# Конклав

Роберто Пацци

Формула «Король умер – да здравствует король!» в Ватикане не работает. Потому что папа не оставляет законного наследника. Остаются кардиналы, которым предстоит выбрать нового помазанника Божьего, уединившись в конклаве (то есть в запертой комнате). А кардиналы – люди; каждому хочется воссесть на папский престол самому. И цель оправдывает средства. Любые средства – от подкупа и сводничества до шантажа и убийства. От римских бань до содомского греха. И чем величественнее был почивший папа, тем, как правило, ничтожнее оказываются его потенциальные преемники. Один из которых рано или поздно (а конклав, случается, заседает долгими месяцами) становится новым папой.

Италия – католическая страна, а писатель Роберто Пацци – итальянец; сочиняя знаменитый «Конклав», он скорее осторожничает, но затем закусывает удила – и принимается срывать одну маску за другой. И задирать, одну за другой, сутаны…

> Этот роман – плод фантазии автора. Имена, типажи и ситуации – продукт авторского воображения, поэтому любые ассоциации персонажей и описанных в книге коллизий с действительностью возможны лишь по чистой случайности.

> Только безумный может взглянуть прямо на солнце

> Рита Маццини


## 1

Трудно было понять, который час; почти всю ночь ему чудилось, что наступил рассвет. Наверное, потому, что в его комнату проникал свет из окна напротив. Он встал, подошел к окну и увидел в доме на противоположной стороне странные тени, перемещающиеся за матовым темно-желтым стеклом. Теням аккомпанировал пес, протяжный вой которого попадал в такт их движениям. Стараясь обратить на себя внимание, он выл все жалостливее и жалостливее. Казалось, пес призывает кого-то: то ли не известных ему гостей за тем окном, то ли живущих на верхних этажах. Он посмотрел в узкий и мрачный двор, различить пса не смог, но знал – он внизу.

Зазвонившие колокола заглушили наконец скорбный вой собаки. Звон означал наступление нового дня в Риме. Это было время утренней мессы. Он не сомневался, что во время службы и у священника, и у молящихся, кроме всего прочего, нет-нет да и возникает вопрос о том, как завершится конклав в Ватиканском дворце.

Но не все его коллеги, прославленные гости, занимающие то же крыло Апостолического дворца, что и он, мучились бессонницей.

Однажды утром он, самый молодой примат[1] из Ирландии, недавно ставший кардиналом,[2] последует за ними в Сикстинскую капеллу.[3] И тут же кое-кто из тех, кто склонен к предчувствиям, получит знак свыше – предпочтение отдадут ему, и на самом деле избранному в этот день. Не доверяя результатам голосования, проверяли дважды.

Тот его визит в Апостолический дворец… нет, это был не сон, но ощущение появившейся тогда слабости во всем теле осталось до сих пор.

На последнем конклаве, проходившем в тех самых комнатах, где всё свершалось так быстро, господствовал кардинал из Мадрида Овиедо – только двое из выживших сейчас могли помнить его, одного из древнейших: надо было видеть, как он старался удержать открытыми слипающиеся глаза.

В те времена Рим был совсем другим – он, казалось, не реагировал на свой собственный шум, который так легко долетал до апартаментов Ватикана.

– Если найдешь восковые «затычки» для ушей, как у меня, проблема шума сразу разрешится, – стараясь, как всегда, быть ироничным, сказал палермский кардинал Челсо Рабуити, к которому он пришел послушать последние новости о пожилом испанском коллеге.

Откуда ему знать, кто живет там, за матовыми стеклами?

Нет, понять это невозможно, правда, ему известно – второй этаж той части дворца чаще всего отводят исключительно итальянским кардиналам. Они активны, общительны и резвы – на бегу, между двумя днями голосования, согласовывают, кто за кого. Известно стало, что о потере «папского» веса у итальянцев прошелестел однажды и один из высоких политиков, с большим чувством настаивая на национальном компоненте в Священной Коллегии:

– Пусть даже с Юга, пусть даже старого, но, пожалуйста, Ваше Высокопреосвященство, выберите итальянца. Италия ни одной стране в Европе ни в чем не может быть соперницей. Должна же страна жить надеждой на… Изберите итальянца…

Вспомнился пример из фантазмов далекого прошлого. Пужина, кардинал из Кракова, был удален из конклава на основании вето австрийского императора, и папой тогда стал Сарто.[4] Вмешательства же современных итальянских политиков только косвенные: трудно представить, чтобы кто-то из них имел влияние на Ватикан.


А беспокойные тени с нечеткими формами все же жили в ночи. Двигались, напоминая театр теней, в котором всегда есть намек на реальную жизнь, где существует стремление к власти, заводятся важные знакомства, наблюдаются вспышки раздражения и ярости, где живут соблазны и кипят страсти, где все творится как бы в иной реальности, где, наконец, само слово может означать что угодно, в том числе и тайну, и заговор, и молитву.

И не только в той таинственной комнате мечутся тени. Они живут и в других домах, если подумать. Миллионы простых жителей в этой половине мира спят, им снятся сны, в другой же части света люди же встали и побежали, напоминая муравьев в их сумасшедшей деловой суете. Потом эти половинки мира меняются местами: спят те, кто целый день были в бегах, и, наоборот, – бегут те, что отдыхали и видели сны.

Поражало неумение представить отсутствующих, даже своих близких. С ними, живущими теперь далеко, и встретиться-то было трудно. Тоска по родным вызывала острое чувство одиночества. Потому-то он так любил рассматривать их фотографии, любил телефонные разговоры с ними. Двигающиеся тени – они беспокоят его и не дают вернуться в постель. И все-таки любопытно – кто же выйдет из этих дверей?

По абсолютной тишине в соседней комнате он понимал, что капеллан,[5] его секретарь, все еще спит. Будить Контарини не хотелось. Посмотрел на телефон. Позвонить Кларе, своей сестре, в Болонью? Но в такой ранний час разве кого можно беспокоить? А как же узнать, сдал ли Франческо экзамен по конструкциям: уже дважды мальчик просил молиться за него. Посмотрел на фотографию в серебряной рамке – Франческо со своей матерью, не оставляющей его одного никогда, даже на фото. Надо же, как он вырос, – и стал меньше похож на отца. Впрочем, и не на меня; в мальчике появилось что-то от бабушки и моего брата, бедного Карло, – нос или рот, когда смеется. Ах, эти дяди, внимательно изучающие признаки общей крови, – кто и что знает об этой тайне…

Он снова лег, заставляя себя остаться в постели еще ненадолго. Только пять утра – до семи нельзя даже и заикаться о мессе. Может быть, помолиться? Иначе приходят все эти фантазии о тенях напротив да о сходстве с племянником. Кто только не просил его: «Баше Высокопреосвященство, помяните меня в своих молитвах» И почти каждый из просящих доверял ему свои тревоги, секреты и душевную боль.

Посмотрел на позолоченную скамью для молитвы с красной подушкой на подставке для колен, стоящую перед распятием, на мебель, что должна была быть одинаковой в каждой из ста двадцати семи келий кардиналов конклава. Начал думать о своей позе, о своих жестах во время службы, об облачении, черном и красном – обо всем, что было нужно для молитвы, – нет, пожалуй, добавить тут нечего. Стал разглядывать картины на бочарном[6] своде, порадовался позолоченным дверям, облицовке шкафа, что содержал маленький алтарь для мессы, решил: можно помолиться и лежа.

Взял четки, начал читать молитвы за тех, кто просил и более всего мучился. Мать – за двадцатилетнего сына, умершего от рака. Отец – за двух дочерей-наркоманок, которых, после того как они пропадали целый год не известно где, наконец нашли и поместили в центр реабилитации. Вдова – за саму себя, оставшуюся в одиночестве, без всякой сторонней помощи. Мэр города и президент большого промышленного объекта, не имевшие мужества открыться ему и ответить разумно, со смыслом, на ряд его вопросов. Что их мучило – чувство ли вины, связанное с превышением власти, ужас ли перед раскрытием их «неправых» дел и опасность в связи с этим быть втянутыми в какой-нибудь скандал?

