрамленная фотография Гуань, выступающей с докладом на 3-й конференции Всекитайских отличников труда, которая проходила в зале народных заседаний. Сзади виднелась фигура Генерального секретаря ЦК КПК, который аплодировал докладчице вместе с другими руководителями партии. На противоположной стене, над диваном, висел также большой портрет товарища Дэн Сяопина.

В корзине для бумаг Чэнь нашел только скомканные салфетки. На сундуке стоял непочатый флакон витаминов – печать на крышечке была еще не взломана. Несколько тюбиков с губной помадой. Флаконы импортных духов. Крошечное зеркальце в пластмассовой рамке. Чэнь стал выдвигать ящики стола. В верхнем лежали чеки из магазинов, несколько чистых конвертов и журнал о кино. Во втором ящике он увидел несколько фотоальбомов. Содержимое третьего ящика оказалось более пестрым. Шкатулка из кожзаменителя с дешевыми украшениями. Несколько более дорогих лосьонов и духов – скорее всего, пробники, принесенные с работы. Кроме того, Чэнь увидел золотую цепочку с кулоном в виде полумесяца, часы «Ситизен» с циферблатом, украшенным какими-то прозрачными камешками, и цепочку, сделанную из кости какого-то экзотического зверя.

В навесном шкафчике он обнаружил несколько стаканов и кружек и всего две черные мисочки для еды с набором бамбуковых палочек. Все вполне понятно, подумал Чэнь. В такое место гостей не пригласишь. Самое большее, что могла предложить хозяйка гостю, – выпить чашку чаю.

Он открыл дверцу платяного шкафа. На полках плотными стопками лежала одежда: темно-коричневое зимнее пальто, несколько белых блузок, шерстяные свитеры. В углу висели три пары брюк – классического покроя и довольно унылой расцветки. Может, они и не были дешевыми, но казались излишне консервативными для молодой женщины. Внизу стояла обувь: пара черных туфель на высоких каблуках, полуботинки на резиновой подошве и галоши.

Однако, когда Чэнь открыл другую дверцу, его ждал сюрприз. На верхней полке лежали новые, красивые платья из тонкой материи, модного покроя. Старший инспектор Чэнь не слишком разбирался в моде, но сразу понял, что вещи дорогие: на несрезанных магазинных ярлыках он прочитал названия известных фирм и марок. На другой полке лежало нижнее белье, которое в женских журналах называется романтическим или даже эротическим. Очень сексуальные штучки; видимо, кружева были не украшением, а основным элементом.

Две половинки платяного шкафа резко контрастировали друг с другом.

Гуань была не замужем; в период, предшествовавший гибели, она ни с кем не встречалась.

Чэнь вернулся к сундуку-комоду, вытащил из ящика фотоальбомы и разложил на столе, рядом с высокой вазой с букетом увядших цветов, подставкой для ручек, бумажным пакетиком черного перца и бутылкой питьевой воды «Кристалл». Видимо, стол служил хозяйке одновременно письменным, обеденным и кухонным.

Альбомов было четыре. В первом находились в основном черно-белые фотографии, разложенные в хронологическом порядке. На нескольких была изображена круглолицая девочка с конским хвостиком. Девочка лет семи-восьми улыбалась в камеру, готовясь задуть свечи на именинном торте. Девочка стояла на набережной Вайтань между мужчиной и женщиной; мужчина вышел нечетко, зато женщина получилась хорошо. Очевидно, ее родители. Через четыре-пять страниц Чэнь увидел девочку уже с красным пионерским галстуком; вот она подняла руку в салюте, глядя, как по флагштоку перед школой поднимается пятизвездный флаг.

Снимки во втором альбоме представляли больший интерес. На первой странице Чэнь увидел маленькую черно-белую фотографию. Должно быть, дело происходило в начале семидесятых годов. Гуань сидела на камне у пруда, опустив одну босую ногу в воду и подняв другую, и иголкой протыкала волдыри на ступне. На заднем плане виднелись несколько молодых людей, державших знамя со словами: «Смелее вперед!» Они горделиво вышагивали по направлению к храму Яньань. То был период «большого скачка», когда «красные охранники» – хунвейбины – обошли всю страну, пропагандируя идеи председателя Мао о «продолжении революции при диктатуре пролетариата». Яньань, уезд, в котором жил Мао до 1949 года, стал священным местом, куда совершали своего рода паломничества. Должно быть, тогда Гуань была еще совсем юной, только что вступила в ряды хунвейбинов. На рукаве у нее виднелась красная повязка. Выражение лица самое решительное: несмотря на стертые ноги, она не собиралась отставать от товарищей.

В середине второго альбома она превратилась в молодую девушку с правильным, красивым личиком, большими миндалевидными глазами и густыми ресницами. Теперь она была уже больше похожа на ту Всекитайскую отличницу труда, лицо которой знала вся страна.

В третьем альбоме находились снимки, посвященные политической жизни Гуань. На многих она была запечатлена с руководителями партии и государства на том или ином партсъезде. Как ни странно, эти фотографии могли бы служить иллюстрацией драматических перемен в политике Китая: одни руководители исчезали, другие выдвигались на первый план. Но Гуань неизменно стояла в знакомой позе – как всегда, в центре внимания.

Наконец Чэнь дошел до последнего альбома, самого толстого: фотографии, отражающие личную жизнь Гуань. Их было так много, и они так отличались от всего, что он видел раньше! Гуань снимали с различных ракурсов, в разной одежде, на разном фоне. Вот она в сумерках сидит в байдарке. На ней полосатая рубашка и неброская юбка в тон. Лицо спокойное, расслабленное. Вот она стоит на цыпочках у иностранного лимузина при ярком солнечном свете; вот стоит на коленях на грязноватой доске мостика, потирая лодыжку; вот облокотилась о перила, перенеся вес тела на правую ногу; смотрит в окно на туманный горизонт; лицо обрамлено спутанными волосами. Вдали, над полем, клубится черная туча. Вот она сидит на корточках на ступеньках древнего храма. На плечи накинут прозрачный пластиковый дождевик, волосы укрыты шелковым шарфиком, рот полуоткрыт, как будто она собирается что-то сказать…

Героиня последних фотографий являла собой резкий контраст по сравнению с образом отличницы труда из предыдущего альбома. Перед старшим инспектором Чэнем предстала не просто хорошенькая и живая девушка. Гуань как будто светилась изнутри. Казалось, снимки пытаются что-то донести до зрителя. Однако что именно они пытаются донести, Чэнь пока не мог разобрать.

Он нашел также пару еще более удивительных фотографий, снятых крупным планом: на одном она лежала на диванчике, прикрытая лишь белым махровым полотенцем, из-под которого виднелись круглые голые плечи; на другом она сидела на мраморном столе в махровом халате, болтая босыми ногами; еще на одном она стояла на коленях в купальнике, приспустив лямки. Распущенные волосы разметались по плечам; глаза полуприкрыты.

Старший инспектор Чэнь даже помотал головой, словно пытаясь избавиться от наваждения.

Интересно, кто ее снимал? Где она печатала фотографии? Особенно те, что сняты крупным планом. В государственных фотостудиях такой заказ точно не выполнили бы; некоторые снимки можно было смело назвать буржуазно-декадентскими. С другой стороны, отдав пленки в частную студию, где хозяева не столь щепетильны, Гуань подверглась бы другому риску: подобные фотографии владельцы студий могли бы продавать за деньги. Если бы в героине снимков узнали Всекитайскую отличницу труда, ее бы ждали крупные неприятности.

