Дэвид Дикинсон
Смерть в адвокатской мантии

Гею и Чарли

1

Страшный грохот сотряс стены. Видимо, столкнулись экипажи, и один из них, а может быть, и оба опрокинулись. Лошади жалобно заржали, наверное, упряжь увлекла их за собой на землю. А потом раздались оглушительные проклятия.

Лорд Фрэнсис Пауэрскорт не мог и предположить, что человеческий голос способен пробиться сквозь толстые стены Олд-Черч в Челси, однако это было именно так. И слова, которые он услышал, совершенно не вязались с утром, столь значительным для семьи Пауэрскорта. Дальше – хуже. Первому кучеру ответил другой, и словечки он употреблял еще ядреней. Пауэрскорт взглянул на своих детей. Только бы они не стали допытываться о значении услышанного. Он сомневался, что смог бы перевести этот диалог – некоторые выражения и ему были в новинку. Потом он обвел взглядом собравшихся: кое-кто из мужчин прятал ухмылку, а пожилые девицы возмущенно прикрыли уши ладонями.

Туман требовал новых жертв, и к их списку добавилось очередное столкновение экипажей. Густая мгла с самого раннего утра расползалась по Лондону, окутывая дома и прохожих, и аварии, подобные той, что произошла у церкви в Челси, случались повсюду. Омнибусы Вест-Энда отказались от неравной борьбы с туманом и в ожидании улучшения видимости стояли в депо. На Темзе и в порту капитаны вели суда самым малым ходом, длинными гудками оповещая о своем курсе встречных. Их гулкая тревожная перекличка звучала над городом, словно сигнальные горны, передающие команды частям сражающейся армии.

Зычная перебранка кучеров продолжалась. Священник, придя в себя от неожиданности, решился внести изменения в обряд.

– Псалом номер 365! – как можно громче возгласил он, многозначительно кивнув органисту: – Сотый псалом по Ветхому Завету: «Хвалит Господа вся земля».

«Пять строф, – прикидывал про себя священник, – есть шанс, что к концу псалма перепалка за стенами утихнет».

Познайте, что Господь есть Бог,
Что Он сотворил нас и мы – Его…

Лорд Фрэнсис Пауэрскорт был частным детективом. Репутацию он себе составил на службе в военной разведке в Индии и весьма укрепил ее расследованием нескольких громких преступлений, имевших место в Англии. Он был высокого роста (без малого шесть футов), с вьющимися русыми волосами и голубыми глазами, которые взирали на мир беспристрастно и иронично.

Пауэрскорт слегка повернул голову и снова украдкой огляделся. Если бы на торжественный обряд прибыло менее полусотни родственников, то клан его жены, леди Люси, счел бы это полной катастрофой. Семьдесят пять гостей спасли бы фамильную честь от позора. Присутствие ста человек можно было бы счесть удовлетворительным. А сто тридцать один – ровно столько насчитал Пауэрскорт – давали основание признать церемонию успешной (хотя сто пятьдесят, разумеется, было бы еще лучше).

Псалом завершался:

От народов земных и сил небесных
Вовеки хвала, вовеки слава!

Когда священник повел всех по проходу к возвышавшейся возле входа в храм купели, Пауэрскорта вдруг осенило, что его подсчеты неверны. Не сто тридцать один, а сто тридцать три! Он чуть не забыл, ради чего собравшиеся здесь преодолели пелену февральского тумана. Они прибыли на крещение двух новых членов клана, близнецов, самых младших Пауэрскортов – леди Люси разрешилась от бремени перед Рождеством. Так кем же, помилуйте, считать этих младенцев, как не достойным пополнением ее многочисленного семейства?

Примерно в миле от этой церкви туман, равномерно распространившись по всем кварталам Лондона, почти скрыл серым облаком Куинз-Инн.[1] Заведение это располагалось на берегу Темзы между Вестминстером и Сити, и близость воды делала мглистую завесу вокруг него еще плотней. Тем не менее поднаторевший в истории архитектуры студент определил бы здание с поясом высоких окон как постройку XVIII века и, вероятно, описал бы даже газоны внутренних дворов, хотя разглядеть их можно было разве что с крыш.

Куинз-Инн был самым молодым и малочисленным из лондонских юридических иннов, которые издавна и поныне поставляли столице адвокатов,[2] членов Королевского суда и других важных судейских чиновников. Он не имел столь легендарной, восходящий к рыцарям-монахам ордена тамплиеров исторической генеалогии, как Мидл-Темпл, не обладал многократно воспетым в стихах великолепием его садов, действительно восхитительных, особенно в пору летнего цветения. Зато по части элегантности зданий Куинз вполне мог состязаться с ансамблями Грейз-Инн и Линкольнз-Инн. Речь тут не о превосходстве, а лишь о некотором тонком нюансе, отличавшем Куинз. Чуть более светский и блестящий, имеющий тесные связи с наиболее роскошными колледжами Оксфорда и Кембриджа. Чуть более богатый благодаря сложной системе финансирования. Чуть более терпимый к неким (как не без гордости сказали бы в Куинзе – эксцентричным) пристрастиям здешних светил к модным костюмам или экипажам.

В тот день Куинз готовился к банкету в память об одном из своих выдающихся воспитанников – бенчере[3] Теофилусе Граттане Уайтлоке. Он дважды занимал пост лорда-канцлера,[4] а будучи судьей, столь многих отправил в колонии, что циники предлагали назвать его именем военный корабль, совершавший регулярные рейсы в Ботани-Бей.[5] Уайтлок родился всего днем раньше нелепой даты високосного года и завещал ежегодно проводить банкет именно 28 февраля, независимо от того, на какой день недели падет это число. Проконсультировавшись с тремя опытнейшими знатоками юриспруденции, он внес в свое завещание пункт о том, что, если когда-либо епископ либо иной священнослужитель воспротивится проведению банкета из-за совпадения его даты с церковным праздником, данное распоряжение подлежит отмене навсегда. Однако оставленная им сумма позволяла закупать для банкета столь отменные яства и напитки, что члены Куинз-Инн готовы были пренебречь возможными возражениями и архиепископа Кентерберийского, и кардинала Вестминстерского, и даже того и другого, вместе взятых.

Уже в полдень приготовления к пиршеству шли полным ходом. По милости Господней, старшим дворецким Куинз-Инн уже много лет служил человек, которого все звали просто Джозеф. Мало кто, если вообще были таковые, знал его фамилию, и даже сам он, как осмеливалась утверждать дерзкая молодежь, ее давно забыл. Это был прирожденный организатор. За долгие годы службы он добился полного взаимопонимания с лучшими из лондонских мясников, бакалейщиков и виноторговцев, благодаря чему закупал у них лучший товар по весьма умеренным ценам. Завистники из других юридических сообществ утверждали, что эта система снабжения держится только на его личных связях, а значит, когда-нибудь неминуемо рухнет, закончившись скандалом и тюремным сроком для самого Джозефа. А особо злобствующие даже сулили ему морское путешествие по обожаемому судьей Уайтлоком маршруту Лондон – Ботани-Бей.

«Откуда только их понабрали!» – вздыхал Джозеф, проводя в парадном зале смотр официантов. Постоянного штата Куинз-Инн для предстоящего торжества не хватало, а вербовкой дополнительных сил ведал главный привратник, с которым у Джозефа неожиданно испортились отношения. Дворецкий долго не мог понять, на что же тот обижен, как вдруг его осенило. Третьего дня была вечеринка у бенчеров, изысканное застолье с лучшими винами из погребов Куинза. Согласно доброй традиции бутылочку-другую с их стола следовало переправить в буфет главного привратника, о чем он, Джозеф, искренне забыл. И вот она, месть. Четыре юнца, которым можно дать лет по шестнадцать, а в этом возрасте и две минуты трудно выстоять неподвижно. И четыре старика, которым, похоже, за шестьдесят. Эти, должно быть, обслуживали гостей еще до Берлинского конгресса[6] и весь вечер будут бегать в туалет. Один из них, к ужасу Джозефа, дремал стоя. И это в полдень! Что ж с ним станется к одиннадцати вечера? Захрапит в буфетной? Потеряет сознание? Или вообще уснет навеки, причем прямо в кладовой?

Мудрый генерал понимает, сколь многое зависит от его отношений с личным составом. Джозеф едва сдерживался, чтобы не накричать на стоящее перед ним нелепое сборище, но он знал – криком делу не поможешь. Добиться того, чтобы эти несчастные продержались в форме предстоящие десять часов, можно было только личным обаянием и любезным обращением.

– Доброе утро, джентльмены! – Он одарил их ослепительной улыбкой. – Случалось ли вам прежде обслуживать подобные банкеты?

Нестройное «Да, сэр!» прозвучало в ответ.

– Вот вы, – обратился Джозеф к самому пожилому из нанятых официантов, – с какой стороны вы подадите овощной гарнир к основному блюду?

Старик с укоризной поднял на него сонный взгляд.

– С левой, сэр.

– Превосходно! – одобрил Джозеф. – А вы, молодой человек, – повернулся он к кудрявому юноше с огромными печальными глазами, – какое вино вы предложите к рыбе – шабли или «Шатонеф-дю-Пап»?

– Шабли, сэр, – на мгновение оживился тот и тут же снова погрустнел.

– Совершенно верно! – благосклонно кивнул Джозеф. – Надеюсь, сегодня мы выступим достойно. Если вдруг при обслуживании гостей у вас возникнет хоть малейшее затруднение, немедленно обращайтесь ко мне. А теперь позвольте изложить план наших дальнейших действий. Вы видите перед собой футляры со столовыми приборами, два куска ткани и бутылку специальной жидкости. Ваша задача – отполировать ложки, вилки и ножи до зеркального блеска. Затем вы столь же тщательно протрете бокалы и фужеры для вин и портвейна. Потом под моим наблюдением накроете стол. После ужина, перед тем как я дам вам последние инструкции, мы сможем немного отдохнуть. Джентльмены, в память о Теофилусе Уайтлоке мы должны быть на высоте. Он не упомянул официантов в своем завещании, но если бы не мы, его воля была бы неосуществима!

Девять избранных выстроились вокруг купели. Холодная вода недвижно стояла в глубокой чаше. У мальчика было два крестных отца – Джонни Фицджеральд, старинный друг и соратник Пауэрскорта, и его шурин Уильям Берк, финансист, который недавно поразил всю семью, разобрав крышу своей огромной виллы в Антибе и достроив еще два этажа. Пауэрскорт тогда даже поинтересовался у шурина, не намеревается ли тот приютить там всех своих родственников. Крестной матерью девочки должна была стать старшая сестра Пауэрскорта – она уже не раз брала на себя эту почетную обязанность при крещении младенцев клана леди Люси. Священник читал проповедь, держа молитвенник в вытянутой руке, – видимо, страдал дальнозоркостью.

– Оставь сомнение, верь всем сердцем, что Христос во спасение душ человеческих примет и этих чад в объятия милосердные, благословит их вечной жизнью в царствии духа Своего…

Пауэрскорт смотрел на маленький сверток в своих руках. Крохотный мальчуган с белокурым завитком на лбу крепко спал. Его старшие брат и сестра очень хотели принять участие в главной части церемонии и страшно расстроились, получив отказ. Все их попытки отстоять свои права были тщетны, хотя Оливия возмущенно заявила, что, во-первых, намного чаще папы держала на руках младших брата и сестру, а во-вторых, ей, с высоты ее роста, гораздо легче поймать малюток у земли, если отец или священник уронят их. А Томас мрачно пророчил, что отстранение его и сестры от крещения близнецов грозит всему семейству большими бедами. Только очень щедрым подкупом леди Люси удалось смягчить сердца детей.

Священник перешел к ритуалу допроса крестных родителей:

– Свидетельствуя за этих чад новорожденных, отрекаетесь ли вы от дьявола и дел его, от суетной славы и тщетной роскоши мирской, от алчности и вожделений плоти, от потворства любым соблазнам сатанинским?

Крестные хором пробормотали: «Отрекаюсь от всего этого». Пауэрскорту показалось, что голоса Джонни Фицджеральда и Уильяма Берка прозвучали не слишком решительно. Хотя, подумал он, самого Берка трудно упрекнуть в жадности, он богатеет на алчности других.

Леди Люси тихонько толкнула мужа, глазами указав на соседнюю, дотоле пустовавшую, скамью. Сейчас тут, блаженно улыбаясь, стояли на коленях Оливия и Томас – сумели все-таки пробраться к месту главного действия. Усмехнувшись, Пауэрскорт снова опустил глаза на младенца.

Вступительная часть завершилась. Священник, наклонившись, принял сверток из рук отца, и того вдруг обдало волной безумной тревоги. Старик явно подслеповат. А вдруг сбудутся худшие опасения Оливии, и он уронит малыша прямо на каменные плиты? Обведя взглядом крестных родителей, священник произнес: «Нарекается чадо сие именем…»

– Кристофер Джон Уингфилд Пауэрскорт, – ответствовал хор.

Медленно и осторожно священник окунул темечко младенца в купель. Тот протестующе завопил. Вот это голосище, подумал Пауэрскорт, похоже, он способен перекрыть даже перепалку извозчиков.

– Кристофер Джон Уингфилд Пауэрскорт, крещу тебя во имя Отца и Сына и Святого Духа.

Рыдающего младенца бережно передали на руки земному отцу. Наступила очередь его сестры. Элизабет Джульетта Маклеод присоединилась к семейству Пауэрскортов абсолютно безмолвно, и Оливия тут же шепнула Томасу, что это доказывает, насколько девочки храбрее мальчиков.

Год назад, месяца через полтора после завершения весьма драматичного и опасного расследования в соборе на западе Англии, Пауэрскорт возил жену в Санкт-Петербург. Леди Люси была уверена, что именно там, в роскошной спальне отеля на Невском проспекте, и были зачаты близнецы. Джонни Фицджеральд в связи с этим предложил назвать новорожденных Николаем и Александрой – в честь русского царя и его супруги. Однако Пауэрскорт отклонил эту идею, сославшись на то, что, если вдруг когда-нибудь в будущем Россия и Англия будут воевать друг с другом, такие имена могут создать его детям большие неудобства.

После первой смены блюд на банкете в честь Уайтлока Джозеф немного успокоился – пока, кажется, дела идут неплохо. Зал выглядел великолепно. На стенах и на столах сверкали свечи. Со строгих портретов свысока взирали на своих преемников великие юристы прошлого. По всему огромному помещению тянулись ряды старинных дубовых столов, столь же солидных и почтенных, как сам Куинз. В глубине зала перпендикулярно всем остальным стоял стол для верховных членов корпорации. Со стены позади него угрюмо и осуждающе глядели два парадных портрета лордов-канцлеров кисти Гейнсборо. А над ними висело сокровище Куинз-Инн – полотно Рубенса «Суд Париса», на котором красавец Парис, сын троянского царя, показывал румяное яблоко раздора трем весьма скудно одетым красавицам богиням. Вероятно, именно благодаря им это произведение искусства пользовалось такой популярностью, что парадный зал Куинза раз в неделю на определенное время открывали для публики. Американских туристов, правда, иногда удивляло, что картина называется «Суд Париса», а на ней нет ни зала суда, ни защитников, ни обвинителей, но это не умаляло их восхищения. Прикрепленная внизу, под рамой табличка гласила, что шедевр приобретен на щедрые пожертвования бенчеров и благодетелей Куинза.

Ужин начинался лососиной, запеченной с сыром бофор и политой соусом. С этим блюдом разношерстный отряд помощников Джозефа справился легко. Заранее разложив на порции в кухне, лососину оперативно доставили к столу. В этом участвовали как регулярные, так и вспомогательные силы, причем старшее поколение произвело на Джозефа лучшее впечатление, чем молодежь. Пожилые официанты были, конечно, не так шустры, зато обращались к обедающим негромко, как того требовал протокол, да и тарелки не съезжали у них с подносов.

Больше всего Джозефа волновал суп. Шеф-повар приготовил суп по оригинальному рецепту, который, по его утверждению, он создал для членов императорской семьи в Санкт-Петербурге. Борщ «Романов» представлял собой суп из свеклы, приправленный травами. К нему подавали крепчайшую русскую водку, название которой не мог выговорить даже сам повар, и густую сметану. Джозеф со страхом наблюдал, как из кухни вереницей, держа по глубокой тарелке в каждой руке, потянулись официанты. Им предстояло преодолеть полторы сотни ярдов по натертым полам коридора до парадного зала и донести драгоценную ношу до самого отдаленного стола. Сто шестьдесят два гостя, восемьдесят один опасный рейс борща «Романов». Одного из лакеев, который еще в кухне расплескал суп и посадил на белоснежную рубашку ярко-розовое пятно, пришлось отстранить от дел. Двое юношей, подражая старшим товарищам, настолько сосредоточились на плавно скользящем шаге, что перестали прижимать локти плотно к телу. Еще двое несли суп, вытянув руки слишком далеко вперед, и рисковали его пролить.