Вспомнив прихожан в своих молитвах, он перешел затем к осуждению мутного и беспорядочного зловония, подлости, порока, слабости, эгоизма – всего, что являлось неотъемлемой частью человеческого существа, любого человека, такого, например, как он, да и тех теней, вероятно, что мелькали за матовым стеклом. Странно, но и теперь он не был способен замолвить словечко за всех, кого любил. Знал, что единственная сила, которая может противостоять дурному, – любовь. И это чудо – любить кого-либо более, чем самого себя, – еще не пришло. Придет?!

Посмотрел на распятие, черный и изогнутый предмет, – произведение скульптора XVIII века, который хотел запечатлеть всю экспрессию действа во фламандском стиле, а может, и в более нордическом. Грудная клетка открыта, кости цвета кожи, тело напряжено и изогнуто дугой, лик искажен мукой боли, набедренная повязка смещена и изодрана, как будто налетевший ветер разорвал ее на части. Нечто похожее он уже видел раньше, в музее европейского города Стокгольма, далекого от классического искусства. Отвел глаза. Нет, не мог он молиться перед этим распятием.

Положил четки на комод. Закрыл глаза. Может быть, пропеть псалом Ave Maria[7] – это помогло бы ему заснуть. А ведь это превратилось же в привычку – чтобы избежать чего-то, что ему не нравилось, он уходил в сон. Но, может быть, будет лучше окончательно проснуться, встать, выйти из кельи и пойти на мессу?

Из соседней комнаты послышались звуки, значит монсеньор[8] Контарини встал и открыл дверь. Вот и первый звук его кашля, и первая тайная сигарета. Знал, что позднее Контарини откроет окно, чтобы дым вышел. За все годы совместной работы с ним Контарини пытался, по меньшей мере, раз двадцать бросить курить.

Ну, и кто спит дольше?

Да, молиться он не мог. Мысли ушли совсем далеко, но губы его двигались и перед глазами пробегал «фильм» из жизни других. Следование за жизнями других, позабыв о своей собственной, подчеркивало рожденную недавно любопытную его способность давать таким образом себе отдых, да к тому же радовала возможность не думать какое-то время о конклаве.

Кажется, он становится хорошим исповедником. Жалко только, что всего несколько раз в году он может бывать в том большом промышленном городе на Севере, куда был назначен архиепископом.

Во время одного из пасторальных визитов по деревням он остался в одной из них почти на целый день, исповедуя прихожан. В церковь приходили, в основном, пожилые верующие, но появлялись и молодые, симпатичные и интересные. Исповедовались. Казалось, нить, натянутая между ним и ими, не прерывается ни на мгновение. Вопросы молодых чаще всего носили сугубо личный характер. Они не имели никакого отношения к вере, и тем более не входили в суть исповедания. Вопросы эти были странной смесью из самых разных понятий. Разговор шел главным образом о любви. Чувствовалось явное желание показать своеобразие своей собственной жизни, не ведающей скованности, смущения, застенчивости и стыдливости.

Из-за решетки исповедальни он видел лицо с пристально глядящими на него глазами, аккуратно выбритый череп; изредка поблескивали серьги – в мочке уха или в ноздре.

Когда услышал, о чем его спросили, – к тому же ответ требовался незамедлительно, – он почувствовал раздражение:

– Почему ты меня спрашиваешь об этом?

– Потому что хочу уехать… с вами.

– Со мной? Но почему?

– Да, потому что здесь меня никто не хочет слушать, и я вынужден постоянно притворяться перед всеми.

– Но зачем тебе нужно притворяться, что у тебя за секреты такие?

– А я должен прятать все, чем живу и о чем мечтаю: – что не хочу работать, а хочу путешествовать и быть богатым. Что предпочел бы машину «Ferrari», а не «Punto» моего отца. Что мне нравится девушка моего друга, что хотелось бы жить в городе…

– В городе?…

– Да, и поэтому хотел бы поехать в Турин, с вами. Может быть вам нужен водитель или повар? Я вожу машину и хорошо готовлю очень вкусный крепес,[9] могу и пиццу, знаю не менее трех типов соуса для пасты…[10]

– Но я ем мало: паста, салат и кусочек мяса.

– Ну, тогда еще и лучше – то, что вам нравится, можно приготовить очень быстро!

– Но я кардинал архиепископ, а это значит, что со мною жить – любому станет скучно. Кстати, сколько тебе лет?

– Девятнадцать.

– Я знаю наверное, что ты быстро соскучишься со мной; я стар, мне уже шестьдесят три года.

– А мне пожилые всегда более интересны. И потом, вы ведь – не кто-нибудь, не простая персона, с вами мне скучно не будет.

– Прежде чем стать старым и, как ты говоришь, интересным, я тоже был молодым. Должен тебе сказать, что каждый возраст по-своему прекрасен и имеет свои преимущества. Жизнь – это дар, который ах как быстро может исчезнуть; не торопись подводить итоги своей юности.

– Все это – пустые слова. Да, я – молодой, но жизнь молодых меня совсем не привлекает.

– Это нехорошо, это как раз то, что больше всего не нравится нашему Господу. Знаешь ли ты, что говорится о детях в Евангелии: «…если не обратитесь и не будете как дети, не войдете в Царствие Небесное» (Мф: 18-3).

Вспомнилось, что после цитаты из Евангелия, парень вдруг замолчал. И вовсе не потому, что его переубедили. Более того, может быть, как раз упоминание Евангелия и отдалило его. Ведь весь разговор его на исповеди был вызван протестом против всего и вся, да и в какой-то степени явился причиной приблизиться к нему, к пожилому человеку, от которого веяло магией успеха.

В деревне ведь как считается: кардинал – тот же актер, а то и промышленник, футболист или певец. Помнится, и в его семинарии в среде учащихся молодые мечтали о карьере, правда, церковной.

Карьера в Церкви… Апогей, которого можно достичь здесь: конклав. На память пришла его собственная тоска по карьере, когда он только-только начинал учиться в семинарии Болоньи.


Наконец он встал, услышал Контарини. Тот двигался по своей комнате все быстрее и быстрее, как будто давал понять, что наступило время готовиться к мессе.

Подошел к окну – посветлело. Стало труднее различать окно с матовыми стеклами; тени, что жестикулировали прежде, замерли, но собака во дворе все еще продолжала жалобно выть.

Поднял глаза, небо над Римом становилось голубым – совсем другим, чем над его родным городом. Ляпис-лазурным что ли, цвета неба Африки на восходе. И никакого утреннего тумана, как в его стороне. Отметил – в Риме и само пробуждение было веселее.

Пошел в ванную комнату, бросил взгляд на ножки ванны в виде львиных лап, на матовые стекла овального окошка. Представил: все сто двадцать семь ванных комнат, как две капли похожи на эту. В одни и те же утренние часы в них входят, подобно ему, другие пожилые кардиналы. Посмотрелся в зеркало. Нужно будет побриться – вчера не брился, щетина выросла.

После extra omnes,[11] произнесенного кардиналом-камерленгом[12] в закрытом от всего мира конклаве, прошло пять дней. В эти дни двери дворца опечатаны. Никакой возможности контакта с внешним миром, разве, если очень нужно, через секретарскую камерленга. Все присутствующие обязаны отключить сотовые телефоны. Кое-кто накануне пытался нарушить это правило, но, после угрозы изъятия, вынужден был подчиниться. Известно, что американцы держат сотовый телефон включенным всегда; временами – говорят по телефону беспрерывно. И кто знает – сколько еще других людей во всем мире делают то же самое.

