# Прости грехи наши

Ромэн Сарду

Захватывающий исторический триллер. Секретные службы Ватикана заинтересовались исчезновением тринадцатого прихода в невероятно бедной захолустной епархии Драгуан, что в графстве Тулузском. Что сталось с ее жителям и откуда в местной реке взялись части человеческих тел?

> Посвящается моей супруге

## Пролог

Извлечения из протоколов допросов, занесенных в книги записей святой инквизиции города Фуа.

Допросы проводились епископом Берюлем де Нуа в Сабарти, Тарль, в сентябре 1290 года.

> Мы, Авейрон Кантен и Сидуан Мельес, соответственно викарий[1] епископа де Нуа и протоколист при синодальном дворе Сабарте, в канун праздника Рождества Девы Марии, на второй год правления Филиппа, короля Франции, подтверждаем правдивость и достоверность протокола проведенного под присягой допроса Кретьеннотты Пакен, дочери Бреана Пакена, и Гийемины Го, крестницы отца Ансельма, священника деревни Домин.

> Данные записи, сделанные по повелению его преосвященства де Нуа, содержат описание обстоятельств убийств, совершенных в епархии Драгуан, и открывают судебную процедуру всестороннего расследования данного дела с одобрения собрания представителей в Пасье. Было издано распоряжение, на основании которого все свидетели по данному делу должны предстать перед соответствующими церковными органами и дать показания. Собранием представителей судебной и административного власти его преосвященству де Нуа были даны полномочия главного и единственного судьи, и именно по его повелению будут записываться признания и покаяния.

> Данный документ составлен и заверен в Тарле, в епископском дворце, в присутствии двух заседателей и епископа, являющегося инквизитором. Он записан на велене[2] протоколистом Сидуаном Мельесом в день и год, указанные выше.


…Протоколист, согласно установившейся практике, расположился слева от епископа. Возле него стоял небольшой деревянный письменный прибор. Заседание этого дня, 7 сентября 1290 года, еще не началось. Инквизитор уже сидел под большим зеленым крестом, а викарий Кантен, надев черные брыжи и облачение доминиканца,[3] стоял у входной двери. Протоколист Мельес был уже давно готов к заседанию. Он занял свое место возле письменного прибора еще рано утром. Пергаментные листки для записей он аккуратно разложил на столе и придавил их кусочками свинца. Протоколист предусмотрительно заточил пять перьев казарки, поставил на стол полный до краев рожок с чернилами, а также запасся изготовленным из кожи скребком для подчистки записей и миской со свежей водой, чтобы по мере необходимости окунать в нее затекшие пальцы, – писарь явно готовился к долгому рабочему дню. Инквизиторы из Пасье поручали ему ведение протоколов только самых щекотливых или конфиденциальных дел. Мельес как протоколист пользовался хорошей репутацией: он успевал записывать со скоростью обычной человеческой речи и мог искусно изложить на одном листе выводы по нескольким дням допросов. А еще он на слух безукоризненно переводил на латинский язык показания изъяснявшихся на окситанском и провансальском наречиях свидетелей, проживающих в этом регионе – на юге Франции. Такое умелое ведение протоколов, так высоко ценившееся трибуналами Церкви, позволяло судьям королевства не упускать ни малейшей детали показаний. Мельес, восхваляемый всеми писарями того времени, вел протоколы в живом, легко воспринимаемом стиле, без помарок и зачеркиваний. И сегодняшнее закрытое заседание (на него не допустили не только зрителей, но и судебных приставов) просто не могло обойтись без этого толстенького человека с незаурядными способностями, у которого кожа на лице была так натянута, словно плоть распирало изнутри, постоянно одетого в запачканный чернилами монашеский плащ.


Трибунал инквизиции проходил в крытой галерее архиепископства Тарль, представлявшей собой огромный зал с тремя большими дверями. Это помещение было примерно шестьдесят футов в ширину и двадцать першей[4] в длину. Очень высокий потолок был сводчатым, он уже почернел от сырости и от времени. Свет попадал в помещение через синеватые витражи. Подмостки зала были пусты, и, когда по ним кто-нибудь проходил, шаги отдавались эхом от абсолютно ровной поверхности пола до самых дальних уголков помещения. Отец-инквизитор де Нуа, сидя на стуле с двумя грифонами по бокам, проявлял не больше волнения, чем почерневшие от времени стены. Де Нуа был таким худым, а его стул – таким узким, что они, казалось, образовывали единое целое, и в этом едином целом чувствовалось что-то невозмутимое и холодное, словно это был не живой человек, сидящий на стуле, а мраморное изваяние. Берюль де Нуа славился тем, что мог добиться истины у самых изворотливых прихожан (так сказать, вывести на чистую воду). Он был одет в шелковый подрясник цвета бордо – такой обычно носят священники на юге Франции.

Викарий и протоколист спокойно ждали, когда инквизитор начнет заседание. В зале стояла полная тишина, и лишь откуда-то издалека еле слышно доносились звуки обращенной к Богородице утренней молитвы монахов аббатства. Щепетильный в религиозных вопросах, Нуа подождал, пока не утихнут последние звуки распеваемого церковным хором гимна, и лишь затем открыл судебное заседание.

Викарий Кантен тут же распахнул дверь, за которой стояли в ожидании иподиакон и две девушки. Девушки испуганно прижимались друг к другу, бросая взгляды по сторонам. Их руки дрожали, и было видно, что они от страха еле стоят на ногах. Обе были одеты в длинные латаные-перелатаные блио,[5] кое-как сшитые из кусков материи разных размеров. На их обуви виднелись следы грязи. Эти две крестьянки были первыми свидетелями по делу, связанному с событиями в Драгуане. Епископ приказал подвести их к нему. Мельес немедленно принялся писать.

> Заседание началось сразу после утренней молитвы в зале святого Анастаса архиепископства Тарль. Две девушки, Пакен и Го, были подведены к его преосвященству де Нуа иподиаконом Амневилем. Сам иподиакон не участвовал в допросе. Он усадил девушек напротив его преосвященства. Обе девушки осенили себя крестным знамением, прежде чем сказали, что готовы к допросу. Его преосвященство де Нуа, тем не менее, потребовал от них также произнести молитву «Отче наш». Девушки-свидетельницы охотно это сделали…

…Тем самым эти две девушки показали, что они – хорошие христианки. Епископ де Нуа прекрасно разбирался во всех нюансах церковного судопроизводства и знал, что стоит ему при допросе допустить какую-нибудь, пусть даже малейшую, двусмысленность, его могут лишить инвеституры.[6] Он опасался, как бы данное судопроизводство не сочли новым расследованием по делу катаров,[7] которое не входило в его компетенцию. Постулаты этой ереси были хорошо известны: епископ знал, что катары отказывались прочесть вслух «Отче наш» или «Символ веры», не желая навлечь на себя гнева своей общины и тех неземных сил, в которые они верили. Для катара человеческое тело было слишком нечистым, чтобы человеку позволялось произнести вслух имя Господа или же обращенную к нему молитву. Рот человека не мог служить и для поглощения земной пищи (той самой пищи, которая затем извергалась из нечистого тела самым гнусным образом), и для провозглашения хвалы Господу. Катары произносили имя Господа только мысленно. Заставив первых двоих свидетелей прочитать вслух «Отче наш», де Нуа тем самым подчеркнул обособленность данного дела: оно не имело никакого отношения ни к альбигойцам, ни к членам секты вальденсов,[8] ни к всевозможным братствам, ни к болгарским богомилам.[9] Это было отдельное дело, хотя и весьма значительное для истории.


Епископ де Нуа: «Девушки Пакен и Го, я выслушаю вас сегодня от имени и по поручению святой инквизиции. Вам предстоит вновь подробно описать то, что вы видели возле деревни Домин в самом начале истории, получившей название «Мегиддо». Сообщите синодальному протоколисту ваши имена, род занятий, возраст и пол, а также сведения о родственниках, имеющихся у вас на момент рассматриваемых событий».


Епископ подал знак Кретьенногге Пакен – младшей из девушек. У нее были большие светлые глаза, золотистые волосы и молочно-белая, как у ребенка, кожа. Ее ангельское личико явно контрастировало с мрачной обстановкой происходящего в этом помещении трибунала веры.

> Кретъеннотта Пакен: «Меня зовут Кретьеннотта Пакен. Я – младшая дочь сапожника Бреана Пакена, работаю помощницей ткачихи у Брюна Алибера. С прошлого праздника Всех Святых[10] обручена с Гаэтаном Гобером, носильщиком. Мне четырнадцать лет, и я еще девственница. События, о которых вы меня расспрашиваете, произошли на десятый год правления короля Филиппа – в год пожара. Мне было тогда семь лет».

> Гийемина Го: «Меня зовут Гийемина Го. Я – дочь Эверара Барбе, некогда жившего в Тарасконе, и жена литейщика Симеона Го. У меня трое детей, и я никогда не знала, сколько мне лет. Говорят, что во время тех событий мне было лет десять-двенадцать».

Жена литейщика была явно более разбитной девицей, чем ее подружка. Видимо, она больше повидала на своем веку. Тем не менее обе девушки чувствовали себя очень скованно. Они словно прилипли к маленьким плетеным стульям, на которых сидели.

> Епископ де Нуа: «А сейчас повторите то, о чем в течение уже семи лет широко известно в епархии Драгуан и должнобыть сегодня рассмотрено данным трибуналом. Расскажите то, о чем вы мне поведали на исповеди, и не берите при этом на себя грех перед Господом Богом: не лжесвидетельствуйте».

Берюль де Нуа был опытным инквизитором. Он не допрашивал свидетелей под присягой, а лишь напоминал им о клятве, которую они давали раньше, пусть даже и очень давно. Эта маленькая профессиональная уловка не раз позволяла ему выносить совершенно неожиданные приговоры, основываясь на якобы данных свидетелями клятвах. Де Нуа был из той категории дознавателей, которые могли выявить еретика даже в самом богопослушном человеке. Он никогда не прибегал к пыткам: уже самого его присутствия было достаточно для того, чтобы подавить волю допрашиваемых и заставить их признаться даже в том, чего они не совершали.

> Кретьеннотта Пакен: «Наши злоключения начались вскоре после молебна об урожае[11] святому Марку, в то время, когда на молодых вязах уже полностью распустились листья».

> Гийемина Го: «Мы играли вдвоем на берегу речки Монтею. Мы играли там втайне от наших родителей, потому что они не разрешали нам подходить к тому месту реки, где находилось нерестилище».

> Кретьеннотта Пакен: «Затем мы увидели что-то перед маленькой деревянной плотиной, построенной предками Симона Клерга. Мы в тот момент бросали камни в рыб, приплывших метать икру…»

> Гийемина Го: «И тут этот предмет появился в воде. Это произошло вскоре после того, как мы пришли туда».

Сидуан Мельес ничего не знал о том, с чего начались события, заставившие всех заговорить о епархии Драгуан. Ему было известно об охватившем людей смятении, об ужасном конце этой истории, о слухах, связанных с найденными человеческими останками. Оказалось, что вся эта история началась с того, что две крестьянские девочки играли на берегу реки.

> Кретьеннотта Пакен: «Этот предмет издали был похож на тушку какого-то мертвого животного, плывущую по реке. Он крутился в водоворотах, уходил на глубину, затем появлялся снова и с плеском качался на волнах. Когда он уперся в доски плотины Клерга, мы подошли поближе».

> Гийемина Го: «Вблизи этот предмет уже не был похож ни на тушку мертвой ласки, ни на мертвую рыбу».

> Кретьеннотта Пакен: «Это был продолговатый предмет серого цвета, почерневший в некоторых местах».

Девушки какое-то время подавленно молчали, вспомнив эту жуткую картину. Затем старшая из них снова заговорила, и ее голос звучал отрешенно:

> Гийемина Го: «Это была человеческая рука, ваше преосвященство. Отрубленная человеческая рука».

Кретьеннотта в подтверждение слов подруги кивнула головой. Гийемина стала объяснять, почему рука оказалась на поверхности воды: к ней был привязан бечевкой надутый воздухом мочевой пузырь ягненка, именно поэтому рука и оставалась на плаву. Натолкнувшись на плотину, пузырь обмяк, и воздух из него наполовину вышел. По-видимому, он болтался на волнах уже несколько дней…

Епископ-инквизитор посмотрел на протоколиста и, убедившись, что тот все прилежно записывает, подал знак викарию Кантену. Тот с самого начала допроса стоял в ожидании указаний, прислонившись к стене возле большого деревянного ящика. Открыв по знаку епископа этот таинственный ящик, викарий достал из него продолговатый, тщательно завязанный мешочек из тика и затем развязал его на глазах у девушек.

Даже видавший виды Мельес внезапно побледнел. Епископ не потрудился хоть как-то морально подготовить девушек, прежде чем перед их взором предстала вышеописанная отрубленная человеческая рука, все это время хранившаяся здесь, в Пасье. Плоть на ней иссохла и посерела, и теперь максимальная толщина руки была не более трех дюймов. С одного конца рука была обрублена в районе запястья, а с другого – в средней части плечевой кости, где она, по-видимому, была отсечена одним ударом. Требовались недюжинная сила и свирепость, чтобы суметь так разрубить кость в этом месте. Девушки-свидетельницы, ошеломленные увиденным, тем не менее, подтвердили, что это именно тот «предмет».

Викарий снова упаковал вещественное доказательство, похоже ничуть не обеспокоенный тем, что имеет дело с человеческими останками. Епископ продолжил допрос.

> Пакен и Го сообщили, что поначалу ничего не сказали своим родителям о находке. Обе девочки, вернувшись к себе домой, старались казаться абсолютно спокойными.

> На следующий день эти девочки снова пришли в то место. Полусгнившая рука все еще виднелась у опорных столбов плотины. Девочки решили вытащить ее из воды, однако в этот момент появился еще один предмет, принесенный течением реки. Он также уперся в доски плотины и остановился.

> Девочки немедленно убежали прочь, потому что этим предметом оказалась еще одна человеческая рука, ужасно истерзанная, державшаяся на поверхности воды благодаря привязанным к ней надутым внутренностям какого-то животного.

> Вернувшись в деревню, девочки никому ничего не сказали, пораженные увиденным… Они были уверены, что рано или поздно кто-нибудь все равно заметит эти части человеческого тела, и надеялись, что с этим разберутся без них.

> Девочки продолжали молчать об увиденном, несмотря на то что их мучили угрызения совести, страх и кошмары. Маленькая Пакен даже сильно захворала: ее лоб покрылся коричневыми пятнами, а еще ей чудились молоденькие феи, укутанные в голубые покрывала. Деревенский знахарь заявил, что у девочки – «огонь святого Антуана», то есть внезапно возникающая болезнь, насылаемая этим святым с небес и излечиваемая только одному ему известным способом. А еще девочка надолго потеряла дар речи.

> В течение последующих трех дней, несмотря на опасность, которой она подвергалась, и на начавшиеся летние грозы, Гийемина Го в одиночку ходила к тому месту на берегу Монтею.

> За это время появились еще три человеческих руки, поменьше размером, а также две ноги и два порубленных туловища.

Мельес во всех деталях записал показания Гийемины Го. Девушка хорошо помнила увиденные ею тогда человеческие останки: какого они были цвета, какой формы, насколько сгнила и набухла от воздействия воды плоть…

> Епископ де Нуа: «А что заставило вас все-таки рассказать в деревне о том, что вы увидели?»

> Гийемина Го: «Дождь, ваше преосвященство. Из-за дождя уровень воды в реке начал подниматься, поэтому вскоре вода перенесла бы части человеческих тел через плотину и они поплыли бы вниз по течению, и тогда никто не узнал бы о них. В тот момент о них знали только мы двое. Надо было обязательно сообщить об этой чертовщине моим родителям, иначе неизвестно, чем бы это все закончилось…»

Затем девушки рассказали, какой ужас вызвали предметы, приплывшие по реке, у жителей деревни Домин. Судья де Нуа внимательно слушал показания свидетельниц в течение двух часов. Пакен и Го очень подробно изложили события тех тревожных дней.

Затем иподиакон завел в зал отцов Мео и Абеля – монахов, совершавших богослужения в епархии Драгуан. Их позвали сюда для того, чтобы они подтвердили либо опровергли показания девушек, поскольку, согласно существующим у инквизиции правилам, для установления тех или иных фактов нужно было получить не менее двух независимых друг от друга и совпадающих по содержанию показаний.

Монахи, предпочитая переусердствовать в религиозных вопросах, нежели недоусердствовать, помолились вслух Богородице, прочтя молитву «Аве Мария», и подчеркнули свою неуклонную приверженность апостольской Римско-католической церкви. Затем они дали показания относительно рассматриваемых событий.

Их показания полностью совпадали с показаниями девушек.

> Население деревни Домин было сильно взбудоражено найденными в реке Монтею частями человеческих тел. Более того, человеческие останки продолжали появляться с жуткой периодичностью: было обнаружено еще одно туловище, черепа, связанные руки… Каждая из этих частей удерживалась на поверхности воды при помощи привязанного к нему мочевого пузыря овцы или свиньи или же еще каких-нибудь надутых воздухом внутренностей животных. По мере появления этих останков жители деревни извлекали их из воды.

> На четвертый день после того как Гийемина Го впервые рассказала об увиденных ею человеческих останках, их появление прекратилось.

> Деревня Домин находилась на территории Драгуан, управляемой папским легатом. Этот приход был самым маленьким в захудалой епархии, в течение тридцати лет возглавляемой епископом по имени Акен. По повелению вышеупомянутого епископа из Сабарте был вызван известный врач, господин Амелен. Этот ученый муж несколько дней изучал найденные человеческие останки, которые были положены для просушивания на деревянные колоды.

> Амелен держал все в тайне вплоть до окончания своих исследований. Наутро после седьмого дня работы он сжег на костре плащ, в котором возился с человеческими останками, и пригласил прийти в помещение, где он работал, начальствующих лиц города. Епископ Акен и его приближенные, войдя, были ошеломлены увиденным: на большой деревянной подставке лежали три человеческих тела, составленные из отдельных частей, – так составляют мозаику из неровно разрезанных кусочков. Эффект был поразительный: несмотря на то что плоть была гнилой и все еще разбухшей от воды, можно было отчетливо распознать тела одного взрослого человека и двоих детей. Господин Амелен уточнил, что перед взором присутствующих находятся трупы мужчины и двоих детей одного возраста – девочки и мальчика, скорее всего близнецов.

Мельес осторожно поднял голову и уставился на сундук, возле которого стоял Авейрон Кантен. Писарь невольно подумал о том, что все эти останки, наверное, находятся сейчас, упакованные и снабженные соответствующими бирками, в каких-нибудь десяти шагах от него.

> Данное тройное убийство окончательно переполошило жителей деревни Домин. Они считали, что тут явно не обошлось без нечистой силы. До истоков реки Монтею было всего лишь несколько дней пути в западном направлении. Река брала свое начало в болотистой и абсолютно безлюдной местности. Никто не жил в верховьях этой реки, и вдоль ее русла не было никаких дорог…

> Из-за произошедших событий среди суеверного населения начали ходить всякие слухи и кривотолки.

> В церквях с пущим рвением стали проводить богослужения, а еще в срочном порядке во все концы епархии были отправлены посыльные и целые отряды, чтобы выяснить, не обнаружено ли где-нибудь что-нибудь подобное. Епископ Акен направил три группы людей для осмотра верховьев реки и близлежащей местности. Эти люди отправились туда, как следует вооружившись.

К середине дня все четверо свидетелей закончили давать показания. Сидуан Мельес к этому моменту продавил уже семь подставок для письма и исписал два пера. Снаружи стали доноситься голоса монахов, читающих в голос полуденную молитву. Люди, присутствующие на допросе, удивились, как быстро и незаметно пролетело время. Внимание каждого из них все эти часы было полностью поглощено рассказами о событиях семилетней давности – событиях весьма жутких, спровоцировавших массу скандалов.