Катастрофа разразилась в половине девятого, но вовсе не по вине официантов. Поздравив себя с благополучным прибытием борща к цели, Джозеф перевел взгляд на главный стол. Бенчеры Куинза расположились там согласно рангу, по обе стороны от восседавшего в центре казначея – высшего лица корпорации. Наиболее скромную позицию с краю, под портретом одного из суровых лордов-канцлеров, занимал Александр Маккендрик Донтси, королевский адвокат.[7] Наметанный глаз Джозефа сразу заметил: лицо у мистера Донтси не просто бледное, а скорее, серое и влажное от пота – адвокат, по-видимому, едва вышел из запоя. Донтси вяло проглотил три ложки супа и вдруг ничком рухнул на стол. Содержимое опрокинутой тарелки прочертило пунцовую полосу по белой скатерти, струйка крови от разбитого подбородка Донтси влилась в свекольный бульон, превратив «борщ Романов» в «борщ Кровавый», и ярко-багровая смесь начала медленно капать на пол. Зал на минуту застыл, все разговоры смолкли. Потом раздался громкий голос казначея, который в мертвой тишине показался громовым:

– Напился, негодяй! Не трогайте его, он скоро очнется. Продолжим, джентльмены.

Джозеф тут же отправил двух вооруженных тряпками и швабрами официантов наводить порядок, а остальным дал знак наполнить бокалы, чтобы поднять настроение собравшимся. Вскоре зал уже снова мерно шумел. Тарелки из-под борща убрали, банкет шел своим чередом. Подали жареную оленину с можжевеловой подливкой, потом «тирамису» с темным и белым шоколадным соусами, и к нему «Шатонеф-дю-Пап» и «Домен-дю-Вье-Телеграф». Однако Джозефа начинало серьезно волновать состояние мистера Донтси. Тот не только не очнулся, но даже не пошевелился. В то время как носы и щеки остальных гостей пламенели все ярче, его лицо приобрело оттенок тусклой меловой белизны. Впрочем, никто из коллег не обращал на него никакого внимания, словно на ежегодных банкетах Уайтлока было в порядке вещей напиваться до беспамятства и падать лицом в тарелку.

Джозеф, разумеется, понимал, что казначей, который всегда свято чтил традиции, а к этому, самому пышному, празднику питал особую слабость, не хочет прерывать торжество. Но никто, включая верховных членов корпорации, не мог сравниться с Джозефом в преданности Куинз-Инн. Возможно, потому, что тридцать лет назад приехавшему в Лондон из Италии безработному молодому Джозефу именно в Куинзе дали тогда место временного официанта. Теперь же он здесь уважаемый ветеран, и немало нервно лепечущих студентов на его глазах превратились в мэтров гражданского и уголовного права. Джозеф хорошо знал, какой вред репутации родного заведения способен нанести слушок о том, что умники Куинза безмятежно лакомились олениной и пили великолепное бургундское, в то время как один из них лежал без сознания, упав лицом в суп. Обратиться за советом к казначею? Но тогда каждый участник застолья поспешит выразить свое мнение. В среде юристов иначе и быть не могло, высказаться непременно должны были все до единого, и подобные дебаты несомненно нарушили бы праздничную атмосферу. А что, если, задумался дворецкий, просто потихоньку унести мистера Донтси, словно опустевшее блюдо из-под картофеля или овощей? Пожалуй, это можно сделать незаметно. Вот только мистер Донтси будет покрупнее любого блюда.

Призвав четверых самых плечистых из официантов, Джозеф собрал их в коридорной нише на пол пути от кухни к залу.

– Слушайте меня внимательно, – сказал он им. – Нужно убрать из зала мистера Донтси – джентльмена, который упал головой в тарелку за главным столом. Будем действовать так. Вы двое, – обратился он к паре испытанных штатных бойцов, – подойдете к столу сзади, как будто собираетесь обслужить стол бенчеров. А вы, – кивнул он двум молодым рекрутам, – с правого края. Нужно действовать быстро и незаметно. Не торопитесь, чтобы не привлекать внимания, но и не останавливайтесь, пока не доставите его в библиотеку. Дверь, которая ведет туда, находится в глубине зала, я буду держать ее открытой. Удачи вам!

Джозеф зорко оглядел место предстоящей операции. Похоже, пирующие уже практически не замечают официантов. Бенчеры выступали в Суде Королевской скамьи, но за столом сидели на стульях.[8] И план Джозефа заключался в том, чтобы, одним движением подняв стул вместе с Донтси, быстро унести его. Все прошло без помех. Никто не заинтересовался происходящим, никто ничего не спросил. Председательствовавший за главным столом казначей даже не проводил взглядом стремительно удалявшегося коллегу. Будто воды сомкнулись над затонувшим кораблем, и вновь ровно засияла морская гладь.

Когда адвоката доставили в библиотеку и положили на диван, один из молодых лакеев склонился к нему, и тут же, побледнев, отпрянул.

– Мистер Джозеф… сэр… – заикаясь, проговорил юноша, – кажется, этот джентльмен умер…

– Вздор! – воскликнул один из штатных официантов. – Не может быть.

– Да говорю вам, – настаивал юноша, – сами взгляните. Ей-богу, он не дышит, и лицо прямо посинело. Вот дьявольщина, мы тащили труп!

Джозеф нагнулся и приложил ухо к груди Донтси – сердце действительно не билось. За время службы старшему дворецкому Куинза приходилось справляться и с пьяными вдрызг студентами, и с уважаемыми адвокатами, которые отказывались платить по счету. Взять хотя бы того балканского князя, который выразил свое недовольство поданным блюдом пальбой в лакеев из револьвера! Но со смертью многоопытный Джозеф столкнулся впервые. И с какой смертью – 28 февраля, в промозглый туманный вечер, на праздничном банкете, за борщом со сметаной и русской водкой с непроизносимым названием. Тем не менее долг призывал его вернуться на командный пост.

– Джонстон, – обратился он к особо доверенному официанту, – найдите, пожалуйста, главного привратника и сообщите ему о случившемся. Он служил в армии и, думаю, лучше нас разберется, жив мистер Донтси или нет. Передайте ему, что, как нам кажется, нужен врач. Если он поддержит нашу точку зрения, пусть пошлет за доктором. Скажите также, что я не предлагаю поставить в известность казначея, но счел бы такой шаг весьма разумным.

Джонстон побежал к центральному входу, где стояла сторожка привратника. Перед лицом трагедии вражда, похоже, была забыта. А Джозеф повел официантов обратно в зал. Пора было подавать сыр.

Шахматная партия между доктором Джеймсом Чемберленом и его родным братом подходила к концу, когда поступил срочный вызов. Это было, пожалуй, кстати. Король доктора был загнан в угол, при нем оставались только ладья и одинокая пешка, в то время как силы противника составляли ферзь, ладья и конь с солидным резервом пешек. Всего пара ходов отделяла доктора от поражения, которое со счетом 68–59 подтвердило бы лидерство брата в этом продолжавшемся уже более двух лет шахматном марафоне.

– Жаль, конечно, лишают тебя победы, но извини, – улыбнулся доктор брату и отбыл в Куинз-Инн, к бездыханному телу Александра Донтси.

Главный привратник Роланд Хайден торжественно проводил врача в библиотеку. Тому и минуты не потребовалось, чтобы поставить диагноз.

– Увы, пациент скончался, – сказал доктор. – Немедленно сообщите об этом казначею. И разумеется, семье покойного. Хайден, вы, случайно, не знаете, кто был его лечащий врач?

– К сожалению, нет, сэр. У мистера Донтси тут, конечно, есть квартира, но дом его в Кенте. Наверное, и свой врач у него там.

Доктор вновь наклонился и внимательно вгляделся в лицо Донтси. В этот момент в дверях появился казначей Бартон Сомервилл, громко протестуя:

– Ну не мог он умереть, я же совсем недавно с ним разговаривал! Вы не ошиблись, доктор Чемберлен? Может, он просто хватил лишку и к утру протрезвеет, а?

Доктор Чемберлен посмотрел на часы. Он не собирался провести всю ночь в дискуссии с не совсем трезвым казначеем.

– К сожалению, у меня нет никаких сомнений, мистер Сомервилл. – Доктор не знал о маленькой слабости Бартона Сомервилла, который предпочитал, чтобы к нему обращались: «господин казначей», и требовал этого от коллег. – Мистер Донтси мертв уже несколько часов.

Бартону Сомервиллу смутно припомнились собственные слова при виде замертво рухнувшего на стол Донтси: «Напился, негодяй! Не трогайте его, он скоро очнется. Продолжим, джентльмены». Он подумал, что доктору это вовсе не обязательно знать. Но могла ли немедленная медицинская помощь спасти Донтси жизнь? И есть ли хоть какие-то основания обвинить его, Сомервилла, в непредумышленном убийстве, например? Или в преступной халатности? Пожалуй, что нет.

– Уже поздняя ночь, мистер Сомервилл, – заметил доктор. – По-видимому, пока что нам остается только перенести тело бедного джентльмена в его служебную квартиру и положить на кровать. И конечно, известить его семью. У него в Кенте жена и дети?

– Только жена, – угрюмо бросил казначей. – Детей не было.

– Что ж, надо послать ей телеграмму или позвонить, если там есть телефон. Утром я вернусь. И еще я обязан вызвать полицию.

– Полицию? Силы небесные! Это еще зачем? Мы юристы, а не преступники.

– Это всего лишь обычная процедура, мистер Сомервилл. Нужно установить, естественной или насильственной явилась смерть. Возможно, в ходе следствия потребуется даже вскрытие.

– Но вы же не обнаружили ничего подозрительного? – вновь встревожился за себя казначей.

И равнодушному к судьбе Бартона Сомервилла врачу показалось, что тот что-то скрывает.

– Пока рано делать выводы, – уклончиво ответил доктор Чемберлен. – Хотя даже беглый осмотр говорит о том, что причина смерти может быть и неестественной.

2

– Отравлен, – объявил патологоанатом, печально глядя на лежащее на мраморном столе тело.

– Это точно? – спросил, почтительно теребя шляпу, полицейский инспектор.

– Точно, – подтвердил медик. – А вот чем его отравили и как быстро яд подействовал, я пока не знаю. Нужно отправить материал на анализ.

Эти двое мужчин с лицами, выбеленными ярким холодным освещением мертвецкой, представляли собой разительный контраст. Пожилому патологоанатому, лысому и сутулому Джеймсу Уилби оставалось всего два года до заслуженного отдыха, и он уже приобрел для этой цели уютный домик в Норфолке. А вот старший инспектор полиции Джек Бичем о пенсии и не помышлял. Высокий, худощавый, с пшеничными кудрями, он выглядел даже моложе своих тридцати двух лет. Тем не менее его считали одним из самых толковых следователей в Лондоне, и, поскольку показания доктора Чемберлена заставили полицию насторожиться, это непростое дело поручили именно ему.

Сорок минут спустя старшего инспектора Бичема провели в бельэтаж парадного корпуса Куинз-Инн. Там находилась просторная приемная казначея. Высокие окна смотрели на Темзу, а стены украшали старинные гравюры и акварели. Восхищенному взору посетителя представали древнейшее изображение церкви в Темпле и множество прелестных видов Куинза. Сам Бартон Сомервилл восседал за массивным письменным столом с тоненькой стопкой тезисов для предстоящих судебных процессов.

– Проходите, констебль, – небрежно бросил казначей, едва взглянув на вошедшего. – Чем могу быть полезен?

Джек Бичем уже привык к тому, что его моложавая внешность вводит людей в заблуждение.

– Я, сэр, давно уж не констебль, – с улыбкой произнес он, – а следователь. Позвольте представиться: старший инспектор Бичем. Мне поручено дело о смерти мистера Донтси.

– Вам? – недоверчиво переспросил Сомервилл. – Неужели, кроме вас, никого не нашлось?

– Да, сэр, – спокойно ответил Джек Бичем, стараясь держать себя в руках. – И должен вам сообщить, что мы полагаем – точнее, таково мнение проводившего вскрытие патологоанатома, – что в данном случае безусловно имело место убийство.

С трудом подавив искушение спросить, сколько же лет патологоанатому – тоже пятнадцать или уже целых двадцать? – Сомервилл перешел в наступление:

– Вы в этом уверены? И что же, его отравили? Может, вы даже выяснили, каким ядом?

Старший инспектор начинал понимать, как трудно ему будет работать здесь. Впрочем, это неудивительно. Он знал, что адвокаты, которые сами подвергались допросу во время расследования, любят отыгрываться на полицейских в суде, дискредитируя их и выискивая уязвимые места в свидетельских показаниях.

– На данном этапе, сэр, я не могу разглашать детали следствия, – спокойно ответил он.

– Позвольте, молодой человек! – стукнув кулаком по столу, вскричал Сомервилл. – Я казначей авторитетнейшей юридической корпорации! И я имею право знать, каким образом и от чего скончался один из моих бенчеров. Я требую разъяснений!

Ну все, с меня хватит, подумал старший инспектор. Пора осадить этого напыщенного господина. У полицейских тоже есть чувство собственного достоинства.

– Сэр, вы слышали мой ответ, – твердо сказал он, в упор глядя на казначея. – При первой же возможности вы узнаете больше, сэр. Пока же, смею заметить, вы, как и прочие члены Куинз-Инн, находитесь под подозрением. А теперь, сэр, с вашего разрешения, мои люди допросят всех, кто имел отношение к мистеру Донтси. Прощайте, сэр.

С этими словами Джек Бичем удалился. Бартон Сомервилл проводил его яростным взглядом и тут же отправил с курьером язвительное послание комиссару лондонской полиции. Казначей Куинз-Инн требовал немедленно отстранить от дела старшего инспектора Бичема. В противном случае он не гарантировал, что члены корпорации будут оказывать помощь следствию. Кроме того, он сообщал, что намерен предпринять собственное расследование, которое, вне всякого сомнения, окажется значительно успешнее, чем действия курсантов-недоучек, которым полиция поручила дело. Отослав письмо, Бартон Сомервилл отправился в Грейз-Инн. Он хотел посоветоваться с коллегами, кого из частных детективов можно привлечь к расследованию.

Около половины седьмого вечера весьма элегантно одетый джентльмен позвонил у парадной двери дома Пауэрскорта на Маркем-сквер. Войдя, он обнаружил страшный хаос. По всей прихожей и столовой, и даже на площадке, ведущей на второй этаж лестницы, громоздились корзины, тюки, ящики. Сверху доносился глухой грохот перетаскиваемых дорожных сундуков, детский плач и плеск воды в ванной. Причиной хаоса и суматохи были те, кто об этом и не подозревал, – близнецы. Для них и их новых нянюшек понадобились дополнительные спальни и ванные комнаты. Пауэрскорт решил проблему, купив соседний дом, выставленный на торги в связи с внезапной кончиной владельца, но там, естественно, нужно было сделать ремонт. А поскольку шум и пыль вредны младенцам, семейство на время перебиралось из Челси в Марилебон, в дом, снятый на Манчестер-сквер.

– Пауэрскорт! – воскликнул элегантный джентльмен, увидев хозяина дома, озабоченно спускавшегося в прихожую с зеленым чемоданчиком в руке.

– Пью! Клянусь Богом, это светоч адвокатуры Чарлз Огастес Пью! – Пауэрскорт с радостью пожал ему руку. Когда-то, расследуя дело о подделках полотен старых мастеров, они на уголовном процессе разоблачили фальшивки и даже представили суду их изготовителя. Их совместными усилиями невиновный человек, которого обвиняли в убийстве, был оправдан. С тех пор они поддерживали приятное знакомство, обедая время от времени в ресторане или в красивом особняке Пью на набережной.

– Вижу, преступник намерен бежать, ибо в дверь вот-вот постучат стражи закона, – усмехнулся гость, указывая на громоздящийся повсюду багаж. – Если вам грозит депортация, я к вашим услугам.

– Переезд в Марилебон, друг мой, пожалуй, сравним с эмиграцией. Но поднимайтесь же! В гостиной, как ни странно, еще можно найти свободный уголок.

– Право, вы очень заняты, Пауэрскорт, и лучше перенести наш разговор. Я не хочу вам мешать.

– О Чарлз, вы не можете мне помешать.