Отодвинул мочку левого уха, чтобы не порезаться, – брился старой опасной бритвой. Правая рука заболела так, что какое-то время он не мог ею двигать. Слышал, что не только он сам, многие жаловались на артритные боли в этот сезон. Сильные спазмы чувствовал и стоя в соборе, вблизи алтаря капеллы Плащаницы, когда совершал торжественное благословение. Внезапно на память пришла сцена благословения urbi et orbi[13] с лоджии Св. Петра.

Прервал бритье, посмотрелся в зеркало, рука с бритвой на весу осталась в воздухе. А если коснуться сейчас острием?… Облокотился левой рукой о край умывальника и опустил глаза.

Нет, нужно что-то менять – его имени нет ни в прогнозах курии, ни вне ее. К тому же, ни в какую группировку он не входит, на помощь хотя бы одного из министерств Церкви надежды никакой. Вот ведь стал кардиналом, а все еще под строгим наблюдением Ватикана. Знал, что принят и почитаем как пастор, более того, как ученый и политик. А! Знал также, что посвящением в сан кардинала обязан папе, уважаемому им человеку. И теперь, после его кончины, представить невозможно, чтобы новым великим понтификом»[14] могли выбрать итальянца, тем более живущего тихо и в тени, как он.

– Если бы божественному провидению было угодно повернуться по-другому, я мог бы остаться внизу, в моей епархии, жил бы как ты… – обратился папа к нему не смущаясь присутствия нескольких близких друзей, за завтраком после консистории, на которой он стал кардиналом. И тут же добавил: – Говорят, у тебя мало духовных сыновей, да и разводов много…

– Да, высокое благосостояние плохо переносится. Его последствия лишили моих прихожан духовных ценностей. Но, должно быть, есть и другие причины, которые до сих пор я и сам не уловил, которые искал… искал… – и, положив серебряную вилку на лиможскую тарелку, он глубоко задумался.

Не хотелось говорить папе, что искал он эти причины в самом себе. Однако папа был из тех, кто понимал суть дела.

– И ищешь их… в себе.

Глядя на почтенного старика, отметил: совсем согнулся. Как папе удалось узнать ход его мысли?

Память об этом незабываемом дне не оставляла его никогда, была с ним и во время сегодняшнего завтрака. Чувства его по отношению к тому дню обострились, но не с той степенью доброжелательности, с какой один из наиболее влиятельных мужей курии,[15] кардинал Владимиро Веронелли, камерленг Святой Римской Церкви, исследовал тот же день поминутно.

Инстинктивно чувствовал со стороны многих подозрительность, недоверие и антипатию, превышающие уважение к нему в десятки раз. Как будто в тот момент, когда надо было поддерживать его, могли появиться доказательства недостаточной его пригодности к руководству Церковью. В общей атмосфере конклава ощущался явный оттенок сомнения в действенности его программы, открыто им тогда провозглашенной. Между тем эта встреча на высшем уровне должна была бы представить только одну неколебимую истину, в которой нуждались миллионы слабых и растерянных людей. Казалось, именно эта последняя была главной. Мысль, пришедшая в голову человеку, который анализировал каждый момент того самого дня и сумел совсем немногими словами сформулировать свои наблюдения.

Веронелли, нынешний камерленг, с помощью кардинала-декана[16] Антонио Лепорати с особенной тщательностью готовил каждую минуту проведения всего процесса конклава. Само это важное действо предназначено было дать католическому миру преемника понтифика, который оставил такой ощутимый след в истории. Преемник должен знать латынь и говорить по-латински. Должен быть способным запрещать использование сотовых телефонов во время заседаний, чтобы новости тут же не «вылетали» из помещения. Должен был опечатывать печатью из перекрещенных ключей – гербом апостола Петра – двери Сикстинской капеллы от внешнего мира, как это делалось веками. Должен был препятствовать передаче новой информации в мир теми кардиналами и их капелланами, кто уже освоил компьютер и интернет.

У него же самого, действительно, не оставалось никакой надежды на то, чтобы подняться на лоджию Св. Петра в тот вечер, той мифической осенью и произнести благословение urbi et orbi.

## 2

Месса. Прислуживает капеллан, монсеньор Джорджо Контарини. В церковь проникает солнечный луч, освещает маленький алтарь, расположенный в створе раскрытых дверец большого шкафа, белую полотняную скатерть, позолоченную чашу. Луч пробегает по стенам, стеклу окон и ложится на просфору, лежавшую на льняном полотне. Он чувствует, как луч попадает на его правую руку, как раз на то место, где болит. Благословенное тепло своей лаской, похожей на нежное прикосновение руки любящего человека, успокаивает боль.

Сестра, племянник, свояк, свояченица – вдова брата, Контарини, друзья по семинарии, ушедшие из нее в светскую жизнь, сумевшие заиметь детей, которые в свою очередь родили своих детей… Словно фонарем осветились имена тех немногих, кого любил. Возникли в памяти и скончавшиеся, – их намного больше живых, – но только череда их лиц, а не имена, как будто ветер, перемешав их все, вырвал эти имена с корнем.

Несколькими минутами позднее удивился самому себе. Какая сила душевного подъема должна была вынудить его к произнесению канона на латыни: Hoc est enim corpus meum?[17] Увидел, как Контарини несогласно покачал головой. Неужели капеллан контролирует всякое его слово? И почему только взбрело в голову сказать эти слова по-латински? Этот язык он ребенком впервые услышал на мессе, не вникая тогда в смысл службы, но принимая в ней участие и воспринимая ее как финал чудесной сказки…

Взял просфору – казалось, она добавляет силу его вере, а заодно и чуду превращения Тела Господня в хлеб. Сколько раз в своей жизни он это проделывал; как часто уставал, чувствовал себя неуверенным, рассеянным из-за шума жизни, бурлившей внутри него, – глупой, механической, чуждой. Держа просфору в руке, он вдруг особенно остро почувствовал банальность ежедневной жизни, но, в тот же самый момент, может быть от осознания бесполезности крестной муки, в нем вдруг взыграло чувство юмора.

Теперь еще этот кашель капеллана и запах от свечного покрытия пола отвлекли его, и еще эхо далекого клаксона, и торопливые шаги по коридору: кто, кто-то спешил, на шестой день конклава, проникнуть в святой дворец, на шестой день конклава? Но было и урчание в пустом желудке. Внутренний шум взял верх над всеми прочими, он шел из его встревоженного и непокорного тела, которому, видимо, было безразлично свершавшееся в данный момент в церкви чудо.

В старом соборе он мог и не обращать внимание на всякие неудобства, бесцеремонность толпы и медленное течение обряда. Там ему удавалось сконцентрировать внимание на просфоре, и, ах если бы он еще мог ответить на важные вопросы: «А ты – ты веруешь ли? Веришь, что я твой Бог?» Здесь же, совсем наоборот, здесь было его место, интимное, и никто не мог потребовать от него ни большей театральности, ни формального служения. Тут он один, с просфорой, и только Контарини позади него.

Почему он не может тройным движением руки, одним только жестом ответить на те вопросы, хотя бы, например, вспомнив причину существования всего сущего и опершись на нее? И потом – должен ли находиться человек среди тех, в чью обязанность входит выбирать папу, или более того, – среди тех, кто мог бы быть представленным на избрание?

Встал на колени перед просфорой, как делал это всегда. А когда для благословения вина в чаше вновь поднялся, солнечный луч переместился и его руки больше не касался.

Нужные слова в конце службы быстро соскользнули с его губ, после чего его лицо стало безжизненным, словно лица тех, безымянных, кого он любил и кого больше не было с ним. На этот раз сказал все точно, по-итальянски, согласно записям в реформах Второго Ватиканского собора.[18] Тихо, без всяких помех и остановок закончил обряд. Контарини больше не кашлял.