Однако все эти треволнения никак не затронули Берюля де Нуа. Епископ знал уже почти наизусть эту ужасную историю, и лишь его неизменные педантичность и буквоедство послужили причиной проведения сегодняшнего заседания и составления соответствующего протокола, предназначенного для архивов инквизиции. Он понимал, что ему потребуется несколько месяцев на то, чтобы выслушать всех свидетелей и проанализировать их показания. А еще он понимал, что будет первым, кто рассмотрит всю совокупность противоречивых сведений, связанных с делом, названным «Мегиддо», и сделает какие-то выводы. Он чувствовал, что готов к этой работе. И был при этом абсолютно хладнокровен.


Перед закрытием заседания отец Абель сообщил еще кое-что.

> Отец Абель: «Через некоторое время удалось идентифицировать три трупа, найденные в реке Монтею. Из судебного округа Ф. поступило сообщение, что некий герцог и двое его детей исчезли вскоре после их отъезда из Клузе в направлении Питье-о-Муен. Хотя река находилась далеко от их маршрута, можно предположить, что они сбились с пути и встретили каких-то разбойников…»

Однако на этом записи Мельеса были прерваны по распоряжению епископа.

Эти записи, озаглавленные «МЕГИДДО – I», стали началом первого из девятнадцати томов, составленных в ходе расследования, проведенного его преосвященством де Нуа. Данное досье, а также другие относящиеся к делу документы и по сей день находятся в Национальной библиотеке[12] и внесены в реестр рукописей под номером ISBN: 2-84563-076-Х. Все эти документы были восстановлены и хронологически упорядочены профессором Эммануэлем Пренс-Эрудалем.


Представленные выше извлечения из протоколов допросов являются подлинными. Они были лишь немного трансформированы в соответствии с нормами современного языка. Все исторические материалы, относящиеся к данному прологу, находятся в томе, озаглавленном «Часть первая: год 1283».

## Часть первая

### 1

Для большинства стран Западной Европы ужасная зима 1284 года была настоящим бедствием. Но для жителей Драгуана это было всего лишь еще одним несчастьем – одним из многих.

На небольшой статуе Богоматери, полностью покрытой инеем, от мороза потрескалось ледяное одеяние, в которое она была укутана уже несколько недель. Мороз не пощадил и саму алебастровую фигуру несчастной Марии, словно брошенной на произвол судьбы в чистом поле у развилки дорог, ведущих в Домин и Бефе.

Отколовшиеся кусочки алебастра никто не убирал, и они так и оставались лежать на земле, как предостережение тем, у кого еще хватало смелости заезжать в епархию Драгуан.


Такой дьявольской стужи еще никогда не бывало. Семьям из отдаленных маленьких деревушек пришлось перебраться в селения покрупнее. Печи топили так, что дым от них скрывал небо, подобно огненному дыханию дракона. Крыши утепляли промасленными пергаментами и сухим камышом. Все люди зарывались от холода в солому либо прижимались к теплым бокам домашней скотины, которую пришлось завести внутрь жилищ. Лишения в этот год превзошли по своему ужасу даже массовый голод «черного века».

Прошло уже более года после тревожных событий в Домине, но епископ Драгуана, его преосвященство Акен, кутающийся от холода в меховые одежды и обеспокоенный тем, что статуи Девы Марии трескаются от мороза из-за адской стужи, напряженно размышлял о том, не слишком ли много напастей обрушилось на его маленькую епархию.

С самого начала морозов ему – даже ему! – пришлось покинуть свою епископскую резиденцию и переселиться в маленькую келью в доме каноников.[13] Эта келья, совсем недавно побеленная известью, была маленькой и с низким потолком, а потому натопить ее было гораздо легче, чем кабинет епископа. В своем новом жилище епископ вынужден был смириться с отсутствием комфорта: он довольствовался стулом, столом и сундуком, изготовленным из обычных досок. Простоту убранства помещения нарушал своей изысканностью лишь широкий стул с высокой спинкой (явно не церковного стиля), с которым пожилой священник не хотел расставаться. Наполовину реликвия и наполовину талисман, этот стул был с ним повсюду, особенно в такое ужасное время. В характере Акена произошли значительные перемены после того, как в реке Монтею были найдены три трупа. Этот священник, до недавнего времени пользовавшийся репутацией могущественного и хваткого человека, вдруг превратился в старого седого затворника, почти не уделяющего внимания верующим и лишь корпящего над своими священными книгами. Его глаза потускнели, белки стали цвета слоновой кости, взгляд выражал отрешенность, как' у ясновидящих, изображаемых на стенах церквей. Никто не мог понять, почему этот добрый епископ считает себя виновным в гибели найденных в реке Монтею людей и почему он так усердствует в своем христианском покаянии.

* * *

На рассвете того дня, 6 января 1284 года, старик епископ, как и каждое утро, сидел за своим письменным столом. Рассвет едва брезжил над вершинами Пиренеев, видневшихся на горизонте. Со стороны Испании вдоль улиц дул сильный ветер, завывая между домами и обдавая холодом хлипкие постройки.

В келье Акена – единственном освещенном помещении в этот утренний час – слышалось легкое потрескивание восковых свечей, из которых одна была вставлена в горлышко графина, а две другие – в подсвечники на ножках.

Кто-то тихонько постучал в дверь. Это был викарий резиденции епископа, брат Шюке, мужчина лет тридцати. Он приоткрыл створку двери и попросил разрешения войти. Как у всех людей его рода занятий, у него на голове была тонзура.[14] Он был одет в монашескую рясу с капюшоном, сшитую из некрашеной материи. К его плечу был приколот маленький памятный знак войска Табора, некогда основавшего город Драгуан. На этого человека, преданного и добросовестного, было возложено ведение хозяйства. Он уважительно поприветствовал епископа:

– Доброе утро, ваше преосвященство!

Склонившись над сделанным из кости пюпитром, старик удостоил своего помощника лишь коротким кивком, даже не подняв при этом головы. Шюке принес кувшин с ледяной водой, которую он каждое утро ставил в печь.

Войдя, он закрыл за собой дубовую дверь, стараясь не стучать ею, дабы не помешать своему патрону читать. Едва поднявшись с кровати, этот монах всегда сразу же принимался за работу. Прежде всего он разжигал очаг.

– Есть какие-нибудь новости о нашем бравом парне? – спросил епископ.

– Пока нет, ваше преосвященство. Времена нынче тяжелые. Пастух Адсо вернулся пять дней назад из Пасье. Он подтвердил, что почти все королевство завалено снегом. Проехать стало трудно даже по главным дорогам. Мы в данный момент одни из немногих, кого пока этот снегопад обошел стороной.

– Хм…

– Нам не на что рассчитывать вплоть до наступления оттепели, – добавил монах. – А зима только начинается. Вполне вероятно, что погода ухудшится уже в ближайшие дни.

– К нашему большому сожалению. А какое сегодня число?

– Сегодня День святого Эмиеля, ваше преосвященство.

– Вот как! Значит, День праведного Эмиеля?… Тогда еще не все потеряно, – сказал епископ. – Это должен быть добрый день. Впрочем, посмотрим.

Викарий практически ничего не знал об Эмиеле, однако предпочел не показывать этого. Он пришел сюда, собственно, чтобы подогреть воду в кувшине, а затем намеревался пойти в трапезную. Огонь потихоньку разгорался, распространяя запах отсыревшего пепла. Монах поставил в печь кувшин с водой.

В этой комнате было только одно окно, через которое сюда попадал дневной свет. Как обычно, монах проверил надежность щеколды. Окно выходило на центральную площадь Драгуана, на которой наиболее примечательными зданиями были церковь и дом каноников. Этот дом называли так, скорее, по привычке, потому что в этой епархии уже много лет не было ни одного каноника. Кроме старого епископа, троих монахов и пятерых приходских священников на двенадцать приходов в Драгуане, этой маленькой захолустной епархии, больше священнослужителей не было.

На улицах городишка не было ни души. Небо заволокло тучами, висевшими так низко, что они почти касались верхушки церкви. Обычно в такое время дня никто и носа не высовывал на улицу, однако Шюке вдруг заметил на повороте улицы маленький огонек, который, перемещаясь, то появлялся, то исчезал в предрассветных сумерках.

«Снова проделки нечистой силы», – подумал викарий.

Он подвигал щеколду окна, проверяя ее. Все было в порядке.

Проходя мимо окна, викарий бросил взгляд на освещенный свечами манускрипт, который увлеченно читал его патрон. Среди грешков викария не числилось любопытство, однако чрезмерная сосредоточенность епископа, шевелившего губами при чтении, заинтриговала его.

Пергамент манускрипта был очень тонким, и на нем было нарисовано много иконок и других разноцветных иллюстраций. Все эти рисунки отличались тем, что были ярко раскрашены и пестрели различными символами и маленькими фигурками. Когда Шюке понял, какие непристойности содержит это произведение, он побледнел, пораженный до глубины души. В центре большого листа манускрипта виднелись шокирующие изображения совокупляющихся нагих женщин; собакообразных монстров; летящих крылатых коней; ворон с отрубленными головами; темных лесов, из которых выбегали люди, преследуемые языками пламени; костров, на которых сжигались куски человеческих тел; перевернутых распятий, пронзающих животы священников со сладострастными лицами. Эти картинки были, безусловно, одним из самых гнусных изображений Зла, когда-либо сделанных рукой художника. И как только автор сподобился изобразить все эти безобразия, а пергамент при этом не вспыхнул ярким огнем?

Шюке отвел взгляд, старясь не смотреть – хотя бы некоторое время – на святотатственных чудовищ, изображенных на листе манускрипта. Однако остальные пергаменты, лежащие на столе епископа, оказались не менее еретическими. Они пестрели офортами, изображающими сатанистские ритуалы, иллюстрациями Апокалипсиса, иоаннитскими рисунками, калабрийскими календарями, мерзкими изображениями корчащихся демонов. Кроме того, там были формулы, взятые из Некрономикона… Шюке не знал, куда ему смотреть, чтобы не нарушить свою монашескую благопристойность и некогда принятые им строгие монашеские обеты.

Епископ, казалось, не замечал смущения монаха.

«Мне еще повезло, – подумал Шюке. – В аббатстве Галля подобное любопытство грозило бы мне заточением или ударами плеткой».

Монах решил потихонечку уйти. Дождавшись, когда вода в кувшине начала бурлить, он поклонился своему патрону и вышел. Затем он бегом бросился к трапезной, чтобы присоединиться к двоим братьям-монахам епископской резиденции.


Вскоре после того как монах ушел, Акен прервал чтение и вытащил из-под пюпитра маленькую коробочку, в которой были плотно сложены орехи, собранные еще осенью. Их толстые скорлупки хорошо сохраняли ядра в течение всей зимы. Епископ содрал скорлупу с двух больших орехов и опустил ядра в кипящую в кувшине воду.

Когда настойка была почти готова и Акен вознамерился наполнить ею свой кубок, его внимание вдруг привлек неожиданный звук: где-то возле дома каноников фыркнула лошадь. Старик замер, но больше ничего так и не услышал. Тогда он поднялся и, сделав несколько шагов, подошел к окошку и открыл его. Высунувшись наружу, он при слабом свете предутренних сумерек разглядел бок жеребца. Это был красивый крепкий конь, прочно привязанный у входной двери. Конь был огромным, с мощной шеей – не чета жалким клячам местных жителей. Черная шкура коня была защищена попоной из плотного шелка. Животное тяжело дышало: по-видимому, оно преодолело большое расстояние. Всадник, спешившийся с коня, уже куда-то ушел.

На улицах Драгуана не было ни души.

Старик закрыл окошко, и на его лице появилось раздражение. Он уже несколько недель ждал приезда одного очень важного для него человека, но этот человек вряд ли мог приехать на таком коне.

Епископ хотел было позвать кого-нибудь из своих людей, однако звук поспешных шагов за дверью остановил его.

Вошел Шюке, который на этот раз выглядел жизнерадостным и бодрым, как примерный солдат.

– Прошу прощения, ваше преосвященство…

Монах вошел в келью, не дожидаясь разрешающего жеста епископа.

– Только что приехал незнакомец, и он настаивает на встрече с вами.

– Да? Неужели это наш новый?…

– Нет, ваше преосвященство, – перебил его Шюке. – Это какой-то незнакомый человек. Он хочет встретиться с вами немедленно. Он не назвал мне своего имени.

Голос викария срывался от возбуждения. Это стечение обстоятельств казалось ему удивительным: суровость нынешней зимы, ранний утренний час, а тут еще…

– А каков он из себя – этот приезжий? – спросил епископ.

– Человек высокого роста, ваше преосвященство. Просто великан! Я не разглядел его лица. Он с головы до ног укутан в длинный промокший плащ.

Из-за необычной внешности незнакомца Шюке казалось, что его появление – это некое предзнаменование.

Акен, похоже, не был так поражен, как его викарий. Он еще раз подумал о том, что так долго ждал этой зимой приезда вовсе не какого-то странного незнакомца. К тому же этот внезапный визит не предвещал ничего хорошего.

– Пусть пройдет в большой зал, – сказал епископ. – Мы примем его с почестями, с какими встречаем людей, приехавших издалека.

Монах покачал головой, почему-то довольный тем, что ему кое-что известно о намерениях незнакомца.

– Нет, нет, ваше преосвященство. Это человек предупредил меня, что не нужно никаких церемоний. Он очень торопится, и единственное, чего он хочет, – немедленно встретиться с вами.

Епископ пожал плечами.

– Ну если он так хочет, пусть идет сюда. Не так часто встретишь дворянина, не обращающего внимания на условности…

Шюке исчез. Епископ повернулся к своему столу, закрыл чернильницу и аккуратно сложил все лежавшие на столе манускрипты в большой деревянный сундук. На столе не осталось ничего, кроме нескольких отдельных листков самого безобидного вида.

Вскоре епископ услышал звук тяжелых шагов в коридоре. Он высвободил из складок своей шубы нагрудный серебряный крест, соответствующий его чину.


Таинственный посетитель шел вслед за Шюке. Монах не соврал: незнакомец был просто великаном. Он был укутан в темный мокрый плащ, скрывавший и его руки, и лицо (оно было прикрыто капюшоном). Бедный монах, ошеломленный гигантским ростом этого человека и стуком его подбитой железом обуви об пол, не решался произнести ни слова.

Подойдя к двери кельи епископа, монах тихонько постучал в нее и, дождавшись разрешения войти, открыл дверь. Незнакомец подошел к Акену, не произнося ни слова и не открывая своего лица.

– Оставьте нас, Шюке, – сказал епископ.

Викарий поклонился и вышел, закрыв за собой дверь.

Он бегом спустился в трапезную, находившуюся на первом этаже, возле главного входа. Там его ждали братья Абель и Мео – еще двое монахов епископской резиденции. Они сидели за столом. Мео, дородный краснолицый человек, явно нервничал. Абель, самый старший из них, лучше умел держать себя в руках, но и он казался обеспокоенным… Как только пришел Шюке, они начали вполголоса расспрашивать его о незнакомце.

– Он, несомненно, посланник из Жеана или прибыл от викарных епископов, так ведь? – предположил Мео.

После того как в прошлом году в Домине были найдены трупы, его преосвященство Акен обращался за помощью в архиепископство в Пасье, но на все свои просьбы получил отказ. Тогда он обратился за помощью в инстанции Жеана. Результат был примерно тем же: ему даже не соизволили ответить. Три письма, направленные епископам и оставшиеся без ответа, окончательно лишили его надежды на то, что произошедшее у реки Монтею событие удастся расследовать с посторонней помощью.

– Возможно, они просто не торопились и направили сюда этого гонца лишь после того, как обсудили все обстоятельства дела, – добавил Мео. – Ведь наверняка человек, прибывший на такой лошади, скрывает под черным плащом сутану и выполняет важное поручение.

Товарищи Мео, однако, не согласились с этим.

– А может, это просто старый знакомый епископа, приехавший навестить его после долгих лет разлуки, – предположил Абель.

Но и это соображение не получило поддержки монахов.

С момента своего приезда в епархию в 1255 году Акен никогда ничего не рассказывал о своем прошлом. Приехал ли он из Парижа или же был дьяконом где-нибудь на севере? А может, был епископом в какой-нибудь другой провинции? Никто ничего об этом не знал. В Драгуан очень редко приезжали знатные дворяне и высокопоставленные церковники, от которых можно было бы что-то узнать о жизни епископа. За тридцать лет непрерывного пребывания Акена на должности местного епископа прихожане так ничего о нем и не узнали, тем более что его преосвященство никогда не получал никакой корреспонденции из-за пределов епархии, не считая постановлений архиепископа Фужероля и примаса Пасье. За все эти годы Акен ни разу не покинул своей епархии и никто никогда не приезжал к нему в гости. В жизни Акена, казалось, никогда не было ничего, что не имело бы отношения к этой епархии.

Однако этот человек обладал талантами, обычно не свойственными епископу. Он знал множество удивительных историй, и невольно возникало предположение, что он много путешествовал или же общался с заграничными торговцами. Он показывал женщинам, как нужно промывать шерсть, получать более густое масло и изготавливать пряжу так, как это делают во Флоренции; он знал новые способы изготовления свечей с использованием смолы и танина; под его руководством была построена небольшая водяная мельница – знаменитое изобретение северных стран, позволяющее без особых усилий молоть зерно, превращая его в муку; он даже учил женщин стирать белье. И наконец, именно по его предложению стала применяться упряжь новой конструкции, позволившая в три раза увеличить тягловую силу тщедушных лошадок крестьян Драгуана, что эти самые крестьяне восприняли как настоящее чудо. По инициативе епископа строились мосты, прокладывались дороги, осушались болота, а в кузнице изготавливался всевозможный инвентарь.

Его энергия и железный характер создали ему хорошую репутацию. А для местных суеверных крестьян репутация человека значила даже больше, чем то, что этот человек представлял собой на самом деле.


Находясь на первом этаже, брат Шюке просто сгорал от любопытства: ему очень хотелось подслушать разговор приезжего с епископом. Он подошел к лестнице и напряг слух, но безрезультатно.

Из троих монахов он был самым нетерпеливым. Приехав в Драгуан лет пятнадцать назад, Шюке вскоре стал тяготиться монотонностью жизни в этом захолустье. Он был еще сравнительно молод и мечтал о более насыщенной событиями жизни. Мертвецы, найденные в реке Монтею, лишь слегка нарушили патриархальный покой этих мест. Быть может, приезд этого незнакомца положит начало каким-нибудь новым интересным событиям?

– Мне не очень верится в то, что ты говоришь, – сказал он Абелю, вернувшись в столовую. – Вряд ли это обычный визит вежливости. Человек в здравом уме не поехал бы по такой погоде к нам, в Драгуан, если бы у него не было какого-нибудь важного поручения!

Епархия Драгуан была одной из самых удаленных в королевстве. Ее название зачастую либо пропускалось, либо зачеркивалось на административно-территориальных картах. Когда Жорже Ажа, предшественник Акена, покинул свой пост, который он считал не очень-то «хлебным», местным верующим и их приходским священникам пришлось ждать нового епископа целых три года. Никто – ни знать, ни местные монастыри – не интересовался этой бедной епархией. Хотя ее территория охватывала три долины, в ней насчитывалось не более восьмидесяти крестьянских дворов, разбросанных среди непролазных болот и непроходимых лесов. Подвластная Акену территория представляла собой малонаселенные и неплодородные земли, которые было очень трудно обрабатывать. Никто из знатных семей королевства не хотел платить монарху подати за право присоединить эту неприбыльную и невыгодную для военных действий территорию к своим владениям. Драгуан был одной из тех немногочисленных областей, у которых не было своего феодала. Местным крестьянам не было кому присягать в верности, не было кому платить поземельный оброк или другие подати и не было войска, в котором им нужно было бы служить. Эта провинция была юридически ничьей, а ее жители не были вилланами,[15] оставаясь свободными крестьянами.