Пью сел на диван, а Пауэрскорт занялся напитками, уже не впервые размышляя о том, какое впечатление производит внешний вид Пью в суде. Присяжные наверняка завидуют его достатку, позволяющему одеваться так дорого, а судьи – комплиментам, которыми наверняка осыпают его стройную фигуру портные. Одно несомненно – забыть элегантного Чарлза Огастеса Пью невозможно, а это самое главное.

– Вчера мне нанес визит, – сообщил Пью, – некто Сомервилл, Бартон Сомервилл. Не могу сказать, что он мне понравился. Он казначей, иначе говоря, глава Куинз-Инн. На днях у них там приключилась драма: в разгар пиршества один из джентльменов замертво упал лицом в свой суп.

– Какой суп? – тут же спросил Пауэрскорт.

– Борщ. Что-то такое из свеклы, подаваемое с крепкой русской водкой и, видимо, сдобренное какой-то смертельно ядовитой приправой. Вскрытие показало, что Донтси, так звали покойного, отравлен. Суть дела в том, что Сомервилл недоволен действиями полиции. Инспектор, которому поручили вести расследование, для него слишком молод, ему подавай кого-нибудь постарше, кто не станет копать глубоко и поспешит побыстрее закончить расследование. В общем, он настрочил жалобу комиссару (должен сказать, что угодить этому Сомервиллу, похоже, просто невозможно). Так вот, ко мне он явился, чтобы разузнать о вас, дорогой Фрэнсис. Правда ли, что вы самый опытный в Лондоне частный детектив? Умеете ли вы держать язык за зубами? Проявите ли надлежащее уважение к личной жизни его коллег? И так далее и тому подобное. Разумеется, я дал вам самые лучшие рекомендации. – Чарлз Огастес Пью легким щелчком ногтя стряхнул пылинку, дерзнувшую опуститься на его рукав. – Не скрою, Фрэнсис, у меня тут свой интерес. Обычный для таких случаев гонорар – пятьсот гиней аванса, а затем по полсотни гиней в день – позволил бы мне обновить ассортимент моих рубашек.

– А этот Сомервилл не спрашивал, сколько мне лет?

– Пожалуй, только это он и упустил. Держу пари, что завтра он пригласит вас в свое логово и предложит заняться расследованием.

– Что ж, видимо, это единственный благовидный предлог отвертеться от хлопот, связанных с переездом, – вздохнул Пауэрскорт. – Они приводят меня в отчаяние, к тому же, должен признаться, от меня мало толку. Люси как-то сразу соображает, что куда положить, а я только неприкаянно брожу вокруг. Но расскажите, Чарлз, вы же адвокат и вам этот мир знаком не понаслышке, – что представляет собой этот Куинз-Инн?

– Куинз? – повторил Пью задумчиво, глядя в пылающий камин. – Ну, формальные сведения общеизвестны. Это самая малочисленная из судейских корпораций. И самая молодая – ей нет еще и полутора веков. Основана в тысяча семьсот шестьдесят первом году. Георг III получил ее в подарок от своей невесты, Шарлотты-Софьи Мекленбургской, которая потом родила ему пятнадцать детей. Куинз находится недалеко от Мидл-Темпла, на берегу Темзы. Его члены очень высокомерны. Как бы их поточнее описать? Знаете, Фрэнсис, они напоминают мне кавалергардов, которые мнят себя элитой армии, увы, вовсе не являясь таковой.

Повидавший немало кавалерийских полков, элитных и неэлитных, Пауэрскорт усмехнулся.

– А что вы можете сказать о покойном, Донтси, кажется?

– Да, Александр Донтси. Наш ровесник, уже лет шесть как в ранге королевского адвоката, недавно избран бенчером. У него были свои странности. Иногда он выступал в суде просто блистательно, причем вне зависимости от того, какое слушалось дело: развод, уголовное преступление или тяжба о собственности. В такие дни Донтси мог бы, наверное, добиться оправдания даже самого Джека-Потрошителя. Но случалось и так, что он выглядел абсолютно беспомощным. И это, конечно, очень нервировало готовивших дела поверенных – они никогда не знали, каким будет Донтси в день суда.

– Известно ли что-нибудь о его грешках? – спросил Пауэрскорт. – Женщины, карты, дорогие покупки?

Чарлз Огастес Пью рассмеялся:

– Слухи о его романах ходили всегда, но зацепиться не за что. Ничего такого, что могло бы привести к бракоразводному процессу.

– Он был женат?

– Да, к тому же на красавице. И вот еще что: у него огромный дом, кажется, в графстве Кент. Роскошная усадьба с сотнями комнат и старинным парком, в котором бродят стада диких оленей. И отличная коллекция живописи. Правда, – усмехнулся Пью, – примерно год назад кто-то говорил мне, что родня опасается за его разум. Он снял со стен Рубенса и Ван Дейка и развесил вместо них этих французских импрессионистов – всякие там пруды с кувшинками, дрожащие пестрые пятнышки, которые якобы передают очарование полей и гор… ну, сами знаете, о чем я.

– Что-то мне все это не нравится, – задумчиво проговорил Пауэрскорт. – Я имею в виду не вкусы Донтси – он имел полное право вешать у себя на стенах то, что ему нравилось. А вот люди, которые мнят себя элитой… Повидал я таких. Скажите, Чарлз, согласились бы вы на моем месте взяться за это дело? Мне, честно говоря, что-то не хочется.

– Решать вам, – ответил Пью. – Но подумайте хорошенько. Ведь если бы пару лет назад вы не вмешались в дело о фальшивых шедеврах, то Центральный уголовный суд приговорил бы невиновного Хораса Алоизиуса Бакли к повешению за убийство.

В заставленной ящиками и коробками столовой Пауэрскортов оставалось свободным только место у стола. Уже завтра должны были приехать грузчики, чтобы перевезти весь скарб во временное обиталище на Манчестер-сквер, и леди Люси за утренним чаем выглядела, как генерал накануне великой битвы. Ее супруг, не открывая, вертел в руках письмо в изящном, под стать сорочкам Чарлза Огастеса Пью, конверте. О визите Пью Пауэрскорт рассказал жене еще накануне.

– Ну ради Бога, Фрэнсис! – взмолилась леди Люси, которую раздражало, что в то время как она исполнена готовности к действию, хозяин дома не решается даже распечатать конверт. – Давай, бомбы там нет, ничего не взорвется.

– Прости, Люси, прости. Просто я прекрасно знаю, что там, внутри. – Сморщившись, словно в предвкушении ледяной ванны, – Пауэрскорт вскрыл конверт и прочел послание. – Стиль довольно напыщенный, – сказал он, передавая письмо жене.

– «Глубокоуважаемый лорд Пауэрскорт! – вслух прочитала леди Люси. – К вам обращается казначей юридической корпорации Куинз-Инн. 28 февраля сего года во время банкета умер один из наших бенчеров, королевский адвокат мистер Александр Донтси. Вскрытие показало, что он был убит. В связи с абсолютно не удовлетворяющими нас персональным составом, методами и поведением лиц, назначенных столичным департаментом полиции вести дознание, я от лица корпорации письменно изложил комиссару свои возражения, а также определенные намерения. Надежные сведения о том, что вы являетесь одним из лучших частных детективов Лондона, побуждают меня пригласить вас, чтобы обсудить некоторые надлежащие меры. Буду крайне признателен, если сегодня днем вы посетите мои апартаменты».

Леди Люси сложила листок и убрала в конверт.

– По-моему, Фрэнсис, он не слишком-то считается с полицией.

– Он-то? Нисколько. Но вот что делать мне? Не хочется браться за это дело, не люблю я этих сутяг. Да и не время сейчас, ведь у нас столько хлопот.

Леди Люси считала, что время как раз самое подходящее: муж только болтался у нее под ногами, и без него ей будет стократ легче организовать переезд. Казалось, само провидение, сжалившись над ней, послало ему это предложение. Однако она не собиралась высказывать свои мысли вслух.

– Ты же знаешь, Фрэнсис, мои взгляды. – Какими бы ни были обстоятельства, какая бы опасность ни грозила ее мужу и Джонни Фицджеральду, леди Люси никогда не отговаривала их от рискованных расследований. – Кто-то убил мистера Донтси. И этот кто-то способен убить еще многих, пока ты его не остановишь. А насчет переезда не волнуйся, – сказала она, накрыв крепкую руку Пауэрскорта своей маленькой ладонью. – Мы как-нибудь справимся.

Смерть Донтси изменила атмосферу в Куинз-Инн. Юные джентльмены прекратили с хохотом носиться по лестницам и лупить друг друга папками в библиотеке. Те, кто постарше, приглушенно обсуждали, каким именно ядом был отравлен их коллега. Но горше всех оплакивал Донтси один человек в кабинетике под самой крышей. Это была Сара Хендерсон, двадцати лет, высокая и стройная, с копной рыжих волос и ярко-зелеными глазами. Она служила в Куинз-Инн стенографисткой, и здесь ее считали своеобразным талисманом. Бесконечные ухаживания мужчин Куинза Сара умела отклонять мягко и деликатно: ей очень приятно получить очередное приглашение в театр (в оперу, на ланч, обед, балет и пр.), но, к сожалению, она ужасно занята. В Финсбери, в колледже, который готовил секретарей со знанием стенографии и машинописи, ей и ее сокурсницам внушили, что романов на работе следует бояться как чумы. Ничто – ни неверная запись, ни ошибка при расшифровке, ни даже неподобающий для офиса наряд – не создаст таких сложностей, не навлечет таких бед. Эти наставления девушки получили от престарелой одинокой преподавательницы и в итоге оживленных обсуждений пришли к выводу, что, видимо, подобная роковая ошибка (например, роман с женатым господином, который отказался оставить супругу и бросил возлюбленную, когда той было уже под тридцать) когда-то навеки сломала жизнь их наставницы.

Сара была без ума от мистера Донтси. Она обожала звук его голоса, негромкого и мелодичного, богатого оттенками интонаций. Ее восхищало, как изящно он откидывался на спинку стула, вытягивая ноги под столом, когда диктовал ей вступительную или заключительную речь… Кстати, диктовку он, в отличие от многих своих коллег, считал делом вполне естественным и всегда искоса следил за карандашом стенографистки, стараясь не опережать ее руку. Ну просто море, море обаяния! А какие у него манеры, как он учтив – никогда не забудет справиться о здоровье ее матушки.

Мистер Донтси и все прочие члены Куинза были бы немало удивлены, узнай они, сколь важное место занимает их повседневная деятельность в жизни матери Сары, миссис Берты Хендерсон. Каждый вечер, придя домой, девушка во всех подробностях отчитывалась о событиях на работе. Ее матерью двигало не навязчивое любопытство, а искренний жгучий интерес человека, прикованного к постели артритом. Бедная женщина с трудом передвигалась по их маленькому домику в Эктоне, к тому же у нее была редкая форма рака, и жить ей оставалось не больше двух-трех лет. Мир лондонских магазинов, омнибусов и уличной толчеи был закрыт для нее навсегда, и его полностью заменил Куинз, где она мысленно пребывала целыми днями. Миссис Хендерсон знала, какие гравюры украшают тот или иной кабинет, кто из бенчеров над каким делом трудится, а дочь регулярно привозила ей юридические журналы, чтобы она могла узнать подробности о жизни интересующих ее персон. В результате, как полагала Сара, ее матушке, возможно, уже хватило бы знаний, чтобы грамотно выступить со стороны защиты или обвинения на каком-нибудь рядовом процессе в окружном суде. Куинз стал для бедной женщины чем-то вроде ее любимых историй с продолжением из дамских журналов.

Миссис Хендерсон сообщила Саре, что, когда она узнала о кончине мистера Донтси, ей так захотелось посетить его похороны, что она даже попыталась проверить, сможет ли дойти от дома до шоссе. Увы! На полпути силы ее иссякли, и, если бы не помощь какого-то прохожего, она вряд ли добралась бы обратно. Поэтому она умоляла дочь с особым вниманием наблюдать за церемонией. Сара улыбнулась и пообещала представить самый детальный отчет о похоронах, когда бы они ни произошли.

К весне она готовила матери сюрприз. Правда, для его осуществления нужна была инвалидная коляска, одно упоминание о которой приводило миссис Хендерсон в отчаяние. Сара чуть не плакала от жалости, понимая, что кресло на колесиках означает для ее матери полную зависимость и начало долгого (или краткого) пути к окончательной неподвижности. Но ведь оно позволило бы ей осмотреть Куинз-Инн, воочию увидеть его залы, кабинеты и, наконец, всех тех, кто пока что живет только в ее воображении. А если повезет с погодой, можно посетить и соседний Мидл-Темпл, отдохнуть там в роскошном парке, наблюдая шествие юристов в Центральный уголовный суд… Ах, какой бы это был чудесный день! Сара поделилась своими планами со старшими братом и сестрой, которые жили отдельно, и брат одобрил ее замысел, но сестра категорически возражала, и девушку по-прежнему терзали сомнения. Но она не переставала думать, как бы порадовать больную мать.

Пауэрскорт вошел в огромную приемную казначея Куинз-Инн. За столом сидели трое – сам Бартон Сомервилл и два королевских адвоката: слева – специалист по коммерческому праву Баррингтон Персиваль, тщедушный человечек с острым личиком и крошечной бородкой, справа – специалист по уголовному праву, гигант с пышной бородой Габриэль Кэдоген.

– Спасибо, что пришли, лорд Пауэрскорт, – начал казначей. – Мы хотели бы провести с вами небольшую предварительную беседу. Надеюсь, вы не склонны действовать второпях? Суть дела вам понятна?

Пауэрскорт кивнул.

Уже через минуту его симпатии были на стороне полиции. Перед этим судейским триумвиратом нельзя было не почувствовать себя жалким просителем. Обычно к Пауэрскорту обращались за помощью либо люди, наслышанные о его громких расследованиях, либо те, кому его рекомендовали прежние клиенты. Первым из них был, между прочим, не кто-нибудь, а сам лорд Роузбери, бывший премьер-министр и министр иностранных дел. Репутация Пауэрскорта вполне устроила бы воспитателей принца Уэльского, но не бенчеров Куинз-Инн.

– Какого вы мнения о полиции, точнее, о лондонской полиции? – зычно осведомился Кэдоген, и Пауэрскорт подумал, что человек с таким голосом вполне мог бы служить пароходной сиреной в порту. Басовитое эхо еще долго рокотало под потолком.

– Очень высокого, сэр, – ответил Пауэрскорт. Он не кривил душой – полицейские не раз бескорыстно помогали ему в расследованиях. – Как я понял, между вами и старшим инспектором произошло какое-то досадное недоразумение, но, я уверен, его легко уладить. – И он миролюбиво улыбнулся собеседнику. – А если все дело в том, что он молод, – продолжал он, – то возраст тут совершенно ни при чем. Я слышал самые лестные отзывы о его способностях. Ведь в вашей среде наверняка тоже бывали случаи, когда молодой человек добивался больших успехов благодаря своим особым дарованиям.

– Что-то мы таких не встречали, – буркнул Бартон Сомервилл, – во всяком случае, в Куинз-Инн.

Пауэрскорт понял, что здесь не особенно благоволят к молодым талантам.

– Скажите, лорд Пауэрскорт, – совсем призрачным по сравнению с зычным басом Кэдогена голоском прошелестел Баррингтон Персиваль, – а зачем нам вообще сотрудничать с полицией? Умей они расследовать дела, кто бы стал нанимать частных детективов? Вы остались бы без работы. Но ведь это не так.

– Я всегда работаю в самом тесном контакте с полицией, – сказал детектив. – Это дает массу преимуществ. Там я могу ознакомиться с подробными отчетами и протоколами. У них есть досье на каждого из преступников. Наконец, о таком штате я могу только мечтать. Мне помогают лишь мой близкий друг и еще один джентльмен из Шотландии, которого я иногда привлекаю к расследованию, а полицейских по всей стране тысячи. Без их помощи обойтись очень трудно, подчас невозможно.

Вновь загудел бас Габриэля Кэдогена – он приступил к перекрестному допросу:

– Скажите, лорд Пауэрскорт, каким был бы ваш план расследования, если – я подчеркиваю, – если мы пригласили бы вас выяснить обстоятельства убийства? Как вы решали бы эту задачу?

Пауэрскорт начинал закипать. Интересно, думал он, не припас ли убийца Донтси яда, чтобы вернуться и прикончить эту гнусную троицу? Хотелось бы на это надеяться.

– Понятия не имею, – натянуто улыбнулся он. – Обычно идеи возникают по ходу дела.

– Но разумеется, существуют какие-то общие принципы, на которых основан ваш метод расследования? – взявшись за лацканы сюртука, вздернул подбородок Кэдоген. Так и виделись ряды внимающих ему присяжных. – Невозможно поверить, чтобы у такого опытного детектива, как вы, не было своих специфических приемов.