После мессы капеллан подал ему завтрак. На столе, рядом с салфеткой и чашкой, лежала вчерашняя почта, что обычно приходит домой накануне. Правила конклава предусматривали строгий контроль за перепиской любого, живущего в Ватикане, и почта уже была вскрыта.

Теперь из дворца ушли все шумы жизни.

– Ваше Высокопреосвященство, выборы в десять, осталось всего полтора часа; приготовлю Вам одежду и папку с документами. Потом мне надо будет бежать на совет к префекту Папского дома – кажется, там появились какие-то новые инструкции.

– Опять меняют что-то, старые правила давно уже никуда не годятся, как перлюстрация почты, например.

– Пришло письмо от палермского кардинала, думаю, что и оно не избежало цензуры.

– Не может быть, общение между нами внутри конклава все-таки еще свободно от этого.

– Не уверен, – подозрительно быстро отреагировал Контарини.

Вскрыл письмо, написанное от руки мелким почерком, и прочел:

«Дорогой Этторе, необходимо встретиться до утренних выборов. Будут: я, Генуя, Неаполь, Милан, Флоренция, Болонья и Венеция. Желательно твое присутствие. Это важно! Увидимся у меня».


Интересно – что важнее? Искусно плести интриги с итальянцами против кардиналов Востока, что тысячами голосов всегда голосуют за своих фаворитов? Или против тех детей из Африки, которые, по мнению уже многих, – настоящее будущее Церкви? Азия? Проблема Китая? И как быть с надеждами китайцев на получение места наследника Маттео Риччи – вызов, брошенный католической Церкви, все еще запрещенной, тайной в стране, которую ожидает, по всем прогнозам, также великое будущее? Перечитал список коллег: Генуя, Неаполь, Милан, Флоренция, Болонья, Венеция, сам Рабуити и он, из Турина. Нет кардиналов курии. Случайно ли?

– Куда разместили кардинала Рабуити? – спросил он у Контарини.

– В крыло напротив, дорогу знаю. Если хотите, чтобы я Вас проводил туда, нужно поторопиться, потому что потом я должен бежать на совещание.

– Сейчас буду готов.

Надел сутану с красной окантовкой и такими же пунцовыми пуговицами, ермолку. Взял папку с документами и сунул в нее еще непрочитанную почту.

– Пойдемте, Контарини.

Вышел, закрыл дверь на ключ и отдал его секретарю.

В коридоре, куда никогда не попадало солнце, было холодно. От заплесневелых стен с разбухшей и местами отвалившейся штукатуркой пахло сыростью, гнилостный запах ее подавлял все прочие. В глубине коридора заметил монахиню, сворачивавшую в другой отсек. Как, разве такое может быть? Конклав – это же место, предназначенное только для мужчин!

– Не монахиня ли там прошла?

– Нет, Ваше Высокопреосвященство, это был бенедиктинец в сутане.

Как он мог так обмануться? Здесь должны находиться только мужчины – этим уникален Ватикан. Такой порядок установлен несколько конклавов назад: избираемый папа обязан был проходить медицинское обследование на подтверждение принадлежности его к сильному полу.

Посмотрел на Контарини, шагает быстро-быстро, такой скорости ему никогда не достичь. Чувствовал исходящий от секретаря запах одеколона, которым обычно тот опрыскивался. Принадлежность капеллана к клиру очевидна: как всегда, безукоризненно одет, элегантен, руки ухожены, аккуратно причесан – волосок к волоску, ботинки с темной застежкой. Да, это лучший из его помощников, что и говорить, но и самый таинственный. А этот свет в глазах, когда обманул, отрицая монахиню в фигуре, свернувшей в другой коридор…

Контарини был сравнительно молодым человеком, ему только что перевалило за сорок. Ночи часто проводил тихо, но всегда был наготове, ожидая, когда понадобятся его услуги. Говорили, что капеллан до сих пор переживает трагедию, случившуюся в его прошлой жизни женатого мужчины. Брак закончился самоубийством жены. Почти сразу после смерти жены Контарини выбрал себе стезю священнослужителя. Никто и никогда не рисковал говорить с ним о его трагедии. Часто казалось, в элегантном секретаре все еще присутствует что-то из манер женатого человека. До сих пор Джорджо Контарини хотелось нравиться и тем, например, что, с учетом страшной потери в прошлом, его жизнь капеллана, как ангела-хранителя, не отделима от жизни Его Высокопреосвященства.

Несколько преувеличенная забота Контарини была кардиналу в тягость. Педантичность, с которой Контарини контролировал его гардероб, выбирал ткани, обстановку, обувь, постельное белье, часто вынуждали архиепископа упрямиться и капризничать. И все-таки бытовые мелочи остались за секретарем. Тем более, что в конце концов кардиналу это было на руку: Контарини тонко и деликатно умел подобрать цвета в одежде, правильные продукты, ароматы и цветы для украшения алтаря, знал, кому, какой и по какому случаю предпочтителен подарок тем лицам, что окружали архиепископскую курию.

Как-то в Турине в день его рождения племянник Франческо несколько ревниво отметил:

– Дядя, по крайней мере в день твоего рождения могли бы мы пойти на ужин одни, без твоего сопровождающего?

– Но мы ведь и так в интимной обстановке… – ответил он, улучив момент, когда секретарь удалился поговорить по телефону и не мог услышать этот разговор.

– Ну, не очень-то, с этим человеком… И потом, он так много курит! Между прочим, заметь, – больше меня…

Он и сам хорошо знал слабое место Контарини – курение.


– Ваше Высокопреосвященство, нужно идти сюда, осторожнее, пожалуйста, – здесь начинается винтовая лестница.

Ну вот, Контарини напомнил ему о реальной жизни. Они повернули направо, в тот отсек коридора, где он увидел смутившую его и затем быстро испарившуюся фигуру в сутане.

Никогда не теряя чувства ориентации, Контарини почти бежал, качая головой в такт своим шагам. Вспомнилось, его секретарю было свойственно чувствовать повсюду себя как рыба в воде и находить выход из любой ситуации. Насколько трудно было, например, вести машину по улицам Рима, при большом и хаотичном движении в городе. Конечно, вымпел с флагом Ватикана на капоте означал их право на преимущество. Но и это не всегда выручало. Однако Контарини и здесь, в море автомобилей и автобусов, не терялся. Умел договориться с водителями на площади, со сторожами автостоянок. Говорил с ними спокойно и уверенно, правда, с явным чувством своего превосходства. Последнее, бывало, приводило в бешенство собеседника, но ничто не мешало капеллану достигнуть своей цели – проехать или запарковать машину.

И тогда, в эти моменты кардинал сжимался, задергивал занавески в салоне машины, потому что стыдился резкого тона своего водителя, но при этом никогда не находил мужества укорять его за способы достижения результата. Знал, его смущение заметно, но Контарини умело показывал свою зависимость от него и вынуждал к снисходительности, демонстрируя послушание и кротость.


Спускаясь по узкой винтовой лестнице, он подобрал подол одеяния правой рукой, чтобы не споткнуться. Старые деревянные ступени скрипели при каждом шаге. На лестнице сумрачно – свет от слухового окна едва проникает. Но Контарини шел быстро и, казалось, хорошо видел в этой полутьме. На первой площадке, уже при повороте на нее, они увидели луч света из-под двери, за ней раздавались громкие голоса. Диалог был шумным и беспокойным, похоже, дискутирующим было неважно – слышат их идущие по лестнице или нет. Контарини остановился, обернулся к нему и, слегка улыбнувшись, внимательно посмотрел в глаза. Ждет указаний?

– Идемте же, Контарини… у нас нет времени.