На альбомной странице размещалось четыре снимка стандартного размера, но на нескольких страницах было всего по одной-две фотографии, а последние страницы и вовсе оставались пустыми.

Когда Чэнь положил альбомы на место, был уже почти полдень. Голода он не чувствовал. Через закрытое окно издалека доносился рев бульдозера.

Старший инспектор Чэнь решил побеседовать с соседями Гуань. Сначала он подошел к соседней двери. На ней до сих пор висел выцветший красный лист бумаги с парным изречением по случаю Праздника весны. Кроме того, сверху болталось украшение – пластмассовый символ «инь-ян».

Ему открыла худенькая женщина небольшого роста, в слаксах и трикотажной кофточке. На талии у нее был повязан передник. Должно быть, она что-то готовила, потому что, открыв дверь, тут же вытерла руки. По его прикидкам, ей было лет тридцать пять – тридцать семь. В углах рта у нее залегли морщинки.

Чэнь представился и показал женщине свое удостоверение.

– Входите, – сказала она. – Меня зовут Юань Пэйюй. Еще одна стандартная комната. По форме и размерам – точно такая же, как у Гуань, но комната казалась меньше, потому что повсюду была разбросана одежда и всякие мелочи. Посреди комнаты стоял круглый стол, на котором рядами лежали только что слепленные пельмени, а также заготовки из теста и миска со свиным фаршем. Из-под стола вылез маленький мальчик в костюмчике, имитирующем военную форму. Он жевал булочку и смотрел на Чэня снизу вверх. Потом замахнулся липким кулачком, словно собирался швырнуть в непрошеного гостя булочкой, как гранатой.

– Бабах!

– Перестань! Разве ты не видишь, что дядя – полицейский? – прикрикнула на него мать.

– Ничего страшного, – улыбнулся Чэнь. – Извините за беспокойство, товарищ Юань. Должно быть, вы слышали о смерти вашей соседки? Я хочу задать вам несколько вопросов.

– Извините. – Женщина покачала головой. – Ничем не могу вам помочь. Я ничего о ней не знаю.

– Вы ведь живете рядом несколько лет?

– Да, лет пять.

– Тогда вы наверняка как-то общались. В коридоре ваши гиты стоят рядом; возможно, вы стирали в общей прачечной…

– Вот что я вам скажу. Она уходила из дому в семь утра и приходила в семь вечера – а иногда и позже. Как только она возвращалась домой, сразу же запирала свою дверь. Нас к себе не приглашала и сама к нам не заходила. Вещи свои стирала на работе, там есть своя прачечная. Сотрудники могут стирать там бесплатно – наверное, порошок им тоже предоставляют бесплатно. Один или два раза в месяц она что-то готовила дома: разводила кипятком упаковку быстрорастворимой лапши или что-то в этом роде, хотя плита у нее, конечно, есть. Священное право на часть общей площади!

– Значит, вы с ней никогда не разговаривали?

– Когда мы встречались, она кивала. Вот и все. – Юань помолчала. – Она ведь знаменитость! Зачем ей водиться с такими, как мы? Ну и нам не хотелось к ней подлизываться…

– Может, она просто была очень занята…

– Она была важной персоной, а мы – никто. Она вносила такой большой вклад в дело партии! А мы едва сводим концы с концами.

Удивленный явной обидой, прозвучавшей в голосе соседки Гуань, Чэнь сказал:

– Не важно, какое положение мы занимаем. Все мы трудимся на благо нашего социалистического Китая.

– На благо социалистического Китая? – визгливо переспросила женщина. – Я работала на заводе. На государственном предприятии, между прочим! Месяц назад меня сократили, как и многих других. Мне нужно кормить сына; его отец умер несколько лет тому назад. Вот теперь я и леплю пельмени с утра до вечера, с семи до семи. Если хотите, называйте мою работу «трудом на благо нашего социалистического Китая». В шесть утра я уже должна быть на рынке и продавать то, что наготовила накануне!

– Извините, товарищ Юань, – сказал Чэнь. – В настоящее время Китай переживает переходный период, но все наладится.

– Вы-то тут при чем? К чему извиняться? Просто избавьте меня от лекций о политическом положении. Товарищ Гуань Хунъин не хотела с нами дружить. Все. Точка.

– Но наверное, ее навещали друзья?

– Может, да, а может, и нет. Я в ее дела не лезла.

– Понимаю, товарищ Юань. Позвольте спросить вас еще кое о чем, – не сдавался Чэнь. – Вы не заметили в Гуань чего-то необычного в последнее время?

– Я не сыщик и не знаю, что обычное, а что необычное.

– Еще один вопрос. Вы видели ее вечером десятого мая?

– Десятого мая? Дайте-ка вспомнить… Не помню, чтобы я в тот день вообще видела ее. Вечером я была в школе сына на собрании. Потом мы рано легли спать. Как я вам уже объясняла, мне нужно рано вставать, чтобы успеть на рынок.

– Может быть, вы все же что-то вспомните. Если да, пожалуйста, дайте мне знать, – сказал Чэнь. – И еще – мне очень жаль, что у вас все так сложилось с работой, но будем надеяться на лучшее.

– Спасибо. – Соседке как будто стало неловко. – Знаете, я, кажется, что-то припоминаю. В последнюю пару месяцев она иногда возвращалась домой очень поздно, часов в двенадцать или даже позже. После сокращения я все время так переживаю, что плохо сплю; один или два раза я слышала, как она открывает дверь ключом среди ночи. Но ведь у нее действительно могло быть много дел. Всекитайская отличница труда…

– Да, возможно, – кивнул старший инспектор. – Мы это проверим.

– А больше я ничего не знаю, – подытожила хозяйка. Старший инспектор Чэнь поблагодарил ее и вышел.

Он решил заглянуть к соседям, жившим напротив Гуань, рядом с общим туалетом. Не успел он поднести руку к звонку, как дверь распахнулась настежь. Из комнаты выбежала девушка и понеслась к лестнице; на пороге показалась разъяренная женщина средних лет. Она стояла, уперев кулаки в бедра.

– Попробуй только еще раз задрать передо мной хвост! Ах ты, маленькая дрянь! Чтоб ты сдохла! – Вдруг женщина заметила его и, выпучив глаза, уставилась на него довольно злобно.

Чэнь тут же напустил на себя самый официальный вид. С такой особой лучше быть старшим офицером полиции, который не может понапрасну терять время. Он вытащил свое удостоверение и помахал перед носом женщины жестом, который он часто видел по телевизору.

Та мигом успокоилась.

– Я должен задать вам несколько вопросов, – сказал Чэнь. – Относительно вашей соседки, Гуань Хунъин.

– Она умерла, знаю, – ответила женщина. – Меня зовут Су Наньхуа. Не подумайте чего плохого насчет того, что вы только что видели. Моя дочь спуталась с молодым бандитом, а меня не слушает. Я очень волнуюсь за нее, просто с ума схожу!

Через пятнадцать минут Чэнь узнал примерно то же, что выслушал в предыдущей комнате, у Юань; Су относилась к покойной еще более предвзято. По ее словам, Гуань всегда была очень скрытной. Странное поведение для молодой женщины – хотя, возможно, для такой знаменитости…

– Вы хотите сказать, что она прожила здесь много лет, но вы с ней так и не познакомились по-настоящему?

– Смешно, правда? А тем не менее так оно и есть.

– Она никогда не говорила с вами?

– Говорила и в то же время не говорила. «Сегодня хорошая погода». «Как дела?» И так далее и тому подобное. Исключительно общие, ничего не значащие фразы.

– Товарищ Су, вспомните, пожалуйста, вечер десятого мая, – попросил Чэнь. – В тот вечер вы видели ее? Разговаривали с ней?