Еще раз прокатившись по залу, грохочущее эхо утонуло в складках бархатных драпировок.

– Никаких особых приемов у меня нет, – сказал Пауэрскорт.

Троица переглянулась. Разговор, очень походивший на допрос, шел весьма своеобразно, но к тому, что последовало дальше, Пауэрскорт оказался не готов.

– Нельзя ли попросить вас выйти, – произнес Бартон Сомервилл, – и несколько минут подождать снаружи? Мы вас вызовем.

Взбешенный Пауэрскорт вышел из здания. Ветер хлестал траву, шевелил гравий. Волны беспомощно бились о берег Темзы. Чайки жалобно кричали, носясь над водой. Прошло пять минут, десять. Хлопали двери, обитатели Куинз-Инн небольшими группками спешили в рестораны по-соседству на ланч. Миновало пятнадцать минут. Пауэрскорт уже твердо решил уходить, когда в дверях наконец появился Кэдоген и трубным басом призвал его вернуться. Гнев Пауэрскорта, чуть остывший на улице, запылал с новой силой.

– Извините, что вам пришлось подождать, – бросил Сомервилл, однако было ясно, что эта фраза для него – всего лишь дань приличиям. – Рад сообщить, что вердиктом большинства решено доверить это расследование вам.

Стало быть, один из мерзавцев был против, сделал вывод Пауэрскорт. Ну и черт с ним! Черт с ними со всеми!

Повисла пауза. Пауэрскорт молчал.

– Вам нечего сказать? Разве вас не интересуют условия найма? Вы не хотите узнать, каких действий от вас ждут?

Пауэрскорт встал и холодно посмотрел на трио адвокатов.

– Боюсь, джентльмены, вы обсуждали проблему, пребывая в некотором заблуждении. Не сомневаюсь, что такое редко случается в вашей практике. Но позвольте напомнить вам кое-что. Я вам свои услуги не предлагал. Вы пригласили меня приехать – я приехал. И не надо делать из меня просителя. А сейчас меня ждут срочные дела, и я вынужден распрощаться с вами. Ваше предложение будет рассмотрено на моем семейном совете. Вы узнаете мое решение завтра утром. Возможно, оно также потребует большинства голосов. Всего хорошего!

Вернувшись на Маркем-сквер, Пауэрскорт обнаружил там записку от Джонни Фицджеральда. Тот сообщал, что вернулся из очередного рейда – он обожал наблюдать за птицами – и придет вечером, прихватив упаковочный ящик, на котором сможет сидеть. Пернатые были особым, если не главным увлечением Джонни. Из-за этой давней страсти он когда-то в Пенджабе даже подверг себя и Пауэрскорта смертельной опасности, отказавшись срочно перейти на другую позицию, так как прямо над его головой парил какой-то редкий индийский коршун. Теперь Джонни гонялся за своими любимцами не только в Англии, но и по всей Европе. Желтобоких и желтоклювых, краснохвостых и синещеких, черноклювых и черноголовых, с гребнями и двойными гребнями, пятнистых, полосатых, со свистом и без – Джонни любил их всех. Год назад Пауэрскорт сопровождал его в одной из таких экспедиций в Норфолке. Поднявшись до рассвета и хлюпая по трясине, они затемно добрели до наблюдательного пункта на краю болота. Птиц было много, но Пауэрскорт так и не понял, в чем их прелесть. А Джонни не мог этого объяснить. Ему нравилось смотреть, как они взмывают ввысь, вьются в небе и планируют вниз, он любил выяснять, откуда и куда направляется стая, с удовольствием наблюдал, как подросшие птенцы под зорким родительским оком впервые расправляют крылья. Однако передать тайну их очарования ему было так же трудно, как меломану объяснить, за что он любит классическую музыку. Леди Люси считала, что увлечение Джонни объясняется его холостяцкой жизнью – птицы заменили ему семью.

Пауэрскорта изумляло терпение Джонни: тот мог, не замечая времени и не испытывая голода, часами лежать с биноклем в руках. А когда он начинал перечислять птиц, которых мечтает увидеть, сей перечень звучал не менее экзотично, чем названия населенных пунктов где-нибудь в снегах Сибири или отрогах Гиндукуша в устах завзятых путешественников. «Орел ястребиный, – мечтательно бормотал Джонни, – королевская гага, гага очковая…» Могли встретиться виды и поинтереснее, и сколько восторгов он испытал бы от олушей северных и олушей красноногих, египетских цапель и цапель косматых, от хохлатых гокко, величавых фрегатов или тиркушек луговых! Есть знатоки, способные без передышки сыпать названиями английских футбольных клубов; Джонни превзошел бы их, перечисляя породы пернатых. Когда-нибудь, верил он, ему удастся увидеть их всех: сов, скворцов, синиц, соловьев, соек, сапсанов, снегирей, сарычей, свиристелей, стрепетов, стрижей, сорок и сорокопутов.

Вечером Пауэрскорт описывал жене и Джонни Куинз-Инн:

– Это похоже на довольно скверную закрытую частную школу, где из-за нехватки хороших преподавателей нажимают главным образом на игры и парады и секут учеников розгами. Бартон Сомервилл напомнил мне директора, а остальные двое – старших воспитателей, которым нужно все держать под контролем.

И Пауэрскорт поведал все подробности своего визита. В глубине души он уже принял решение и знал, что его слушателям это известно, но ему хотелось услышать мнение близких.

– Их настолько волнует вопрос о том, кто будет руководить расследованием, что начинаешь подозревать: пожалуй, они стремятся во что бы то ни стало что-то утаить, – продолжал Пауэрскорт. – Кстати, Бичему тоже так показалось.

– Думаешь, им известно, кто убил мистера Донтси? – спросила леди Люси. – И они боятся, что ты узнаешь правду?

– Может быть, – задумчиво пробормотал Пауэрскорт.

– Когда в таких организациях хотят что-то скрыть, происходят удивительные вещи, – почесав в затылке, произнес Джонни. – Помнишь то кошмарное дело в Индии, когда половина полка отчаянно флиртовала с женой полковника, и все об этом знали, кроме него самого? Странноватая там была атмосфера.

– И стала еще более странной, – кивнул Пауэрскорт, – когда полковник все узнал и начал отстреливать офицеров одного за другим. Старшина, единственный нормальный человек в полку, объяснил это жарой.

– Господи помилуй! – поежилась леди Люси. Она была уверена, что в колониях опасность исходит скорее от непокорных и честолюбивых местных военачальников, чем от офицеров полка. – Так что, ты берешься за это дело, Фрэнсис? Скажи нам наконец.

– А ты думаешь, стоит? Ведь придется иметь дело с этими мерзкими крючкотворами.

– Тебе известно, что я думаю. Какими бы мерзкими они ни были, твой долг – не допустить новых убийств.

– А ты что скажешь, Джонни? – повернулся к другу Пауэрскорт.

– Ну, Фрэнсис, я пока еще слишком мало знаю об этом деле. Но если ты примешь их предложение, то должен жестко, как лорд-канцлер в парламенте, настоять на том, что будешь сам решать, как вести расследование.

Леди Люси втайне ликовала: сердце подсказывало ей, что в этом случае опасность ее мужу не грозит и за него можно не беспокоиться. Он займется делом, и переезд пройдет организованно и спокойно.

– Лично я вижу три причины расследовать эту историю, – продолжал Джонни. – Во-первых, у тебя появится возможность отплатить этим ублюдкам (извини, Люси) за их наглое поведение. Я понимаю, что это ребячество, но зато как приятно! Во-вторых, это дело пойдет на пользу нашей репутации. К расследованиям тайн королевской семьи, махинаций в лондонском Сити, подделок шедевров живописи и зловещих интриг в лоне англиканской церкви может добавиться изобличение кровожадных козней самих законников. Если, конечно, ты добьешься успеха. Так-то вот.

– А в-третьих, Джонни? – спросил Пауэрскорт. Перечисление их подвигов грело ему душу.

– Третья причина, Фрэнсис, самая главная. Когда-то один малый сказал мне, что лучшего в Лондоне вина можно выпить только в Гросвенор-клубе или в любой из этих юридических корпораций. В любой! Ты понял, Фрэнсис? У них там обширнейшие погреба. Ведь измученный жаждой сыщик может побродить там в свое удовольствие, не так ли?

– Боюсь, Джонни, у тебя вряд ли появится такая возможность, – рассмеялся Пауэрскорт. – Должен признаться, что даже после пресловутой аудиенции у Сомервилла я уверен – не будет мне покоя, если я не возьмусь за это дело. Немного успокоившись, я поговорил с одним из помощников Донтси. Он составил для меня список дел, которые вел его патрон за последние семь лет, уделив особое внимание уголовным, и среди них отметил случай Уинстона Ховарда, арестованного по подозрению в вооруженном грабеже. Донтси защищал его на разбирательстве в Олд Бейли[9] по поручению поверенных из фирмы Хупера, которые заверили клиента, что адвокат его вытащит. Причем, судя по всему, на этот раз Ховард действительно был невиновен, слишком уж он ловок и хитер, чтобы угодить в лапы правосудия. Однако Донтси дело проиграл, и, когда приговоренного уводили из зала суда, он был в ярости и публично клялся поквитаться с идиотами, засадившими его в тюрьму.

– Все это очень интересно, – заметил Фицджеральд, – но при чем тут я?

– Сейчас узнаешь, – сказал Пауэрскорт. – Думаю, тебе нужно повидаться с Бренданом Хупером, поверенным из компании «Хупер, Харди и Слоп». Ее адрес: Уайтчепел, Нью-стрит, 146. Видишь ли, десять дней назад разбойник Ховард вышел из Пентонвиля[10] на свободу.

– Пентонвиль, – пробурчал Джонни. – Уайтчепел, где резвился Потрошитель… Почему мне вечно достаются такие прелестные уголки?

– Помощник Донтси сказал мне, что, по словам Хупера, Ховард вышел из тюрьмы еще более озлобленным. Поверенный так напуган, что даже сменил место жительства и попросил защиты у полиции. Ну а Донтси уже нет на свете. Он мертв.

3

За последние два дня Пауэрскорт подробно изучил профессиональную сторону жизни Александра Донтси. Он беседовал со многими из коллег и помощников адвоката и уже примелькался привратникам Куинз-Инн. Наиболее выразительную характеристику Донтси дал его начальник, адвокат Максвелл Керк.

– Ваша военная выправка, лорд Пауэрскорт, говорит о том, что вы служили в армии. Вы наверняка замечали, что одни офицеры легко привыкают к армейской жизни, другие – с трудом, а некоторым это и вовсе не удается. Кстати, такие, по моим наблюдениям, погибают чаще, потому что никто из сослуживцев не готов ради них рисковать собой. Так вот, мистер Донтси вписался в наш круг мгновенно, словно был рожден для этого. Я пригласил его сюда семь лет назад и ни секунды не пожалел.

– А что он представлял собой как адвокат? – спросил Пауэрскорт, хотя сомневался, что услышит правду.

Керк помедлил, явно обдумывая ответ.

– Если позволите, я приведу довольно причудливую аналогию. В школе я увлекался крикетом. У нас был один замечательный игрок – старшеклассник Моррисон. Он мог ловить мячи, взлетавшие, казалось, прямо в небо, справлялся с любой крученой подачей, мастерски орудовал битой – одним словом, готовый кандидат в сборную Англии. Но бедняга играл очень неровно. Бывали матчи, когда он едва передвигался по полю, не мог попасть по мячу, не в состоянии был выиграть ни одной пробежки. Это было странно, очень странно. Донтси напоминал мне этого самого Моррисона. Сегодня он выступает на процессе блестяще, поверенные выстраиваются в очередь, чтобы работать с ним, и он триумфально выигрывает дело. Назавтра он является в суд вялый, что-то невнятно бормочет и выглядит совершенно беспомощным, так что поверенные просто рвут на себе волосы. Правда, такие провалы случались не слишком часто, может, один на десяток или даже дюжину побед. Однако они бывали, да еще какие!

– Отражалось ли это на его гонорарах? На количестве клиентов?

– Пожалуй, да, – медленно произнес Керк. Он не отрывал глаз от окна, как будто там, над Темзой, витал призрак Донтси. – Думаю, он зарабатывал не так много, как мог бы с его дарованием. Хотя многие поверенные продолжали к нему обращаться.

Пауэрскорт сомневался, что Керк настолько осведомлен о частной жизни Донтси, что сможет ответить на его следующий вопрос, но все же его задал:

– Находите ли вы какие-то объяснения этим срывам? Он был подвержен депрессиям? Или просто мог выпить лишнего накануне? А может, дело в чем-то другом?

– О, вы не первый, кто хотел бы это выяснить, лорд Пауэрскорт. Один из наших клерков каждый день отмечал перепады настроения Донтси, а потом сравнивал свои наблюдения с поступавшими к нему отчетами о судебных разбирательствах. Его календарь был испещрен пометками: Б – бодрый, ВС – весел и счастлив, ОВС – очень весел и счастлив, НН – настроен нейтрально, П – печален, М – мрачен, ОМ – очень мрачен и так далее. Наконец, в канун Нового года (Бог знает, что подумало дожидавшееся его до поздней ночи семейство) наш исследователь уселся сличать данные. И не нашел абсолютно никакой взаимосвязи! «Очень мрачный» три дня подряд, Донтси был великолепен на суде. С утра был «очень веселый и счастливый», он после полудня выступил на процессе в Олд Бейли просто ужасающе. Это было просто невероятно.

Наконец Пауэрскорт задал вопрос, который всегда приберегал напоследок:

– А были ли у него проблемы с деньгами, с женщинами?

– Если и были, он не признался бы в этом мне, во всяком случае, пока ситуация не стала бы критической. Конечно, содержание усадьбы в Кенте обходилось ему недешево, но он неплохо зарабатывал. А насчет женщин мне ничего не известно. Донтси был человеком скрытным и свято оберегал свою личную жизнь от посторонних. Так что кто его знает… Думаю, у него могли быть интрижки – он явно пользовался успехом у слабого пола, – но фактами я не располагаю.

Пауэрскорт и не рассчитывал услышать от Керка что-нибудь вроде: «Честно сказать, лорд Пауэрскорт, наш Донтси был ужасным бабником, менял подружек каждые три месяца…» Здесь никто не стал бы рассказывать о шалостях коллеги. Корпорация сомкнула ряды, и посторонний мог узнать лишь то, что ему положено было знать. Правду строго дозировали – она была слишком опасна, чтобы выпустить ее на свободу.

Впрочем, Пауэрскорту рассказали о жестокой схватке, которая произошла между Донтси и Порчестером Ньютоном на выборах в бенчеры примерно за месяц до трагедии.

Бенчер становился верховным членом адвокатского сообщества, но это звание требовало от удостоившегося столь высокой чести значительных отчислений в корпоративный фонд. В отличие от других корпораций Куинз, кроме того, обязывал бенчера упомянуть свою организацию в завещании, хотя точные цифры не назывались. Именно этот двойной налог с бенчеров, при том что почти все деньги расходовались на жалованье преподавателям и стипендии студентам из бедных семей, и сделал малочисленный Куинз богатым. В крупных юридических корпорациях, согласно уставу, могло быть сорок-пятьдесят бенчеров, в Куинз-Инн их было только восемь.

Пауэрскорту уже в первый день его расследования нашептали, что избранию Донтси предшествовала яростная борьба. Причем сражение соискателей не имеет ничего общего с дебатами на парламентских выборах. Никаких заявлений кандидатов, никаких официальных речей. Претендент устраивает неформальные вечеринки, где за бокалом хереса можно свободно пообщаться с избирателями. Доверительная беседа на званом обеде – и колеблющиеся переходят на твою сторону. Союзники конкурентов тем временем распространяют порочащие сведения о противнике. Их сообщают всем, кто готов слушать, а таких всегда находится предостаточно.

В противостоянии между Донтси и Порчестером Ньютоном почти до самого финала лидировал Ньютон. Какой слух за сутки до выборов пустили приверженцы Донтси, Пауэрскорту никто не решился передать, но этот слух сработал. И хотя голосование было тайным, все практически сразу узнали, что Донтси победил с приличным перевесом. А Ньютон тут же перестал с ним здороваться.

Пауэрскорт вскоре понял, что Ньютон еще и потому стал заклятым врагом Донтси, что чуть ли не во всем был его полной противоположностью. Донтси обладал богатым воображением, которое позволяло ему увидеть в деле тонкости, не всегда очевидные для остальных. Ньютон же был честным исполнителем – он усердно корпел над бумагами, но выступал без особого блеска. Донтси отличали пылкость и живость ума, а Ньютон был рассудителен (кое-кто даже назвал его туповатым) и флегматичен. У него, безусловно, имелся мотив – как известно, немало избирательных кампаний приводит к дуэлям, и заподозрить его в убийстве мешал лишь способ, которым расправились с Донтси. Представить Ньютона отравителем было трудно, впрочем, только до тех пор, пока не выяснилось, что тот служил в Индии. Пауэрскорт отлично знал, что там многое можно узнать о смертельных ядах.