Да, провинция была юридически свободной, но зато и никем не защищенной. В ней не имелось ни одной крепости, обороняющей ее от чьих-либо вторжений, и ни одного гарнизона лучников, который мог бы дать отпор забредающим сюда грабителям. Жители Драгуана, не будучи военнообязанными, должны были сами защищать свою область, способную производить разве что капусту. Те немногие грабители и отбившиеся от своих подразделений солдаты, которые иногда каким-то образом оказывались в Драгуане, старались выбраться из него как можно быстрее, зарекаясь никогда больше не попадать в эту «дыру». Их провожали взгляды сердитых крестьян, готовых схватиться за ножи, и раскрасневшихся от вида посторонних мужчин крестьянок.

Единственным опекуном Драгуана была Церковь. Она являлась одновременно и королевой, и советником, и судьей, и учителем, и матерью, и старшей сестрой местных жителей. Верующие привыкли к такому положению дел: они считали, что стены храма защитят их лучше, чем любая крепость с зубчатыми стенами…


Мео так сжал пальцы рук, что хрустнули кости.

– В любом случае, кем бы ни был этот таинственный посетитель, он явно не похож на посланца Небес! – заявил он.

Абель и Шюке не успели отреагировать на эту реплику: они вдруг услышали ужасный, на весь дом, грохот, донесшийся из комнаты епископа. Все трое монахов сломя голову выскочили из трапезной.

Увидев темный силуэт спускавшегося по лестнице гостя епископа, они остановились. Через пару секунд незнакомец был уже на улице и, вскочив в седло, галопом понесся прочь из города.

Шюке кинулся в келью епископа. Распахнув дверь кельи, он увидел старика лежащим на полу, с размозженным черепом, который теперь представлял собой месиво из раздробленных костей и перемешавшихся мозгов. Очевидно кто-то с силой ударил епископа по голове огромной дубиной. Бедный Шюке просто не верил своим глазам: вся комната была затянута какой-то дымкой, а в ноздри бил незнакомый резкий запах.

Викарий, не в силах сдержать слезы, подошел поближе к епископу. Кровь Акена стекала по спинке его большого дорогого стула. На уровне затылка на спинке этого изготовленного из орехового дерева стула имелась большая гравированная пластинка, на которой были изображены люди, с почтением стоящие вокруг центрального персонажа, словно ученики подле своего наставника. Руки этого учителя были подняты к небу, словно он взывал к нему. Гравюра была замечательной. Безобидная по своему содержанию, даже банальная, она могла символизировать что угодно: первые христианские собрания, ионические школы, египетские культы, культ Митры,[16] откровения Элевсия…[17]

Древесина стула оставалась неповрежденной, однако вся искусно выполненная гравюра с изображенными на ней учениками и их наставником была залита кровью.

### 2

Вечером в Драгуане наконец пошел снег – впервые за эту зиму. Весь прошедший день люди обсуждали смерть епископа, и даже наступившая ночь не успокоила взбудораженные умы. Жители, покинув заснеженные улицы, продолжили свои пересуды уже в домах, у очагов.

В течение каких-нибудь нескольких часов Акен превратился из святого в богоотступника. Жители не только не жалели убитого епископа – они осуждали его за такую смерть, как будто он сам был в этом виноват.

Все население городка уже знало о неожиданном появлении Человека в черном, об ужасном шуме в келье епископа и о том, что Акену раздробили череп. Ни одно известное оружие не смогло бы так сильно разбить человеческий череп. Суеверные люди, неспособные дать произошедшему какое-либо вразумительное объяснение, сразу же приписали погибшему священнику тяжкие грехи, за которые он, по их мнению, и был покаран. Все жители Драгуана были уверены: епископ навлек на себя гнев самого дьявола. Тут же стали судачить о таинственном прошлом Акена. Молчаливость епископа, его склонность к уединению и свойственная ему в последнее время меланхоличность – все это подогревало нездоровое воображение досужих сплетников. Погибшего священника обвинили в богоотступничестве, детоубийстве, связи с еретиками, извращениях, мужеложстве. Беатрис, первая служанка епископа, сообщила, что когда-то нашла в одном из его сундуков (это было более двадцати лет тому назад) плащ святого Бенито – зловещее желтое одеяние с широкими рукавами, которое инквизиция заставляла носить тех, кто подвергся ее осуждению.

– Боже мой! – в страхе крестились люди. – Так Акен был ненастоящим епископом!

Целых тридцать лет верующие находились под властью вероотступника! Церковные службы, исповеди, крещения, прощение грехов за прошедшие тридцать лет вдруг приобрели другой смысл, вызывая у людей ужас, стыд и гнев… Непрекращающиеся злосчастья, обрушившиеся на Драгуан с тех самых пор, как в Монтею были найдены трупы, вдруг получили свое объяснение. Даже суровость нынешней зимы была поставлена в вину Акену.

Каждый житель Драгуана вносил свою лепту в расползающиеся слухи об убийце епископа и об обстоятельствах убийства, причем люди словно соревновались друг с другом в стремлении рассказать что-нибудь новое и захватывающее. Ткач Симон Клерг утверждал, что видел, как одетый в черное человек прогуливался по улицам незадолго до убийства; точильщик Арибальд заявил, что группа всадников в темных одеждах ждала кого-то на выезде из города и их лошади все время гарцевали на месте; хозяйка местного трактира божилась, что незнакомец-великан приехал не один: за ним на лошади сидел карлик (стало быть, если великан уехал из города один, то карлик все еще находился где-то поблизости); изготовитель луков Пела видел, что незнакомец, уезжая из города, держал в руке какой-то ужасный окровавленный предмет, а цирюльник Антельо, тоже якобы видевший этот предмет в руках незнакомца, узнал в нем голову епископа! Спустя несколько часов все эти россказни превратились просто в невероятные измышления, зачастую противоречащие друг другу и весьма нелепые. Среди населения Драгуана начались разброд и шатания, и люди принялись крушить предметы культа: ломали кресты, топтали ногами святые образа. Монахам пришлось запереться в доме каноников, чтобы уберечь себя от гнева жителей, которые возлагали вину за беды, постигшие их город, не только на покойного епископа, но и на его помощников.

– Человек в черном должен был прикончить вас всех! – крикнула монахам пожилая женщина, бросая в них камень.


Вечером жители организовали охрану и патрулирование дорог вокруг города, чтобы не позволить Человеку в черном возвратиться сюда, а заодно и отогнать прочих злоумышленников, если таковые появятся. Некоторые из добровольных стражей считали, что так они лучше защитят свои семьи, другие стремились найти подтверждения фантазиям, порожденным их воображением вследствие произошедших событий.

Ткач Симон Клерг и еще трое мужчин вызвались охранять бывшую северную заставу: когда-то она была довольно серьезным укреплением, а теперь представляла собой низенькую ветхую стену, годившуюся разве что для защиты от ветра. Клерг и его товарищи получили задание нести дежурство возле этой стены и в случае чего давать отпор любым злоумышленникам.

В доме каноников викарий Шюке и двое монахов вовсю готовились к обороне. Они крепко-накрепко закрыли все двери, наложили на дверь в комнату Акена восковую печать и затем погасили факелы, оставив гореть лишь одну свечу, в результате чего двухэтажное здание погрузилось во мрак. Все окна монахи заколотили досками или же закрыли свинцовыми ставнями. Дверь главного входа они подперли деревянными колодами, сундуками и длинными металлическими прутами.

Затем все трое расположились в маленькой трапезной, которая служила им жилой комнатой и где было более-менее тепло. Монахи пропустили все сегодняшние молитвы, и обед, и ужин. Они также пока не прочли и первую из полагавшихся тридцати заупокойных молитв о душе усопшего. Обычно церковные церемонии, связанные с покойником, выполнялись самым строгим образом и длились целый месяц. Однако сегодня, в день этого ужасного убийства, монахи были слишком потрясены случившимся и не воздали своему бывшему патрону должных почестей.


Начался снегопад. Снег становился все более густым, на поверхности земли образовывались огромные сугробы. Укрытие, за которым прятался от непогоды Симон Клерг, вскоре оказалось почти погребено под толстым слоем снега, и его уже трудно было отличить от окружающей местности. Ткач и его трое товарищей терпеливо несли службу у своего укрепления, притопывая ногами, чтобы согреться, и прячась от ветра за раскисшей от снега стеной, сложенной из камня-песчаника.

Кроме охраны въездов в город, добровольными стражниками было также организовано патрулирование окрестностей. Выполнять эту задачу взялись двое крепко сложенных местных жителей: Липрандо и Гроспарми, еще один городской точильщик. Гроспарми патрулировал северные окрестности и периодически проходил мимо стены, у которой находился Симон Клерг. Маршрут Гроспарми пролегал от бывшей северной заставы до епископских свинарников, мимо развилки дорог, ведущих на Домин и Бефе, до того места, где находилась маленькая алебастровая статуя Девы Марии, сильно пострадавшая от морозов. Кое-где точильщику приходилось идти по лесным тропинкам. Он был с головы до ног укутан в замшевый плащ, пропитанный рыбьим жиром. Запах от него исходил, конечно, мерзкий, но зато рыбий жир не позволял влаге пробираться под плащ. В руке Гроспарми – мужчина внушительной комплекции – держал деталь от бороны – заостренный стержень, предназначенный для дробления комьев земли при пахоте. С помощью такого оружия можно было жестоко расправиться с каким угодно противником.

Гроспарми совершал обход с регулярностью часового механизма. Он настороженно смотрел по сторонам. Малейшее движение, малейшее изменение в окружающем пространстве тут же привлекло бы его внимание. Его невозможно было застать врасплох. Или почти невозможно.

Проходя уже в который раз мимо развилки дорог, Гроспарми вдруг с удивлением заметил, что кусочки, отвалившиеся от статуи Девы Марии и раньше беспорядочно лежавшие на земле, теперь были собраны и прикреплены к статуе с помощью снега. Статуя Марии снова обрела свой первоначальный силуэт! Когда Гроспарми проходил здесь в предыдущий раз, все было по-прежнему. Это он помнил абсолютно точно.

Гроспарми на всякий случай поднял свое оружие: он заметил, что на земле, кроме его следов, виднелись еще чьи-то следы. Здесь прошел какой-то человек, явно направлявшийся в город.

Точильщик что-то буркнул себе под нос и, не отрывая глаз от таинственных следов, ускорил шаг, чтобы нагнать этого человека. Судя по следам, шаги прошедшего здесь мужчины были очень большими. Больше, чем у него, Гроспарми. Точильщик настороженно продвигался вдоль цепочки следов, в любой момент готовый к схватке. Однако через некоторое время следы оборвались прямо посреди дороги, словно путник провалился сквозь землю.

Гроспарми поднял голову, чувствуя, как кровь пульсирует у него в висках. Затем он услышал звук рассекаемого воздуха и в тот же миг повалился на землю, взвыв, как бычок, которому пускают кровь: кто-то со страшной силой ударил его сзади по ноге.

Крик точильщика донесся до того места, где находился Клерг, на расстояние полета арбалетной стрелы от упавшего на землю Гроспарми. Ткач и его товарищи вздрогнули от неожиданности, схватили свое импровизированное оружие и выскочили из укрытия.

Метрах в двадцати от стены, среди заснеженных откосов и стволов деревьев, они увидели высокую фигуру, направляющуюся в сторону города.

Человек в черном возвращался!

Этот демон по-прежнему был одет в черный плащ с большим капюшоном, скрывавшим его лицо, и походил на мрачную ночную птицу. На этот раз он был без коня и шел, склонив голову к земле, а через плечо у него висела незатейливая котомка.

– Теперь он без коня, – пробормотал Клерг. – Наверное, этот незнакомец хочет незаметно пробраться в город под прикрытием ночи… или же его конь просто не перенес такого холода.


Все четверо охранников бросились бежать в город по другой дороге. Дома в городе зачастую строились впритык: у них были общие внешние стены, в которых имелись лазы, позволяющие пробираться из одного дома в другой, не выходя на улицу. Эти лазы закрывали лишь простенькие съемные перегородки, сделанные из глины, смешанной с соломой. Известие о возвращении убийцы распространилось с молниеносной скоростью. Буквально через несколько минут об этом знали уже все жители городка. Все замерли в напряженном ожидании…

Забаррикадировавшиеся в доме каноников монахи услышали, как кто-то постучал во входную дверь. Затем раздался встревоженный голос:

– Он возвращается! Тот человек! Он скоро будет здесь! Тот, что был здесь утром! Тот, что убил епископа! Он ударил Гроспарми…

В этот самый момент убийца вошел в город, направляясь большими шагами к дому каноников.

Группа местных жителей – из тех, что охраняли подступы к Драгуану и, узнав о возвращении Человека в черном, бросили свои посты и побежали в город, – шла вслед за незнаком чем, держась от него на почтительном расстоянии. Незнакомец не мог их видеть, но он почему-то ускорил шаг.

Тем временем в лесу товарищ Гроспарми Липрандо разыскал лежавшего на земле точильщика. Тот был жив и бормотал что-то невнятное о каком-то призраке… о призраке, за которым он шел следом от развилки дорог и… Точильщик замолчал, охваченный болью, острой и не стихающей.


Шюке, Абель и Мео по-прежнему находились в трапезной. Они стояли на коленях, порядком закоченевшие от соприкосновения с холодной поверхностью пола. Эти трое монахов попали в западню из-за собственных оборонительных мероприятий и уже не смогли бы никуда убежать отсюда. Взывая к милосердию Богоматери, они бормотали:

– Salve, Regina, mater misericordiae.
Vita, dulcedo et spes nostra, salve.[18]

Кто-то сильно ударил в дверь.

– Ad te clamamus, exsuies filii Evae.
Ad te suspiramus, gementes et fientes
In hac lacrimarum valle.[19]

Снова, уже дважды, стукнули в дверь – на этот раз удары были более сильными. Монахи продолжали молиться, даже не пошевелившись.

– Eia ergo, advocata nostra,
Illos tuos miséricordes oculos
Ad nos converte.
Etlesum, bcnedictum fructum ventris tui,
Nobis posl hoc exsilium ostende.[20]

Входная дверь снова содрогнулась от удара, теперь уже невероятно мощного. Дверь словно пытались вышибить стенобитным тараном. Братья Мео и Абель хотели было укрыться в подвале, но Шюке остановил их резким жестом. Он, казалось, напряженно о чем-то думал. Затем он в одиночку дочитал начатую ими молитву:

– Оclemens, оpia, оdulcis Virgo Maria!
Оclemens, оpia, оdulcis Virgo Maria![21]

Приобретя некоторую уверенность после молитвы Деве Марии, Шюке направился к входной двери, протискиваясь по узкому проходу, специально оставленному в их импровизированном укреплении по предложению брата Мео, чтобы можно было пробраться к засову. Товарищи Шюке, с ужасом глядя ему вслед, начали лихорадочно креститься: их крайне удивило безрассудство викария.

Подойдя к входной двери, Шюке открыл небольшое смотровое окошко, находившееся на высоте головы взрослого человека и защищенное металлической решеткой, и выглянул наружу. Ночь была очень темной. Снежинки лихорадочно плясали в полосе света, падающего из смотрового окошка.

– Что вам нужно?

– Войти!

Голос был высокомерным и энергичным. Однако Шюке никого не увидел. Говоривший стоял в стороне от двери.

– Я пришел издалека, – снова послышался голос. – Откройте дверь!

Викарий приблизил лицо к окошку, стараясь разглядеть, кто же с ним разговаривает. В этот момент незнакомец сделал шаг вперед и на него упал свет. Шюке сильно вздрогнул и резко отпрянул назад: он узнал Человека в черном, узнал его широкий плащ и монашескую рясу, его бросающийся в глаза высокий рост, его капюшон, скрывающий лицо…

Викарий стоял, не в силах произнести ни слова. Незнакомец достал из складок своей одежды скомканный листок и просунул его между прутьями решетки. Шюке взял листок и, тут же захлопнув дверцу на окошке, начал читать.

Незнакомец, оставшись в полной темноте, поправил свой плащ. Затем он огляделся по сторонам, но не увидел ни души. Все будто сквозь землю провалились.

Раздался звук открываемой двери. Перед незнакомцем распахнулась одна из створок, и он тут же протиснулся в узкий проход, не дожидаясь приглашения.


Человек в черном вошел в большой зал дома каноников и встал напротив Шюке, Мео и Абеля. Монахи с ужасом смотрели на темный силуэт человека, которого уже видели сегодня утром. Он был плотно укутан в плащ, а единственным его багажом была полупустая сумка, висевшая на ремне через плечо. Его плащ и обувь были покрыты снегом и насквозь промокли. Чтобы добраться до этого городишка, ему, по-видимому, пришлось долго шагать по заснеженным дорогам.

Викарий сделал шаг вперед.

– Я – брат Шюке, – представился он, – викарий этой епархии. А это брат Абель и брат Мео.

Оба монаха поприветствовали незнакомца еле заметным кивком головы.

Незнакомец поставил на пол свою сумку и откинул капюшон. Затем он раздвинул полы плаща. Мео и Абель с удивлением увидели прочный дубовый посох пилигрима, огромный крест из оливкового дерева, просторную монашескую рясу из двух слоев льняной материи и четки в виде бусинок, обвязанные вокруг талии.

– Я – отец Энно Ги, – сказал незнакомец. – Ваш новый кюре.[22] Меня вызвал в эту епархию его преосвященство Акен.

– Извините нас за недоверчивость, – произнес Шюке. – А почему вы сразу не сказали нам, кто вы такой?

– Я не знал, как вы отреагируете, – ответил незнакомец. – Когда я подходил к городу, один из местных жителей стал красться за мной по пятам с явным намерением убить меня. Я, похоже, сломал ему ногу.

– В самом деле? Ногу? – удивленно переспросил Шюке.

Кюре повернул голову, и пламя свечи осветило его лицо.

Это был молодой человек: пожалуй, ему не было еще и тридцати лет. Внешне он был по-юношески свеж, однако взгляд этого человека отличался необычайной холодностью. Кожа на его лице раскраснелась от мороза, и вид у него был очень усталый.

Это был, по-видимому, священник что надо!

### 3

Немногим позднее викарий и вновь прибывший вошли в келью на первом этаже, служившую Шюке своего рода рабочим кабинетом.

Монах предложил новому священнику присесть на небольшой стульчик, стоявший возле его рабочего стола. Затем он запер дверь на ключ, убедившись при этом, что за ними не подглядывают.

Энно Ги снял верхнюю одежду. Шюке поставил перед кюре тазик с подогретой водой и протянул ему полотенце, за что тот радостно поблагодарил викария. Предложить гостю вымыть руки сразу после приезда в те времена считалось очень хорошим тоном.

– Извините нас, если мы вас как-то не так встретили, – снова стал извиняться Шюке. – Мы не ожидали, что вы приедете так рано. Я хотел сказать… в середине января. Один лишь епископ был уверен, что вы не побоитесь зимы.

– Я выехал из Парижа в октябре, после своего посвящения в сан. Я, кстати, отправил посыльного, чтобы предупредить вас о моем приезде.

– Да, посыльный был здесь, однако мы все-таки были уверены, что вы повернули назад и отложили свой приезд до весны.

– Я надеялся успеть приехать сюда еще до наступления холодов, однако стужа нагрянула совершенно неожиданно. Большинство повозок просто не могли ехать по заснеженным обледеневшим дорогам, а потому я добирался пешком. Всякого пришлось натерпеться, топая по этим ужасным дорогам.

Шюке бросил взгляд на полупустую сумку собеседника.

– За шесть недель пути, – продолжал Энно Ги, – я девять раз подвергался нападению грабителей. – Викарий испуганно вздрогнул. – Хотя, конечно, если холод не смог остановить священника, отправляющегося в путь, то почему он же должен быть помехой для разбойников? Впрочем, все это не так уж и важно. Я научился давать отпор даже волчьим стаям, так что люди для меня – не самое страшное. Последняя попытка напасть на меня была предпринята совсем недалеко отсюда, и нападавшие, наверное, все еще меня ищут.