Воспользовавшись приглашением идти дальше, сделал вид, что произнесенные шепотом слова должны были означать не причастность его самого к тем, за дверью, а якобы нежеланием прерывать их оживленную беседу.

– Ну, конечно, Баше Высокопреосвященство, идемте!

Не удивился неестественно оживленному голосу своего секретаря. Смутился что ли Контарини или нет?

Мог поклясться, что Контарини те люди были знакомы, наверняка он знал их по именам. Двумя-тремя пролетами ниже они услышали звук приоткрывающейся двери, и капеллан опять остановился, перегнулся через перила, чтобы посмотреть – кто там.

– Контарини, да перестаньте же, ведь мы опаздываем!

Теперь и он, раздражившись, повысил голос. Это не впервые, когда его секретарь слишком многое на себя берет и хочет спровоцировать его на неосторожный шаг, прикрываясь при этом притворной податливостью в своем служении ему.

Капеллан наконец очнулся и поспешил к следующему пролету лестницы.

Дошли до большой круглой площадки, еще раз спустились, теперь же по широкой лестнице, вошли в крыло дворца, где собрались итальянцы. Проходя в дверь с гербом папы Пия X над ней, услышали:

– Ах, Ваше Высокопреосвященство, какая честь! Преосвященные кардиналы уже у архиепископа Палермо – ждут только вас, – так встретил его приход прелат камеры Его Святейшества. И, после того как поцеловал кольцо, пропустил гостей в помещение.

Тем временем Контарини быстро удалился, чтобы не опоздать на совещание.

– Пожалуйста, Ваше Высокопреосвященство, сюда, в эту сторону.

И быстро-быстро пошел вдоль стены, где были размещены гербы последних понтификов с портретами их секретарей: Мерри дель Валь, Мальоне, Гаспарри, Тардини. Мальвецци последовал за ним. Повернули за угол, обнаружилась длинная лоджия, обращенная на двор Сан Дамазо. В лоджии, сплошь уставленной цветочницами с растущими в них лимонами, он увидел новый коридор, освещенный витражами. Прелат подошел к вырезанной в стене, той же расцветки и поэтому неразличимой, небольшой двери. Открыл ее без стука и посторонился, пропуская вперед кардинала из Турина.

Появился Рабуити, архиепископ из Палермо, пророкотал приветствие глубоким басом. Лицо его излучало веселье, впрочем, как всегда. Губы растянуты в улыбке, создавалось впечатление, что она никогда не исчезает, даже когда нужно решать серьезные и секретные дела, наподобие тех, к которым они должны были вот-вот приступить.

– Как мило с твоей стороны, что пришел, как любезно! Ах, я же говорил нашим друзьям: «Вот увидите, Этторе обязательно придет, увидите, он не пропустит наш завтрак!» – и легонько, как воробей, прихватил Мальвецци за локоть, разворачивая его в сторону другой двери, при проходе через которую из Рабуити полились новые излияния чувств:

– А вот и наш бесценный друг, а вот и наш Этторе!

Вошел в помещение, увидел – гости сидят вокруг роскошно уставленного стола. Накрыто к завтраку, угощение приготовлено с соблюдением установленных правил монахинями из центральных кухонь, – много обильнее того, что ему подавал утром Контарини. Из стены, над головами собравшихся выступало огромное деревянное распятие. Выполненное в классическом стиле Донателло, оно отличалось от того готического, что огорчало его, коленопреклоненного, в собственной келье. Присутствовавшие были в тех же парадных одеяниях, что и он, готовые в любой момент проследовать в Сикстинскую капеллу, где через час должно проходить голосование.

Осмотрел одно за другим лица сидящих. Потом годами они будут появляться вместе с ним на страницах журналов, газет и на экране телевидения. То готовые принять его в своих резиденциях, то в тот момент, когда, рассекая толпу показными улыбками на губах, – как Рабуити, улыбающегося особенно слащаво, – они садились в машину позади него, чтобы сопровождать его в пастырских поездках по Италии. Он не помнил своих комментариев обхаживавшим их журналистам, которым удавалось пробраться за престол святых дворцов, на вопрос о возможности выхода папы из конклава. Кое-кто из сидящих здесь дрожал тогда от одной только мысли об этом, боясь представить себе что-либо подобное. Кое-кто уходил в себя не в силах понять, не то что принять эту горькую чашу. Кое-кто считал себя самым последним человеком, не заслуживающим даже думать об этом. Тем более что, согласно заклинанию против дурного глаза, сложившемуся века назад, каждому иерарху Церкви отказывалось в такой возможности, не говоря уже о надежде на что-либо подобное.

Только у архиепископа из Венеции журналисты не спрашивали ни о чем.

Заметил серебряные сосуды, наполненные шоколадом, тем самым, которым обычно угощали понтификов после первой мессы для восстановления сил после длительного поста. Пока разглядывал волшебство серебряной барочной посуды на столе, которое усиливалось сверканием люстры муранского стекла, зажженной при полном свете дня, увидел Рабуити, придвигающего к нему стул.

– Садись, лучше разговаривать на полный желудок; шоколад все еще горячий, выпей чашечку.

## 3

– Да, человек незаменим! Не было другого такого папы, как почивший, который способен был бы нести покой миру и тонко понимать тревоги всего человечества… Теперь мы должны назвать следующего. И надо найти такого, который хотя бы отчасти напоминал прежнего, это не только очень важно, но и трудно, – сразу приступив к главной теме разговора, начал речь экспрессивный архиепископ из Сицилии. И тут же продолжил: – Поэтому мы должны хорошо подготовить голосование и очень постараться организовать большинство. Но для этого надо найти практически идеальные и самые глубокие аргументы. Наша согласованность по цифре большинства обязательна, недопустимо шатание в наших рядах, как это происходило, к сожалению, в последние дни. И до сегодняшнего дня я не хотел опираться на различие в рангах нашей среды.

– Нет, Челсо, я не согласен, – эти дни мы провели не без пользы. Следует вспомнить, что так же мучительно проходили и прежние конклавы: в первые дни были только фейерверки, можно сказать театральные огни, но и они служили для того, чтобы понять, до какого пункта Санто Спирито снизится, – высказал свои соображения епископ из Генуи, Сильвио Марусси.

– Санто Спирито нужно помочь, и прав Рабуити, – откликнулся своим медленным и тяжелым голосом Альфонсо Черини, архиепископ из Милана, которого внимательно выслушали, удовлетворившись тем, что его слова понял каждый.

– Верно, нельзя оставлять Санто Спирито во власти наших долгих размышлений, – согласился архиепископ из Венеции, Альдо Мичели.

– Возможно я тут самый старый, – откликнулся епископ из Флоренции, Никола Джистри, – и хотел бы напомнить, что, когда умер Пий XII,[19] тоже было трудно найти последователя. Так было и после Пия XI,[20] и после Бенедикта XV[21] и, более того, после оставившего нас сиротами перед Первой мировой войной Пия X, которому сегодня возносим славу на алтарях…

– Да, не должны мы унывать, это ведь только мешает обдумывать наиболее благоприятный вариант, – повернувшись к кардиналу из Болоньи, сказал Сиро Феррацци, и в этот момент он коснулся своей груди, обнаружив что оставил нагрудный крест в келье.

– Таким образом, героические добродетели нами почитаемого понтифика, если они будут продемонстрированы, добавят в список святых имя еще одного папы, – подтвердил архиепископ из Неаполя Сальваторе Карапелле, никогда не забывавший задумчивого выражения лица коллеги из Милана.

– Если будут продемонстрированы… – «Да, таки бросил второй камень на гроб покойного», – подумал Этторе Мальвецци, уже понимая, что все ждут его очереди вступить в этот «военный переворот».

И он кинулся на амбразуру, бросая перчатку всем присутствующим:

– Но мы здесь потому, что хотим проголосовать за итальянца, а не для того чтобы выбрать более заслуженного, разве не так?