– Да, в тот вечер я кое-что увидела. Я засиделась допоздна, читала последний номер «Семьи». Я бы и не заметила, как она выходит из общежития, если бы не грохот – как будто что-то уронили прямо возле моей двери. Я выглянула в коридор. Она спускалась по лестнице спиной ко мне. Не знаю, что она уронила. Видела только, что в одной руке она тащила тяжелый чемодан. Наверное, он-то и упал. Она спускалась вниз. Было поздно. Мне стало любопытно, и я выглянула в окно, но не увидела у тротуара такси.

– Значит, вы решили, что она куда-то уезжает?

– Да, я так подумала.

– Который тогда был час?

– Около половины одиннадцатого.

– Откуда вам известно время?

– В тот вечер я смотрела по телевизору «Надежду». Она идет по четвергам и заканчивается в десять тридцать. Потом я села почитать журнал; только начала читать, как услышала грохот.

– Она не говорила вам, куда собирается поехать?

– Нет. Мне – нет.

– Вы что-нибудь еще заметили в ту ночь?

– Больше ничего.

– Если что-нибудь вспомните, свяжитесь со мной. – Чэнь встал. – На карточке есть мой номер телефона.

Затем Чэнь поднялся на третий этаж, в комнату, расположенную почти точно над комнатой Гуань. Дверь ему открыл седовласый пожилой человек лет шестидесяти пяти. У него было интеллигентное лицо с проницательными глазами; вокруг рта залегли глубокие складки. Посмотрев на протянутое Чэнем удостоверение, он кивнул и пригласил:

– Заходите, товарищ старший инспектор. Меня зовут Цянь Ичжи.

За дверью находилась неглубокая ниша, в которой умещались газовая плитка и зацементированная мойка. Из ниши в комнату вела еще одна дверь. Явное преимущество по сравнению с соседними комнатами. Войдя, Чэнь с удивлением заметил, что все стены обклеены вырезанными из журналов фотографиями и плакатами с изображениями гонконгских и тайваньских поп-певцов: Лю Дэхуа, Ли Миня, Чжан Сюэю и Ван Фэя.

– Падчерица их очень любит, – пояснил Цянь, проследив за взглядом незваного гостя и убирая с приличного с виду кресла стопку газет. – Прошу вас, садитесь.

– Я расследую дело об убийстве Гуань Хунъин, – начал Чэнь. – Буду очень вам признателен за любые сведения, какие вы можете мне сообщить.

– Боюсь, мне известно немного. – Цянь покачал головой. – Хоть мы и были соседями, она со мной почти не общалась.

– Да, я уже побеседовал с жителями нижнего этажа. Они тоже считали, что она была слишком важной персоной для того, чтобы разговаривать с ними.

– Некоторые соседки считают, что она слишком задирала нос, считала себя на голову выше остальных. Но по-моему, это не совсем так.

– Почему вы так считаете?

– Сейчас я на пенсии, но на протяжении двадцати лет был заслуженным учителем. Конечно, мой статус заслуженного всего лишь на уровне района, с ней не сравнить, но я отчасти понимал ее. – Цянь погладил тщательно выбритый подбородок. – Если уж ты передовик производства, то должен быть образцом для подражания во всем.

– Весьма оригинальная точка зрения, – заметил Чэнь.

– Например, про меня говорили, что с учениками я был само терпение, но это не так – по крайней мере, так было не всегда. Но, поскольку я был заслуженным учителем, по-иному вести себя я просто не мог.

– Значит, звание заслуженного – как волшебная маска. Когда вы надеваете маску, маска становится вами.

– Вот именно, – кивнул Цянь. – Только маска не обязательно волшебная.

– Значит, Гуань и соседкой по общежитию была образцовой?

– Да, но иногда так тяжело жить постоянно с маской на лице! Никто не может носить маску постоянно. Нужно делать перерывы. Почему она и дома должна была по-прежнему играть свою роль и обращаться с соседями так же, как с покупателями на работе? Если хотите знать мое мнение, она так уставала, что ей было просто не до общения с соседями. Потому-то ее здесь и не любили.

– Вы очень проницательны, – заметил Чэнь. – А я удивился, почему соседки внизу судят о ней так предвзято.

– Лично против нее они ничего не имеют. Просто завидовали ей, наверное. Не забывайте еще и вот о чем. Гуань жила в комнате одна, а они вынуждены ютиться целыми семьями.

– Да, вы снова правы, – кивнул Чэнь. – Но вот вы тоже живете в комнате один.

– Не совсем, – возразил Цянь. – Моя падчерица, хоть и живет с родным отцом, рассчитывает получить эту комнату. Вот почему она развесила здесь все свои гонконгские фотографии.

– Ясно.

– У нас, тех, кто живет в общежитии, особое мироощущение. Считается, что комната в общежитии – жилье временное. Поэтому мы на самом деле не стремимся подружиться с соседями. Мы не зовем свое жилище домом.

– Да, жизнь в общежитии, наверное, своеобразна.

– Взять, к примеру, общий туалет. По одному на этаж. Но если люди верят в то, что завтра они отсюда съедут, к чему соблюдать чистоту?

– Товарищ Цянь, ваши слова открыли мне глаза.

– Гуань здесь было непросто, – продолжал заслуженный учитель. – Одинокая молодая женщина. Весь день, помимо основной работы, общественная – собрания, съезды. А вечерами, иногда поздними, она возвращалась одна в свое жилище, которое в самом деле трудно назвать домом.

– Вот здесь поподробнее, пожалуйста, – попросил Чэнь. – Вы не замечали, что в последнее время у нее что-то переменилось?

– Кое-что заметил. Однажды ночью, несколько месяцев тому назад, мне не спалось; я встал и пару часов попрактиковался в каллиграфии. Но и потом я никак не мог уснуть. Лежа на кровати, я услышал снизу странные звуки. Общежитие старое, о звуконепроницаемости и речи нет, слышимость замечательная… Я прислушался. Гуань плакала – не просто плакала, а рыдала навзрыд – в три часа ночи. Она была одна и плакала так безутешно.

– Она была одна?

– По-моему, да, – кивнул Цянь. – Другого голоса я не слышал. Она проплакала больше получаса.

– Вы заметили что-нибудь еще?

– Вроде нет… разве что… Наверное, у нее, как и у меня, часто бывала бессонница. Я часто видел свет, который пробивался снизу, сквозь половицы.

– Одна соседка сказала, что Гуань часто возвращалась среди ночи, – продолжал Чэнь. – Может, поэтому свет горел у нее так поздно?

– Не знаю. Иногда поздно ночью я слышал ее шаги, но ведь мы с ней почти не общались. – Цянь отпил глоток холодного чая. – Вы лучше побеседуйте с Цзо Цин. Она хоть и на пенсии, но добровольно собирает взносы за коммунальные услуги со всех жильцов. И потом, она – активистка домового комитета. Возможно, она сумеет вам рассказать больше меня. Кстати, она тоже живет на одном этаже с Гуань, только с другой стороны, у лестницы.

Старший инспектор Чэнь снова спустился вниз.

Дверь ему открыла пожилая женщина в очках с золотой оправой.

– Что вам нужно? – спросила она.

– Извините за беспокойство, товарищ Цзо. Я по поводу Гуань Хунъин.

– Я слышала, она умерла, – кивнула женщина. – Входите скорее. У меня там обед горит.