– На этот раз вы столкнулись не с разбойниками, отец Ги. Знаете ли… у нас тут кое-что произошло. Местные жители очень встревожены, и…

Шюке так и не сумел закончить фразу. Почувствовав себя неловко, он присел напротив отца Ги. В руках Шюке по-прежнему держал скомканное намокшее письмо, которое приехавший священник просунул ему с улицы в смотровое окошко. Письмо было написано рукой Акена, в нем говорилось об обязанностях местного кюре и о том, какой дорогой можно добраться до Драгуана.

Молодой священник склонился над своей обувью. Он к этому моменту уже развязал сумку и достал из нее пару новых башмаков, а теперь стаскивал с ног свои старые башмаки, которые насквозь промокли и были изрядно потрепаны от ходьбы по каменистым дорогам.

Энно Ги был необычайно широкоплечим, худощавым и стройным мужчиной с высоким лбом и очень темными ресницами и глазами. Шюке невольно отметил про себя, что взгляд отца Ги явно не соответствует его молодому возрасту: в нем чувствовалась решительность опытного солдата. А еще железная воля, явно не гармонировавшая с все еще юношеским лицом кюре. Этот человек с почти детской внешностью, очевидно, был способен принять волевое решение – например пройти пешком целое королевство, заваленное снегом.

– Его преосвященство епископ был убит сегодня утром, – неожиданно сообщил Шюке и сам удивился своей храбрости.

Молодой человек медленно поднял голову.

– Он умер мгновенно, – добавил Шюке.

Сказав эту фразу, викарий поперхнулся.

– И как это произошло? – спросил Ги.

– На рассвете приехал человек на громадном коне. Он попросил о встрече с епископом. Я сам провел его в комнату его преосвященства… Через несколько минут раздался сильный шум, словно совсем рядом прогремел раскат грома. Мы обнаружили епископа неподвижно лежащим на полу с размозженным черепом.

– Раскат грома?

Взгляд отца Ги оставался невозмутимым. Его спокойствие в подобной ситуации показалось Шюке одновременно и восхитительным, и пугающим.

– Я не был лично знаком с епископом Акеном, – сказал кюре. – Мы лишь обменялись несколькими письмами по поводу моего назначения. Он мне показался достойным служителем Церкви и весьма любезным человеком. Я буду молиться о его душе.

Произнеся эти слова, кюре как ни в чем не бывало снова склонился над своей обувью.

– А кто должен его сменить? – спросил он.

Этот прямой вопрос прозвучал в подобной ситуации несколько неуместно, почти грубо. Шюке даже не задумывался о преемнике епископа.

– Ну… Не знаю… Здесь живет совсем немного народу… Да и священников мало… Я завтра повезу тело его преосвященства в Париж. Там я сообщу нашим высшим чинам о случившемся. Пусть они и решают.

– Вы не станете хоронить епископа в его епархии?

– Дело в том… тут сложилась такая ситуация… Местные жители – очень вспыльчивые и впечатлительные люди. Те, кто живет на юге страны, сильно отличаются от северян. А из-за этой таинственной смерти началось небывалое брожение в умах. Нам, служителям Церкви, даже пришлось принять меры безопасности, чтобы не пострадать самим. В общем, нам не хотелось, чтобы…

– Понимаю.

– Вы позволите предложить вам умыться? В этом тазике теплая вода, – сказал викарий, довольный тем, что молодой священник избавил его от разговора на такую щекотливую тему. – А еще я могу добавить туда целебные травы.

– Да, конечно. Если вас это не затруднит.

Шюке достал пакетик с целебными травами из коробочки, стоявшей рядом с очагом. Он опустил щепоть измельченных трав в теплую воду в тазике, а затем подбросил сухого хвороста в огонь.

– А как быть мне? – спросил отец Ги. – Нужно ли мне дождаться преемника епископа, прежде чем занять свой пост?

– Вовсе нет…, Думаю, что нет… Дело в том, что…

Шюке, засомневавшись, умолк. Затем он решил начать издалека:

– Дело в том, что, кроме епископа и меня, никто не знал о вашем предстоящем приезде. Некоторые люди догадывались, что должен приехать новый священник, но Акен не стал подтверждать подобные слухи. Этим объясняется то смятение, которое охватило братьев Мео и Абеля, когда вы вдруг приехали.

– Епископ ничего мне не сообщил о том, что у меня будет за приход. Мне показалось, что он в своих письмах был очень сдержанным.

– Я писал эти письма под его диктовку, отец Ги. А потому мне известно, что в отношении вас его преосвященство Акен проявлял некоторую осторожность.

– А почему?

Викария снова охватили сомнения.

– Вы и в самом деле хотите, чтобы я объяснил вам все это именно сегодня вечером? Вы ведь устали с дороги и…

Несмотря на усталость, читавшуюся на лице Энно Ги, его пристальный взгляд, выражавший решимость, заставил викария говорить дальше.

– Для этого нужно… – пролепетал Шюке. – Нужно пойти в комнату епископа. Но ведь там…

Еще никто не заходил в комнату Акена с момента убийства, точнее, с того момента, как монахи отнесли труп Акена в находящийся под церковью склеп. После этого никто из них не решился взяться за еще одно крайне необходимое дело – навести порядок в комнате покойного. Монахи просто запечатали дверь, ведущую в эту комнату.

Ги поднялся. Его новая обувь была ему как раз впору.

– Пойдемте туда, брат Шюке. Показывайте, куда идти.

Викарию явно не хотелось снова оказаться в комнате, где произошло убийство. Однако выбора у него не было, а потому он покорно повел молодого священника на второй этаж.


Идя впереди Энно Ги с маленькой свечой в руках вверх по подгнившей винтовой лестнице с полуразвалившимися ступеньками, Шюке несколько раз виновато улыбнулся. Однако молодой священник, скрестив руки на груди и засунув кисти в рукава своей рясы, не обращал на виноватый вид Шюке ни малейшего внимания. Темнота на лестнице и запущенность здания нисколько не волновали его.

По дороге к комнате епископа они прошли мимо одной из келий, дверь которой была приоткрыта. В ней сидели Мео и Абель и при слабом свете свечи о чем-то шепотом разговаривали. Они были похожи на двух заговорщиков из модных в то время романов, волновавших воображение придворных дам образами погрязших во всевозможных грехах аббатов и прочих священников. Увидев Шюке и Ги, монахи умолкли и возобновили свой разговор лишь тогда, когда викарий и кюре прошли мимо.


Наконец Ги и Шюке подошли к арочному входу в келью Акена. Викарий достал из складок своей одежды длинный нож с деревянной ручкой. Дверь и ее петли были влажными от воды, сочившейся с сырого сводчатого потолка. Шюке ножом счистил воск, которым были запечатаны петли и замок двери. Задевая полотно двери, острый нож то и дело глубоко вонзался в древесину, а прикосновение лезвия к замку и задвижке порождало пронзительный металлический лязг, напомнивший Шюке звук, который издавала подбитая железом обувь убийцы, когда тот шел по коридору. Вспомнив об этом, Шюке в последний раз скребанул ножом по двери и затем, надавив плечом, открыл ее.

### 4

Из кельи дохнуло холодом, но, несмотря на это, ощущался тошнотворный запах. Сильный сквозняк чуть было не задул свечу викария.

С момента убийства в комнате практически ничего не изменилось: стол, большой стул Акена, сундук, пюпитр, чернильница, два подсвечника, печка – все было на месте. Лишь щеколда на окне не выдержала напора ветра, и окно распахнулось. Из печки доносился запах холодной древесины и влажного пепла, однако этот запах тонул в другом, более сильном и одурманивающем – это был запах разлагающихся человеческих останков. Шюке, человек весьма чувствительный, натянул на нос воротник. Отец Ги, наоборот, даже глазом не моргнул.

– Я в свое время привык к подобным запахам, – сказал он. – Так иногда пахнет в университетских аудиториях.

На лице Шюке отразилось недоумение.

– Я, разумеется, имею в виду аудитории, в которых изучают анатомию, – пояснил молодой священник.

Подойдя к окну, он одним коротким движением закрыл его. Затем Ги подошел к печке и растопил ее. Шюке тем временем зажег свечи в обоих подсвечниках.

– Ну вот, теперь совсем другое дело, – сказал Ги.

Викарий ошеломленно наблюдал за спокойными, можно сказать, отстраненными движениями своего собеседника. Молодой священник подошел к креслу епископа, несколько раз наступив при этом на сгустки крови, скопившиеся в углублениях между плитками пола. На одном из них, до сих пор не подсохшем, отпечатался след башмака кюре. Бедняга Шюке терялся в догадках, что же с ним сейчас может случиться: то ли он упадет в обморок, то ли его стошнит?

– Это старинное изделие, – сказал викарий, увидев, что Энно Ги внимательно рассматривает сделанный из орехового дерева стул Акена и загадочную гравюру, украшающую его Его преосвященство очень ценил его. Мне кажется, что это – итальянская работа.

– В самом челе? Я бы скорее связал его происхождение с какой-нибудь восточной страной… Да, это, безусловно, Китай.

– Китай?

– Дайте мне ваш нож.

Шюке протянул молодому священнику свое оружие. Энно Ги принялся скоблить ножом край гравюры, и отслаивающиеся частички падали на его подставленную ладонь. Затем он отложил в сторону нож и попробовал собранные порошинки на вкус.

– Китайская работа! – заявил он. – Подобную горючую смесь производят только в Срединной империи.[23] Ее нет на вооружении ни французской, ни испанской армий. Это – смесь нефти, серы и угля, и она является очень эффективным оружием. Я даже не знал, что кто-то уже завез ее на территорию христианских стран.

Энно Ги огляделся по сторонам, обратив внимание на следы крови и кусочки плоти, разбросанные по комнате в радиусе нескольких сажень.

– И ваш епископ был убит именно этим удивительным оружием.

– Это произвело на местных жителей сильное впечатление, отец Ги… У нас даже заговорили о дьявольском огне.

– Еще бы! Эти переносные трубы пока находятся на стадии разработки. Они извергают огонь с такой же легкостью, с какой можно выпустить стрелу из лука или швырнуть камень при помощи пращи. К трубе еще нужен металлический диск, чтобы заткнуть ее с одной стороны, кремень, фитиль, такая вот горючая смесь. И все готово! С подобным оружием в распоряжение людей попадает самый настоящий адский огонь. На наших предков в свое время произвело сильное впечатление изобретение арбалета. Они тогда даже не представляли, как тяжко будет на поле боя рыцарям, когда против них начнут применять арбалеты. Его преосвященство Акен, безусловно, стал одной из первых жертв новейшего оружия, завезенного сюда из дальних стран… Вместе со всякими другими безобразиями.

– Я не понимаю, о чем вы говорите, отец Ги.

– Это неважно. Имейте лишь в виду, что ваш епископ был убит совсем не случайно, очевидно по чьему-то приказу. Когда вы рассказали мне об этом преступлении, я поначалу подумал, что это, скорее всего, месть какого-нибудь прихожанина, которому епископ отказал в отпущении грехов, или того, кто, покаявшись в чем-нибудь порочном, затем спохватился и решил убить своего исповедника… А что еще я мог подумать? Всякое может случиться. В наше время существует множество причин прикончить того или иного священника. Однако жителю такого захолустья вряд ли удалось бы приобрести где-нибудь это новое оружие. Кроме того, зачем ему прибегать к помощи закутанного до неузнаваемости всадника, да еще в такое время? В этой округе не очень-то легко подыскать коня, которого никто не узнал бы, да и мне кажется, что в Драгуане можно найти много угрюмых крестьян, но отнюдь не расторопных наемных убийц. Существует много способов прикончить епископа, но по тому, как убийца действовал, зачастую можно определить, кто он такой. А вот попробуйте найти человека, который побывал здесь, у епископа! Поверьте мне, брат Шюке, – это убийство связано с личностью епископа, но никак не с его епархией. Это, в сущности, единственное, что для нас сейчас имеет значение. Однако превыше всего – та задача, которая на нас возложена. Церковь в целом остается незапятнанной, какими бы ни были ее сыны. И именно ее, Церковь, нам нужно оберегать.

– Однако у его преосвященства Акена не было недругов, – возразил Шюке. – Он был очень благоразумным человеком, и Церковь вполне могла бы оказать ему должные почести.

– Она окажет ему почести, поверьте мне, окажет…

Энно Ги отошел от стула Акена и потер ладони, стряхивая с них горелые частички.

– Ну а теперь давайте займемся нашими делами, – сказал он.

Он присел на небольшой стульчик, поставленный перед письменным столом.

Викарий неохотно направился к большому сундуку епископа. Сундук стоял позади стола, возле самой стены, и на нем также виднелись красноватые разводы… Викарий вздохнул, отодвинул задвижку и поднял крышку сундука.

Сундук был примерно четыре фута в длину и три в ширину. В высоту он доходил до бедра взрослого человека. К его днищу были приделаны металлические колесики, облегчающие его перемещение. Сундук оказался тяжелым: он был доверху набит всякой всячиной. Шюке вытащил лежавшие сверху вещи, отделенные от остального содержимого горизонтальной деревянной перегородкой. Среди этих вещей оказались какие-то странные листки пергамента; исписанные неразборчивым почерком манускрипты: письменные принадлежности: перья, бутылочки с чернилами, куски промокательной материи; увеличительное стекло для чтения. Сверху лежал пергамент с иллюстрациями, которые так сильно поразили викария в то роковое утро. Шюке вытащил все эти вещи вместе с перегородкой и поставил их на стол перед молодым священником. Кюре стал внимательно разглядывать лежавший сверху пергамент. Он с первого взгляда оценил и мастерство автора рисунков, и высокое качество самого пергамента. Кюре был восхищен смелым сочетанием позолоты, сиены[24] и чернил из киновари, умелым использованием которых мог похвастаться мало кто из художников.

– В последнее время, – стал пояснять викарий, – его преосвященство Акен иногда интересовался нетрадиционными видами религиозных изображений. Вот эта мистерия оказалась здесь всего лишь по причине случайного любопытства пожилого человека, не более того.

– Не мне его упрекать.

– Нет, конечно же,… Да и не мне…

Энно Ги отложил пергамент, не став комментировать изображенные на нем безобразия.

Шюке достал из сундука то, что находилось под деревянной перегородкой. Здесь оказались сложенные в толстые стопки листки, перевязанные тесемками и тщательно классифицированные. На каждой бирке, сделанной из шероховатого плотного пергамента, был написан год, начиная с 1255 – года прибытия Акена в Драгуан – и заканчивая текущим, 1284 годом.

– Должен вам сказать, что вся эта документация велась не здесь, – произнес Шюке. – Данные рукописи – анналы пяти кюре нашей епархии, в состав которой входят двенадцать небольших приходов, очень отдаленных и сильно отличающихся друг от друга. Его преосвященство Акен внимательно относился к повседневной жизни верующих, а потому каждого кюре, на территории которого находится не менее двух колоколен, он обязал тщательно записывать все, что делается и говорится его паствой, в хронологическом порядке и в соответствии со степенью важности. Подобная методика оказалась очень эффективной применительно к нашей епархии, занимающей большую территорию, но малонаселенную. Епископ был в курсе буквально всего. Он знал, что творится в каждом приходе, и поэтому мог воздавать каждому верующему в зависимости от его слов и поступков. Предшественник покойного епископа, надо сказать, не уделял столько внимания верующим. Но на вас, в отличие от остальных кюре, не будет распространяться эта дополнительная нагрузка – в любом случае. Дело в том, что вы – совсем другое дело.

Энно Ги склонился над столом.

– А могу я взглянуть на анналы моего предшественника? – спросил он, показав рукой на толстые стопки документов.

– В общем-то… нет, отец Ги. В этом-то и вся загвоздка. У вас не было предшественника.

Последовало долгое молчание. Шюке вытащил из глубины ящика стопку документов, вложенную между двумя кусками кожи и кое-как перевязанную.

– А! Ну вот и то, что мы искали, – сказал он.

Это было личное дело священника Энно Ги.

Как все подобные документы, составляемые будь-то в семинарии, будь-то в монастыре, эти листки содержали подробную – пункт за пунктом – информацию о предках человека, его биографию, описание характера и особенностей.

Викарий уже пролистывал это внушительное личное дело. То, что он прочитал там, поразило его. Ги был высококлассным теологом. Несмотря на свою молодость, он уже получил наивысшие награды за проведенные им исследования мистических явлений на основе работы Гонория III «Super Specula»[25] и в области канонического права, принципы которого были изложены в труде Теодория «Декреталии». Он также в Антверпене получил две ученые степени – по космографии и по анатомии – и проявил недюжинные способности в изучении иностранных языков, в том числе и древних. Этот природный дар даже позволил ему за каких-то четыре дня научиться свободно читать на арамейском языке. Будучи талантливым учеником, он удивлял учителей своим необычайным послушанием, столь редким среди людей с пытливым умом. А еще Ги много молился. Его имя дважды упоминалось в материалах Большой семинарии в Саржине. Он получил сан священника 10 октября прошлого года, будучи двадцати семи лет от роду. Его, человека с выдающимися способностями и уже известного ученого мужа, прочили на должность главного дьякона при архиепископе в Матиньоне. Но он решительно отклонил это предложение. К всеобщему удивлению, Энно Ги выразил желание стать скромным сельским кюре, при этом он не выразил никаких пожеланий, кроме разве что одного: уехать подальше от Парижа и его ученых коллегий.


Эта черта характера Энно Ги в свое время восхитила его преосвященство Акена. «Вот так человек! – воскликнул он тогда. – Этот молодой священник выбрал служение Святому причастию, а не старому прелату.[26] Я восхищаюсь им – новым глашатаем Христовым!»

Епископ Драгуана ждал молодого священника в течение многих недель. Он спрашивал о нем буквально каждый божий день… Викарию стало жаль, что епископ так и не дождался Энно Ги. Не дождался каких-нибудь несколько часов.

В личном деле Энно Ги также находились посвященные ему записи Акена, а еще финансовая ведомость, которую новый кюре должен был подписать по приезде.

Шюке решил, что пришло время кое-что объяснить.

– Как я уже говорил вам раньше, – взволнованно начал викарий, – его преосвященство Акен очень хорошо знал все двенадцать приходов своей епархии. Он исколесил эти места вдоль и поперек. Акен был прекрасным провинциальным епископом.

– Я в этом не сомневаюсь.

– Тем не менее…

Викарий сделал паузу.

– Продолжайте, – сказал священник.

– В прошлом году мы узнали, что существует еще одна, тринадцатая, деревня. Мы ее обнаружили при ужаснейших обстоятельствах. Эта деревня в течение многих и многих лет была совершенно забыта всеми, в том числе и церковниками епархии.

В нескольких своих письмах к Энно Ги епископ Акен настойчиво предупреждал его о некоторой неопределенности его назначения. Однако молодому человеку и в голову не приходило, что это назначение будет до такой степени неопределенным.

Шюке продолжил свой рассказ.

– Эта деревушка находится в самом отдаленном районе и считается самым… скажем, нездоровым местом нашей епархии. До нее отсюда – четыре дня конного пути. Уже более полувека эта деревушка существует в полной изоляции, без приходского священника и без каких-либо контактов с остальными населенными пунктами нашей епархии. Это просто беспрецедентный случай! Последний раз служитель Церкви появлялся в этом маленьком приходе в… 1233 году. Это был некий отец Косм.

– Но как такое вообще могло произойти? – спокойно спросил Энно Ги. – Как Церковь могла потерять… или, скажем, забыть на этой христианской земле о приходе, где есть жители?

– Это произошло из-за кое-каких особенностей ее расположения. Эта деревушка окружена болотами и топями, которые все больше разрастались и в конце концов поглотили все подъездные пути. Кроме того, в первой половине этого века в Драгуане неоднократно свирепствовали различные эпидемии. Было установлено, что purula – болезнь, при которой тело человека покрывается гнойными язвочками, – всегда начинала распространяться именно из этого болотистого района епархии, и об этих местах пошла дурная слава. Жители Драгуана с тех пор старались не появляться там. Эту местность покинули даже дикие животные. Валяющихся на земле трупов там становилось все больше, их никто не убирал. Болота непомерно разрастались… После одной, особенно тяжелой, зимы жители близлежащих деревень, не получая никаких известий из этой деревушки, решили, что там никого не осталось в живых из-за холода и очередной эпидемии… И никто, по всей видимости, даже не удосужился поехать туда и на месте проверить истинность этого предположения.