А еще был Эдвард, помощник Донтси, худощавый и молчаливый молодой человек. Он готовил для патрона все материалы, и во многом именно от него зависело, какой будет речь адвоката в суде. У Эдварда, конечно, была фамилия, но почему-то никто из его коллег не мог ее припомнить. Зато все в один голос поражались тому, что он избрал профессию юриста. У Эдварда был ужасный для будущего адвоката недостаток. Друзья, а в Куинз-Инн этого юношу очень любили, сравнивали его со студентом-медиком, который падает в обморок при виде крови, или с безбожником, который решил принять духовный сан (хотя циники считали, что стойкий атеизм лишь способствует карьере в англиканской церкви и сулит кресло епископа, а то и самого архиепископа Кентерберийского). Дело в том, что Эдвард был ужасно, мучительно, безнадежно застенчив. Привратники за глаза прозвали его Эдвардом Тихим. Он мог целыми днями ни с кем не общаться, не произнести ни слова на совещании, а на торжественном обеде ограничиться лишь робким кивком соседу. Когда однажды он набрался храбрости и попросил сидевшего рядом коллегу передать ему картошки, грянул такой хор поздравлений, что несчастный Эдвард тут же ретировался со слезами на глазах. Однако, по общему мнению, Донтси считал его лучшим помощником на свете, высоко ценил его глубокие знания и умение разбираться в характерах судей. Эдвард, как сообщили Пауэрскорту, вел что-то вроде дневника, в котором описывал поведение всех участников процесса, и его записи впоследствии помогали предугадать реакцию того или иного судьи на доводы сторон.

Беседу с Эдвардом Пауэрскорт планировал, как военную операцию. Для начала он решил извлечь юношу из привычной обстановки, пригласив выпить послеобеденного чаю на Манчестер-сквер.

Вдохновленная успехами в распаковывании вещей и борьбе с беспорядком, леди Люси любезно расспрашивала гостя о его семье. Оливия, выполняя инструкции отца, изо всех сил старалась, чтобы молодой человек чувствовал себя как дома. Задействован был даже один из близнецов, его торжественно принесли в столовую и издали показали Эдварду. Пауэрскорт рассудил, что перед младенцем никто не устоит – даже чопорный англичанин обязательно восхитится его красотой и обаянием, похвалит за сообразительность или хотя бы отметит сходство с родителями. Эдвард при виде двухмесячного малыша произнес: «Он выглядит очень смышленым».

По окончании чаепития, во время которого гость с удовольствием поедал сдобные булочки, дамы удалились, оставив мужчин наедине.

– Спасибо, Эдвард, что приняли мое приглашение и пришли, – осторожно начал беседу Пауэрскорт. – Я был бы вам очень благодарен, если бы мы немного – и конфиденциально, разумеется, – поговорили о мистере Донтси. Не могли бы вы вкратце описать его последнее дело?

Повисла долгая пауза.

Пауэрскорт на какое-то мгновение даже испугался: неужели за чаем Эдвард исчерпал весь свой запас красноречия и операция не удалась? Но потом облегченно вздохнул: то ли юноша просто собирался с мыслями, то ли булочки сделали свое дело, но ответ все же последовал.

– Процесс об убийстве, сэр. В Олд Бейли. Восемь дней. Судья Фэрфакс. – У Эдварда, видимо, было предубеждение против глаголов. – Мистер Донтси как обвинитель, сэр. Большая редкость. Обычно защитник. Ужасный случай, сэр. Молодую женщину забили до смерти на пляже в Ярмуте. Бывшего любовника видели в городе в день убийства. Возможный мотив – ревность. Защита признала, что обвиняемый был в городе, но отрицала, что убил именно он.

Пауэрскорт с удовлетворением отметил, что в речи Эдварда постепенно появляются глаголы.

– Судья недолюбливал мистера Донтси, и ему пришлось нелегко, но он победил. Присяжные совещались всего двадцать минут. Судья огласил приговор. К настоящему времени казнь, вероятно, уже состоялась, сэр.

– Мистер Донтси был удовлетворен вердиктом?

– Может, это и странно, сэр, но нет, он не обрадовался. Я думаю, он считал подсудимого невиновным. Он не говорил мне этого, но мне так показалось. Возможно, я не прав.

– А вы не запомнили имя и адрес преступника?

– Мурхаус, сэр. Джеймс Генри Мурхаус, Лондон, Хорсни-лейн, 15.

– У него большая семья?

Снова повисла пауза, как будто что-то заело у Эдварда в мозгу, но вот зубчики щелкнули, и юноша четко произнес:

– Четыре старших брата и две младшие сестры, сэр.

– Благодарю вас, Эдвард. Ну а какое дело было на очереди? Надеюсь, не убийство?

– О нет, сэр. Грандиозная афера. Мистер Донтси собирался выступать вторым номером в паре с ведущим адвокатом, тоже нашим бенчером, мистером Стюартом. Они и прежде часто сотрудничали. Дело Панкноула. Может быть, вы помните это имя, сэр? Мошенник учреждал компании одну за другой, набирал тысячи и тысячи акционеров и выплачивал такие дивиденды, что люди пачками скупали его акции. Но выплаты процентов шли лишь за счет новых компаний, то есть новых инвесторов. Никакой реальной деловой прибыли, только постоянный приток частных вложений.

– Панкноул… Это тот, который сбежал в Америку, но там его арестовали и препроводили обратно на родину?

– Тот самый, лорд Пауэрскорт. Одно из самых сложных дел в моей жизни. Предварительные дебаты в суде должны были идти целый день или даже больше.

– Эдвард, вы ведь много и плодотворно работали с мистером Донтси. Наверное, вы знаете его как никто другой. Вы не заметили в нем ничего необычного? Он изменился, став бенчером?

Эдвард внимательно посмотрел на Пауэрскорта, спокойно ждущего его ответов. Пауэрскорт знал, что Люси вряд ли им помешает – она занята обустройством на новом месте и наверняка предпочтет руководить женской половиной домочадцев, вместо того чтобы сидеть с мужчинами в гостиной. После долгой паузы Эдвард сказал:

– Все спрашивали меня об этом: и мистер Сомервилл, и мистер Кэдоген, и мистер Керк, и молодой полицейский инспектор. Я ничего им не сказал…

Еще одна небольшая пауза.

– Это произошло после выборов. Что-то изменилось. Не сразу, как он стал бенчером, а недели через две-три. Мистер Донтси как будто внутренне ополчился против чего-то. Против чего именно, я не знаю. Однажды я зашел к нему. Он не ожидал меня увидеть: думал, наверное, что я в библиотеке. Войдя в кабинет, я увидел, как он изучал какие-то цифры в своем блокноте. Когда он поднял на меня глаза, в них было отчаяние. «Не по правилам, Эдвард, – воскликнул он, – это уж совершенно не по правилам!» Мистер Донтси нахмурился и с минуту смотрел в окно, потом спрятал в стол свой блокнот. Больше он к этому не возвращался, во всяком случае, в разговорах со мной.

Пауэрскорт проводил Эдварда до дверей. Леди Люси тепло попрощалась с юношей и взяла с него слово непременно заходить к ним на чай, заверив, что он всегда будет желанным гостем.

Глядя, как Эдвард идет по площади мимо Собрания Уоллес,[11] в окнах которого уже зажегся свет, Пауэрскорт пожалел, что не задал ему еще один вопрос – о романах Донтси на стороне. А вдруг молодой человек смог бы назвать имена или даже адреса избранниц своего патрона?

А для Эдварда чай у Пауэрскортов стал боевым крещением. Он и припомнить не мог, когда у него получалось говорить так свободно. Что ж, теперь он, пожалуй, сможет сделать самое важное – побеседовать с Сарой Хендерсон. Среди ее поклонников в Куинз-Инн не было преданнее Эдварда. Он узнавал звук ее легких шагов, когда она поднималась по лестнице в свой кабинетик на чердаке. Приникнув к окну, он следил, как она грациозной походкой пересекает двор. Трижды Эдвард намеревался поговорить с Сарой, трижды он твердо обещал себе не трусить. Но трусил. И молчал. А теперь… Теперь он с решительностью, рожденной за чаем и подкрепленной булочками Пауэрскортов, выполнит свое намерение!

Весь день волнение миссис Берты Хендерсон возрастало. С трудом преодолевая боль, она все-таки испекла кекс. Усилия, затраченные на взбивание теста до нужной консистенции, окончательно ее изнурили. Ближе к вечеру миссис Хендерсон стала все чаще поглядывать на украшавшие каминную полку дешевенькие часы. Половина пятого. Без четверти пять. Она принялась подсчитывать: десять минут до станции в Кенте, минут сорок пять в поезде до вокзала Виктория, максимум полчаса от Лондона до платформы в Эктоне, пять минут пешком по шоссе, и Сара должна быть дома. В половине шестого волнение сменилось тревогой. Что-то с поездами? Правда, вокзал Виктория славится сбоями расписания в часы пик… А вдруг с Сарой что-то случилось?

Сегодня хоронили мистера Донтси, и Сара вместе с остальными его сослуживцами и руководством Куинза отправилась проститься с ним. Ее мать жаждала узнать не только детали траурной церемонии, она рассчитывала на подробное описание сокровищ Кална, роскошной родовой усадьбы, где Донтси обитали с незапамятных времен. Заинтересовавшись историей этой семьи, миссис Хендерсон выписала из библиотеки Хаммерсмита «Государственный словарь биографий», но генеалогическое древо Донтси оказалось столь ветвистым и побеги его отсылали к такому количеству статей, что, подавленная этой лавиной информации, она оставила изыскания. Ей запомнились лишь два лорда-канцлера XVII века и тот Донтси, который был ключевой фигурой при дворе Карла II в период Реставрации, – вольнодумец, один из основателей Клуба Адского Огня.[12]

Со своего наблюдательного поста у окна миссис Хендерсон могла наблюдать, как возвращаются домой жители Эктона. Лишь без десяти шесть она наконец увидела Сару в черном пальто и шляпе. Дочь выглядела очень усталой. Миссис Хендерсон впустила ее и усадила у камина.

– Сейчас поставлю чайник, – заворковала она, ковыляя на кухню. – Я испекла кекс, совсем маленький кексик.

– Не стоило тебе хлопотать.

Сара подозревала, что ее рассказ разочарует мать, ведь та мечтает услышать не только о великолепных гостиных и дивно украшенных галереях, но и о каком-нибудь сказочно красивом и богатом юном отпрыске рода Донтси, этаком кентском мистере Дарси,[13] который с первого взгляда полюбил ее дочь и вскоре поведет к алтарю.

– А вот и чай, – сказала миссис Хендерсон, ставя поднос на столик у камина. – Как прошел день, дорогая?

– В общем, довольно утомительно, – глотнув чая, приступила к отчету Сара. – Около полудня прибыли экипажи, чтобы отвезти нас на вокзал. Все организовал мистер Керк, наш начальник.

– Надеюсь, тебе не пришлось платить? – заволновалась миссис Хендерсон. Она считала, что скромный заработок дочери вряд ли позволяет такие траты.

– Нет-нет, мама. Мистер Керк взял это на себя.

– А рядом с кем ты сидела?

Сара нежно любила мать, но ее повышенный интерес к мельчайшим подробностям порой начинал раздражать девушку.

– Рядом с мистером Керком, мама.

– Рядом с начальником, – горделиво кивнула мать. – Я забыла, дорогая, мистер Керк женат?

– Мама, у него четверо детей и он почти старик, ему, наверное, под пятьдесят, – Сара надеялась, что это остудит пылкую фантазию матери.

– А поезд? – допытывалась миссис Хендерсон. – Руководство Куинз-Инн, вероятно, зарезервировало для своих сотрудников целый поезд?

Она слышала о таких специальных корпоративных поездах, хотя самой ей не довелось в них путешествовать. Но быть может, такая честь выпала ее дочери? Об этом можно было бы упомянуть в беседе с соседкой, миссис Виггинс. Та любит похвастаться карьерой сына в компании «Метрополитен Рэйлуэй», хотя на самом деле он всего-навсего продает билеты на станции «Бейкер-стрит».

– Обычный поезд, – улыбнулась Сара, зная слабости матери и придерживая в запасе если не потрясающую, то достаточно выразительную деталь, – но мистер Керк зарезервировал нам три вагона первого класса.

– Три вагона первого класса, – благоговейно повторила мать. – Три!

– В пути, мама, мы опять говорили с мистером Керком об этой большой афере, которую скоро должны рассматривать в суде. В ближайшие дни мне придется очень много работать. Мы до самого Кална обсуждали, что еще надо успеть сделать.

– У Донтси, наверное, своя станция? – с надеждой спросила миссис Хендерсон. Как красиво звучало бы: «станция Калн, имение Донтси». И ее дочь, которая, беседуя с начальником, подъезжает туда в вагоне первого класса.

– Я слышала, что под строительство железной дороги отрезали немалый кусок принадлежащей им земли. Но сама станция в десяти минутах ходьбы от усадьбы.

– Надеюсь, вы не шли пешком? Сегодня такой сильный ветер, во всяком случае, у нас здесь. Для причесок это была бы просто катастрофа.

– Но тогда мы упустили бы возможность насладиться прогулкой по парку, – с улыбкой возразила Сара. – Он начинается прямо от станции и тянется на тысячи акров. И повсюду олени, такие стройные и нежные. Говорят, их в Калне сотни и водятся они там уже много веков.

Миссис Хендерсон удовлетворенно усмехнулась. Когда она произнесет «тысячи акров» и «сотни оленей», миссис Виггинс с ее «Метрополитен Рэйлуэй» будет посрамлена.

– А дом, Сара? Он и правда огромный, да?

Саре показалось, что ее мать представила себе здание раза в четыре больше Букингемского дворца.

– Нам не удалось осмотреть его весь, мама. Он очень большой. Говорят, комнат там по числу дней в году, а лестниц – по числу месяцев.

Миссис Хендерсон была потрясена. Триста шестьдесят пять комнат? Невероятно! А как же високосный год? Наверное, поперек одной из комнат сделаны раздвижные двери, и в високосном году их открывают – тогда получается триста шестьдесят шесть. Но она отвлеклась, а Сара тем временем продолжала рассказ:

– Мы прошли через два больших внутренних двора.

«Как мистер Донтси мог предпочесть этому великолепию скучные залы судебных заседаний?» – вздохнула про себя миссис Хендерсон.

– Прямо из второго двора мы поднялись в большой парадный холл, где стоял гроб мистера Донтси. Стены в холле обшиты панелями темного дуба и повсюду висят фамильные портреты. Раньше, в восемнадцатом веке, когда было построено здание, там размещалась столовая для слуг и стоял дубовый стол длиной, наверное, с нашу дорогу до шоссе.

– Сколько человек несли гроб? – Миссис Хендерсон подалась вперед, глаза ее заблестели от любопытства.

– Шестеро, мама. Два джентльмена из Куинз-Инн, двое из усадьбы и два члена семьи. Так сказать, представители всех сторон жизни мистера Донтси. Шли они медленно. Я, помнится, тогда подумала, что гроб, видимо, сделан из очень тяжелого дерева, ведь сам мистер Донтси был худенький. Они прошли через оба двора и повернули к фамильной часовне. А там случилось такое… – Сара на секунду замолкла.

Миссис Хендерсон не сводила с нее глаз.

– Олени. Представляешь, мама? Они словно знали, что происходит. Их было множество, может, тридцать или сорок. Они застыли ярдах в двадцати от похоронной процессии, словно провожая хозяина в последний путь. Один из наших сотрудников сказал мне, что еще никогда не видал такого почетного караула.

– Олени простояли так всю траурную службу? Они еще были там, когда вы вышли из часовни?

– Ну нет, – улыбнулась Сара, – на это у них терпения не хватило. Когда я оглянулась, входя в часовню, оленей уже не было. Они как будто сочли, что уже исполнили свой долг.

– А церковная служба? Расскажи, как она проходила.

Сара начала чувствовать себя жертвой инквизиции на допросе. Она откусила кусочек кекса и не спеша прожевала его.

– Да как обычно: «Я есмь воскресение и жизнь» и все такое, – небрежно ответила она, хотя всего второй раз в жизни посещала похороны. – Мистер Керк прочел один отрывок из Библии, брат мистера Донтси – другой. Викарий читал молитву о том, что неисповедимы пути Господни. Один из адвокатов у меня за спиной прошептал, что пути викария также неисповедимы.