– Спасибо. – Чэнь бросил взгляд на угольную печку, стоявшую в коридоре. На ней ничего не готовилось. Войдя в комнату, хозяйка затворила дверь, и он почти сразу получил ответ на невысказанный вопрос. В углу комнаты стояла газовая плитка, а на ней – сковородка, испускающая соблазнительный аромат.

На Цзо была черная юбка и серебристо-серая шелковая блузка с расстегнутой верхней пуговицей. Туфли на высоком каблуке тоже были серыми. Она жестом пригласила его сесть на диван у окна, закрытый пунцовым бархатным покрывалом, а сама продолжала готовить.

– В наши дни купить газовую плитку непросто, – пояснила она, – а выставлять в коридор, рядом с угольными печами, опасно.

– Понятно, – кивнул Чэнь. – Товарищ Цзо, мне говорили, вы ведете большую общественную работу.

– Работаю в домкоме на добровольных началах. Помогаю соседям. Кому-то ведь надо это делать.

– Значит, вы, наверное, были близко знакомы с Гуань Хунъин.

– Да нет, мы с ней почти не общались. С ней все носились – и на работе, и вообще… А здесь ее недолюбливали.

– Почему?

– Я бы сказала, она была слишком занята. Мы с ней разговаривали по единственному поводу. – Цзо разбила над сковородкой яйцо. – Когда она первого числа каждого месяца вносила коммунальные платежи. Она передавала мне деньги в белом конверте и говорила что-нибудь вежливое, пока я выписывала ей квитанцию.

– А больше вы никогда ни о чем не говорили?

– Однажды она обмолвилась: раз она почти ничего здесь не готовит, несправедливо ей платить за газ столько же, сколько и остальным. Но всерьез она не спорила и больше ни разу не заговаривала об этом. Что бы ни было у нее на уме, она держала свои мысли при себе.

– Видимо, она была довольно скрытной?

– Послушайте, я не хочу говорить о ней плохо.

– Понимаю, товарищ Цзо, – кивнул Чэнь. – Перейдем десятому мая. Ночью того дня ее убили. По словам одной из соседок, Гуань вышла из здания примерно в половине одиннадцатого. Вы в то время ничего не заметили?

– В ту ночь… Вряд ли я видела или слышала, как она выходила. Обычно я ложусь спать в десять.

– Но вы также являетесь членом домового комитета и комитета охраны общественного порядка, товарищ Цзо. Вы не заметили ничего подозрительного в общежитии или на улице в последние несколько дней жизни Гуань?

Цзо сняла очки, посмотрела на них, вытерла о фартук, снова надела, а потом покачала головой.

– Не знаю, подозрительно или нет, – сказала она, – но кое-что я заметила.

– Что же? – Чэнь достал блокнот.

– Как-то, с неделю назад, у меня сломался телевизор, а я очень хотела посмотреть очередную серию «Служебных историй». Очень смешной сериал, его все смотрят. Вот я и собиралась пойти к Сянсян. Открыла дверь и увидела, как из комнаты в конце коридора выходит незнакомец.

– Из комнаты Гуань?

– Точно сказать не могу. В том конце коридора всего три комнаты, включая комнату Гуань. Семейства Су, я знаю, в тот вечер не было в городе. Конечно, незнакомец мог приходить и к Юань, но на лестнице горит всего одна тусклая лампочка, а в коридоре столько всего навалено, что незнакомцу легко заблудиться. Само собой разумеется, хозяин или хозяйка всегда провожает гостя до лестницы.

– Неделю назад. Значит, это было уже после смерти Гуань, так?

– Да, но тогда я еще не знала, что она умерла.

– Товарищ Цзо, если мужчина действительно выходил из комнаты Гуань, это может быть очень важно. – Чэнь записал в блокнот несколько слов.

– Спасибо, товарищ старший инспектор! – Цзо была явно польщена. – Кое-какие справки я навела сама. Сначала я никак не связала незнакомца с Гуань. Просто подумала: как-то подозрительно, ведь время уже одиннадцать вечера. Поэтому на следующий день я спросила Юань, не к ней ли приходил незнакомец, и она ответила, что в тот вечер гостей у нее не было.

– Но в том конце коридора есть общий туалет, – заметил Чэнь. – Не мог ли он выходить оттуда?

– Вряд ли. – Цзо покачала головой. – Тот, к кому он приходил, должен был проводить его в туалет, иначе он не нашел бы дорогу.

– Да, наверное. Как выглядел тот мужчина?

– Высокий, одет прилично. Но свет такой тусклый, что я не разглядела его отчетливо.

– Сколько ему было лет?

– Я бы сказала, лет тридцать шесть – тридцать восемь. Может, и сорок. Трудно сказать.

– Что-нибудь еще запомнили из его внешности?

– Одет прилично; впрочем, я, кажется, уже говорила об этом.

– Значит, вы считаете, что он мог выйти из комнаты Гуань?

– Да… Но я не уверена.

– Спасибо, товарищ Цзо. Мы все проверим. – Чэнь встал. – Если вспомните что-то еще, позвоните мне.

– Обязательно, товарищ старший инспектор, – кивнула хозяйка. – И дайте нам знать, когда раскроете дело.

– Дадим. До свидания.

Спускаясь по лестнице, Чэнь пожимал плечами. Он успел воспользоваться общим туалетом – а дорогу туда нашел вполне самостоятельно.

На автобусной остановке «Улица Чжэцзянлу» пришлось простоять довольно долго. В ожидании Чэнь пытался разложить по полочкам то, что узнал за день. Улов невелик. До сих пор у него нет ни одной мало-мальски серьезной зацепки. Если можно считать зацепками неожиданно нарядные вещи в шкафу Гуань и фривольные фотоснимки. Но… в конце концов, и это не удивительно. Симпатичной молодой женщине, пусть даже и Всекитайской отличнице труда, не чуждо женское тщеславие – по крайней мере, в личной жизни.

Гораздо меньше удивило его то, что соседи не слишком жаловали Гуань. В наши дни передовики производства уже не окружены всенародной любовью. Что поделаешь, времена изменились. Особенно трудно наладить отношения с соседями в рабочем общежитии. Может, Гуань просто надоедало за день быть образцом во всем? Ее жизнь нельзя было назвать обычной. Просто она не вписывалась в здешний круг – и ей было все равно.

Пока ясно было только одно: в ночь десятого мая Гуань Хунъин вышла из общежития около одиннадцати вечера. В руке она несла тяжелый чемодан; она явно куда-то направлялась.

Не подтвердилось их предположение о том, что у Гуань был мужчина. В здании общежития невозможно уединиться и тайно принимать любовника. Если бы она принимала у себя в комнате гостя, соседи обязательно узнали бы об этом, а через пять минут новость, как пожар, облетела бы все здание.

Кроме того, не всякий мужчина согласится на любовное свидание в такой убогой обстановке. А уж для того, чтобы заниматься любовью на голых досках, нужно обладать поистине стоическим терпением.

Автобуса все не было. Наверное, в это время дня в движении большие интервалы. Чэнь перешел дорогу и зашел в ресторанчик на углу. Несмотря на невзрачный вид, посетителей в ресторане было много – как внутри, в зале, так и на улице. Из-за столика на тротуаре как раз поднимался толстяк в коричневой вельветовой куртке. Старший инспектор Чэнь занял его место и заказал порцию пампушек. Отсюда ему была отлично видна автобусная остановка; в то же время он мог наблюдать и за переулком, в котором находилось общежитие. Ждать ему пришлось всего несколько минут. Пампушки оказались вкусными, но горячими. Чэнь положил палочки и принялся дуть, чтобы скорее остыли. Тут из-за угла вывернул автобус. Он побежал через дорогу и запрыгнул в автобус с пампушкой в руке. Только тут он сообразил, что можно было расспросить владельцев ресторанчика. Может, Гуань время от времени там обедала или ужинала.