– А отец Косм? Тот, что появлялся там в 1233 году?

– Он тоже заболел и вернулся к себе в Соселанж, чтобы подлечиться. Говорят, что он буквально чудом выжил во время предыдущей эпидемии, случившейся в двадцатые годы. Но на этот раз мор охватил и Соселанж, и кюре не удалось выжить. Никто не приехал ему на смену.

Ги некоторое время молчал. Было слышно, как порывы ветра с силой ударяют в окошко, а внутри здания гуляют сквозняки.

Шюке стало совестно. Он подумал, что слишком уж застращал молодого кюре. Ему не следовало рассказывать все это таким холодным деловым тоном.

– А сколько жителей еще осталось в этой деревне? – наконец спросил Ги.

– Насколько я знаю, двадцать шесть человек.

Шюке посмотрел на один из листов пергамента, вытащенных из сундука.

– Тринадцать мужчин, одиннадцать женщин и двое детей. Четырнадцать крестьянских дворов.

– А каким образом стало известно, что эти люди все еще живы?

– Отчасти благодаря ведомостям о сборе церковной десятины.

– Церковной десятины?

– Да. Кроме выполнения обязанностей викария, я еще занимаюсь и сбором церковной десятины. Сравнивая ее поступления в нынешнее время и в прошлые года, я обнаружил странное уменьшение подати после 1233 года. Было похоже на то, что часть верующих, причем довольно значительное их количество, вдруг перестали платить церковную десятину. Однако в документации епархии не было никаких сведений о проведении богослужений в связи со смертью такого числа людей. Я рассказал об этом несоответствии епископу. Он направил обследовать ту деревню своего ризничего Премьерфе. Ризничий – бывший пастух, а потому очень выносливый человек. Порыскав в старинных записях, он сумел приблизительно определить местонахождение деревни. Когда он туда отправился, то думал, что найдет там лишь развалины, однако оказалось, что деревня все еще жива.

На губах Ги появилась легкая насмешливая улыбка.

– Получается, что эти несчастные были возвращены в лоно Церкви лишь потому, что за ними числились кое-какие недоимки по церковной десятине? Это весьма странный способ возвращения заблудших овечек Христовых.

Шюке не знал, как ему реагировать на подобное, довольно дерзкое, замечание.

– Его преосвященство Акен ездил туда? – спросил кюре.

– Нет. Туда добраться довольно трудно. Кроме того, епископ не хотел ехать туда впустую. Он хотел появиться там уже вместе с новым пастором. По совету епископа ризничий Премьерфе, найдя деревню, не стал афишировать свое появление: он наблюдал за ее жителями в течение нескольких дней из укрытия, и они его не видели. Жители деревни до сих пор даже и не подозревают, что мы знаем об их существовании. Его преосвященство Акен ждал вашего приезда, чтобы попытаться наладить с ними контакт. Он возлагал на вас большие надежды и не раз заявлял, что этим людям нужен не просто кюре, а настоящий сельский апостол, который смог бы донести истинное Слово Господне до людей, у которых, возможно, уже выработалось искаженное представление о вере… Эти «пасынки Церкви», по всей видимости, живут уже по другим понятиям. Епископ говорил, что их верования могут оказаться непонятными для нас. Вернуть их Церкви – нелегкое дело, отец Ги…

– Но вы говорили о каких-то ужаснейших обстоятельствах, при которых была обнаружена эта деревня.

– Да, говорил, – ответил Шюке. – Я, пожалуй, поторопился с этим. Мне не следовало сейчас заводить разговор на эту тему.

Кюре требовательно посмотрел на викария.

– Хорошо… – сказал Шюке. – Некий знатный дворянин и двое его детей в прошлом году заблудились в районе этой деревни. Через некоторое время их тела были найдены в речке, протекающей по территории Домина – одного из наших приходов. Тела всех троих были варварски изуродованы и разрезаны на части. Это произошло еще до того, как Премьерфе нашел эту деревню. Его преосвященство Акен отправил тогда к верховью реки людей, чтобы они попытались выяснить обстоятельства этих ужасных убийств, но посланные им люди вернулись ни с чем. Потребовались настойчивость Акена и мои догадки по поводу десятины, чтобы прийти к выводу, что эта деревня существует. Окончательно подтвердил ее существование Премьерфе. Но пока еще нет каких-либо оснований считать, что именно жители этой деревни совершили подобное варварство. В общем…

– Странно, – сказал Ги. – Никто ничего не знал об этой деревне вплоть до ее неожиданного обнаружения? В сельской местности обычно очень долго хранятся воспоминания о тех или иных явлениях, пусть даже в форме былин или преданий.

– В том-то и дело, что нет, – ответил Шюке. – В этой местности все очень быстро забывается. В отличие от городов, в наших деревнях не ведется никаких письменных хроник. Родственника, умершего от старости всего лишь двадцать лет назад, зачастую путают с каким-нибудь предком, почившим за столетие до этого. Примерно то же самое произошло и с этим затерявшимся приходом. Рассказы о его существовании стали казаться некой древней легендой. О нем практически ничто не напоминало. И об этой дате – я имею в виду 1233 год – стало известно из архивов Церкви. Думаю, будет излишним рассказывать вам, что, после того как были найдены трупы в речке на территории прихода Домин и была обнаружена эта деревня – о чем стало известно нашим прихожанам, – по Драгуану и его приходам поползли всевозможные слухи.

Огонь в печке уже полыхал вовсю. Приятное тепло наполнило келью. Шюке положил в сундук личное дело молодого священника и затем принялся укладывать на место остальные вещи, вытащенные им из сундука покойного епископа.

– Отец Ги, – продолжил викарий, после того как замкнул сундук, – я не буду гадать о том, что намеревался сказать нам епископ. Я был всего лишь его скромным помощником. Однако мы… мы прекрасно понимаем, что, если вы сейчас откажитесь от этой трудной задачи…

– А как называется эта деревня?

– Эртелу. Говорят, что даже волки[27] избегают этого дьявольского места.

– Тем лучше. А то эти серые твари мне уже надоели. Кто сможет сопроводить меня туда?

– Ну… Безусловно, ризничий Премьерфе. Он ведь и нашел эту деревню. Однако его будет трудно уговорить. Все, что касается данного дела, вызывает у него болезненную реакцию. Да и погода явно не располагает к такому долгому путешествию. Дорога…

– Я подберу нужные слова, чтобы уговорить его, – перебил Энно Ги, вставая со стула. – Не переживайте. Мне не хотелось бы засиживаться здесь, в городе. Я вернусь сюда, когда приедет преемник Акена. А завтра ризничий отвезет меня в ту деревню.

Шюке кивнул, не зная, что на это возразить. Он положил на стол акт о вступлении в должность нового кюре и финансовую ведомость епархии. Энно Ги без тени сомнения подписал оба документа.

Викарий попытался разглядеть на лице молодого священника признаки волнения, но безрезультатно. Лицо Ги было бесстрастным, как восковая маска. Подобная невозмутимость была, наверное, свойственна великим отцам Церкви. А еще – отшельникам, размышляющим в своих пещерах о смысле бытия. Во всяком случае, такими представлял себе отшельников Шюке. Когда он заговаривал о них с Акеном, тот неизменно отвечал:

– Они – не обычные люди, Шюке. Они – личности!

### 5

Нa следующее утро Энно Ги спал допоздна. Ни Шюке, ни другие монахи не решились будить его ни на шестичасовую, ни на девятичасовую утренние молитвы. Кюре ночевал в маленькой келье, находившейся на первом этаже. Эта аскетически обставленная комната использовалась главным образом для размещения больных, а не странников. Ее единственное окно было плотно заколочено монахами. Накануне вечером, перед тем как лечь спать, Энно Ги пришлось повозиться, прежде чем ему удалось открыть окно. Он долго смотрел на ночной город и на видневшиеся на горизонте леса. Наутро комнату наполнил яркий солнечный свет. Снежная буря за ночь утихла, и снег, толстым слоем покрывший улицы Драгуана, искрился под солнечными лучами.

Священник прочел псалмы, стоя в ногах своей кровати.

Затем он, взяв кувшин с водой, побрил себе подбородок и тонзуру. Надев рясу, сшитую из материи в два слоя, и кожаную обувь, священник вышел из кельи, прихватив с собой пустую бутылочку для лечебного настоя и мешок с едой, принесенный ему Шюке еще прошлым вечером.

Длинные коридоры дома каноников оказались пустыми. Все окна были закрыты прочными ставнями. В воздухе чувствовался запах свечей, от горения которых под сводчатым потолком образовалось похожее на туман марево.

Кюре прошел в трапезную. В ней было тепло, так как печь растопили еще рано утром. Все миски на чистом столе были аккуратно расставлены и прикрыты крышками. Ги налил себе мясного бульона и взял кусочек форели, а еще отрезал ломоть серого хлеба. Поев, священник аккуратно собрал кончиками пальцев рассыпавшиеся по столу крошки.

Откуда-то снаружи донеслись удары молотка. Ги приоткрыл дверь трапезной. Его взору предстал прямоугольный внутренний двор, в глубине которого в дровяном сарае копошились брат Мео и брат Абель: они мастерили временный гроб для епископа. Оба монаха прервали свою работу, чтобы поприветствовать кюре. Энно Ги вдруг вспомнил, как они вчера шептались о чем-то.

Он поприветствовал их жестом, затем закрыл дверь и пошел к главному входу, который все еще был забаррикадирован.


Энно Ги с некоторым трудом протиснулся к входной двери и вышел из здания на городскую площадь. На улицах никого не было. Несмотря на то что ярко светило солнце, мороз покалывал кожу на лице. Все вокруг было покрыто толстым слоем снега. Кое-где на пороге жилищ топтались домашние животные, готовые в любой момент снова вернуться в дом и свернуться калачиком на соломе, поближе к очагу.

Кюре окинул взглядом близлежащие улочки и решил пойти наугад.

Пройдя по одной из улочек, он наткнулся на группу горожанок. Укутанные в свои блио из шерстяной и плотной льняной материи, они стояли и о чем-то судачили. Увидев священника, они тут же разлетелись во все стороны, как стая испуганных ворон.

Лишь две из них, самые молодые, осмелились остаться на месте. Это были совсем юные девочки. У старшей были светлые глаза и темные волосы, у младшей – зеленые глаза и золотистые волосы. Они стояли неподвижно, держа друг друга за руки. Их, по-видимому, не очень испугало появление незнакомого человека. Отец Ги остановился перед ними.

– Доброе утро. Я – священник Энно Ги.

Девочки ничего не ответили.

– Вы можете говорить со мной безо всякого страха. Я не причиню вам зла.

Старшая девочка пожала плечами.

– Меня зовут Гийемина. Я дочь Эверара Барбе. А это моя подруга Кретьеннотта.

– Вы из этого города?

– Нет, – ответила Гийемина. – Мы из деревни Домин, той, что находится в лесу. Но из-за стужи мы с начала зимы живем здесь, у нашей крестной матери Беатрис.

– Из деревни Домин? Это церковный приход, не так ли?

Энно Ги вспомнил, как вчера вечером Шюке упоминал эту деревню, когда говорил о найденных в реке трупах.

– А ваша деревня далеко отсюда?

– Отсюда все далеко, святой отец.

Голос Гийемины звучал напряженно. Младшая, Кретьеннотта, по-прежнему молчала, крепко сжимая руку своей подружки.

– Я ищу жилище ризничего, – сказал кюре. – Вы можете мне показать, где его дом?

– Премьерфе? А что вам от него нужно?

– Поговорить с ним. Вы знаете, где он живет?

– Может, и знаем.

– Прекрасно. Тогда проводите меня к нему.

Священник взял маленькую Кретьеннотту за запястье и увлек ее за собой, решив не вести долгих разговоров с девочками. Им ничего не оставалось, кроме как пойти вместе с ним по лабиринту улиц. Энно Ги шагал широко, и девочки едва поспевали за ним, причем им казалось, что из каждого окна за ними кто-то наблюдает.

Ги засыпал девочек вопросами. Кретьеннотта по-прежнему молчала, зато Гийемина охотно отвечала за двоих. Она подробно рассказала священнику о смерти епископа, описав это так, как представляли себе жители города: о загадочном убийце на черном коне и об открывшейся виновности Акена во всех несчастьях, которые обрушились на епархию в последние месяцы. Она слово в слово пересказала все то, что вчера говорили на улицах города.

– Да, кстати, – вдруг сказала она, останавливаясь. – А вы случайно не наш новый епископ?

– Нет, дочь моя, – ответил Ги. – Я не удостоился такой чести.

Улицы были по-прежнему пусты. Гийемина рассказала священнику, что на одного из жителей, которого зовут Гроспарми, вчера вечером, когда он охранял подъезды к городу, напал таинственный убийца епископа, возвращавшийся в город, чтобы довершить свои злодейские дела.

– Как зовут этого человека? – переспросил Ги.

– Гроспарми. Это один из наших точильщиков.

Раны этого точильщика были единственным подтверждением того, что убийца появился в городе. Никто не мог толком объяснить, как он сумел исчезнуть, когда точильщик шел по его следу на въезде в город. Здесь явно не обошлось без нечистой силы. С того самого момента жители с ужасом думали о том, что этот убийца скрывается где-то в их городе.

– А вы, девочки, не боитесь? – спросил священник.

– Нет. Мы приучили себя бояться того, что видим, а не того, о чем слышим.

– Здравая мысль!

Гийемина ничего не ответила. Энно Ги вдруг в упор посмотрел на Кретьеннотту.

– А почему ты со мной не разговариваешь?

– Она вообще больше не разговаривает, – пояснила Гийемина. – Уже более года. Никому пока еще не удавалось заставить ее снова заговорить.

– Не считая тебя. Но вы, конечно же, разговариваете В укромных местах, известных лишь вам двоим. Детские ухищрения просто уму непостижимы.

Гийемина мрачно посмотрела на молодого священника. Тот притворился, что не заметил, как рассердилась старшая из девочек и как слегка улыбнулась младшая.

– Интересно, а для чего вы приехали сюда? – вырвалось у Гийемины.

– Я всего лишь молодой кюре, малышка, – пояснил священник, – и направляюсь в Эртелу. Это мой новый приход.

Лица девочек сразу же стали напряженными. Словоохотливость Гийемины тут же улетучилась.

Они подошли к дому с деревянным навесом, без чердака, стоящему на углу улицы. Его двор, как и дворы других домов, был завален снегом.

– Это здесь. Премьерфе живет в этом доме со своей женой.

– Спасибо, – сказал Ги. – Спасибо вам обоим.

Священник хотел было благословить их, осенив крестным знамением, однако Гийемина вдруг резко схватила его за руку.

– Не нужно, святой отец… Мы знаем, что вы сказали нам неправду.

Ги уставился на девочку, удивленный ее выходкой.

– Эртелу не существует, – выпалила Гийемина. – Это просто старая легенда, которую рассказывают детям, чтобы их напугать или заставить слушаться. Как сказка про Тару или про Эннекена. Это всем известно.

Священник улыбнулся. Но девочка продолжала тараторить:

– Смотрите, как бы и вас не постигла та же участь, что и епископа, и людей из деревни Эртелу. И всех тех, кто забредал в наши земли!

Последнюю фразу Гийемина уже прокричала. Она бросилась прочь, схватив за руку подружку и увлекая ее за собой. Энно Ги посмотрел им вслед: они словно растворились, скрывшись за углом, как две маленькие феи. А еще священник почувствовал на себе чьи-то любопытные взгляды из окон дома.

### 6

Энно Ги постучал в дверь дома Премьерфе. Дверь резко открылась, и взору священника предстала невысокая дородная женщина с туповатым и явно неприветливым выражением лица. Это была Годильеж, супруга ризничего. Эта женщина отличалась весьма своеобразной внешностью. Все в ней говорило о ее дурном нраве: острые носки обуви; короткие, как у утки, ноги; широкие покатые плечи; низкий лоб, прикрытый синим платком; узкие глазенки; сросшиеся брови. Эта женщина, открывая дверь с таким видом, будто собиралась плюнуть в лицо стоявшему на пороге, замерла, ошеломленная, увидев перед собой незнакомого священника.

– Что вам нужно?

– Я – священник Энно Ги, – ответил кюре. – Я пришел попросить ризничего о помощи.

– Да? Ну конечно же, святой отец! Проходите. Да проходите же!

Недоверчивое выражение лица этой мегеры мгновенно сменилось ханжеским благоговейным почтением. Она стала что-то лепетать, беспрестанно повторяя «святой отец». Усадив Ги за стол и поставив перед ним тарелку с кусочком репы и чашку с теплым молоком, она тем самым, с ее точки зрения, оказала священнику высшие почести, какие только могли быть возданы кому-либо в этом доме. Внутри дом вполне соответствовал этой несуразной толстушке: высота потолка едва превышала рост человека, расставленная кое-как мебель была слишком маленькой, да и вообще все здесь качалось каким-то грубым и старомодным.

Когда женщина позвала своего мужа, по резкому тону ее голоса можно было предположить, что ее супруг, скорее всего, представляет собой покорного тщедушного горемыку. Однако в комнату вошел мужчина бодрого вида и крепкого телосложения. Он шел, пригибаясь, чтобы не задевать потолок головой. Дом был явно построен исходя из габаритов его супруги, а не его самого.

– Вы – ризничий Премьерфе?

– Да, это он, – ответила за Премьерфе его жена.

– Я – священник Энно Ги, меня позвал в вашу епархию епископ, его преосвященство Акен.

Услышав это, супруги тут же переглянулись.

– Да упокоится его душа! – сказала Годильеж.

– Он вызвал меня для работы в новом приходе.

– Это просто прекрасно, – снова вмешалась женщина. – В наших чертовых местах всегда не хватало священников. Его преподобие поступил очень правильно… Да упокоится его душа!

– Брат Шюке сказал мне, что вы – единственный, кто точно знает, где находится эта деревня.

Лица обоих супругов мгновенно стали белыми как снег.

– Мне нужно, чтобы вы проводили меня туда, – продолжал священник. – Причем прямо сегодня.

Супруги снова переглянулись. Эти их переглядывания показались священнику даже забавным.

– Вы знаете, о каком приходе идет речь? – спросил Ги.

– Конечно, – ответила женщина, стараясь, чтобы ее голос звучал твердо. – Но мой муж туда больше не пойдет, святой отец. Извините, если что не так. Это хорошо, что его преосвященство Акен хотел направить священника к тамошним дикарям, но в этом деле придется обойтись без Премьерфе.

– Неужели? Но ведь он ризничий в этой епархии, – напомнил Энно Ги, – и я не вижу, какие у него могут быть основания отказаться отвести священника в его новый приход. Я отправляюсь к этим людям, чтобы возродить в них веру в Христа. Не будет ничего плохого, если вы окажете мне содействие в таком богоугодном деле.

– Нет уж, святой отец, вся эта история просто ужасна! – выпалила женщина. – Поверьте мне, мы достаточно намучились, чтобы говорить так.

– Намучились? – удивился священник.

– С тех пор как Премьерфе слонялся по этим болотам и общался с этими дикарями…

– Ничего подобного! – В первый раз перебил жену Премьерфе. – Я держался от них на расстоянии. Я не подходил ни к кому из них!