Миссис Хендерсон укоризненно покачала головой.

– Мистера Донтси похоронили рядом с его отцом, – заканчивала рассказ Сара, – почти на самой вершине холма. Оттуда видны и дом, и парк с оленями, и площадка для крикета. Чудесное место для вечного упокоения.

– Народу в церкви было много? Человек пятьдесят? А может, все сто?

– Мне кажется, больше. По крайней мере, сотни полторы. Внутри все не уместились, и многим пришлось стоять у входа. Приехал даже молодой полицейский инспектор, по-моему, это очень любезно с его стороны. И лорд Пауэрскорт, которого наши бенчеры пригласили расследовать смерть мистера Донтси, тоже был там.

– А вдова, Сара? Миссис Донтси была очень печальна?

– Она была очень красива, мама. Траур ей к лицу. Она была в черной кружевной вуали (может, это и есть мантилья) и казалась очень загадочной.

– Сомневаюсь, что вдова должна выглядеть загадочной, – неодобрительно заметила миссис Хендерсон. – Меня учили, что у гроба следует горевать.

– Я стояла довольно далеко. А уже возле могилы произошел ужасно неприятный случай. Широкие ленты, на которых гроб опускают в яму, как-то неровно натянулись и начали соскальзывать. Казалось, гроб сейчас перевернется и рухнет крышкой вниз. Пока могильщики изо всех сил пытались выровнять его, все затаили дыхание. Но, к счастью, обошлось. Представь себе, мама, что было бы, если бы гроб мистера Донтси упал, да еще неправильно, не так, как полагается!

Миссис Хендерсон смотрела в горящий камин.

– Да, Сара, история жизни мистера Донтси похожа на притчу. Он плохо начал, шел не тем путем, и плохо кончил, упав замертво лицом в суп на банкете. В наш просвещенный век так не принято!

4

Вернувшись с похорон Донтси, Пауэрскорт обнаружил еще одну записку от Джонни Фицджеральда.

В ней был отчет о выполненном задании. Джонни посетил опаснейшие кварталы Ист-Энда, известные как Уайтчепел, и навел справки насчет Уинстона Ховарда. Этот профессиональный грабитель был осужден в результате неудачного выступления в суде защищавшего его Донтси и недавно вышел на свободу. По сведениям полиции, все время пребывания в неуютных стенах Пентонвиля Ховард копил злобу на своих адвокатов.

Джонни хвастался, что получал в школе награды за свой почерк. Очень может быть. Но видимо, годы потребления мерсо и помероля, шабли и шардоне, бордо и божоле, муската, арманьяка и прочих излюбленных Джонни напитков не прошли для него бесследно. Некоторые буквы и слова было просто не разобрать. К тому же, вероятно, свою роль сыграли и многочасовые наблюдения за птицами – массивный немецкий бинокль, которым Джонни так гордился, не мог не повредить ему запястья. К концу страницы и на обороте листка послание стало еще невнятнее.

Джонни писал, что в Уайтчепеле нынче худо. Или не «худо», нет, конечно нет – «чудо». Как? Чудо в Уайтчепеле?

Пауэрскорт продолжал читать.

В настоящее время, писал Джонни, криминальный район столицы оккупирован крестоносцами Армии спасения. Они неустанно несут истину и спасают души. На одном из озаряющих тьму неверия собраний («по твердо гарантированной милости Господней», как выразился Джонни) во время проповеди свершилось массовое очищение душ. Грешники Уайтчепела толпились в очереди, дабы, покаявшись, прильнуть к груди Отца небесного. И среди них, с изумлением прочел Пауэрскорт, был не кто иной, как Уинстон Ховард, грабитель и постоянный обитатель каталажек Его Величества. Столь велико было чудесное преображение, что Ховард обратил в свою новую веру почти четверть населения Хай-стрит. А самому Джонни накануне едва удалось скрыться от донимавшего его увещеваниями проповедника, да и то лишь купив четыре экземпляра еженедельного бюллетеня Армии спасения. Таким образом, делал вывод Джонни, Ховард сейчас никак не склонен к насилию над какой-либо Божьей тварью – по крайней мере, пока Армия спасения держит его в своих жестких объятиях.

С последним абзацем Пауэрскорт бился долго. Даже леди Люси, опытный специалист по расшифровке почерка Джонни, была озадачена. Джонни отправлялся наблюдать каких-то «вьюнков», или «вьюрков», или же «воронков» (совершенно неразборчиво!), которые в это время года слетаются на мелководье… в Эссексе? Сассексе? Уэссексе?

Пауэрскорт расстроился, опасаясь, что Джонни застрянет там надолго. Однако заключительная фраза письма обнадеживала: Джонни обещал появиться в Лондоне послезавтра и еще раз выражал уверенность в том, что кто бы ни был убийцей Донтси, это не Уинстон Ховард.

На следующее утро в столовой на Манчестер-сквер происходил довольно странный прием гостей. У стола стояли только три стула, все остальные отодвинули к стене. На столе в виде циферблата лежали карточки с крупными размашистыми надписями: «9-10 утра», «10–11», «11–12», то есть все часовые промежутки рабочего дня вплоть до «7–8 вечера». У стола стояли лорд Пауэрскорт, старший инспектор Джек Бичем и юный сержант Ричард Гибсон в мешковатой полицейской форме. В центре стола высилась груда полицейских отчетов о беседах с обитателями Куинз-Инн и два блокнота с записями Пауэрскорта. Дополняли картину три пары ножниц.

Старший инспектор Бичем изложил план действий:

– Мы очень благодарны вам за приглашение, лорд Пауэрскорт. Нам предстоит рассортировать добытые сведения, – кивнул он на стопку бумаг. – Здесь все, что нам удалось выяснить. Стенограммы допросов сделаны и расшифрованы отлично. Думаю, сержант Гибсон даст фору любой из тех молодых особ, что украшают собой лондонские офисы. Мы будем действовать так: если отчет касается событий между восемью и девятью, кладем его сюда, – указал Бичем возле соответствующей карточки.

Пауэрскорт, заметив его обкусанные ногти, понял, что старший инспектор явно нервничает в последнее время.

– А если, – продолжал Бичем, – убитого видели в течение дня дважды, то мы попросту вырезаем часть отчета, которая касается более поздней встречи, и кладем ее к нужной карточке. Не думаю, что это займет много времени.

Все трое знали, что работать с хронологически рассортированным материалом будет гораздо проще. Груда отчетов постепенно уменьшалась, и картина последних часов жизни Донтси складывалась прямо у них на глазах.

– Восемь тридцать утра. По информации привратника, Донтси входит в Куинз, – сообщил старший инспектор.

– Восемь сорок. Он входит в офис и здоровается с секретарем, – возбужденно прозвенел голос сержанта.

– Восемь сорок пять. Донтси встречается с Эдвардом в своем кабинете, и они обсуждают предстоящий процесс о мошенничестве, – вступил Пауэрскорт, невольно подумав о том, скольких усилий стоило Эдварду это сообщение.

– Десять пятнадцать. Разговор с клерком по поводу вновь поступивших дел, – продолжил хронику старший инспектор.

– Десять сорок пять. Донтси отправляется в офис Вудфорда Стюарта на совещание по делу о мошенничестве.

– Двенадцать тридцать. Вместе со Стюартом он выходит из ворот Куинза и отправляется на ланч в ресторан клуба «Гаррик».[14] Они возвращаются вскоре после двух.

Стопки возле карточек росли, но основная часть стенограмм пока еще оставалась в центре стола. По-видимому, понял Пауэрскорт, больше всего сообщений приходится на собравший чуть ли не всех юристов Куинза банкет. Сражение с кипой бумаг продолжалось. Особого внимания требовала информация обо всем, что происходило после пяти вечера, – медики не смогли точно определить срок действия яда, но полагали, что Донтси не мог быть отравлен раньше этого часа.

– Десять минут шестого, – произнес сержант, уже доложивший, что с половины пятого Донтси был в библиотеке, где подыскивал прецеденты[15] для дела о мошенничестве. – Возвращается в свой кабинет. Чай с Эдвардом и снова обсуждение дела о мошенничестве. Эдвард уходит от Донтси, который еще не переоделся к торжественному ужину, в пять сорок пять.

– Шесть часов. Донтси, уже во фраке, направляется к казначею выпить бокал вина перед банкетом. – Старший инспектор положил очередной отчет к нужной карточке и выровнял стопку.

– Тут есть два интересных сообщения, сэр. – Сержант взволнованно разглядывал листки в своих руках. – Примерно в пять сорок пять на лестнице возле офиса Донтси видели какого-то человека. Другой свидетель заметил его там же вскоре после шести. По их словам, это был мужчина среднего роста, телосложение худощавое, волосы каштановые, возраст около тридцати. Свидетель помнит, что незнакомец ему улыбнулся, но ничего не сказал.

– Кто ж это, черт побери, мог быть, а? Как вы думаете, Пауэрскорт? Странно ведь, что в такое время по Куинзу болтается какой-то чужак?

– Убийца? – спокойно начал вслух размышлять Пауэрскорт. – Худощавый убийца с каштановыми волосами подсыпал яд в чай Донтси или в его джин, портвейн, херес, а адвокат пригубил какой-нибудь из этих напитков еще у себя в офисе? Но у нас ведь нет никаких сведений о том, что незнакомец заходил в кабинет Донтси, не так ли, сержант?

– Так точно, сэр. У нас вообще нет данных о промежутке времени между уходом Эдварда из кабинета в пять сорок пять и началом седьмого, когда Донтси, по словам Скотта, его коллеги с другого этажа, направлялся к апартаментам Бартона Сомервилла.

Порывшись в груде отчетов, сержант вытащил нужный лист.

– Я сразу не связал это сообщение с таинственным посетителем, сэр, но, наверно, здесь тоже идет речь о нем. Привратник у ворот запомнил какого-то джентльмена, уходившего из Куинза приблизительно в десять минут седьмого. Если идти быстрым шагом, то дойти от кабинета Донтси до ворот можно как раз минут за десять. Привратник сказал неизвестному: «Всего хорошего, сэр!», а тот только кивнул в ответ. Интересно, почему это он ни разу рта не раскрыл?

– Может быть, он иностранец? Или говорит на диалекте? – предположил Бичем.

– Или у него ангина? – продолжил Пауэрскорт. – Или он вообще немой? Да нет, то и другое весьма сомнительно.

– А вы не думаете, сэр, что неизвестный мог приходить в связи с банкетом? – выдвинул свою версию сержант. – Например, выяснять что-нибудь насчет поставок?

– Если бы его визит касался поставок, – решительно отверг эту гипотезу старший инспектор, – то он отправился бы на кухню или даже в банкетный зал, но никак не в кабинеты юристов.

– А если это кто-то из клиентов Донтси? Клерк не заметил этого таинственного визитера?

– Нет, сэр.

Когда они закончили, самая большая стопка возвышалась возле карточки «7–8 вечера». Именно в это время участники банкета превратились в свидетелей убийства.

– Готово! – объявил старший инспектор за полчаса до полудня. – Теперь сержант Гибсон напечатает нам эту хронику. Я прослежу, лорд Пауэрскорт, чтобы вам завтра утром доставили копию.

Пауэрскорт велел подать в столовую кофе с бисквитами.

– Джентльмены, – сказал он, – мы отлично поработали. Но к сожалению, мне пока так и не удалось опросить целую группу очень важных свидетелей: дворецкого и обслуживавших банкет официантов. Дворецкий болеет, а без него и официантов не собрать, тем более что половину из них наняли со стороны специально для этого торжества.

– Да, лорд Пауэрскорт, – кивнул Бичем. – Но дворецкий на днях должен выйти на работу. Хотите принять участие в его допросе?

– С удовольствием, – поблагодарил Пауэрскорт. – И вот что я хочу предложить. Неплохо бы поговорить с дворецким и официантами прямо в парадном зале. Пусть каждый из них вспомнит свою роль на банкете. В Куинзе, оказывается, существует комиссия по снабжению. Вчера я побеседовал с ее главой о том, как доставляются, готовятся и подаются блюда. И его рассказ позволяет сделать важный вывод. – Пауэрскорт прервался, чтобы сделать глоток кофе. – Отравить мистера Донтси на банкете было бы чрезвычайно сложно, практически невозможно.

Пауэрскорт встал и придвинул стоявшие у стен стулья обратно к столу. Потом он знаком попросил сержанта переложить куда-нибудь бумаги и достал из громадного буфета несколько бокалов и две чашки для бульона.

– Вообразим, джентльмены, что эта столовая – парадный зал Куинза, а этот стол – тот самый, за которым сидел Донтси. Там, – махнул рукой Пауэрскорт, – перпендикулярно нашему тянутся три длинных стола, за которыми разместились остальные. Старший инспектор, можно попросить вас сыграть роль мистера Донтси? Сержант, а кем вы предпочитаете стать: соседом Донтси или одним из официантов?

Сержант смущенно хихикнул.

– Не очень-то мне охота, сэр, сидеть рядом с падающим замертво мистером Донтси: того гляди, станешь главным подозреваемым. Лучше я, если можно, буду официантом.

Пауэрскорт наскоро сервировал место старшего инспектора (салфетка под тарелки, два комплекта ножей и вилок, несколько ложек, нож для сыра) и вручил две бульонные чашки сержанту.

– Как сообщил мой консультант, при обслуживании пирующих еду и напитки доставляют с разных сторон. Кушанья прибывают отсюда, – отвел Пауэрскорт сержанта к дальней стене столовой, – по коридору, идущему из кухни. Пожалуйста, постойте здесь, сержант, и не подавайте суп, пока я не скажу. А вот напитки… – отыскав за буфетом несколько пустых бутылок и взяв по одной в каждую руку, Пауэрскорт отошел к двери, – напитки прибывают с противоположного конца зала, из помещения, которое у нас в Кембридже называли кладовкой. Белое вино, охлажденное и, как правило, уже откупоренное, подают в бутылках. Красное же перед подачей на стол разливают в старинные хрустальные графины, которыми бенчеры Куинза очень гордятся. Впрочем, красные вина нас не интересуют, ибо Донтси умер раньше, чем их подали. Бутылки ставят здесь – на скамье у стены позади почетного стола, прямо под портретами Гейнсборо. Приближаться к этой скамье дозволено лишь официантам (любого другого заподозрили бы в намерении похитить знаменитое вино и немедленно изгнали). Итак, будь злоумышленником лакей, у него была бы возможность добавить в открытую бутылку яд, но при этом – никакой гарантии того, что отравленное вино достанется намеченной жертве. Другой официант мог подхватить бутылку с ядом и налить из нее вина кому угодно. Сейчас я вам это продемонстрирую.

Старший инспектор улыбнулся. Сержант терпеливо держал в руках бульонные чашки, полные воображаемого супа. Пауэрскорт выглянул, убедился, что в холле пусто, вышел и тут же вернулся.

– Итак, представьте, джентльмены, что я – преступник и по пути от кладовки в конец зала успел добавить в бутылку яд. Однако не все гости выпивают вино одновременно. Возможно, мистер Донтси еще не опорожнил свой бокал или ему только что подлил вина другой официант. Предположим, в моей бутылке лишь один стакан отравы. Но мистеру Донтси подливать не нужно, а меня подзывает сидящий через два стула от намеченной жертвы казначей. И что же? Я убиваю не того?

Старший инспектор, округлив глаза, смотрел на Пауэрскорта.

– Боже мой, Пауэрскорт, вы полагаете, что Донтси погиб случайно, а убить хотели другого бенчера?

– Нет, – после некоторой паузы сказал Пауэрскорт, – сам не знаю почему, но я так не думаю. Кстати, та же проблема возникла бы с супом. Его разливают в кухне, а потом процессия из полудюжины лакеев, держа по чашке в обеих руках, несет их к столу. Допустим, вам, – Пауэрскорт сделал знак сержанту-официанту выйти вперед, – каким-то образом, например, с помощью некого хитроумного устройства в рукаве, удалось на ходу бросить яд в одну из порций. Но шансов, что этот борщ достанется мистеру Донтси, очень мало. А что вам делать, если перед ним уже поставили его суп? Унести отравленный борщ обратно в кухню? Вас развернут на полпути и отправят обратно к гостям. Итак, подсыпать яд на банкете – дело рискованное.

– Если вы правы, лорд Пауэрскорт, – сказал старший инспектор, – то ядом Донтси угостили заранее. Либо в его кабинете, либо когда он пришел к казначею выпить бокал вина перед банкетом.

– Вероятно, придется подождать с выводами, пока мы не опросим официантов.