– Уберите от меня свои жирные пальцы, – возмущенно потребовала женщина, стоявшая рядом со старшим инспектором.

– Бывают же бессовестные люди, – поддержала ее другая пассажирка. – А еще форму надел!

– Извините, – сказал Чэнь. В последние годы форма полицейского уже не вызывала такого почтения, как раньше. Но раздувать ссору не было смысла. Он и сам понимал: входить в переполненный автобус с масляной пампушкой в руке – дурацкая затея.

На следующей остановке он сошел. Он не прочь был немного пройтись. По крайней мере, не придется выслушивать оскорбительные реплики других пассажиров. Сейчас простые люди не упускают возможности лягнуть представителя власти.

Вот и к Гуань, Всекитайской отличнице труда, относились не слишком-то любезно, подумал Чэнь, вспоминая, как отзывались о ней соседки.

Сердцу не прикажешь; вся деревня с замираньем сердца
Слушала о любви генерала Цая.

В этом стихотворении Лу Ю ссылается на целиком вымышленный роман между генералом Цаем и Чжао Унян из последней династии Хань. Деревенские слушатели, должно быть, с большим интересом слушали историю, не обращая внимания на то, подлинная она или нет.

«Нет, – подумал старший инспектор Чэнь, – отзывы соседей мне не помогут».

## 9

Была среда. Прошло пять дней с тех пор, как образовали особую следственную бригаду. Однако пока их действия не увенчались успехом. Приходя на работу, старший инспектор Чэнь здоровался с коллегами; в ответ на расспросы о ходе следствия он отделывался общими фразами. Больше сказать пока было нечего. Дело Гуань тяжелым бременем давило на него.

По настоянию комиссара Чжана Чэнь углубился в исследование ближайшего окружения Гуань. Для этого пришлось взять в помощь участковых и членов добровольного общества охраны порядка. Они раздобыли тонны сведений о возможных подозреваемых – правда, при условии, что дело политическое. От чтения многочисленных записок у Чэня слезились глаза; он с трудом улавливал связь между бывшими контрреволюционерами, которых выявили добровольные помощники, – по их словам, те люди «питали глубокую ненависть к социализму». Чэнь добросовестно выполнял рутинную работу по проверке сведений, хотя в глубине души считал, что они идут по ложному пути.

Комиссар Чжан явил пример закоснелого мышления, упорно предлагая на роль главного подозреваемого дальнего родственника Гуань, питавшего к ней застарелую личную неприязнь. Дело в том, что во время культурной революции Гуань отреклась от него, как от представителя «черного класса». Родственника, обвиненного в ревизионизме и осужденного, впоследствии реабилитировали; он заявил, что никогда не простит Гуань. Сейчас старик посвящал все свое время написанию книги о годах, вычеркнутых из жизни. Оказалось, он даже не знал о смерти Гуань. Старший инспектор Чэнь убрал его фамилию из списков подозреваемых.

Чэнь был совершенно уверен в том, что политика тут ни при чем. И каждый день с тоской ожидал очередной утренней лекции комиссара Чжана о «необходимости продолжать расследование, опираясь на поддержку народа». Однако в то утро его ждал приятный сюрприз.

– Это вам, товарищ старший инспектор. – Стоящий на пороге общего зала следователь Юй протягивал ему факсимильное сообщение.

Вверху первой страницы красовалась шапка газеты «Вэньхуэй дейли». Ниже он увидел аккуратный почерк Ван Фэн: она написала «Поздравляю» на полях фотокопии газетной полосы, на которой было напечатано его стихотворение «Чудо». Стихотворение сразу бросалось в глаза, а под ним шло примечание редактора: «Поэт – молодой старший инспектор шанхайского управления полиции».

Комментарий был необходим, так как в стихотворении речь шла о молодой женщине-полицейском, помогавшей жителям домов, пострадавших от проливных дождей.

Зазвонил телефон. Не выпуская сообщения из рук, Чэнь снял трубку и услышал голос секретаря парткома Ли:

– Поздравляю, товарищ старший инспектор! Ваши стихи напечатаны в «Вэньхуэй дейли»! Большое достижение.

– Спасибо, – ответил Чэнь. – Я написал о нашей работе.

– Хорошие стихи. Я имею в виду – в политическом смысле, – уточнил Ли. – Но в следующий раз, если захотите опубликовать что-нибудь в такой влиятельной газете, сообщите нам заранее.

– Хорошо, но зачем?

– Многие люди внимательно наблюдают за вашей работой.

– Не волнуйтесь, товарищ секретарь парткома. Я позабочусь о том, чтобы мои стихи были политически грамотны.

– Да, это главное. Вы – не обычный сотрудник полиции, – продолжал Ли. – Ну а как продвигается расследование?

– Мы напрягаем все силы. К сожалению, успехами пока похвастать не могу.

– Не беспокойтесь. Главное – делайте все, что можете, – сказал напоследок Ли. – И не забывайте о курсах в Пекине.

Потом позвонил доктор Ся.

– Ваше «Чудо» мне очень понравилось.

– Спасибо, доктор Ся. Ваше одобрение для меня очень много значит.

– Особенно начало, – продолжал доктор Ся. – «Твои волосы пропитаны дождем, /Руки – словно белые цветы./ В своей форме зеленой, как весна,/Выручаешь из беды…»

– Все вполне реалистично. Молодая сотрудница полиции отправилась помогать жителям квартала, несмотря на проливной дождь. Я тоже там был, увидел девушку, и зрелище растрогало меня.

– Но этот образ вы, должно быть, позаимствовали из стихотворения Ли Хэ «Наблюдаю за красавицей, расчесывающей волосы». Помните – там тоже была метафора о зеленой гребенке в ее длинных волосах.

– Нет, оттуда я ничего не заимствовал, но открою вам секрет. Образ навеяли другие классические строки: «Вспоминая о твоей зеленой юбке,/ Я не мну зеленую траву». Форма наших женщин-полицейских зеленого цвета – как весна. Вот откуда сходство. Когда я смотрел на нее на фоне дождя, у меня сложилось впечатление, будто ее длинные волосы тоже окрасились в зеленый цвет.

– Ничего удивительного в том, что вы стали гораздо лучше писать, – заметил доктор Ся. – Рад, что вы не отрицаете что многим обязаны классической поэзии.

– Разумеется, не отрицаю! – сказал Чэнь. – Но довольно о поэзии. Вообще-то я и сам собирался звонить вам. Хотел спросить о черном мешке для мусора из дела Гуань.

– Мешок самый обыкновенный. Я навел справки. Мне сказали, что в такие мешки люди обычно собирают палую листву у себя во дворах.

– В самом деле! Трудно представить себе таксиста, который собирает палую листву у себя во дворе.

– Что вы сказали?

– Ничего, – ответил Чэнь. – Большое вам спасибо, доктор Ся.

– Пожалуйста, товарищ Чэнь – старший инспектор полиции, а также китайский поэт-имажинист.

Из черного мешка торчали ее белые ступни, а ярко-алые ногти походили на опавшие лепестки цветка… Да уж, явно модернистский образ.

Потом Чэнь вызвал к себе следователя Юя.

Войдя к нему в кабинет, Юй тоже поздравил Чэня:

– Какой сюрприз, товарищ старший инспектор! Прекрасное достижение!

– Жаль, что того же самого нельзя сказать о нашем деле.