– Это уже неважно. Твоих похождений вполне хватило для того, чтобы все местные жители отвернулись от нас. С тех пор как он оттуда возвратился, святой отец, никто с нами больше не разговаривает… От нас шарахаются, как от прокаженных. Соседи перекрыли лазы из нашего дома в их дома. Люди отказываются покупать у нас шерсть и молоко! Как будто мой муж принес оттуда какие-то болезни и проклятия и теперь это по его вине распространяется по всей округе. Люди говорят, что та богом забытая деревушка населена призраками, что все ее жители уже давно умерли и что Премьерфе подхватил на этих смрадных болотах какую-то заразу и совсем потерял рассудок! Издевательства, насмешки, оскорбления! А теперь скажите: пойдет ли он после всего этого туда еще раз? Нет! Он больше не пойдет туда, даже если его попросит об этом сам Папа Римский! Он не пойдет чуда, где люди стали такими же мерзкими, как и окружающие их болота. Они грязные и злобные, как дикие звери… Они говорят на непонятном языке. А рыбы? Давай, расскажи ему о рыбах, Премьерфе! Они едят болотных рыб, святой отец! Странных бесформенных рыб, каких раньше никто не видел…

Кусты, деревья, трава – все там отравлено! Поверьте мне, в тех местах поселился сам дьявол! Да-да, дьявол!

– Благодарю вас, мадам, – сказал Энно, – но я уж как-нибудь сам определю, поселился или не поселился дьявол в моем приходе.

– Ну, конечно, сами и определите… А нас даже и не пытайтесь уговаривать: мы все равно не согласимся.

Кюре отпил большой глоток молока.

– Вы не передумаете?

– Ни за что! От всей этой истории у нас одни только неприятности. Поверьте моему слову, святой отец! Я ведь всегда могу определить, что хорошо, а что плохо. У меня есть такая способность.

– Вот как? – сказал Энно Ги, и в его глазах вдруг появился блеск. – Это очень редкий дар. Философы с древних времен безуспешно пытались овладеть подобной мудростью, и до сих пор еще проблема определения различий между Добром и Злом занимает многие пытливые умы. Если вы обладаете подобным талантом, позвольте мне прибегнуть к его помощи.

Затем, будучи весьма искушенным в майевтике,[28] кюре начал задавать бедной крестьянке вопросы в стиле Сократа. Сама того не замечая, она давала на них ответы, все больше и больше совпадающие с точкой зрения Энно Ги. В конце концов они пришли к единому мнению о необходимости помочь ему попасть в эту деревню, причем супруге ризничего вроде бы даже и не пришлось отрекаться от своих первоначальных заявлений по этому поводу. Тем самым кюре легко, можно сказать играючи, вышел победителем из этого спора.

– В общем, мы договорились, – сказал кюре и затем произнес целую тираду, восхваляющую умственные способности Годильеж.

– На словах – договорились, – вдруг заявила она. – А на деле – нет.

– А что, в этом есть какая-то разница?

– Еще бы! Уж больно у вас все просто. Однако вы мне говорили о Добре и Зле, я же вам говорила о хорошем и плохом, а это не одно и то же.

Своей последней репликой эта необразованная женщина ловко свела на нет все логические умозаключения Платка так же искусно, как это некогда делал его ученик Аристотель.

– Ну хорошо, – сказал Энно Ги, которого весьма позабавил подобный поворот в их беседе. – Надо признаться, я попытался применить в разговоре с вами новый метод ведения споров, который Церковь с некоторых пор навязывает своим приходским священникам. Она называет его «диалог» и настаивает, чтобы мы, священники, пытались находить основу для взаимопонимания между священником и верующим, прежде чем принимать решение по тому или иному вопросу. Никакой грубости, никакого психологического насилия, как это было раньше. Но вы, насколько я вижу, уж слишком самоуверенный человек, чтобы по отношению к вам можно было применять какие-либо новые методы.

– Именно так! – резко сказала Годильеж, еще толком Не понимая, к чему ведет кюре, и слегка толкнула локтем своего мужа-простака.

– Огало быть, к вам лучше применять старые методы, известные священникам.

– Да, это так. Оставьте эти пресловутые новые методы для кого-нибудь другого! Мы предпочитаем разговаривать так, как это делали в старину: с помощью слов, которые были понятны еще нашим предкам, без множества хитроумных вопросов и всяческих подвохов, скрывающихся в каждой фразе!

– Я понял.

Энно Ги спокойно допил молоко и поднялся со стула. Поправив свой капюшон, он повернулся к Премьерфе и посмотрел на него сурово и решительно.

– Премьерфе, – сказал кюре безапелляционным тоном, – если ты откажешься отвести меня сегодня же в Эртелу, я добьюсь, чтобы тебя больше не пускали ни в одну из церквей этой епархии. Ты больше не будешь участвовать в таинствах, совершаемых в церкви во имя Господа. Ты не сможешь участвовать и в церковных службах и исповедаться в грехах. Ты будешь отлучен от Церкви и от христианского общества и станешь вне церковных законов. Твои грехи будут накапливаться, и некому будет отпустить тебе их. Когда твоя жизнь подойдет к концу, ты предстанешь перед Божьим судом с грузом непрощенных грехов, и тогда ты очень пожалеешь о том, что отказался сегодня поспособствовать спасению заблудших верующих и не помог священнику, который просил тебя о помощи.

– Но… – пролепетала жена ризничего.

– За этот отказ, Премьерфе, тебе придется расплачиваться и на том свете!

– Но…

– Вы ведь хотели, мадам, чтобы я применил к вам старый метод? – спросил Энно Ги. Его голос вдруг прозвучал абсолютно спокойно. – Извольте!

Кюре повернулся к ризничему.

– Если же ты согласишься проводить меня до моего прихода, я больше не стану от тебя ничего требовать. Мы расстанемся с тобой на подходе к деревне, и ты сможешь вернуться к своей жене.

– Но эти чертовы дикари… – жалобно пробормотал Премьерфе.

– Эти чертовы дикари – уже мое дело, – резко перебил его Энно Ги. – Премьерфе, ты меня понял?

– Да, святой отец.

Священник слегка кивнул ризничему в знак того, что они договорились, и направился к входной двери, не дожидаясь, как отреагирует на такой поворот разговора жена Премьерфе. Та тут же бросила через свое плечо пригоршню черных бобов, суеверно пытаясь тем самым отвести злую судьбу.

Уже на пороге Ги обернулся и спросил:

– А в деревне Эртелу есть церковь?

Премьерфе в нерешительности покосился на жену, однако та вдруг стала смотреть куда-то в сторону, как будто этот разговор ее больше не касался.

– Да, святой отец, – ответил ризничий. – Там есть церковь. Мне даже показалось, что они довольно часто в нее ходят…

– Правда?

Затем Энно Ги попросил объяснить ему, где находится дом Гроспарми.

– Это недалеко отсюда, – сказал Премьерфе. – Дом из красного кирпича, через три улицы от моего дома, если повернуть налево. Вы легко его найдете.

Священник кивнул и отправился восвояси.

### 7

Ризничий был прав: Энно Ги очень быстро нашел маленький дом из темно-красного кирпича, словно втиснутый между двумя другими, более высокими, зданиями. Все эти строения стояли на краю обрыва.

Следы на снегу перед домом точильщика свидетельствовали о том, что уже многие люди навестили несчастную жертву одетого в черное убийцы.

Завидев молодого священника, прохожие на улицах разворачивались и шли вслед за ним, тихонько о чем-то переговариваясь. Энно Ги не обращал на них ни малейшего внимания. Он вошел в дом Гроспарми, даже не постучав.

Раненый лежал на кровати и стонал. Его правая нога ужасно распухла. Энно Ги накануне, спутав его с очередным грабителем, ударом своего посоха пилигрима сильно повредил ему ногу в районе колена, при этом, по-видимому, был задет один из нервов.

Ксабертен, старенький городской врачеватель, всю ночь ухаживал за точильщиком, применяя всяческие мази и снадобья. Но он так и не смог ни вылечить рану, ни хотя бы ослабить боль.

Осмотрев рану, Энно Ги вытащил из своей сумки листки ююбы, приготовил из них отвар, сорвал с ноги точильщика грязные повязки, намазал рану приготовленным снадобьем и прочел молитву, незнакомую для людей, собравшихся вокруг кровати. Хлопоты незнакомого окружающим священника увенчались тем, что рана начала затягиваться, а покрасневшая вокруг нее кожа – приобретать свой естественный цвет. Лекарство, приготовленное священником, подействовало поразительно быстро. Кое-кто из свидетелей этого чуда на всякий случай перекрестился, а некоторые из собравшихся в доме Гроспарми людей тут же вышли из помещения, чтобы рассказать о произошедшем чуде образовавшейся на улице толпе. Врач-самоучка закончил свое лечение тем, что снял с раны наложенную им повязку со снадобьем, чтобы дать поврежденному месту «подышать».

– Я всегда считал, что нужно дать возможность природе исправить то, что испортил человек, – сказал он. – Наше тело знает, как лечить себя, намного лучше, чем большинство ученых лекарей.

Смысл этого замечания не ускользнул от присутствующих: молодой священник говорил о природе и не говорил о Боге.

Искупив свою вину по отношению к Гроспарми, Энно Ги благословил точильщика и, оставив его отдыхать, направился к дому каноников, не обращая внимания на толпящихся людей и на реплики, которые они бросали ему вслед.

Проходя по улице мимо дома Премьерфе, священник увидел перед воротами высокую гнедую кобылу и прочную на вид повозку. Ризничий готовился к отъезду.

### 8

А тем временем в доме каноников викарий Шюке тоже готовился к отъезду. Он собирался взять с собой всех трех лошадей, которые имелись в конюшне епископата. К этому моменту Шюке уже сумел тихонько пробраться в епископский кабинет – комнату, запертую на ключ с самого начала зимы. Там он порыскал по старым ведомостям, прихватил кошелек с золотыми монетами себе на дорогу и разыскал архивы переписки епископа.

Шюке принял решение отвезти тело своего бывшего патрона в Париж по трем причинам. Во-первых, он опасался, что местные жители могут осквернить могилу епископа, если похоронить его здесь. Во-вторых, он совершенно не доверял церковным властям в городе Пасье, в ведении которых находилась епархия Драгуан. Неизменное равнодушие тамошних прелатов к проблемам епархии Драгуан и недоверие, которое испытывал к ним покойный Акен, послужили причиной того, что Шюке решил не обращаться к ним, а направиться прямиком в Париж. В-третьих, только в этом большом городе можно было хоть что-то узнать о жизни Акена до его приезда в Драгуан. За пятнадцать лет своей службы при епископе викарий мог припомнить лишь один случай, когда епископ получил личное по содержанию письмо. Это письмо пришло из Парижа, из резиденции архиепископа, и было подписано неким Альшером де Моза. Это была вся личная переписка епископа. Шюке не оставалось ничего, кроме как ухватиться за эту тоненькую ниточку и попытаться разузнать, откуда родом был его покойный патрон, чтобы похоронить его там должным образом.

К тому же Шюке всегда горел желанием хоть немного изменить свою скучнейшую жизнь… И вот теперь у него появился шанс. Как говорится: не было бы счастья, да несчастье помогло.

Через час после того как Энно Ги вышел из дома точильщика Гроспарми, все было готово к отъезду и Шюке, и молодого кюре.

Монахи Мео и Абель запрягли большую крытую повозку, куда поставили временный гроб епископа и внутри которой мог укрыться от холода Шюке во время ночлега. Викарий брал с собой всех трех имеющихся в епископате лошадей: путь до Парижа был долгим и трудным.

Повозка Премьерфе и Энно Ги была попроще. В ней лежали тент, колышки и съестные припасы.

Стоял солнечный день. Молодой кюре провел последний час перед отъездом молясь в церкви.

Было решено, что повозка с гробом его преосвященства Акена покинет город после того, как уедет молодой священник, причем в противоположном направлении, чтобы не попадаться на глаза любопытным жителям города.

Абель и Мео издали осенили крестным знамением отъезжающего кюре. Шюке со своей стороны пообещал приехать навестить Энно Ги после своего возвращения из Парижа.

– Я молю Господа, чтобы он даровал вам удачное путешествие и быстрое возвращение, – сказал викарию молодой священник.


Пo словам Премьерфе, им с Энно Ги предстояло ехать по меньшей мере четыре или пять дней, прежде чем они попадут в деревню. Ризничий заверил, что прекрасно знает дорогу, пролегающую через три долины и четыре огромных лесных массива. Он много раз мысленно совершал этот путь в течение долгих бессонных ночей после своего возвращения из Эртелу.

Сидя на одной из скамеек повозки, Энно Ги погрузился в молитвы, не бросив даже и взгляда назад, на покидаемый им город.

«Et dixit dominus mihi quod volebat quod ego essem noveüus pazzus in mundo.… »[29] – думал он.

Ги знал, что после его появления в городе возникнут разноречивые слухи и что порою они будут превращаться в сущие небылицы о неком священнике, который явился неизвестно откуда и, будучи явно не в своем уме, согласился поехать в деревню, проклятую Богом. И якобы священник этот, агрессивный и опасный для окружающих человек, был немного лекарем, немного колдуном, немного волшебником и немного… призраком.


Чтобы там ни говорили друг другу по этому поводу жители города, все они сходились в одном: живым они этого кюре больше не увидят…

## Часть вторая

### 1

Две глыбы льда, огромные, как античные культовые сооружения, плыли вниз по реке Тибр, цепляясь то за баржи, то за сваи пристани.

В Риме зима тоже была суровой. Правда, не настолько суровой и смертоносной, как в северных странах (итальянские епископы при случае с удовольствием обращали внимание на этот факт), но она все же хлестнула безжалостной ледяной плетью по Апеннинскому полуострову и другим территориям, подвластным престолу святого Петра. Людям приходилось питаться чуть ли не корой деревьев: амбары были пусты.

Как бы там ни было, в это январское утро 1284 года, как и г. любой другой день, вереница сутан и прочих церковных Одеяний пурпурного цвета потянулась по подернутым инеем ступенькам дворца Латран – резиденции Папы Римского. К дворцу вела огромная лестница. Внутри этого здания – в галереях, вестибюлях и залах для аудиенций – всегда толпилось множество людей. Зима была своего рода передышкой для всей Западной Европы, но отнюдь не для Рима. Военные действия между государствами утихали до весны, и Церковь пользовалась этим затишьем, чтобы напомнить о себе.

Площадь и улицы перед дворцом Латран охранялись группами стражников. У Папы было свое войско, так называемые солдаты ключа, и своя элитная гвардия, именовавшаяся Provisa Res. В это утро вооруженные гвардейцы, руководимые своим начальником – человеком железной воли, которого звали Сарториус, были самым тщательным образом расставлены вокруг дворца Латран.

Один из молодых стражников – его звали Жильбер де Лорри – нес службу у подножия этой огромной лестницы. Ему было всего лишь семнадцать лет, и он прослужил в рядах гвардии пока только одну неделю. Жильбер стоял на посту с напыщенным видом, свойственным ученикам и подмастерьям. Его башмаки были начищены до блеска, а лезвие старенькой алебарды, которую он держал в руке, сверкало как новое.

Юноша провожал взглядом проходивших мимо дворца Латран зевак и священников. От него ничто не ускользало. Он, надо сказать, был единственным среди присутствующих, кто обратил внимание на старомодно одетого человека, с загадочным видом ходившего взад-вперед перед лестницей, ведущей во дворец. Этот незнакомец держался поодаль и также наблюдал за людьми, входившими во дворец Латран и выходившими из него. Несколько раз Жильберу казалось, что этот человек и сам уже собирался подняться по лестнице, но все же передумывал. Это был высокий широкоплечий мужчина, хорошо сложенный. Жильбер со своего места никак не мог разглядеть черты его лица: незнакомец находился слишком далеко. Лишь одно было очевидным: этот человек явно не из числа придворных прихлебателей. На нем была красивая новая одежда, сшитая искусным портным, однако такой фасон вышел из моды еще лет тридцать назад. Только старики все еще носили подобную обувь с загнутыми вверх носками, капюшон с разрезом, как у сарацинов,[30] французские застежки и такую вот шапочку. Жильбер решил, что это, наверное, человек в возрасте, наверняка зажиточный, а может, даже и с именем, как говорят о знатных особах.

Незнакомец продолжал свои хождения взад-вперед. Жильбер подумал, что старик, по всей видимости, так никогда и не решится пойти во дворец. Впрочем, в таком поведении незнакомца не было ничего особенного: возле дворца Латран всегда толпилось множество зевак и просителей, боявшихся едва не собственной тени и легко пасовавших перед важными персонами.

Однако вскоре стражник понял, что это совсем не такой случай.

На незнакомце был длинный плащ. Когда он в очередной раз повернул направо, пола его плаща распахнулась и Жильбер заметил меч, который незнакомец, видимо, пытался скрыть под плащом.

Это в корне меняло ситуацию. Стражник хорошо знал устав дворца, разработанный Сарториусом: ни под каким предлогом Не разрешалось входить во дворец с оружием, за исключением тех случаев, когда на это давалось особое разрешение. Всякое нарушение данного правила строго наказывалось.

Оглядевшись по сторонам, Жильбер увидел, что его начальника поблизости нет. Тот, видимо, пошел проверить, как несут службу другие часовые. Два стражника стояли на верхней площадке лестницы. Здесь, у подножия лестницы, Жильбер был один.

Неожиданно толпа на площадке и ступеньках перед дворцом Латран поредела. Беспрерывная вереница сутан и епископских шапочек замедлила свое движение. Жильбер невольно подумал, что уж теперь-то незнакомец точно попытается пройти во дворец. Так оно и случилось. Подозрительный тип направился к дворцу, причем таким уверенным шагом, что это поначалу смутило молодого стражника, и тот несколько мгновений стоял в нерешительности.

– Стой!

Незнакомец к этому моменту уже успел обогнуть стражника и поднимался по ступенькам. Он сделал вид, что не слышит обращенный к нему окрик.

– Стой!

Жильбер бегом бросился вслед за незнакомцем, выставив перед собой оружие.

Незнакомец, резко остановившись, оглянулся и посмотрел на стражника. Жильбер не ошибся – это был человек в возрасте. Его высокий лоб отвесно вздымался над нахмуренными бровями. Кожа на лбу была бронзового оттенка, а на щеках – белесая, матовая из-за того, что потрескалась, как старый пергамент. Взгляд у незнакомца был прямым, пристальным и мужественным, при этом в нем чувствовалась чистота, как в горном роднике. Жильбер поневоле вытянулся: во внешности незнакомца ощущались величественность и достоинство знатного дворянина. Молодой стражник перед этим думал, что столкнется с чудаковатым, забавным и перепуганным старичком. Однако, к своему удивлению, он стоял лицом к лицу с крепким орешком.

– Это вы меня хотите остановить, молодой человек?

Жильберу стало не по себе. Голос незнакомца также не был похож на голос обычного зеваки. В нем звучали интонации человека, привыкшего повелевать.

– Вы… У вас есть оружие, господин… Ваша светлость… Чтобы войти во дворец Латран с оружием, вам нужно получить специальное разрешение.

Старик улыбнулся замешательству солдата.

– Да, действительно, – сказал он. – Ты хорошо несешь службу, юноша.

Затем он распахнул полы своего плаща. Жильбер увидел меч в ножнах, отделанных черным бархатом. На незнакомце был кожаный камзол – такой, какие носили знатные дворяне. На шее у него висела золотая цепь с треугольным значком Святого Духа. Подобный знак открывал его обладателю буквально все двери во дворце Мартина IV, нынешнего Папы Римского. Стражникам был дан приказ безоговорочно пропускать во дворец всякого, у кого будет такой так, даже если этот человек явится в полном боевом снаряжении.

– Я пришел сюда на встречу с его преосвященством Артемидором, канцлером святейшего отца,[31] – сказал старик, показав стражнику висевший на цепи знак.

Жильбер отступил на шаг назад и опустил свое оружие. Он понимал, что должен подчиниться.

– Простите меня, ваша светлость.

Уже сам по себе знак Святого Духа являлся необычайно почетной регалией. Однако не он больше всего поразил воображение бедного Жильбера: юноша успел заметить, что На груди старика рядом с треугольным знаком, дарованным Папой Римским, висел – также на золотой цепи – крест Собратьев по Тунису. Стражник замер от изумления. Жильбер был французом, а потому прекрасно знал, за что награждают таким крестом. Только шестеро человек в мире получили эту награду из рук короля Людовика IX. Он, король, приказал изготовить этот крест пятнадцать лет назад, вскоре после учреждения другой награды – ордена Святого Teнеста. Тогда король тяжело заболел, руководя осадой города Туниса во время своего Второго крестового похода. Король Франции хотел отметить этой наградой своих лучших крестоносцев – самых преданных боевых товарищей, своих, как он сам говорил, «апостолов».