Пауэрскорт открыл дверцы буфета, чтобы поставить на место чашки, как вдруг его осенило.

– Джентльмены, у меня появилась безумная идея. Ведь человек, который не знает, что готовится преступление, мало что замечает. Так почему бы нам не организовать повторный банкет, точно такой же, как предыдущий, включая блюда и напитки. Думаю, в Куинзе могут себе это позволить. Какой-нибудь актер исполнит роль Донтси, и мы тут же допросим каждого свидетеля. Возможно, это поможет им припомнить все детали.

– А убийца сочтет, что мы думаем, будто Донтси отравили на банкете. – догадался Бичем.

– И это будет нам на руку, – широко улыбаясь, подтвердил Пауэрскорт. – Зачем ему знать о нашей уверенности в том, что яд мистеру Донтси дали где-то в другом месте.

На следующий день Пауэрскорт шел по парку Кална к огромному дому Донтси. Сыпал мелкий дождик. Олени настороженно глядели на незнакомца, словно сомневаясь в его праве бродить по усадьбе. Но в кармане у гостя лежал своеобразный пропуск – приглашение на чай от вдовы Донтси, вежливо ответившей на его письмо. По ее просьбе Пауэрскорт вошел в усадьбу не через главные ворота и парадный вход, у которого неделю назад собирались приглашенные на похороны, а просто постучал в небольшую выкрашенную зеленой краской дверь слева от ворот. Молодой лакей провел его в скромную гостиную, где жарко пылал камин.

Пауэрскорт испытал разочарование. Калн был одной из тех английских усадеб, от которых ждешь помпезности и великолепия: огромные гостиные с массивными люстрами, висящие повсюду картины старых мастеров, французскую резную мебель на лоснящемся дубовом паркете, увешанные фламандскими гобеленами галереи, залы с расписными плафонами. Однако комната оказалась небольшой, на полу лежал фабричный ковер, а на стенах вместо Рафаэля висели лишь офорты с его картин. Пауэрскорта встретила миссис Элизабет Донтси – эта высокая, стройная женщина с нежнейшей белой кожей и ясными светло-карими глазами даже в трауре была очень элегантна.

– Вам, вероятно, кажется, что вы не туда попали, лорд Пауэрскорт? – произнесла она, поднимаясь со стула и протягивая руку для рукопожатия. – Большинство людей, войдя сюда, испытывают подобные чувства. Чуть позже я вам все объясню.

Пауэрскорт подумал, что перед ним самая прелестная женщина из всех, что ему доводилось видеть. Донтси, похоже, был знатоком женской красоты.

– Предвкушаю услышать нечто интересное, – поклонился детектив, усаживаясь у камина напротив хозяйки. – Но прежде всего, миссис Донтси, хочу выразить вам искреннюю благодарность за то, что вы согласились принять меня после постигшей вас столь недавно трагической утраты.

– Не стоит благодарности, – любезно возразила Элизабет Донтси. – Вы написали, что я могу помочь вам. Скажите же скорей, чем именно?

Пауэрскорт секунду помедлил:

– Дело в том, миссис Донтси, что бенчеры Куинз-Инн попросили меня расследовать обстоятельства кончины вашего супруга.

– И как вам показалось, легко ли иметь с ними дело? – живо перебила его миссис Донтси. – Я слышала, что это не так.

Пауэрскорта удивило, что в тоне новоиспеченной вдовы нет скорбных ноток – лишь изящная светская легкость. Впрочем, быть может, Элизабет Донтси из тех людей, что всегда говорят то, что думают. А может, со смертью королевы Виктории, которая сорок лет носила траур по мужу, просто изменились нравы.

– Вы имеете в виду бенчеров? – улыбнулся Пауэрскорт. – Что ж, вы правы, мне попадались и более приятные клиенты. – «Да с любым из убийц общаться было легче, чем с Бартоном Сомервиллом и его сотоварищами», – мог бы добавить он. – Но цель моего визита не связана с бенчерами. У меня к вам две просьбы, миссис Донтси. Во-первых, я хотел бы повидаться с вашим семейным поверенным. Это может быть полезно для следствия.

– О разумеется, лорд Пауэрскорт. Его зовут Мэтью Планкет, фирма «Планкет, Марлоу и Планкет» на Бэдфорд-стрит. Я напишу ему записку с просьбой принять вас и ответить на все вопросы.

– Благодарю, – сказал Пауэрскорт, пытаясь представить, какого возраста этот Мэтью Планкет. – Мне нужно как можно больше узнать о покойном. – Ему казалось, что слово «покойный» звучит нейтральнее, нежели «жертва», и тем более «убитый». – Пока что я ознакомился лишь с его профессиональной деятельностью, однако, думаю, вам прекрасно известно, что юристы не склонны к откровенности. Такое ощущение, что это качество отпускается им по каплям, как очень дорогое лекарство. Я же должен представить полную картину произошедшего и очень рассчитываю на вас.

Элизабет Донтси сразу погрустнела. Голос ее стал глуше, в нем не осталось ни следа иронии.

– Быть может, вы скажете, лорд Пауэрскорт, какое впечатление у вас уже сложилось? А я постараюсь дополнить его, насколько сумею.

Пауэрскорт помолчал, внимательно посмотрев на нее.

– Мистера Донтси можно охарактеризовать как натуру переменчивую, – осторожно начал он, – во всяком случае, именно такой вывод я сделал, поговорив с его коллегами. Он был человеком необычайно талантливым и мог блистательно выступить в суде, поразив всех своим красноречием. Но блеск этот, как часто случается, имел оборотную сторону. Иногда вдохновение покидало вашего супруга, и он терпел обидные неудачи. Разумеется, выигрывал он гораздо чаще, но такие срывы не шли на пользу ни его карьере, ни гонорарам. А ведь он мог бы зарабатывать не хуже других, вполне профессиональных, но менее одаренных юристов.

Пауэрскорт снова взглянул на вдову. Миссис Донтси держалась превосходно, и он продолжил:

– Думаю, ваш супруг был очень приятным человеком. Он нравился людям, и в Куинзе все его любили. Однако, хотя об этом никто не обмолвился, у меня создалось ощущение, что в его жизни была какая-то тайна, которую он скрывал от всех.

Элизабет Донтси снова улыбнулась:

– Знаете, лорд Пауэрскорт, все, что вы сейчас сказали об Алексе, подходит и к этому дому. Большинство помещений здесь закрыто уже много лет. Но моя реплика неуместна. По-моему, ваша характеристика совершенно справедлива. Мой муж ведь и дома был таким. Бывали дни – его черные дни, как он их называл, – когда ему не хотелось разговаривать даже со мной.

Опершись подбородком на сплетенные пальцы, с глазами, опущенными долу, миссис Донтси выглядела еще прелестнее.

– Да, иногда Алекс был замкнут, – тихо, будто боясь разбудить уснувшего навеки мужа, заговорила она. – Даже на десятом году нашего брака мне иногда казалось, что он не подпускает меня к себе близко, а сам порой словно где-то витает. Алекс верил в Бога, что сейчас редкость. Он всегда был очень приветлив со слугами. Несмотря на личную неприязнь к Гладстону,[16] он поддерживал либералов. А еще страстно любил крикет. Одного из его предков во времена Французской революции сняли в Дувре с корабля, на котором он намеревался отвезти свою команду на матч в Париж. Вы можете представить красивые подачи и виртуозные пасы битой в саду Тюильри или Булонском лесу, а рядом, на Гревской площади, отрубленные гильотиной головы? – Вздохнув, она добавила: – И еще Алекс очень любил детей.

Пауэрскорт понял, что супруги Донтси были бездетны и это омрачало их брак. Он представил себе, как отчаянно они переживали, что лишены главной составляющей семейного счастья.

В глазах Элизабет Донтси стояли слезы. Пауэрскорт почувствовал, что должен немедленно сменить тему, иначе разговор придется закончить. Однако она взяла себя в руки.

– У нас не было детей, лорд Пауэрскорт. Это было очень тяжело для нас обоих. Алекс мечтал, чтобы Калн перешел его сыну, а не кому-нибудь из племянников. Впрочем, теперь это не важно, совсем не важно.

– А спортом ваш супруг увлекался, миссис Донтси? Охотой, рыбной ловлей?

Пауэрскорт задал этот вопрос только потому, что хотел как можно скорее увести разговор от темы детей.

– Нет-нет! – Слезы ее высохли. – Он часто цитировал афоризм Оскара Уайльда о том, что сельский сквайр во время охоты на лис – это тот, кого неприлично назвать, в азартной погоне за тем, что невозможно есть. Алекс очень любил Италию, но не туристические центры (кроме Венеции, которую он обожал), а небольшие старинные города, такие, как Кремона, Урбино, Феррара, Парма.

– А вам известно, что Куинз-Инн полнится фантастическими слухами о причудливых эстетических вкусах вашего мужа?

– Жажду их услышать! – улыбнулась миссис Донтси.

– Сильнее всего Куинз шокировало то, – улыбнулся Пауэрскорт в ответ, – что мистер Донтси сгоряча спрятал творения старых мастеров в подвал и развесил на стенах работы современных французских живописцев, так называемых импрессионистов. Более того, высказывались предположения – о, я, кажется, уже усвоил стиль судебных заседаний, – что он хотел заменить дубовые панели обоями, созданными по рисункам Уильяма Морриса и других современных мастеров декоративно-прикладного искусства.

Просияв очаровательной улыбкой, Элизабет Донтси восхищенно сложила ладони:

– Какая прелесть! Я в восторге, лорд Пауэрскорт. Однако увы, на самом деле все гораздо прозаичнее. Некоторые старинные картины действительно сняты со стен – по настоятельной рекомендации одного очень знающего молодого специалиста из Национальной галереи, который сказал, что воздух наших залов сыроват для холстов и их нужно перевезти в более подходящее место. Думаю, мы и по сей день продолжаем платить немалые суммы за их хранение. Что касается деревянных панелей, то в них оказался какой-то вредоносный жучок, и они сейчас на реставрации. Ах, эта скучная реальность!

Принесли чай на дорогом серебряном подносе.

– Кусочек торта, лорд Пауэрскорт? – Изящные руки миссис Донтси протянули ему тарелку с шоколадным тортом. – Знаете, есть еще нечто, что вам, пожалуй, стоит знать, и без чего Алекса, его душу, не понять. Хотя и не знаю, поможет ли это в вашем расследовании. Речь идет о его кровной связи с этой усадьбой, в которой он родился, был крещен, вырос и похоронен. Представьте, что вы живете в Чэтсворте или Блэнхейме.[17] Вас окружает такая старина, такая красота и роскошь, что через некоторое время вы перестаете их замечать. Но все это становится вашей неотъемлемой частью (или, быть может, наоборот, вы становитесь частью всего этого). Здесь, в Калне, живут души прежних поколений Донтси, которые ждут и жаждут приветствовать Донтси будущих. Алекс был необычайно сильно привязан к своему дому. Даже уезжая туда, где он любил бывать – на итальянские озера, например, или в Венецию, – он постоянно думал о Калне. Мне кажется, он мысленно сравнивал великолепные дворцы и их сокровища с тем, что ждало его дома, и я знаю, чтó он предпочел бы. Даже если его не было здесь всего лишь день, он просто сиял, когда шел к дому. Вы можете понять подобные чувства, лорд Пауэрскорт?

– Да, могу, – кивнул Пауэрскорт.

Ему вспомнился родительский дом: просторная гостиная, где летом танцевали до рассвета, каменные узорные ступени, ведущие к большому фонтану, озеро с кувшинками, сине-зеленые волны холмов Уиклоу[18] на горизонте, всадники в алых куртках, выезжающие на охоту свежим морозным утром. Он вспомнил похороны родителей, невыносимую тяжесть утраты, то, как горе заставило осиротевших членов семьи бежать в холодный и равнодушный Лондон…

– Я вырос в сельском поместье в Ирландии, – пояснил он, – конечно, не таком роскошном, как Калн. Но у ирландских усадеб, возможно, вы знаете, свое, особое очарование.

– Да-да. Однако же, простите, лорд Пауэрскорт, время идет, уже темнеет, а вам, вероятно, хотелось бы осмотреть дом? Все, кто появляется здесь впервые, мечтают об этом. Правда, многие помещения не используются уже десятки лет, но наш дворецкий Маршалл покажет вам все. Он не особенно разговорчив, зато знает здесь каждый уголок. Я не предлагаю вам пройтись по дому самостоятельно – тут можно заблудиться. В прошлом году это случилось с гостившей у нас парой, их нашли лишь через несколько часов. А потом заходите ко мне попрощаться.

Вечером Пауэрскорт сказал леди Люси, что эта экскурсия – одно из самых сильных и странных впечатлений в его жизни.

Во многих залах были закрыты ставни или плотно занавешены окна, и там царил сумрак. В других стекла покрывала вековая пыль и паутина. Фонарь дворецкого выхватывал из темноты то мраморную облицовку огромного камина, то нимфу или пастушка на гобелене. Звук шагов по дубовым половицам приглушали ветхие ковровые дорожки. На стенах плясали гигантские тени.

Дворецкий провел гостя через три длинные галереи, две из них украшали несколько рядов картин, одну – шпалеры ручной работы. В столовой угадывались очертания обеденного стола размером с площадку для крикета. В полутемных спальнях стояли громадные кровати под балдахинами, на которых могли бы заночевать целые семьи. Мелькали гостиные, гардеробные, туалетные комнаты, будуары, кабинеты. Свет фонаря, качаясь среди бесконечных книжных стеллажей, тревожил предков на портретах и крыс за плинтусом. Массивная зачехленная мебель напоминала корабли в тумане. И повсюду идущих преследовали взгляды представителей рода Донтси: Донтси в парадных мундирах и официальных одеяниях на больших холстах, Донтси на миниатюрах эпохи Якова I, дамы из клана Донтси в изумрудных шелках или алом бархате – бесчисленные Донтси, взирающие на будущее, которого им никогда не узнать.

Порой слышался быстрый шорох маленьких лапок, – видимо, мыши испуганно удирали в поисках прибежища на другие этажи. Луч фонаря вдруг падал на фрагмент причудливого потолочного узора, тут же вновь пропадавшего во тьме. Тянулись ряды статуй, обнаженных или облаченных в мраморные драпировки, – бесценных античных статуй, часть которых, возможно, была куплена как греческие, хотя на самом деле они были изготовлены в Болонье или Флоренции. Со стен поблескивали стеклянные глаза несчетных оленьих голов. На миг в скользнувшем свете фонаря победно вспыхнули тускло мерцавшие по стенам громаднейшей кухни медные кастрюли. Кое-где воздух стоял такой затхлый, будто туда десятилетиями никто не заходил. Некоторые часы еще шли, отбивая четверти часа и наполняя пустынные залы гулким, постепенно тающим перезвоном.

– Подвалы, сэр, вас вряд ли заинтересуют? – впервые подал голос Маршалл, когда они спускались по очередной дубовой лестнице, покрытой грубой потертой циновкой.

Пауэрскорт тут же представил колыхание зловещих теней на сводах, острые углы сваленной за ненадобностью мебели, липнущие к лицу лохмотья паутины, пыль, запах плесени и запустения.

– Вы совершенно правы, Маршалл, большое вам спасибо, – сказал он и отправился к Элизабет Донтси.

Еще раз горячо поблагодарив хозяйку за гостеприимство, он сказал, что ее тонкое понимание характера мужа наверняка поможет ему в расследовании. Миссис Донтси в ответ пригласила навестить ее снова, если это понадобится, и протянула на прощанье руку. Он осторожно сжал прохладную ладонь. Рукопожатие с ее стороны было не по-женски твердым, при этом Пауэрскорт почувствовал в нем (или это ему лишь почудилось?) нечто большее, чем обычную любезность. В общем, ему было о чем поразмыслить по дороге на станцию. Он чувствовал, что вскоре у него возникнет настоятельная, быть может, даже жизненная необходимость вернуться в Калн и снова пожать руку его хозяйке – он не мог избавиться от мыслей о детях, которых в Калне не было.

5

«Придет или не придет?» – гадал Эдвард. Взгляд его опять скользнул по циферблату. Она запаздывала на пять минут. А он все пытался представить себе, как поведет ее по залам Собрания Уоллес на Манчестер-сквер, знаменитого хранилища картин, мебели и старинного оружия. Днем раньше он послал Саре Хендерсон записку с приглашением вместе посетить этот музей в субботу, в три часа дня. Она заглянула к нему перед уходом и сказала, что это будет просто замечательно.

Пауэрскорт благословил Эдварда на это свидание и взял с него слово, что они с Сарой непременно зайдут к нему на чай в дом номер восемь на той же Манчестер-сквер. Он сказал, что недавно купил новую пишущую машинку и хотел бы показать ее настоящему специалисту.