Да, им в расследовании тоже нужно было «чудо». Следователь Юй пришел с пустыми руками. Он навел справки в таксомоторных парках. К его досаде, оказалось, что получить сколько-нибудь достоверную информацию про ту ночь невозможно. Проверять квитанции таксистов бессмысленно. Ему сказали, что большинство шоферов – как в государственных, так и в частных таксомоторных компаниях – значительную долю денег получают без квитанции. Диспетчеру жалуются, что всю ночь проездили «пустыми», пассажиров не было. Таксисты лгут и изворачиваются, чтобы не платить налог.

Вдобавок Юй проверил списки тургрупп, зарегистрированные в шанхайских бюро путешествий за май. Имени Гуань ни в одном из них не оказалось.

Не увенчалось успехом и другое расследование Юя, касавшееся последнего сделанного Гуань телефонного звонка из универмага. В тот вечер по телефону звонили многие. К тому же госпожа Вэн неточно назвала время. Проведя несколько часов на телефонном узле и вычеркнув все остальные звонки, сделанные примерно в то время, Юй пришел к выводу: скорее всего, Гуань звонила в бюро прогноза погоды. Такой звонок действительно был вполне оправдан, ведь Гуань собиралась куда-то поехать. Впрочем, об этом они знали и так.

Члены особой следственной бригады ощущали на себе постоянное давление – не только со стороны руководства управления и городских властей. Об убийстве поползли слухи – несмотря на то что местные СМИ предпочитали отмалчиваться. И чем дольше дело оставалось нераскрытым, тем более негативное воздействие оно оказывало на управление в целом.

– А ведь дело-то действительно становится политическим, – заметил Чэнь.

– Наш секретарь парткома Ли, как всегда, прав.

– Давайте поместим в газете объявление. Предложим награду за ценные сведения.

– Попробовать можно. Опубликуем объявление в «Вэньхуэй дейли». Но что мы напишем? Дело-то ведь щекотливое, как учит нас партийный секретарь.

– А мы не будем напрямую писать об убийстве. Просто попросим сообщить очевидцев чего-нибудь подозрительного в районе канала Байли в ночь десятого мая.

– Да, можно, – кивнул Чэнь. – А в качестве награды задействуем часть средств, выделенных нам как спецподразделению… Ну, кажется, теперь мы сделали все, что могли.

Перед тем как выйти из крошечного кабинета, следователь Юй пожал плечами.

«Да, мы сделали все, – подумал старший инспектор Чэнь. – Кроме одного. Не побеседовали с матерью Гуань Хунъин». К ней ездил комиссар Чжан, но Юю, который недолюбливал комиссара, Чэнь про это не рассказал.

Визит комиссара оказался неудачным. Он ничего не узнал от старушки. У нее была последняя стадия болезни Альцгеймера, и она совершенно ничего не помнила. Комиссар был невиноват. Но может быть, даже при болезни Альцгеймера у больных иногда случаются проблески сознания? Бывают ли дни, когда свет чудесным образом брезжит сквозь их застланный тучами разум?

Чэнь решил сам попытать счастья.

После обеда он позвонил Ван Фэн. На работе ее не оказалось, и он попросил передать ей свою благодарность. По пути на автобус он купил в газетном киоске на улице Сычуаньлу несколько экземпляров «Вэньхуэй дейли». Отчего-то комментарии редактора нравились ему даже больше, чем собственные стихи. Он мало кому из друзей рассказал о своем повышении; газета сделает это за него. Среди тех, кому он решил послать по почте газету, был и друг вернее, подруга из Пекина. Он чувствовал, что должен что-то объяснить насчет своего поста. Вряд ли его пекинская подруга ожидала, что он преуспеет на службе в полиции. Он ненадолго задумался, но в конце концов приписал под стихотворением всего одну фразу. Звучит иронично, он как будто оправдывается – и в то же время докладывает об успехе. Фраза могла относиться как к стихотворению, так и его работе: «Если над чем-то очень напряженно трудиться, дело становится частью тебя, несмотря на то что на самом деле оно тебе не по душе, и ты понимаешь, что все это ненастоящее».

Он вырезал страницу со стихотворением, сложил, сунул в конверт, надписал адрес и бросил письмо в почтовый ящик.

Затем он сел в автобус, который шел в Анькан, в дом престарелых на улице Хуашаньлу.

Дома престарелых в Китае не получили широкого распространения. Вплоть до самого последнего времени многие считали, что помещать в такие дома пожилых родителей неприлично. И потом, поскольку таких домов в Шанхае было всего два или три, не многие могли себе позволить переселиться туда, особенно если речь шла о пациентах с болезнью Альцгеймера. Несомненно, мать Гуань приняли в подобное заведение лишь благодаря общественному и партийному положению Гуань. У стойки регистратора он представился и объяснил цель своего приезда. Молодая сестра попросила его подождать в приемной. Приносить дурные вести – что может быть хуже, думал Чэнь, ожидая. Единственное, что хоть как-то утешало, – скорее всего, мать Гуань из-за своей болезни не испытает потрясения, узнав о том, что ее дочь погибла насильственной смертью. Перед поездкой сюда он перечитал ее личное дело. Старушка прожила нелегкую жизнь. Она вышла замуж очень рано – родители жениха и невесты сговорились, когда дети были еще маленькими. А дальше – мужа-учителя распределили на работу в провинцию Сычуань, в город Чэнду. Жена работала на 6-й Шанхайской текстильной фабрике. Чтобы увидеться с мужем, ей нужно было бы больше двух дней ехать на поезде. Он мог себе позволить навещать ее лишь раз в год. В пятидесятых годах о том, чтобы кто-нибудь из них мог сменить место работы, и помыслить было невозможно. Работу, как и все остальное, распределяли местные власти. Поэтому мать Гуань при живом муже много лет была фактически матерью-одиночкой. Она растила Гуань Хунъин в рабочем общежитии 6-й текстильной фабрики. Муж ее скончался, не дожив до пенсии. Когда дочь пошла работать и вступила в партию, старушка сломалась. Вскоре после того ее приняли в дом престарелых.

Наконец показалась мать Гуань; она шла, с трудом перебирая ногами. В седых волосах сверкали разноцветные шпильки. Худенькая, со впалым лицом – ей, наверное, уже за шестьдесят. Войлочные тапочки издавали странные шаркающие звуки.

– Чего вы хотите?

Чэнь переглянулся с медсестрой, стоящей рядом со старушкой. Та показала на свою голову.

– У нее не все дома, – пояснила она.

– Ваша дочь просила передать вам привет, – сказал Чэнь.

– У меня нет дочери. Нет места для дочери. Мой муж живет в общежитии в Чэнду.

– Да нет же, тетушка. Ваша дочь работает в Шанхае, в 1-м универмаге.

– 1– й универмаг… Ах да. Сегодня утром я купила там пару шпилек для волос. Посмотрите, какие красивые!

Старушка явно жила в другом измерении. В руках у нее ничего не было, но она делала жесты, словно показывая ему что-то.

Что бы ни случилось, ей ни к чему знать о происходящих в нашем мире катастрофах. А может, она просто настолько напугана ожиданием дурных вестей, что замкнулась в себе?

– Да, очень красивые, – кивнул Чэнь.

Должно быть, в молодости она была хорошенькой. А сейчас вся как будто усохла. Старушка сидела неподвижно и тупо смотрела перед собой. Она ждала, пока он уйдет. Апатичное выражение, как подметил старший инспектор, сочеталось с налетом неодобрения. Не стоит и пытаться что-то выведать у несчастной.

Гусенице хорошо и покойно в своем коконе.