Жильбера бросало то в жар, то в холод. Сын крестьянина, он не раз слышал о легендарных подвигах этих шестерых человек. Их героизм мог сравниться лишь с героизмом персонажей легенд о короле Артуре. Они еще при жизни стали бессмертными, благодаря написанным о них на пергаментах повествованиях.

– Ты не очень-то многословен, друг мой! – сказал старик. – Отведи-ка меня лучше туда, где заседает Совет, а то я уже давно не был в Риме.

Жильбер огляделся по сторонам. Из стражников он по-прежнему был здесь один, и Сарториус до сих пор еще не вернулся. «Если повезет, – подумал юноша, – то Сарториус не заметит, что я отлучился».

Он кивнул в знак согласия и вместе с незнакомцем направился во дворец.


Поднявшись по лестнице, они прошли вдоль колоннады, окружающей здание, к северному крылу дворца, где находилась канцелярия понтифика.[32]

Жильбер шел медленно. Позади себя он слышал тяжелую поступь своего спутника. Тот приподнял воротник плаща, заслонив им лицо.

Юноша напряженно пытался вспомнить имена шестерых легендарных сподвижников короля Людовика Святого. В их число входил прежде всего Эд де Бретань – гигант, который был единственным, кому удалось пробиться с боем в крепость Мансура. Затем – Симеон Ламбаль, организовавший тайную покупку тернового венца Христа у Византии при посредничестве живших там венецианцев. Затем – Орейак де Тулуз, который, размахивая боевым цепом, первым бросился в схватку во время сражения при Эг-Морт. Затем – Даниэль Мудрый, ассистировавший славному королю Людовику, когда тот вершил суд у своего знаменитого дуба правосудия. Затем – Ор де Сакс, устроивший побег более тысячи попавших в плен крестоносцев во время Первого крестового похода, организованного королем. Затем… затем…

Черт возьми! Они уже подошли к входу в Совет, а Жильберу так и не удалось вспомнить имя шестого героя. Он помнил лишь его деяния: именно он был рядом с королем и битве при Тайбурге. А еще он два раза жертвовал всем своим состоянием на ведение войны в Святой земле. И наконец, когда король был уже при смерти, именно ему пришла в голову блестящая идея положить тело умирающего монарха на крест, выложенный из пепла.

«Как же все-таки его зовут? И не единственный ли он из них шестерых героев, кто еще может появиться сегодня здесь, во дворце Мартина IV?» – спрашивал себя молодой стражник. И в самом деле, Эд был зарезан в Бейо сошедшим с ума крестьянином; Симеон умер на подступах к Гробу Господню; Орейак отдал Богу душу в аббатстве[33] Фонфруад; Даниэль скончался в Сен-Пон-де-Томьер; могила Ора де Сакса находилась в картезианском[34] монастыре в центре Альп. Да, человек, положивший умирающего Людовика Святого на крест из пепла, был единственным, кто еще оставался и живых из этих шестерых героев.

Жильбер остановился перед большой, укрепленной заклепками дверью. Возле нее несли службу двое стражников. Юноша повернулся к своему спутнику.

– Вот вы и пришли, ваша светлость. Вооруженному стражнику нельзя заходить вовнутрь. Дальше вы легко найдете дорогу сами. Помещения, где располагается канцлер, находятся в конце галереи.

– Благодарю, мой юный друг, – произнес старик.

Изящным, полным грациозности движением старик сунул в руку юноше маленькую бронзовую монетку с изображением Людовика Святого. Жильбер с благоговением посмотрел на старую монету с четко выбитым профилем короля и с крестом, окруженным лилиями.

Это незатейливое изображение, в котором чувствовался дух Франции, освежило его память.

– Спасибо, – сказал Жильбер, и в глазах у него появился блеск. – Это для меня большая честь, ваша светлость… Я – француз, а потому не могу не знать, кто такой рыцарь Энге…

Но старик тут же жестом запретил юноше произносить его имя: он поднес палец одной руки к губам, а другой рукой показал на монету на ладони юноши. Тот понял, что от него требуется.

Затем старик повернулся и вошел во дворец.

Дверь за ним захлопнулась. Жильбер еще несколько секунд стоял неподвижно, словно в оцепенении.

Он только что встретился с живой легендой. Героем своего детства. Самим Энгерраном III дю Гран-Селье. Одним из шестерых великих героев. Его также еще называли шевалье Азур.


Приемная перед кабинетом канцлера Артемидора представляла собой очень большую и практически пустую комнату. Энгерран сразу же отметил, что любой человек, даже очень крупный, поневоле чувствовал себя маленьким и ничтожным в этом нарочито огромном помещении. Все здесь было нацелено на то, чтобы сбить спесь с посетителей. Из мебели в комнате стояли лишь две маленькие и очень неудобные скамейки, да еще стол секретаря возле большой двери, ведущей в кабинет канцлера.

Энгерран присел на одну из скамеек. Кроме него, в комнате находился облаченный в ливрею стражник, стоявший поодаль, метрах в тридцати. За столом секретаря никого не было.

В старые добрые времена дю Гран-Селье не стал бы утруждать себя излишней дипломатичностью: он стал бы прохаживаться с гордым видом, клацая шпорами по мраморному полу, положив одну руку на рукоять меча, с выражением нетерпения на лице, то есть стал бы вести себя так, как подобает знатным особам его страны.

Но в данный момент француз не мог позволить себе ни малейшей дерзости. Он покинул свое имение в Морвилье и явился сюда, в Рим, несмотря на зимний холод и свой преклонный возраст, чтобы испить чашу горечи своего унижения.

Он, великий крестоносец, всем известный сподвижник короля, провозглашенного святым, с замиранием сердца ждал, соизволит ли прелат принять его. Энгерран осознавал, что предстоящая встреча должна была решить его судьбу, а главное, судьбу его имени. Канцлер Артемидор через курьера сообщил, что готов выслушать его. Этот кардинал был старым знакомым Энгеррана. Некогда Артемидора звали совсем по-другому, а именно Ор де Брейак. Они вместе бороздили воды Тирренского моря, будучи еще совсем молодыми рыцарями. Артемидор, теперь ставший канцлером Мартина IV (у него был даже шанс самому когда-нибудь стать Пaпой Римским), просто не мог отказать ему в приеме. В самом деле, разве Энгерран не спас ему жизнь при осаде Мальты, причем дважды?

Рыцарь надеялся, что сегодня будет положен конец его долгим злоключениям. Но он ошибся.

Сначала его заставили томиться несколько долгих часов в приемной, словно он был заурядным просителем. Ему пришлось терпеть насмешливые взгляды сновавших через приемную молодых клерков. Он отвернулся, чтобы его не узнал проходивший мимо знакомый нунций:[35] ему не хотелось афишировать свое появление здесь. То же самое ему приходилось делать, когда он стоял перед лестницей дворца Латран, так как мимо проходило слишком много знакомых ему людей.

Вскоре в приемную вошли трое монахов-францисканцев[36] и стали так же, как и Энгерран, ожидать аудиенции у канцлера. Они вели себя с некоторым апломбом, показавшимся Энгеррану неуместным для нищенствующих монахов ордена Святого Франциска. На него монахи не обратили ни малейшего внимания. Старый воин заметил, что у них так же, как и у него, есть треугольный знак Святого Духа, дарованный Мартином IV. Вскоре после их появления дверь в кабинет Артемидора отворилась. Дю Гран-Селье и трое монахов-францисканцев поднялись со скамеек. Из открывшейся двери выглянул молодой дьякон. Быстро оглядев посетителей, он сухо сказал:

– Заходите.

Это приглашение относилось к францисканцам. Ни один мускул не дрогнул на лице Энгеррана. Когда дверь закрылась, он снова присел на скамейку.

Настало время очередной смены караула, и он увидел, что на пост в приемной канцлера заступил тот самый стражник, который стоял здесь четыре часа назад, когда Энгерран в первый раз присел на скамейку. По равнодушному взгляду этого молодого человека Энгерран дю Гран-Селье, геройский полководец Седьмого крестового похода, бывший правитель различных провинций в Святой земле, еще раз почувствовал всю глубину своего падения.

Через четверть часа дверь в кабинет канцлера снова открылась, но лишь для того, чтобы выпустить монахов-францисканцев. Энгерран на этот раз даже не стал вставать со скамейки, а дьякон не удостоил его и взглядом. Прошло целых двадцать минут, прежде чем дьякон снова появился в дверях кабинета.

На это раз – наконец-то! – он пригласил Энгеррана войти.


Кабинет канцлера не отличался помпезностью, свойственной подобным помещениям сановников Церкви. Он скорее походил на штаб командующего армией. На расставленных по кабинету круглых одноногих столиках лежали военные карты, стены кабинета украшали батальные полотна, а на мраморных подставках красовались трофеи из далеких варварских стран. Энгеррана вдруг охватили досада от всей этой показухи, за которой крылось в общем-то не такое уж героическое прошлое бывшего военачальника. Однако эта досада была пустяком по сравнению с другим обстоятельством, уязвившим Энгеррана в самое сердце.

Канцлера Артемидора в кабинете не было.

Вместо него за письменный стол уселся молодой дьякон. Это было для Энгеррана еще одним унижением, превзошедшим все предыдущие: Брейак, друг его юности, канцлер Паны Мартина IV, отказал дю Гран-Селье в личном приеме.

Поначалу рыцарю просто не хотелось в это верить. Он смерил взглядом тщедушного дьякона. На том была красно-белая сутана и цепочка с образом святого Петра. Выражение лица дьякона походило на выражение лица воина, всегда стремящегося сражаться где-нибудь в задних рядах. Энгерран же всем своим видом показывал, что он – человек, всю свою жизнь рвущийся в первую линию бойцов. Однако в жизни зачастую преуспевают именно трусливые и вероломные люди.

– Меня зовут Фовель де Базан, – сказал молодой человек. – Я – помощник канцлера Артемидора. Он поручил мне принять вас.

– Есть какие-нибудь основания для того, чтобы он не принял меня лично? – спросил дю Гран-Селье.

– Нет.

Базан был надменным человеком. Это чувствовалось по его высокомерному тону, насмешливому взгляду и напускной любезности.

– Присаживайтесь, – сказал Базан.

Энгерран даже не пошевелился.

– Я пришел сюда по поводу моего сына, – сказал он.

– Я знаю. Эймара дю Гран-Селье.

– Мне стало известно, что король Франции отказывается принимать решение по его делу и что это дело будет рассматривать святейший отец.

– Да, именно так, поскольку это очень серьезное дело. Сохранение доброго имени людей, вовлеченных в эту историю, – и вашего имени, разумеется, – требует особого внимания к данному делу.

– Я пришел сюда, чтобы возместить ущерб, который был нанесен моему имени, моему королю и моей Церкви.

– Где сейчас находится ваш сын?

– Он заперт в моем имении в Морвилье.

– Заперт, словно пленник?

– Да. И дан приказ убить его, если он попытается сбежать. Мои люди стерегут его комнату день и ночь. Они не ослушаются меня, в этом можете быть уверены.

Энгерран говорил суровым гоном, и это напугало Базана.

– Вы, молодой человек, не можете не знать о том, что значит для меня мое имя, – продолжил бывший крестоносец. – Исходя из того, что я совершил в своей жизни во имя пашей Церкви, я полагаю, что имею право спросить, какая участь ожидает моего наследника.

– Вы знаете, какие обвинения выдвинуты против вашего сына?

– Да, мне это известно.


Эймар дю Гран-Селье стал виновником одного из самых крупных скандалов, в который были вовлечены представители знатной молодежи Франции. Будучи человеком решительным, он бросил начатую им блестящую военную карьеру, чтобы неожиданно для всех заняться религиозной деятельностью. Хотя Эймар был единственным наследником Энгеррана, тот (благосклонно отнесся к такому выбору своего сына. И в самом деле, разве его крестным отцом не был Людовик IX – король, провозглашенный впоследствии святым? Отцу юноши тогда и is голову не приходило, к чему может привести это неожиданное увлечение сына. На церковном поприще – как перед этим и в армии – Эймар проявил недюжинные способности. Авторитет его семьи помог ему в кратчайшие сроки получить сан священника. Молодой священник тут же предложил создать новый монашеский орден: наподобие многочисленных организаций нищенствующих монахов-проповедников, начавших быстро плодиться в странах Западной Европы после невиданного успеха, достигнутого на этом поприще Франциском Ассизским и Домиником де Гузманом. Будущий аббат дю Гран-Селье рассчитывал опираться на домашние церкви, имеющиеся в замках и дворцах знати, а также на небольшие монастыри, действующие под эгидой крупных феодалов Франции. Дело в том, что у любого знатного французского рода на принадлежащих ему землях имелись те или иные культовые сооружения, построенные для проведения церковных служб за здравие живущих представителей рода и за упокой умерших. Каких-либо ограничений на создание подобных религиозных очагов не существовало, и их относительная независимость была явно не по душе Риму. Эймар ратовал за то, чтобы навести в этой сфере хоть какой-то порядок и подчинить образуемому им ордену все эти мини-церкви и мини-монастыри, причем исключительно под патронатом Римско-католической церкви. Юноша вместе со своими единомышленниками принялся собирать средства, чтобы оказывать материальную поддержку беднякам, живущим на землях, принадлежащих знатным французским родам. Авторитет семьи и его собственная расторопность позволили ему творить на этом поприще буквально чудеса. В обстановке всеобщего энтузиазма был создан новый орден, названный орденом братьев Порога. Этот орден получил поддержку короля и знатных семей Франции, а его создание было узаконено буллой[37] Папы Римского. Затеянное Эймаром дело быстро набирало обороты. Денежные пожертвования потекли рекой, и вскоре в составе ордена уже было примерно сорок священников и монахов – как служащих при том или ином храме, так и странствующих. Поначалу все происходило в полном соответствии с обетами, данными дю Гран-Селье. Лучшие семьи Франции доверили свои домашние церкви и фамильные склепы братьям Порога. Повсюду распространялись слухи о благодеяниях братьев в бедствующих регионах и о том, что жители этих регионов встречают их с ликованием. Всех охватила эйфория. Но по прошествии года с начала деятельности ордена поползли совсем другие слухи. Костяк созданной Эймаром организации составляли его старые армейские приятели, отнюдь не отличавшиеся благопристойным нравом. Злые языки даже говорили, что эти его дружки – настоящие безбожники, что они насмехаются над вверенными им фамильными реликвиями и что они не гнушаются использовать собранные ими на религиозные цели средства совсем не по назначению. И в самом деле, средства, затрачиваемые орденом на благотворительность, были просто ничтожными по сравнению с огромными суммами, жертвуемыми французской знатью братьям Порога. Эти так называемые «нищенствующие монахи» позволяли себе все более и более роскошно одеваться. Однако эти нападки на орден не имели последствий, потому что ордены нищенствующих монахов, которым удавалось собрать большие средства, традиционно подвергались ожесточенной критике, а потому никто уже не обращал на нее внимания. Эймар и его сотоварищи, подражая клюнийскому монашескому ордену,[38] внедрили в обиход понятие «столовый прибор для бедного родственника»: отныне в знатных французских семьях, являвшихся приверженцами ордена Порога, после смерти кого-либо из родственников продолжали во время трапезы подавать еду и для усопшего, однако на его место за столом сажали кого-нибудь из местных бедняков, причем обращались с ним так же учтиво и заботливо, как и с умершим родственником при его жизни. Данному нововведению рукоплескало буквально все королевство. Со стороны Эймара дю Гран Селье это был очень удачный и своевременный ход для отвлечения внимания от того, что происходило внутри ордена. Однако близкие к ордену люди прекрасно знали, что его руководство вовсю предается самым что ни на есть низким солдафонским порокам. В частных церквях неоднократно организовывались пьяные оргии, причем прямо под распятием. Туда приводили молодых женщин, которых сначала спаивали вином, а затем, чтоб те не сопротивлялись, связывали ремнями и насиловали. Казавшиеся вначале свойственными молодежи шалостями, эти оргии постепенно способствовали полной моральной деградации их участников, преступивших все мыслимые и немыслимые нормы общественного поведения. Руководители ордена совращали подростков, проводили языческие ритуалы, пили первую кровь из лона изнасилованных ими девственниц. Однажды ночью они выкопали из могилы скелет бывшего аббата и, прикрепив его к креслу и усадив на почетное место, провели одну из своих «черных месс».[39] Каждая новая выходка была изощреннее предыдущей. Богохульство и кощунство достигли своего апофеоза в ночь празднования второй годовщины основания ордена: Эймар дю Гран-Селье организовал в стоявшей в глубине леса одинокой часовне торжественную церемонию своего бракосочетания с Богоматерью. Во время церемонии для имитации присутствия Девы Марии поставили ее алебастровую статую. Обряд бракосочетания был совершен настоящим епископом Римско-католической церкви, польстившимся на предложенную ему за это большую сумму. Затем привели двенадцатилетнюю крестьянскую девочку, которая должна была олицетворять Деву Марию во плоти. Девочка была зверски изнасилована «женихом» и его дружками. Однако, несмотря на истязания, которым она при этом подверглась, девочка выжила. Она и рассказала о том, что творят братья Порога. Назревал неслыханный скандал. У деревенского священника, которому пожаловалась изнасилованная девочка, хватило ума не предавать произошедшее широкой огласке, а обратиться в соответствующие инстанции. Этот скандал мог запятнать репутацию и Папы Римского, и французского монарха, и представителей французской знати – всех, кто В свое время посодействовал созданию ордена сыном Энгеррана дю Гран-Селье. Нужно было проявить осмотрительность; о случившемся не должен был знать никто, кроме ближайшего окружения короля и самых высокопоставленных иерархов Церкви. Все нужно было держать в тайне до тex пор, пока Пана Римский не примет по этому делу окончательное решение. Произошедшая история относилась к числу тех угроз, перед которыми светская и церковная власти всегда объединялись, на время забыв о своих извечных разногласиях.


– Чего вы хотите от канцлера? – спросил дьякон Фовель де Базан.

– Лишь немногим известно о грехах, совершенных моим Сыном. О них знает король Франции, его высокопреосвященство Артемидор и Папа Римский. Кто еще?

– Я.

– А кто еще в Риме?

– Никто.

– В той или иной степени эта история затрагивает интересы слишком многих людей. Сегодня никто не сможет предсказать, какими могут быть ее последствия для нас, для наших врагов, а также для нашего народа. Заговоры против Церкви – настоящий бич этого столетия. И заговорщики только и ждут подобных скандалов, чтобы привлечь на свою сторону как можно больше сторонников.

– Да, это верно.

– Поэтому было бы разумным не предавать все произошедшее огласке. В истории часто случались подобные умалчивания, когда дело касалось оскорблений Господа и сильных мира сего.

– Что вы предлагаете?

– Мне хотелось бы замять это дело. Не сжигайте моего сына на костре. Сошлите его в Азию или на Ближний Восток. Ведь уже не первый раз Церковь закрывает глаза на выходки своей паствы. Все имеющиеся у братьев Порога денежные средства будут переданы Риму. Более того, я ставлю свою голову в качестве гарантии в обмен на милосердие Папы. Я, возможно, уже не так молод и вряд ли смогу оказаться полезным на служебном поприще, однако напомните канцлеру, что я могу положить свое состояние, свою репутацию и свою жизнь к ногам понтифика и что я готов к возмещению нанесенного ущерба прямо сейчас.

Энгерран положил на стол свой геральдический герб, рыцарский меч, крест Туниса, щит с гербом и нагрудный крест.

Дьякон де Базан вполне осознавал, что значит подобный жест: для рыцаря это было равносильно продаже своей души. Честь дворянского рода для главы этого рода зачастую ставилась выше жизни. Любой порядочный дворянин был готов какой угодно ценой уберечь свое имя от бесчестия.