– Этторе, что ты такое говоришь? Итальянец как раз и будет наиболее заслуженным, если это возможно, – откорректировал его Рабуити, и по причине этой, несколько недипломатичной, выходки он потерял на мгновение слащавость своей улыбки. Он считал себя центральной фигурой в этом разговоре и гордился этим.

– Чего бы нам это ни стоило – итальянец!.. Нужно испробовать все, – пытался настаивать Карапелле, но тут же остановился, когда услышал слова Черини:

– Именно, чего бы нам это ни стоило – именно, итальянца! Чего бы нам это ни стоило!

В воздухе повисла гробовая тишина.

Последние слова последователя Сант Амброджо[22] говорили о том, что он и есть тот самый кандидат, и все должны принять это во внимание. Его фигура и его город наиболее престижны. Однако здесь не хватает кардиналов курии – видимо, не были приглашены на совет, заметил Мальвецци. Это было странно, потому что они были из тех же мест, откуда сам Черини произошел. Может быть это такой тактический ход: прежде они были пасторами епархии, потом стали политиками ватиканской курии.

– Этторе, твой шоколад остыл… – сказал предупредительный Рабуити.

Мальвецци не мог проглотить ни глотка, пораженный быстротой этой неуместной игры в договоренность, в согласованность, начальная попытка испытать души, прежде чем «выстрелить». Но почему это его так удивляет? Миллионы верующих всего мира ожидают имя нового представителя Христа на земле. И нормально, что эта старая машина начинает бежать впереди самой себя, чтобы достичь наилучшего результата. Конклав – это закулисная игра, которая может завершиться любым результатом: поражением, победой и компромиссами. Но главным итогом должно быть явление в мир новой белой фигуры, от которого подавляющее большинство человечества пока еще отказаться не может.

Этой потребности в пастыре отвечает и Далай-лама, и имам, и патриарх Московский, и патриарх Константинопольский, и аятоллы. Каждый из них делает свое дело – для того, чтобы убедить человека, что он не один на свете и что его мучения, несчастья, его старение и, наконец, его смерть занимают место в Его сердце. Ни на минуту Бог не оставляет свои создания, все высчитано, взвешено, прослежено, но ничто не бесплатно. Ведь эта необходимость в Вере появилась у людей еще в давние времена, когда они боялись молнии и грома, считая их проделками громовержца Зевса. И теперь, в эпоху интернета и мирного сосуществования атома и антибиотиков, то же самое. Чувствуется часть этого властного могущества общества, вспомоществования, поддержки взаимопомощью религиозными людьми, объединенными состраданием к отдельному человеку, который «никогда не вырастет», который до сих пор не может посмотреть прямо в лицо Ему, который это все сотворил.


Мальвецци наконец допил шоколад, удовлетворенный неестественной тишиной после слов Черини, не предполагая даже нарушать ее, на что его толкала умоляющая улыбка Рабуити.

Хныкающий голос Карапелле, когда он взял слово, хотя никто не хотел его слушать, еще больше поднялся до фальцета:

– Итак, Альфонсо, сойдемся на том, что голосовать будем за тебя, я уверен, что многие кардиналы других национальностей сделают то же самое… нас ведь здесь всего только семеро.

– Необходимо проделать еще немалую работу, чтобы убедить других, – заметил архиепископ из Венеции.

– Италия должна восстановить свой примат в католичестве, в Риме и возобновить в фигуре папы свою сильную кровь, свое происхождение, гордость уникального призвания, разумную логику умственных способностей и латинский вкус, что теряются в сердце Церкви в смешанной культуре, все еще слишком близкой к ее варварским корням…


Кто более подходящ, кроме последователя Сант Амброджо, особенно теперь, когда ему обещали поддержку? Ведь слава его ораторского искусства уже давно покорила университетский мир, общества культуры, философские круги, – нигде и никто не оставался равнодушным к его очарованию.

Кто-то пришел предупредить Их Высокопреосвященства, что в Сикстинской капелле начинается опрос участников голосования. Может статься, что опоздание этой группы на заседание вызовет подозрения, – итальянцы пытаются сговориться отдельно ото всех.

Кандидатура Альфонсо Черини никого не удивила. Только Джистри, епископ из Флоренции, мог бы быть больше подойти, если бы не был таким старым. Теперь он почти исключен из голосования в конклаве. Как все главные кардиналы в епархиях, перевалившие за семьдесят пять лет: они обязаны уходить в отставку, не имеют право голосовать, даже за епископа из Рима, – в отличие от коллег в курии, у которых возрастной ценз несколько выше.

Так закончился этот разговор, и они пошли в Сикстинскую капеллу «рассредоточенным боевым порядком», как рекомендовал им Челсо Рабуити.


Этторе Мальвецци думал о возрасте своих коллег, когда, в сопровождении Контарини, спускался по винтовой лестнице. До них донеслись молодые голоса, с интонациями, полными напора и намеков, язвительные, колкие и четкие, насмешливые, обиженные, слышались взрывы громкого смеха, голоса молодых, способных встать и аплодировать, если им что-то нравилось, не то что эти старики.

Кто бы это мог быть? Ах да, это обслуживающий персонал, капелланы Их Высокопреосвященств, тайные служки, помощники священников в алтарях и почетные капелланы…

О, швейцарская гвардия,[23] эти военные, никому и ни для чего не нужные, но проживающие в страстях и соперничестве, иногда трагических, как это было годы и годы назад, и участвовавшие в этом страшном тройном убийстве, в том числе одного из молодых солдат. Мир тогда замер, затих от уникальности этого суда, когда всего за несколько дней дело было решено по единственной версии совершенного преступления; дело легло в архив. Он знал точно, что случилось с теми тремя: комендантом гвардии, его женой и молодым солдатом. Он был знаком с тем молодым солдатом, племянником одного из его однокашников по семинарии. Вспомнил подробности переворачивающего душу рассказа его друга, которого он встретил вечером в монастыре на занятиях по теологии.

Наконец перед ним открылась дверь в Сикстинскую капеллу, заполненную услужающими прелатами и швейцарской гвардией, капелланами и кардиналами.

Кардиналы, один за другим, вошли, чтобы занять свои кресла. Сто двадцать шесть кресел под балдахинами, расположенных по двум длинным сторонам капеллы, напоминали небольшие троны. Кресло камерленга, сто двадцать седьмого члена Священной Коллегии, стояло отдельно, вблизи алтаря.

Только один из этих балдахинов был приподнят на постамент, подготовленный к моменту провозглашения нового римского великого понтифика, другие же сто двадцать пять были ниже, чтобы снизу приветствовать выбор его пением Tu es Petrus.[24] После чего камерленг вместе с кардиналом-деканом направится сквозь лабиринт залов, проходящих по всем ватиканским дворцам, к базилике Св. Петра. Туда, наверх, в лоджию, чтобы объявить Риму и на весь мир Habemus Papam.[25]

Этторе Мальвецци наблюдал за восточными кардиналами, за группой японцев, вьетнамцев, индусов, филиппинцев, которые к вызову на голосование приходят всегда вместе и каждый раз показывают свое изумление искусством Микеланджело, поднимая головы, сначала восхищаются сводом и стенами, где чередуются сивиллы и пророки, затем их взгляд перемещается на короткую стену, где написан «Страшный Суд».