Он настоял на том, что проводит старушку в комнату. Комната, в которой стояли двенадцать железных кроватей, оказалась переполненной. Проход между рядами был таким узким, что там едва можно было протиснуться боком. В изножье ее кровати стояло ротанговое кресло-качалка; на тумбочке – радиоприемник. Кондиционера в комнате не было, работал единственный вентилятор. Последнее, что заметил Чэнь, – недоеденная черствая булочка на подоконнике в изголовье ее кровати. Конец жизни… Одна из многих, обычная китаянка. Она тяжело работала, мало получала, не жаловалась и много страдала.

Какое влияние оказала жизнь матери на Гуань?

Дочь пошла другим путем.

В ее деле было нечто, не дававшее покоя старшему инспектору Чэню. Смутные обрывки мыслей грозили увести его в неизвестном направлении. Домой он решил пройтись пешком. Иногда на ходу ему лучше думалось.

По пути он зашел в аптеку китайской традиционной медицины и купил коробочку женьшеневых пилюль. Он не очень-то верил в традиционную медицину, но решил, что огорчение способно нарушить его целостность. Нужно чем-то поддержать организм. Жуя горькую пилюлю, Чэнь размышлял: возможно, стоит повести расследование с другого конца. Выяснить, как Гуань стала Всекитайской отличницей труда. Когда он изучал теорию критики, это называлось «биографический подход». Только вот результат может оказаться совершенно непредсказуемым. Кто мог, например, ожидать, что он, именно он, станет старшим инспектором полиции?

Когда он добрался до дому, было почти семь часов вечера. Он включил телевизор и некоторое время смотрел его. Артисты пекинской оперы делали сальто, размахивали саблями и мечами. Традиционная пекинская опера «Перекресток», вспомнил он. Герои дерутся ночью, не зная, кто есть кто.

Чэнь позвонил комиссару Чжану. Формальность, ведь докладывать ему было не о чем.

– Верьте людям. Наша сила – в тесной связи с народом, – так закончил Чжан их разговор. Это было неизбежно: комиссар Чжан не мог обойтись без своего любимого поучения.

Чэнь встал и вышел на кухню. В холодильнике оставалось полмиски вареного риса. Он вытащил рис, долил воды и поставил мисочку на плиту. Стена над плитой уже не была безупречно белой. Пройдет несколько недель, и она превратится в карту, испещренную пятнами масла и сажи. Вытяжка решила бы проблему, но вытяжку он не мог себе позволить. Чэнь пошарил по полкам – не осталось ли чего-нибудь съестного. Ничего не было. Наконец он вытащил из шкафчика крошечную баночку с зернами горчицы – подарок тети из Нинбо. Добавил несколько зернышек в рис и съел водянистый ужин, стараясь поскорее проглотить.

«Лапша быстрого приготовления „Шеф Кан“!» – стоя над плитой, он вспомнил рекламный слоган. Да, наверное, растворимая лапша в пластиковых мисочках – удобный выход из положения. Чэнь рассеянно убрал баночку с горчицей на место. Нет, постоянно покупать готовую лапшу он не может – он получает слишком мало. После того как старший инспектор Чэнь одолжил деньги своему другу, Лу Иностранцу, он вынужден был вести жизнь, похожую на жизнь Лэй Фэна в начале шестидесятых годов.

Как старший инспектор, он получал пятьсот шестьдесят юаней в месяц плюс многочисленные доплаты под теми или иными названиями – еще двести пятьдесят юаней. За квартиру он платил на удивление мало. Вместе с коммунальными платежами на все про все уходило меньше ста юаней. Зато на еду уходила половина всех заработанных денег. Будучи холостяком, Чэнь нечасто готовил дома; питался в столовой управления.

В последние несколько лет существенную помощь ему оказывали гонорары за переводы, но в данный момент он как раз ни над чем не работал. С тех пор как он начал заниматься делом Гуань, на переводы не хватало ни времени, ни сил – и даже интерес к подобной работе пропал. Бессмысленное какое-то дело; ничего не получается – не то что в тех детективах, которые он переводил с английского. И все-таки хотя бы еще один аванс получить вполне реально. Можно пообещать редактору, что к октябрю он представит рукопись. Кстати, это и его самого дисциплинирует, подтянет.

Однако звонить редактору Чэнь не стал. Усевшись за стол и сдвинув пустую миску в сторону, он принялся набрасывать на листке бумаги все, что ему до сих пор удалось выяснить по делу. Скоро листок заполнился отрывочными записями, которые он собирал и хранил всю неделю, не разбирая и толком не понимая, куда они могут его привести. В конце концов, раздосадованный, он порвал бумажку на мелкие клочья. Может быть, Юй прав и они столкнулись с типичным висяком. В управлении таких нераскрытых убийств, совершенных на сексуальной почве, скопилось предостаточно.

Чэнь понимал, что заснуть не удастся. Он часто страдал бессонницей. Бывало, скапливалось много неприятных мелочей. Отказались печатать стихотворение без объяснения причин; злобная тетка обругала в автобусе; никак не мог найти новую рубашку. Сегодня заснуть ему не давало дело Гуань.

Ночь выдалась долгой.

Какие мысли приходили в голову Гуань в такие же долгие ночи? Чэнь вспомнил стихотворение поэта Ван Чжанлина эпохи Тан:

Сидит во дворце молодая красотка и горя не знает,
Одетая модно, посмотрит она из окна
На ивы зеленой побеги весенние…
Вдруг к сердцу прихлынет тоска.
Как жаль, что услала любимого прочь на поиски славы.

Чэнь живо представил, как Гуань возвращается к себе в общежитие. Осторожно идет по коридору, освещая дорогу лучом фонарика. На закопченных стенах пляшут тени… Потом она одна ворочается на своей жесткой, холодной постели. Возможно, Гуань тоже задумывалась о цене, которую она заплатила за славу.

В чем разница?

Тысячу лет назад, в эпоху Тан, девушка горевала потому, что услала любимого на поиски славы. В девяностых годах XX века Гуань мучилась из-за того, что сама постоянно была занята поисками славы.

А как же он, старший инспектор Чэнь?

Он ощутил горечь во рту.

Около двух часов ночи, пребывая в зыбком состоянии между сном и явью, Чэнь вдруг почувствовал, что снова проголодался. Он вспомнил черствую недоеденную булочку на подоконнике.

По аналогии с булочкой он вдруг вспомнил и кое-что другое.

Икра!

Чэнь пробовал икру лишь один раз в жизни. Несколько лет назад, в Клубе интернациональной дружбы в Пекине, куда в то время допускались только иностранцы. Он пришел туда вместе с одним подвыпившим профессором-англичанином, который настоял на том, что угостит его икрой. До того Чэнь читал об этом деликатесе только в русских романах. Откровенно говоря, икра не очень ему понравилась, зато потом можно было похвастаться Лу Иностранцу, в чьем мнении он немного возвысился.

Времена меняются. Сегодня в Клуб интернациональной дружбы может прийти любой. В нескольких новых роскошных отелях также подают икру. Должно быть, Гуань побывала в одном из таких отелей, хотя немногие могли себе позволить заказать икру – по крайней мере, именно в ту ночь.

Выяснить это будет нетрудно.

Чэнь нацарапал слово «икра» на спичечном коробке. Теперь можно и поспать.

## 10

Утро пятницы выдалось влажным.

Следователь Юй спал плохо; полночи он ворочался и метался в постели. В результате утром он чувствовал себя разбитым, хуже, чем накануне вечером. В голове вертелись обрывки полузабытых снов.

Пэйцинь встревожилась. Она приготовила ему на завтрак его любимые танъюань – шарики из клейкого риса – и села напротив. Юй позавтракал молча.