Сара вовсе не собиралась опаздывать. Однако миссис Хендерсон, едва дочь оделась, объявила, что у нее кончились пилюли. Правда, она тут же добавила, что потерпит свои страшные боли до понедельника, но – если бы у Сары все же нашлось время сходить за нужным лекарством сейчас… Конечно, когда речь шла о здоровье матери, Сара могла нарушить любое обещание. Спеша, волнуясь, задыхаясь и поминая недобрым словом сестру и брата, которые взвалили на ее плечи заботы о больной матушке, она побежала к аптекарю, однако как ни торопилась, потратила пятнадцать минут на дорогу туда и столько же обратно. Мать тут же заметила, что Сара уже опоздала и, наверное, теперь нет никакого смысла ехать. Кто же станет ждать так долго? Не лучше ли остаться дома, отдохнуть, почитать вслух какой-нибудь воскресный еженедельник? Ласково улыбнувшись, Сара заверила мать, что время для этого у них еще найдется, и упорхнула.

Может возникнуть вопрос, почему же она нарушила свой принцип не общаться с коллегами вне службы и согласилась на свидание с молодым, хотя и очень молчаливым, юристом из Куинза? Это нетрудно объяснить. Сара решила, что в колледже ее предупреждали об опасностях, исходящих от мужчин в возрасте, женатых и с детьми, а Эдвард ни под одну из этих опасных категорий не попадал. Ну и вообще он же такой безобидный.

После пятнадцати минут ожидания Эдвард начал серьезно волноваться. «Еще пять минут, и я ухожу», – решил он. Но назначенный срок подошел и прошел, а юноша оставался на месте. В Куинзе ходили слухи (правда, ничем не подтвержденные, а значит, не давшие бы патронам Эдварда оснований использовать их как свидетельство в суде), что мать Сары тяжело больна и, как многие в ее положении, склонна к капризам.

Прошло полчаса. Уходить было очень обидно, тем более что Эдвард явился в музей за два часа до назначенного времени, чтобы подготовиться к свиданию. Он внимательно выслушал историю коллекции и самых знаменитых картин, причем, к собственному удивлению, даже осмелился дважды задать вопрос по поводу одной из композиций Фрагонара. Сейчас он занимал себя тем, что украдкой поглядывал на дом Пауэрскорта и пытался представить, что там происходит. Возможно, сегодня ему покажут и второго из близнецов. Вот только что о нем сказать?

– Простите, Эдвард, я так виновата! – наконец услышал он, и запыхавшаяся Сара протянула ему руку. – Как я рада, что вы меня дождались.

Всю дорогу она гадала, как они будут общаться, ведь Эдвард не отличался разговорчивостью и даже на свидание пригласил ее запиской. Однако, к удивлению Сары, юноша заговорил:

– Присядьте, пожалуйста, – сказал он, подводя ее к скамье у входа. – Вам надо отдышаться, а картины мы посмотреть успеем.

Сара была просто изумлена. В Куинз-Инн от Эдварда за целый день, а то и за неделю не слыхивали и десятка слов подряд. А сейчас он произнес такую длинную фразу…

– Вы уже бывали тут раньше, Эдвард? Знаете что-нибудь об этой галерее?

Ему потребовалось время, чтобы собраться с мыслями.

«Интересно, он прикидывает, сколькими фразами ограничиться сегодня, или полагает, что мы будем любоваться живописью в полном молчании?» – промелькнуло в голове у Сары.

– Галерея названа в честь сэра Ричарда Уоллеса. Он внебрачный сын и наследник четвертого герцога Хартфорда, – отчеканил Эдвард. – Все Хартфорды были коллекционерами. Уоллес умер. Оставил все жене. Жена прожила еще семь лет. Была известна пристрастием к черным сигарам. Завещала все государству. Не сигары, а все картины и предметы искусства. Теперь это музей.

Сару особенно впечатлили черные сигары. Где только он выискал эту информацию? Впрочем, помощник юриста докопается до чего угодно.

– Ну что ж, пойдемте? Только уж вы ведите меня, Эдвард.

Он не знал, бывала ли Сара в подобных местах раньше, и планировал показать ей наиболее эффектные и интересные для новичка полотна. Оружие он решил проигнорировать, а мебель оставить под конец. Ему до смерти надоели шкафы, шкафчики, секретеры, комоды и трюмо.

Они прошли через холл в бывшие покои хозяйки.

– Посмотрите, – зашептал он, – какой драматичный сюжет. Французский романтизм. Художник Делакруа. Картина называется «Казнь дожа Марино Фальеро».

Перед ними был внутренний двор великолепного дворца. На высокой беломраморной лестнице толпились богато одетые вельможи. Мавр с оранжевой лентой нахмурился, будто в ожидании больших неприятностей. На верхней ступеньке стоял сенатор, подняв окровавленный меч. У подножия лежало обезглавленное тело.

– А почему этому бедняге отрубили голову? – спросила Сара.

– Венецианский дож – правитель конституционный. Как наш английский король Эдуард. Власть его ограниченна. Но дож Фальеро хотел отменить конституцию и стать тираном. Придворные раскрыли его интриги. Ему отрубили голову. У Байрона есть стихи об этом. Байрону нравились кровавые сюжеты. Живописец, видимо, читал его стихи. Сам он тоже любил изображать трагические сцены. Может, даже больше, чем Байрон.

От такой длинной речи у Эдварда на лбу выступили капельки пота. Сара даже забеспокоилась, не повредит ли такая разговорчивость его здоровью.

– Теперь посмотрим что-нибудь более мирное о той же Венеции.

И Эдвард направился в гостиную, где висели два огромных холста Каналетто с видами на канал Джудекка. Первое изображало панораму от устья канала в сторону здания Таможни и церкви Сан Джорджо Маджоре, шедевра Палладио, второе – от ступеней этой церкви к устью. Сияла зеленоватая вода, по голубому небу тянулись пушистые облачка, крытые гондолы перевозили купцов и тюки товаров, куда-то уплывали парусники, на причалах группы венецианцев обсуждали свои дела. Великие символы Венеции, Дворец дожей и большой барочный купол собора Санта Мария делла Салюте, служили своеобразными ориентирами. И такой безмятежный покой излучали оба пейзажа, словно Венеция веками жила в добром согласии со всем миром и так будет вечно.

Сара осторожно тронула Эдварда за локоть.

– Как красиво! – восхищенно вздохнула она. – Мне захотелось побывать в Венеции. А вам?

Он кивнул.

– Какой-то богатый англичанин купил эти полотна Каналетто и привез их домой, словно фотографии с курорта, только цветные, – сказал он.

Эдвард надеялся, что Сара не догадается, почему он показывает ей ту или иную картину. Пожелай она остановиться перед Ватто или Грёзом, он просто растерялся бы. Сейчас он подвел ее к Фрагонару.

– «Качели», – тихо пояснил Эдвард. – Фрагонар. Французский живописец восемнадцатого века.

На фоне густой, пышной листвы взлетала на качелях юная кокетка, вся в волнах розового шелка. Качели раскачивал стоящий позади, в тени пожилой джентльмен – видимо, супруг. А несколько поодаль, скрытый кустами от глаз мужа, тянул руку к чаровнице молодой кавалер с цветком в петлице нарядного камзола. Качели, взлетая, открывали взору ножки дамы. Соскользнувшая туфелька парила в воздухе.

– Эдвард! – хихикнула Сара. – Вы поглядите, куда смотрит тот молодой человек! Неужели вы так же легкомысленны, как эта озорная барышня? Могли бы показать мне что-нибудь более приличное!

– Напрасный упрек, Сара, – улыбнулся в ответ Эдвард. – Мне кажется, здесь нет легкомыслия. Скорее, мечта, игра воображения.

Поднявшись на второй этаж, они оказались в мире фантазий Франсуа Буше. В нем не было места законам притяжения и реальности, времени и пространства. Обнаженные боги мчались по небу на колеснице, богини рассыпали пунцовые розы среди облаков. Художнику не было резона одевать своих героев, и детали туалета он использовал лишь ради живописного эффекта. Множество прелестных пухлых ангелочков шаловливо прыгали в облаках или водили хороводы на морской пене. Повсюду царило обнаженное женское тело. В композиции «Суд Париса» художник изобразил богинь в разных ракурсах. На полотнах Буше нагие красавицы резвились на волнах, богиня любви Венера ласкала своего супруга Вулкана, бога огня и оружейника богов. Суровые языческие мифы поэтов оживали на полотнах, переливающихся розово-голубыми и прозрачно-зелеными тонами, на этих очаровательных фантазиях в стиле рококо.

– Боже ты мой, – ахнула Сара, – какое чудо! Я не решилась бы признаться в этом маме, но, Эдвард, мне все так нравится, очень нравится. А тут есть другие его картины?

Эдвард улыбнулся.

– Нет. Думаю, их можно найти в Национальной галерее. А Буше здесь действительно великолепный.

Сара задержалась перед холстами, изображающими восход и закат солнца.

– У Буше был солидный покровитель, – шепотом комментировал Эдвард, – мадам де Помпадур, официальная возлюбленная какого-то из Людовиков. В конце жизни художник кормился тем, что рисовал картоны для королевской фабрики гобеленов.

– Куда мы теперь, Эдвард?

Постепенно направляясь к выходу, они миновали несколько сумрачных полотен Ван Дейка, великолепный парадный портрет Гейнсборо, роскошный пейзаж Рубенса и наконец остановились перед картиной Халса – изображением молодого человека с закрученными усами в широкополой черной шляпе с поднятыми полями. Уже в семнадцатом столетии живописцы демонстрировали разнообразную манеру письма: тесно-серый шейный платок, сборки гофрированного воротника и узорное кружево белевших из-под обшлагов расшитой куртки манжет были написаны виртуозно. На губах молодого человека играла неясная улыбка, словно его веселил некий забавный секрет, известный лишь ему и портретисту. Казалось, он позировал Халсу буквально вчера.

– Знаю, это «Улыбающийся офицер», – уверенно заявила Сара. – Его часто печатают в рекламных проспектах. Художника звали Франс, правильно?

– Правильно, – без улыбки подтвердил Эдвард. – Франс Халс, голландский живописец. Работа начала семнадцатого века. Но настоящее название портрета «Молодой человек».

– Почему же тогда все называют его «Улыбающийся офицер»?

– Портрет был создан на продажу, – сказал Эдвард, – но поначалу не вызвал особого интереса. Халса никто не знал. А потом им вдруг увлекся четвертый маркиз Хартфорд. И одновременно с ним – Ротшильд. Начались битвы на аукционах. Цена выросла в шесть раз от первоначально назначенной. Газеты упивались схваткой маркиза с богатым банкиром, а название «Улыбающийся офицер» звучало эффектнее, чем просто «Молодой человек». Но я считаю, что оно совершенно не подходит. Посмотрите сами.

Сара внимательно вгляделась в портрет.

– Что-то я не пойму, о чем вы, – растерянно сказала она.

– Ну как же, – стал объяснять Эдвард, – вы видите, разве он смеется? Он чуть заметно усмехается. А его одежда ничем не напоминает офицерский мундир. Но название прилипло к картине.

Сара огляделась: музей закрывался и в зале оставались лишь они двое, не считая дремавшего в углу смотрителя.

– И напоследок, Сара, вот это.

На той же стене, ярдах в десяти от «Улыбающегося офицера» висел еще один портрет. Красивый, бледный молодой человек в красном берете на каштановых кудрях смотрел не прямо на зрителя, а чуть в сторону. Выражение его лица было трудно разгадать: кто-то увидел бы в нем намек на слабую улыбку, а кто-то – глубокую задумчивость.

– «Титус», – торжественно объявил Эдвард, отходя, чтобы лучше видеть холст. – Титус Рембрандт. Печальная, трагичная история. Мать Титуса умерла. Рембрандт женился снова. Он не умел торговать картинами. Голландцам он не нравился и ни от кого не получал заказов. Господи, да это все равно как если бы англичане безжалостно бросили на произвол судьбы Шекспира. По правилам гильдии управлять производством его офортов и продажей холстов должны были Титус и вторая миссис Рембрандт. Ужасно.

Сара заметила, как плавно теперь течет речь Эдварда. Она еще никогда не видела его таким оживленным.

– А потом стало еще хуже. Гораздо хуже. Вторая миссис Рембрандт тоже умерла. Умер и Титус. Вот этот самый юноша на портрете умер раньше своего отца. Рембрандту пришлось хоронить собственного сына!

Саре показалось, что при этих словах в уголках глаз Эдварда заблестели слезы.

– Когда Рембрандт, один из лучших художников всех времен, умер, все его имущество составляли узелок старой одежды и кисти. Как это печально! В общем, Сара, когда говорят, что голландцы подарили миру великих художников, это правда. Но правда и то, что они равнодушно отвернулись от величайшего из них.

Десять минут спустя Эдвард и Сара уже сидели в столовой Пауэрскортов. На этот раз на чаепитии присутствовали Оливия, Томас и оба спящих близнеца. Оливия расспрашивала Сару о том, чем она занимается в Куинзе, Томас обсуждал с Эдвардом, который оказался настоящим знатоком футбола, последние матчи. Рассеянно слушая их оживленную беседу, Пауэрскорт задумался о парадоксальности своей профессии. Ведь получалось, что если он обеспечивает семью, расследуя убийства, то жизнь его близких зависит от чьей-то смерти. Например, сейчас – от смерти адвоката, которого отравили свекольным супом.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Инны (Inns) – привилегированные юридические корпорации, существующие с XIV века и расположенные в Темпле, одном из центральных районов Лондона, на территории средневекового монастыря тамплиеров. Инны обладают монопольным правом подготовки адвокатов и выдачи лицензий на занятие адвокатской практикой. К четырем ныне существующим (Иннер-Темпл, Мидл-Темпл, Линкольнз-Инн, Грейз-Инн) автор добавляет пятый, вымышленный, – Куинз-Инн. (Здесь и далее – примеч. переводчика.)

Вернуться

2

В британской юридической системе адвокаты могут представлять на судебных процессах как сторону защиты, так и сторону обвинения. Адвокаты подразделяются на две основные категории: поверенные (работающие с клиентами, готовящие их документы, а также подбирающие юриста, который будет отстаивать интересы истца или ответчика на процессе) и адвокаты с правом выступать в судах высших инстанций.

Вернуться

3

Бенчер – почетный титул старшины юридической корпорации.

Вернуться

4

Лорд-канцлер – глава судебного ведомства, верховный судья Англии, председатель палаты лордов в английском парламенте.

Вернуться

5

Ботани-Бей – входивший в состав британской колонии Новый Южный Уэльс порт на восточном побережье Австралии, с 1788 года ставший местом каторги и ссылки английских преступников

Вернуться

6

Конгресс европейских держав по установлению государственных границ на Балканах, состоялся в 1878 году.

Вернуться

7

Высокое юридическое звание, примерно соответствует ученой степени «доктора права».

Вернуться

8

Суд Королевской скамьи – один из высших британских судов. Здесь игра слов, построенная на противопоставлении «скамья» – «стул».

Вернуться

9

Центральный уголовный суд в Лондоне.

Вернуться

10

Пентонвиль – тюрьма, построенная в 1842 году в лондонском пригороде Пентонвиле по американскому образцу и содержавшая только одиночные камеры.

Вернуться

11

Собрание Уоллес (Wallace Collection) – известный лондонский музей, созданный на базе частной коллекции и размещенный в доме бывших владельцев.

Вернуться

12

Клуб Адского Огня был основан в 1760-х годах в Англии как объединение элиты британского общества. Члены Клуба не только предавались разнообразным удовольствиям (в том числе, и противоречащим морали того времени), но также оказывали влияние на политику и экономику Британии.

Вернуться

13

Мистер Дарси – богатый, знатный, благородный и красивый герой романа Джейн Остин «Гордость и предубеждение».

Вернуться

14

«Гаррик» – названный в честь знаменитого актера Дэвида Гаррика (1717–1779) клуб артистов и литераторов.

Вернуться

15

В Англии действует прецедентное право, когда судебное решение принимается «по прецеденту», то есть по аналогии с ранее состоявшимися процессами и приговорами.

Вернуться

16

Гладстон, Уильям Юарт (1809–1898) – английский государственный деятель, лидер партии лейбористов. Неоднократно занимал пост премьер-министра и слыл либералом.

Вернуться

17

Фамильные поместья герцогов Девонширских и герцогов Мальборо.

Вернуться

18

Уиклоу – графство на востоке Ирландии. Кстати, одной из достопримечательностей тех мест является живописное старинное поместье «Сады Пауэрскорт» (Powerscourt Garden).

Вернуться