– Вот то, чем я жертвую в качестве возмещения ущерба, – сказал дю Гран-Селье. – Я остановился на вилле господина Оронте и буду находиться там и ждать, пока мне не сообщат, что еще от меня требуется.

Молодой дьякон поневоле восхитился этим заслуженным воином, который только что поступил так, как подобает настоящему знатному дворянину.

Но Энгерран больше не удостоил дьякона взглядом. Он лишь коротко попрощался и вышел из кабинета.

Вскоре он снова шел вдоль колоннады, окружавшей стоящий на возвышении папский дворец. Внизу были видны крыши римских зданий, окрашенные в багровые тона медленно уходящим за линию горизонта солнцем. Старик провел во дворце Латран целый день, но все-таки совершил то, что планировал.

* * *

Он вернулся на виллу своего друга Оронте, которая находилась в Мила, возле самого моря. Именно здесь он решил ждать ответа канцлера в течение недели. Если за это время он не получит никакого ответа, это будет означать, что его прошение отклонено, и тогда он возвратится в Морвилье.

Заслуги всей его жизни, проведенной в сражениях, честь его имени – имени легендарного героя – теперь будут висеть на волоске в течение этих нескольких дней ожидания.

Однако уже на следующий день рано утром у ворот виллы появился посыльный из дворца Латран. Его немедленно отвели к Энгеррану, и тому пришлось вскочить с постели и быстро одеться. Встреча с посыльным была очень короткой: тот попросту положил к ногам старика большой узел, в котором находились его меч, щит, крест и геральдический герб дворянина. А еще посыльный передал Энгеррану листок, на котором корявым почерком Артемидора было лаконично написано: «Ваш поступок неприемлем с точки зрения его святейшества Папы Римского».

Вот и все: ходатайство шевалье Азура было отклонено.


Не выражая никаких эмоций и не сетуя по этому поводу, Энгерран в тот же день упаковал свои вещи и отправился домой, в свои владения.

* * *

Дю Гран-Селье ехал в крытой повозке в сопровождении четверых человек, двое из них были вооружены и скакали верхом. Все четверо были недовольны решением Энгеррана немедленно вернуться во Францию. Не успели они приехать в Рим, как уже надо было двигаться обратно! Кроме того, дорога назад обещала быть более трудной: горные перевалы тяжелее преодолевались с южной стороны, да и погода, по всеобщему мнению, в ближайшие недели должна была ухудшиться.

«Ерунда, – думал обо всем этом Энгерран, откинувшись на спинку сиденья. – Я больше не спешу».

Когда они выезжали из Мила, кучер вдруг резко остановил экипаж. Дю Гран-Селье увидел, что прямо перед его лошадьми появился шикарный экипаж, окруженный шестью вооруженными всадниками. Маленькая дверца открылась, и из экипажа выпрыгнул Фовель де Базан. На борта этой повозки была нанесена символика Папы Римского: изображения креста и ключа. Дьякон быстрым шагом подошел прямо к двери повозки Энгеррана.

– Добрый день, ваша светлость.

Старик с удивлением смотрел на дьякона.

– Его высокопреосвященство канцлер хотел бы с вами поговорить, – сказал дьякон. – Вы можете последовать за нами?

– Он здесь?

Дьякон кивнул.

– Да, он в той повозке. Езжайте следом за нами.

* * *

Вслед за повозкой Артемидора Энгерран дю Гран-Селье доехал до северного предместья Рима. Они прибыли на виллу, окруженную садами с тщательно подстриженными деревьями. Главное здание виллы, построенное из гладко обтесанных белых камней, было настоящим архитектурным шедевром. Правда, оно выглядело довольно просто: его не украшали ни скульптуры, ни фигурные зубцы, ни какие-либо другие детали. Во дворе стояло несколько крытых повозок.

Дю Гран-Селье и Артемидор встретились у основания лестницы, ведущей к входу в этот дом.

– Ты совсем не изменился! – воскликнул канцлер, схватив Энгеррана за рукав с таким видом, как будто они расстались лишь вчера. – Столько лет прошло, а ты все такой же пылкий. Чуть что не так – и уже разворачиваешь оглобли и с гордым видом отправляешься к себе домой. Как видишь, я не забыл, какая у тебя горячая кровь, Энгерран. Я знал, что мне нужно поторопиться, чтобы успеть перехватить тебя.

– Я всегда хорошо чувствую, когда наступает момент уехать, – ответил рыцарь. – Разве мне не дали однозначно понять, чтобы я убирался?

– Да ладно, друг мой! Мы ведь находимся в Риме, а не при дворе короля Людовика. Здесь не следует ничего принимать слишком всерьез: ни то, что говорят, ни то, что пишут.

– Очень удобная позиция.

– Такая уж она – эта римская политика: ее опорными столпами являются всевозможные ухищрения и притворство. Здесь главное – это форма, а все остальное – тайна за семью печатями. А сейчас иди за мной, ты все поймешь позже.

Артемидор очень располнел. Его тройной подбородок терся о воротник пурпурного одеяния. У канцлера были маслянистый взгляд любителя поесть и изрядное брюшко, которое приверженцы проповедовавшегося Христом воздержания клеймили позором со всевозрастающим гневом. Энгеррану было трудно узнать в этом подагрического вида человеке того бравого рыцаря, с которым жизнь некогда свела его на Мальте.

Канцлер проводил своего гостя внутрь дворца через помещения, в которых толпилось множество людей. Появления канцлера и его спутника почти никто не заметил. В коридорах витали запахи жареного мяса и лука, и все внимание присутствующих было поглощено банкетом. Здесь были куртизанки, солдаты в затейливых нарядах и священники с подведенными тушью глазами. Энгерран не знал никого из них, если не считать троих францисканцев, которых он уже видел накануне в приемной канцлера. Все трое монахов, похоже, были не в восторге от этой пирушки.

– Мы прибыли в гости к господину Шендоле, – сказал Артемидор. – Здесь празднуются крестины моего племянника. Мы всегда используем подобные мероприятия, которые носят отчасти публичный, отчасти личный характер, для наших встреч.

– Кто это мы?

Артемидор слегка улыбнулся. Эта улыбка показалась бы зловещей, если бы десна канцлера не были бы такими распухшими и дряблыми.

– Ну, скажем, группа друзей.


Энгеррана сопроводили в цокольный этаж здания, где находился большой сводчатый зал. Низкий потолок был покрыт копотью. В зале горели три люстры с толстыми свечами. Этого явно не хватало, чтобы осветить помещение по всей его длине.

Прибывший рыцарь увидел двенадцать мужчин, сидевших вокруг стола, вмурованного одним краем в каменную стену. Артемидор представил Энгеррана присутствующим, однако никто из них не соизволил назвать свое имя.

– Друг мой Энгерран, – обратился к нему канцлер, – мы сразу перейдем к делу. Ситуация нам в общем и целом ясна. Секретный комитет при Папе Римском благосклонно отнесся к ходатайству относительно твоего сына, а также к тем усилиям, которые ты, по-видимому, готов предпринять для искупления грехов своего наследника. Святейший отец отверг твои намерения. Да он и не мог их принять. Во-первых, потому что он просто не понимает, что такое дух рыцарства; во-вторых, приняв подобную жертву от человека с таким громким именем, как твое, он, если бы об этом вдруг стало известно, мог бы испортить свои отношения с французской знатью. Поэтому он согласился сохранить эту историю по возможности в тайне, однако он требует голову твоего сына – просто чтобы подстраховаться.

Энгерран стоял неподвижно, как мраморная статуя.

– И если ты сейчас находишься здесь, перед нами, то это потому, что только мы можем заставить его изменить свое мнение.

– На основании чего?

– На основании чего? На основании того, что мы, скажем гак, являемся… «теми, кто вершит текущие дела». Это очень важная функция, возникшая исторически, причем, в общем-то, стихийно. Видишь ли, Папы не сменяют друг друга в Риме так же легко, как французские короли, у которых, на их счастье, всегда оказывается под рукой взрослый наследник, способный занять трон. А между смертью одного понтифика и избранием следующего могут пройти месяцы, а то и годы. В течение этого переходного периода необходимо обеспечивать неуклонное проведение в жизнь политики Церкви. Этим мы как раз и занимаемся. Мы своего рода «папы римские» переходного периода.

– Но Мартин IV жив-здоров и находится при власти. Почему вы вдруг стали оспаривать его суверенитет? Вы что, пойдете против его воли?

Артемидор неожиданно бросил на рыцаря суровый взгляд.

– А потому, что мы знаем, каково это – положить крест Туниса к чьим-то ногам!

Присутствующие заерзали на стульях и стали перешептываться.

– Ты готов пожертвовать многим ради спасения своего сына, – продолжая канцлер. – И хотя совершенные им грехи просто ужасны, мы можем понять твои отцовские чувства и твое – так свойственное французам – стремление сберечь свою репутацию. Мы готовы быть благосклонными к тебе в обмен на кое-какие небольшие услуги с твоей стороны.

– Я не очень-то люблю предложения конфиденциального характера, – сказал Энгерран. – Особенно когда они делаются в подвале.

– Замечательно! Мы тоже этого не любим! – канцлер едва не прыснул со смеху. – Как и все нормальные люди, мы знаем, что правде соответствует яркий свет. Тем не менее добиться чего-либо в политике можно лишь в обстановке конфиденциальности. А как ты хотел? Люди творят свои дела именно таким образом, и мы тут не в силах что-либо изменить.

– Почему я должен все это выслушивать?

– Потому что я – канцлер Папы Римского и потому что из сидящих перед тобой двенадцати человек кто-то обязательно станет следующим хозяином Рима. Мы – твой лучший и твой единственный шанс. Кроме того, наши предложения очень даже дельные.

– Я слушаю.

– Все очень просто. Мы хотим, чтобы ты купил земли.

– Купил земли?

– Да. Для нас. Для Церкви. Ты, безусловно, знаешь, что наш христианский образ жизни и церковные обряды значительно изменились за несколько последних поколений. Мы сумели придать христианскую окраску многим традициям, зарожденным еще в языческие времена. Освящение речной водой заменено нами крещением в храме водой из кропильницы. Обряд бракосочетания совершается исключительно в наших церквях, и только мы имеем право расторгать брачные узы. Даже посвящение в рыцари отныне происходит только с санкции епископа и не признается действительным, если меч не был освящен Церковью. Мертвые тоже находятся под опекой Христа. Кладбища теперь входят в ведение Церкви. Положен конец языческим похоронным обрядам, сопровождавшимся попойками, жертвоприношениями и чревоугодием. Отныне лишь богослужение сопровождает души умерших в мир иной. В общем, как ты видишь, мало-помалу жизнь людей приводится в соответствие с заветами и учением Господа.

– Я рад этому, – сказал Энгерран.

– Тем не менее есть еще одна область, в которой нам не удалось сломать старые традиции. Это – право на владение землей. Особенно во Франции. Феодалы – вассалы короля – упорно отказываются передавать свои земли духовенству. Они предпочитают продавать их друг другу, давать в виде приданого или отписывать королю. У вас, во Франции, владение землей – это престиж. Символ древности рода, династии! В данном вопросе люди придерживаются древних обычаев, с этим ничего нельзя поделать.

– Но ведь многие феодалы передали свои земли Церкви, – возразил Энгерран.

– Хм… жалкие клочки. Леса, которые нужно выкорчевывать, и болота, требующие осушения, чтобы там можно было построить аббатство. Символические дары – так, для очистки совести. А правда состоит в том, что они отказываются продавать нам те земли, которые охотно продают друг другу. Это, безусловно, вопрос сословной солидарности… Однако у Церкви есть насущная потребность во владении землей. Многие знатные французские семьи находятся на грани разорения и хотят продать свои владения. И очень жаль, что Церковь Христова не может этим воспользоваться. А ведь от этого выиграли бы все. Поэтому мы хотели бы, чтобы ты – и только ты – послужил нам прикрытием, своего рода подставным лицом, для приобретения кое-каких имений, особенно ценных для нас. Дю Гран-Селье – это звучное имя. Оно известно всем, и все относятся к тебе с: уважением. Твой сын все еще слывет верноподданным французской короны и набожным человеком… А то плохое, что про него говорят, – это всего лишь слухи… Если потребуется, мы заявим, что все эти «наговоры» абсолютно необоснованны и что отныне распространение подобных слухов будет считаться святотатством. Это нам вполне под силу. Как ты сам сказал моему секретарю, уже не первый раз Церковь закрывает глаза на те или иные события.

Энгерран выдержал паузу, прежде чем что-то ответить.

– Если у такого старого человека, как я, вдруг неожиданно возникнет интерес к земле, это вызовет удивление, – сказал он.

– Да, это вызовет удивление… Однако когда ты назовешь сумму, которую готов заплатить, люди с удовольствием заключат с тобой сделку. Не переживай. Сделай это для нас, и мы гарантируем спасение твоей чести и репутации.

– А что будет с моим сыном?

– Мы перевезем его в Рим. У него изворотливый ум и своенравный характер. Мы сами займемся им. Сорвиголовы, если заставить их отказаться от своих пагубных страстей, зачастую становятся самыми преданными и самыми толковыми служителями Церкви… Мы знаем, как направить его на истинный путь.

Артемидор снова улыбнулся, и это зрелище было отталкивающим.

– Неужели ты сможешь отказаться от такого предложения, Энгерран?

* * *

На Вечный город надвигалась ночь. Вокруг дворца Латран заступила на дежурство вечерняя смена часовых. Свободные от дежурства стражники, как обычно, укладывались спать в своей казарме на виа Грегориа.

Но в этот вечер дверь спального помещения на первом этаже вдруг резко распахнулась от сильного удара ногой. сошел начальник стражи Сарториус. Он был явно не в духе.

– Где француз?

Все стражники замерли при виде своего начальника. Он держал в руках ларец и рыцарский меч с плоским клинком.

– Где француз? – повторил он. – Где стражник де Лорри?

Жильбер вышел из прилегающей комнаты. Поставив ступни пятками вместе и носками врозь, приподняв подбородок, ОН представился, как подобает стражнику.

Подойдя к Жильберу, Сарториус грубо сунул ему в руки ларец и сказал:

– Слушай сюда! Тебя забирают для выполнения какого-то поручения. Инструкция лежит в этом ларце. Прочтешь ее – И проваливай отсюда!

Сарториусу очень не нравилось, когда папская канцелярия забирала его подчиненных для выполнения каких-либо заданий политического характера, причем без предвари тельного согласования с ним. А ему ведь с таким трудом удавалось подбирать солдат в эту элитную гвардию!

– Это задание решили поручить тебе, потому что ты здесь единственный, кто говорит по-французски! Как будто я этого не знал! Сказали бы мне, и я сам подобрал бы им нужного человека! Тьфу!

Сарториус возмущенно пожал плечами.

– И это тоже возьми.

Начальник стражи передал Жильберу меч. Для рядового стражника, каким был Жильбер, это было слишком ценное оружие. Не став комментировать, почему Жильберу оказывается такая привилегия, Сарториус повернулся и ушел.

Юноша открыл ларец. Внутри он увидел чеки, по которым можно было получить деньги в резиденциях ордена тамплиеров,[40] пропускные свидетельства и приказ, содержащий суть порученного ему задания: сопроводить в Рим аббата Эймара дю Гран-Селье, пребывающего ныне в замке Морвилье. Наличие печати самого Папы Римского Мартина IV свидетельствовало о том, что это задание – серьезное и срочное и что оно должно быть выполнено любой ценой. Специальные талоны гарантировали Жильберуде Лорри получение свежих лошадей в конце каждого перегона. Лицо, подлежащее сопровождению, следовало доставить в Рим не позднее чем через восемь недель.

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru

# Примечания

1

Викарий – помощник епископа или приходского священника (в католической церкви).

2

Велень – самый лучший сорт тонкого пергамента из телячьей кожи.

3

Доминиканцы – католический монашеский орден, основанный Домиником де Гузманом г. Тулузе в начале XIII в.

4

Перш – мера длины, приблизительно равен пяти метрам.

5

Блио – длинный балахон.

6

Т. е. лишить сана и должности.

7

Катары – приверженцы ереси, распространившейся в XI–XIII вв. в Западной Европе, главным образом в Северной Италии и на юге Франции, где они назывались альбигойцами.

8

Вальденсы – еретическая секта, возникшая на юге Франции в конце XII в.

9

Богомилы – еретическая секта, возникшая в средние века в Восточной Европе. В основном богомилы проповедовали на территории Болгарии.

10

Праздник Всех Святых у католиков отмечается 1 ноября.

11

Религиозная процессия и молебен об урожае проходили у католиков в течение трех дней, предшествующих Вознесению (май – начало июня).

12

Имеется в виду Национальная библиотека Франции

13

Каноники – католические священники, образующие особую коллегию при епископе, которая называется капитулом.

14

Тонзура – выстриженное или выбритое место на макушке головы, знак принадлежности к духовенству в католицизме.

15

Виллан – феодально-зависимый крестьянин. В основном во Франции вилланы находились в земельной зависимости от феодала.

16

Культ Митры – древнеперсидский культ поклонения богу Митре как спасителю человечества и искупителю его грехов.

17

Элевсий Кизикский (IV в.) – епископ Македонии, некоторое время являвшийся приверженцем одной из религиозных ересей – омиусианства.

18

Здравствуй, Царица Небесная, Матерь Милосердная. Наша жизнь, наша услада, наша надежда, здравствуй (лат.).

19

К Тебе взываем мы, бедные дети Евы. К Тебе, стеная и плача, возносим мы вздохи наши из долины слез (лат.).

20

Будь благосклонной, заступница наша, обрати к нам свой взор милосердный и укажи на нас в бедствии нашем Иисусу, благословенному плоду чрева Твоего (лат.).

21

О добрая, о кроткая, о возлюбленная Дева Мария! О добрая, о кроткая, о возлюбленная Дева Мария (лат).

22

Кюре – приходский священник во Франции.

23

Имеется в виду Китай. Китайцы издревле считали, что находятся в центре мира, и до сих пор называют свою страну Чжунго (Zhôngguy), что буквально означает «срединное государство».

24

Разновидностъ краски

25

Super Specula – на страже (лат).

26

Прелат – титул высокопоставленного католического духовного лица.

27

Название «Эртелу» (Heurteloup) образуется из двух французских слов: heurte (зашиби) и loup (волк).

28

Майевтика – сократовский метод стимулирования мышления и установления истины.

29

И говорит мне Господь, что я – еще один безумец в этом мире (лат.).

30

В средние века в Европе сарацинами называли арабов, а иногда и всех мусульман.

31

Святейший отец – он же Папа Римский.

32

Понтифик – член одной из главных жреческих коллегий Древнего Рима, осуществлявшей надзор за другими жреческими коллегиями и руководившей составлением календарей жертвоприношений и других обрядов. В христианскую эпоху понтификом стали называть Папу Римского.

33

Аббатство – католический монастырь, управляющийся аббатом или аббатисой, подчиняющийся только епископу, а иногда непосредственно Папе Римскому.

34

Картезианский монастырь – монастырь, принадлежащий картезианскому католическому монашескому ордену, основанному в конце XI в. Бруно Кельнским.

35

Нунций – дипломатический представитель Папы Римского в государствах, с которыми Папа поддерживает дипломатические отношения.

36

Францисканцы – католический монашеский орден, основанный Франциском Ассизским в начале XIII в.

37

Булла – особо важный документ Папы Римского, скрепленный оловянной печатью.

38

Клюнийский католический монашеский орден был образован в аббатстве Клюни в Бургундии в X в.

39

Черная месса – саганистский религиозный ритуал

40

Орден тамплиеров (также называемых храмовниками) – духовно-рыцарский орден, основанный в Иерусалиме в начале XII в. рыцарями Гуго де Пейном и Жоффруа де Сен-Омером. Активно занимавшиеся финансовыми вопросами, тамплиеры считаются родоначальниками банковского дела в Европе.