Наконец, увидев, что муж собирается уходить на работу, Пэйцинь не выдержала:

– Гуанмин, ты себя сжигаешь.

– Да нет, просто не выспался, – ответил Юй. – Не волнуйся за меня.

Войдя в зал заседаний, Юй почувствовал, как им снова овладевает беспокойство. По предложению комиссара Чжана им предстояло обсудить, как продвигается расследование.

Прошла неделя с тех пор, как была создана особая следственная бригада. Несмотря на трескучие призывы начальства, они почти не продвинулись вперед. Следователь Юй работал с утра до ночи, без конца звонил по телефону, допрашивал огромное количество людей, обсуждая все возникающие версии со старшим инспектором Чэнем. Иногда он являлся с рапортом и к комиссару Чжану. И все же никаких заметных достижений не было. В обыденной практике, если за неделю расследования не удавалось обнаружить ни одной зацепки, можно было спокойно зачислять дело в разряд «нераскрытых». Юй знал это по опыту. Иными словами, настало время приостанавливать расследование и сдавать дело в архив.

Такое в истории управления случалось не в первый раз – и не в последний.

Юй сидел у окна и курил. Его взору открывались улицы Шанхая, серые и черные черепичные крыши домов. Вдали из труб поднимались уютные струйки белого дыма. Как выросла преступность! Вот и в сегодняшней сводке сообщается о нескольких ограблениях – каждое на более крупную сумму, чем предыдущее, – и о нескольких изнасилованиях. И это только за одну вчерашнюю ночь. Кроме того, несколько женщин задержано за нелегальное занятие проституцией – причем в районах, которые считаются спокойными.

Поскольку в других подразделениях не хватало личного состава, ряду подобных дел присваивали гриф «особое» и передавали их бригаде, но и эти дела находились не в лучшем состоянии. После медового месяца вернулся Цин Сяотун, но на лице его блуждал такой мечтательный взгляд… Сразу становилось ясно: душа его и разум пребывают очень далеко от работы. А Лю Лунсян еще не оправился после травмы. Поскольку у старшего инспектора Чэня много времени отнимали собрания и другая общественная работа, следователю Юю пришлось взять на себя ответственность за работу отдела.

Непонятно, зачем бросать такие силы на раскрытие убийства Гуань Хунъин?

Разумеется, ответ был известен Юю заранее. Политическая необходимость. Он поморщился. Какая к черту политика? Самое обычное убийство.

Однако другие так не считали. Например, комиссар Чжан, сидевший во главе стола в опрятном, но невыразительном френче, как всегда застегнутом на все пуговицы, с ручкой в руке, листал блокнот в кожаной обложке. Сколько Юй помнил, комиссар никогда ничего с ним не обсуждал, кроме политики. Интересно, о чем он думает на самом деле, этот седеющий тощий старый партиец?

Посмотрев на старшего инспектора Чэня, который ему кивнул, Юй понял, что ему предстоит первым взять слово.

– Мы потратили на расследование много часов. Я, со своей стороны, переговорил с генеральным директором 1-го универмага, а также с коллегами Гуань. Вдобавок я навел справки в таксомоторных парках и в ряде бюро путешествий. Хотел бы вкратце изложить несколько важных пунктов.

Всекитайская отличница труда Гуань и в быту была образцовой личностью, всецело преданной делу коммунизма. Много времени у нее занимала партийная деятельность. Судя по всему, перед смертью она ни с кем не встречалась и у нее не было постоянного любовника. Не приходится и говорить о том, что работала она безупречно. Принимая во внимание ее пост, можно было бы предположить, что у нее были завистники, однако нет причин полагать, будто ее убили из зависти.

Мы подробно проследили за всем, что происходило в день убийства… По словам сослуживцев, в тот день ничего необычного не произошло. Повседневная работа. Около двенадцати Гуань пообедала в рабочей столовой; во второй половине дня посетила партсобрание. Она обмолвилась сотруднице, что собирается взять несколько отгулов, но не сказала, куда поедет. Все решили, что уедет она недалеко и ненадолго. Иначе ей пришлось бы подавать письменную просьбу генеральному директору. Она этого не сделала. В последний раз ее видели в магазине примерно в семь десять, после окончания ее смены. Для нее задержки на работе не были чем-то из ряда вон выходящим. Она вернулась в общежитие, где ее видели в последний раз в десять тридцать или чуть позже. Гуань несла чемодан; предположительно, отправлялась в отпуск.

Далее начинаются трудности. Куда она поехала? В наши дни появилось столько туристических компаний! Я проверил все списки туристов в местных бюро путешествий, но ни в одном из них имени Гуань не было. Конечно, она вполне могла путешествовать и сама. Самолет исключается; иначе она зарегистрировалась бы в какой-нибудь авиакомпании, а мы ее фамилии не обнаружили. Возможно, она поехала на железнодорожный вокзал. Но от общежития до вокзала автобусы не ходят. В таком случае ей нужно было пройти пешком до улицы Сычуаньлу, где находится остановка шестьдесят четвертого автобуса. Последний автобус по расписанию приходит туда в одиннадцать тридцать пять; после этого интервал движения составляет один час. И еще – довольно необычно, чтобы молодая женщина одна несла тяжелый чемодан по улице, рискуя опоздать на последний автобус.

Поэтому, вне зависимости от того, как она собиралась уехать – организованно или дикарем, – разумно предположить, что Гуань, выйдя из общежития, села в такси. Однако до места назначения она не добралась. Где-то по пути убийца напал на нее, изнасиловал и убил. И убийца – не кто иной, как водитель. Это также объясняет, почему ее тело нашли в канале. У таксиста имелась возможность отвезти труп подальше и выбросить его в заброшенный канал. Таково мое предположение, и вот почему я проверял таксомоторные парки.

Вначале я намеревался сличить копии всех квитанций, полученных водителями в ту ночь, и особое внимание уделить тем, кто в конкретные несколько часов не в состоянии представить отчет о своих передвижениях. Но, по словам руководству парка, таксисты не всегда выписывают пассажирам квитанции, поэтому проследить за их передвижениями невозможно. Более того, значительное число водителей заявляют, будто ночью у них вообще не было пассажиров, – чтобы уклониться от уплаты налога.

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru

# Примечания

1

Пипа – четырехструнный щипковый музыкальный инструмент, напоминающий лютню. Кунхоу – струнный щипковый инструмент, напоминающий арфу. (Здесь и далее примеч. пер.)

2

«Чайные яйца» готовятся в отваре чая и приобретают коричневый цвет и особый вкус.

3

Хуацяо – китаец, проживающий за рубежом, иностранец.

4

Согласно традиции вино следует пить подогретым.

5

Улун – полуферментированный чай, занимающий промежуточное положение между черным и зеленым чаями. Обладает не просто особенными вкусом и ароматом, но и способностью изменять их от заварки к заварке.

6

Запретный город – бывший императорский дворец.

7

Перевод А. Ахматовой.

8

Лэй Фэн был героем в период Мао Цзэдуна. Он был рядовым НОАК. Всегда оказывал помощь людям. В 1962 году он погиб при исполнении служебных обязанностей. Председатель Мао выдвинул лозунг «Учиться у Лэй Фэна» и призвал всю страну следовать его примеру самоотверженного служения народу. С этого момента Лэй Фэн стал кумиром молодежи, образцом бескорыстия, самоотверженности и высокой морали. Китайское правительство объявило пятое марта Днем Лэй Фэна. До сих пор китайцы сравнивают человека, который делает добро, с «живым Лэй Фэном».