Кто знает, какой должна представляться людям той культуры система символов и знаков в творениях Микеланджело! Все они воспитаны в католических семинариях и университетах, но с детства заложены в них образы Брахмы, Вишну и Шивы, борьба Добра и Зла. Может быть, всматриваясь в великолепные фрески этих гигантомахий,[26] они обращаются взглядом к Бали, Бангкоку, Лхасе и Калькутте… Перед их глазами Микеланджело, представляющий человека из Афин и Рима. Обнаженные мужские фигуры Микеланджело проникнуты классической гармонией, неиссякаемый источник вдохновения для изображения которых он находил в произведениях Фидия, Праксителя, Скопаса, Лизиппа. Значит, можно благодаря культурному посредничеству католицизма навести мосты между Востоком и Западом, православием и иудаизмом, римским миром и германским. Доказательством этому служило и то веристское распятие,[27] перед которым он преклонял колени у себя в комнате каждый день, – продукт фламандского готического искусства, близкого по мрачности предопределению Лютера.

Все у Микеланджело входило в единое театральное представление. Все части гармонировали между собой без преимущественного выделения какой-либо из них, каждый верующий по своему разумению существовал в сценарии, полном ожидания новых страниц, разрешению драмы, далекой от катарсиса. Мальвецци обнаружил, что и он, как восточные кардиналы, забыв об окружающем, уже несколько минут рассматривает фреску «Страшный Суд».[28]

– Ваше Высокопреосвященство, извините, но мы должны проверить Ваш документ, – послышался сладкий голос прелата у входа.

И тут же он узнал рядом с собой архиепископа из Милана, тишайшего, с таинственным выражением лица. Кто знает, с какой душой он перейдет этот порог и как воспримет главное событие в своей жизни?…


Внезапно в Сикстинской капелле зажгли все люстры, и тут же с хоров папской капеллы зазвучавший «Veni Creator Spiritus».[29] Последние кардиналы, облаченные в пурпур, поторопились занять свои кресла.

И сейчас же пение закончилось, а кардинал-камерленг Владимиро Веронелли закрыл входные двери в капеллу, опечатав их.

Extra omnes.

Все должны выйти. Останутся только сто двадцать семь голосующих и прелаты, ассистирующие им.

Чем-то обеспокоился камерленг, это было видно по его нахмуренным бровям. Ах, вот что: ему сообщили, что четверо кардиналов заболели и не могут оставить свои комнаты. Камерленг встряхнул головой, по-видимому протестуя, и решил отложить перекличку, чтобы сначала попробовать призвать отсутствующих. В зале зашумели. Неожиданный перерыв оставил место для комментариев, а тем временем атмосфера торжественности, созданная пением «Veni Creator Spiritus», исчезла.

## 4

Величественный, опирающийся на пастырский посох, один, без помощи – от услуг домашнего прелата он отказался – появился перед мраморным воротами почти полчаса спустя маронитский[30] архиепископ Абдулла-Жозеф Селим. Настоятельное указание камерленга из всех «новобранцев» повлияло только на него одного. О других трех кардиналах – из Рио-де-Жанейро, чилийского Сантьяго и Сиднея – не о чем было говорить, как убеждал камерленга, шепча ему в ухо разные подробности, заинтересовавшие других, секретарь кардинальской Коллегии, монсеньор Аттаванти.

– У кардинала из Сиднея страшные боли; поэтому он не хотел слушать меня, спрятавшись под простыню. Архиепископ из Рио-де-Жанейро не дал мне закончить фразу, попросил уйти и оставить его спокойно умирать.

– А кардинал из чилийского Сантьяго? – недовольно заметил камерленг, время от времени звоня в колокольчик, тем самым прося тишины в зале.

– Ваше Высокопреосвященство… он был в туалете и не имел мужества даже бросить слово в переднюю, после того как его секретарь сказал ему о моем приходе.

Призрак одного из облаченных в пурпур сдался стульчаку с ночным горшком, отводя подозрения Веронелли. Хорошо хоть можно считать голос маронитского архиепископа, который тем временем приближался мелкими шагами к камерленгу и, казалось, угрожал ему своим посохом. Лицо бледное, глаза одухотворенные, круглая шапочка на голове, из-под которой свисали две иссиня-черные ленты, длинная седая борода – все это придавало его облику величественность, которая привлекла к себя общее внимание и подавило сплетни.

– Если я не выйду из конклава живым, Преосвященнейший камерленг, это ляжет на твою совесть. Что случится… – ливанец задохнулся от приступа острого кашля, вырвавшегося из его груди, несколько секунд не дававшего ему говорить, – что случится, если сегодня я не буду участвовать в голосовании? И вообще, слишком рано говорить о том, что выборы созрели, все в конклаве имеют драгоценное время на размышления, твоя торопливость – плохой советчик.

– Да, же прошло несколько дней, дорогой брат, не осталось больше времени на этот конклав; его давно следует ограничить по времени, он и так идет в два раза медленнее предыдущих.

– Мы не должны гнать, а болезнь, между прочим, – это тоже приглашение к размышлению, не надо имитировать бег времени, потому что это сводит с ума людей вне Ватикана. И потом, надо быть осторожным с душами, иначе можно прийти к слабости тела!

И кардинал Веронелли не нашелся, что ответить.

Души, собравшиеся в этом зале, казалось, возбудились и заметались от противоположных мнений; все имели что сказать еще и с чем сопоставить свое состояние. Маронитский архиепископ обладал божественным даром слова, кроме того, его несомненные физические мучения увеличили пафос его речи.

Веронелли наконец успокоился, увидев, как больной, упражняясь в добродетели подчинения, с трудом, но проследовал к своему креслу, стоящему вблизи архиепископа из Турина.

Это он торопится закрыть конклав? Но ведь его собственное чувство ответственности только и держит этот конклав – один из самых трудных в последние тысячелетия. Кто знает, как трудно ему приходится устоять перед давлением правительств половины стран мира. Он должен отвечать по телефону президенту Италии, генеральному секретарю ООН, французскому президенту, лидеру Украины, лауреату нобелевской премии мира, который советовал ему выбрать папой цветного человека из уважения ко всем преследуемым… А евреи? Кто не знал архиепископа из Ливии, который собирался ополовинить недруга ислама, кардинала из Сараево, и готов был на что угодно, чтобы ни за что не рассматривалась кандидатура палестинца, как нашептывали многие религиозные круги Ближнего Востока? А этот палестинец, который. сейчас выглядит ангелочком, – сидя там, слева, на одном из кресел, что ближе всего к дверям, и, может быть, читает спокойно часослов, не принимая ни одну из сторон дискутирующих и не переговариваясь с соседями, – при всей своей мифической и невозмутимой наружности этот иерарх Церкви, по правде говоря, способен спрятать в своем автомобиле с дипломатическим номером хорошую порцию маузеров и автоматов в помощь своим «овечкам» в Иерусалиме…

Настало время объявлять список имен и, еще до голосования, начинать дискуссию. Уже половина двенадцатого. Не следует больше ни на минуту терять контроль над этой непокорной ассамблеей.

Кардинал-декан Антонио Лепорати прочел лист преосвященнейших и преподобнейших кардиналов в алфавитном порядке, включая названия римских церквей, в которых они титулованы. Воцарилась тишина, и все встало на свои места.

Окончено объявление, камерленг открыл дискуссию – любой из превосходительнейших до начала голосования мог взять слово.

Прошли долгие минуты, казалось все застопорилось, кардиналы переговаривались между собой то тихо, а то и в полный голос.

Никто не хотел брать на себя ответственность быть первым в этом открытом море конклава. Имена, что уже «сгорели» в прежних голосованиях, казалось, ушли в землю фантазма, фаты морганы, заблуждений.

Голос, который кардинал из Милана мог бы принять в свою пользу, а может быть, к нему бы прибавились и голоса итальянцев, французов и испанцев, не настало время обнародовать; не все еще в Священной Коллегии были к этому подготовлены. Да и обмен «ударами» между камерленгом и маронитским архиепископом показал только, что большинство кардиналов сейчас в плохом настроении.


– История совсем ничему не учит итальянцев, они все хотят начать сначала, – сказал вдруг архиепископ из Гаваны.

Этторе Мальвецци огляделся, изучая лица ближайших соседей: архиепископа из Ливии, епископов из Палермо, Болоньи, Парижа, Вены, Колонии, Бордо, Мадрида, Толедо, дальше взгляд его опустился до расположенных внизу, туда, где развернулись «легионы Востока», как однажды назвал их с антипатией и боязнью Рабуити: кардиналы униатов и латинский из Львова, кардиналы из Риги, Будапешта, Загреба, Варшавы, Кракова, Минска, Каунаса, Праги, Фагариса и Альбы Юлия, Нитры и Сараево.

Откуда ждать враждебности?

Кто будет больше маневрировать, древняя и безоружная Европа?

По левую сторону, около Черини, услышал гомон; кто-то возбужденно требовал внимания своего соседа, архиепископа из Палермо. Перехватил слова беспокойного генуэзца Марусси:

– Ты должен вписать кандидатуру…

Но Рабуити казался статуей мыслителя, осматривал на своде капеллы пророков и сивилл, якобы глухой к любому призыву. Задвигались секретари камерленга, начали разносить подносы с избирательными бюллетенями, пошли по Сикстинской капелле, распределяя их между голосующими.

Продолжительная тишина в зале убедила членов Священной Коллегии, что, по предложению маронитского архиепископа, наступило время для размышления, но не для того, чтобы быстро завести мотор машины конклава.

От камерленга поступило распоряжение начать собирать бюллетени без промедления. Колокола собора Св. Петра отбили полдень.

Кардиналы склонились над своими столами: кто искал очки, кто водил туда-сюда пальцем по бюллетеню, чтобы выбрать лучшего, кто отворачивал колпачок авторучки, кто уже быстро вписывал имя, кто продолжал нашептывать что-то соседу на ухо, кто, как Мальвецци, остался неподвижным перед открытым бюллетенем, ничего не вписывая, глядя на этот белый лист с гербом Святого апостола.

– Папа? Сколько дивизий у папы? – этот иронический вопрос Сталина возник в памяти Мальвецци, когда ему на глаза попался униатский кардинал из Львова, обращавшийся к первому из своих подчиненных, чтоб забрал бюллетень.

Попробовал написать имя Черини, соответствовавшее слову, данному им итальянским коллегам. Не смог. Бюллетени контролируются, никто не знает, каким образом, но всегда удается узнать – кто и как голосовал, даже если потом бюллетени сжигали.

Склонился и медленно стал писать имя архиепископа из Милана, Альфонсо Черини.

Более половины голосующих уже положили свои бюллетени на серебряные подносы, которые снова были принесены, содержание первых уже высыпали в золотую чашу на алтаре, когда Этторе наконец стряхнул с себя фантазии, пришедшие к нему издалека.

Это напоминало ему пробуждение мертвых, погруженных в сон на большой фреске Микеланджело, и, о чудо! вновь разбуженных к жизни трубами архангелов. Кто это из современных писателей рассказал о житии святого Лазаря, воскресшего, разлученного со смертью и вынужденного во второй раз дышать и принимать несчастья живущих?… Может, это был итальянский поэт? Коррадо Говони?[31] Рильке? Мозг его неустанно возвращался к недавнему сну, куда жаждал вернуться.

– Ваше Высокопреосвященство, Вы не хотите отдать мне бюллетень? – спросил его прелат, заставив приоткрыть глаза, которые он закрыл, стараясь вспомнить автора жития святого Лазаря.

– Ты заснул? Я тебя понимаю, они разбудили и тебя, эти ночи, чтобы убедить тебя… – прокомментировал его сосед, маронитский архиепископ.

Улыбнулся молча, не ответил. Но ливанец, вполне ему симпатичный, не отступал.

– Я голосовал за тебя.

Кровь бросилась в голову архиепископа из Турина, он вскочил, повернулся к марониту и схватил его за руку:

– Что ты наделал? Пошутил?

– Нет, и вовсе я не шутил. Подумал, что ты самый достойный…

– Не делай больше такого, прошу тебя, это же потерянный голос, я бы никогда не смог…

Фразу он не закончил, странный ужас охватил его оттого, будто что-то или кто-то запретил ему продолжить ее. Обнаружил, что повторяется то, что было сегодняшним утром, пока служил мессу с кубком руках, и он тогда не смог ответить на вопросы: «А ты сам – веруешь ли? Веришь, что я твой Бог?» Теперь они у него в душе запечатлились навек. Помолчал.

Этот ливанец, (он что – провидец?) не слыша безответных вопросов, внезапно вымолвил:

– И что ты знаешь о возможностях Бога из того, что ты не смог бы сам?

Могущественный ливанец, с трудом опирающийся на посох, задержал свой сверкающий взгляд на нем, на мгновение напомнив трагический свет открытого глаза одного из проклятых, другой закрыт ладонью, целиком обращенного в слух, к вечности ада. Вспомнил и всю фигуру – на первом своде, там, на фреске «Страшный Суд» Микеланджело, – более всего поразившую его еще в юности.

Секретарь же помогал маронитскому архиепископу сходить по ступеням. Он уходил на перерыв перед объявлением результатов голосования. Ливанцу обязательно надо было попить воды, температура у него поднималась, и он обезвоживался. К тому же и камерленг дал согласие на его возвращение в келью, без ожидания результатов подсчета голосов.

Мальвецци посмотрел на стоявший рядом с ним пустой стул с высокой спинкой – свет того взгляда все еще жил. Казалось, не прошло и секунды с тех пор как тот человек, единственный из Священной Коллегии голосовавший за него, ушел.

Он был уверен, что ни один из его соседей, и главное – Рабуити, не слышал их разговор. Да и голос больного был очень слабым, иначе Рабуити, разговаривавший по-французски с участником тайной сходки кардиналов с Востока, сидевшим в нижнем ряду, мог все-таки услышать.

– Прошу вас, Ваши Преосвященства, займите свои места.

Веронелли в сопровождении двух кардиналов-»счетчиков» встал и начал читать большой регистр, составленный монсеньером Аттаванти.

– Сообщаю результаты одиннадцатого голосования по выборам высочайшего понтифика универсальной Церкви и епископа Рима. Допущены до голосования сто двадцать семь кардиналов, голосовало сто двадцать четыре. Получили голоса…

Монотонный голос камерленга, как бы поющего псалмы, с первых же слов давал понять, что на этот раз наконец появилась возможность прийти к чему-то определенному. Дисперсия была огромной. Только один кардинал из Милана получил большее число голосов – двенадцать, что в конце концов очень опасно, потому что может поставить его кандидатуру под угрозу при будущих голосованиях.

Когда Мальвецци услышал свое имя с одним голосом за него, он вновь ощутил ужас. Ироническая улыбка Рабуити, который по этому поводу повернулся и смотрел на него, вызвала у него сомнения в правильности собственного голосования.

– Итак, кворум не достигнут, подсчет провели пять раз, продолжим работу сегодня после полудня, то есть после пяти вечера будет двенадцатое голосование. Пожалуйста, Ваши Преосвященства, будьте по возможности пунктуальны.

Голос Веронелли доставал его до самых печенок и уже вынуждал выйти из аудитории, чтобы, наконец, вернуться в свою келью, где его ждал Контарини с обедом.

Толпа двинулась к выходу. Кардиналы на разных языках увлеченно комментировали осложнившуюся ситуацию, очередной раз заблокированную.

Имя архиепископа из Милана перелетало из уст в уста. К нему, далеко еще несостоявшемуся понтифику, подходили, кто с сочувствием, кто с поддержкой. Некоторые выражали ему свою симпатию, другие молча просто пожимали руку, поздравляли.

Только в момент получения знаков уважения от Рабуити он позволил себе пожаловаться:

– Не хотят меня, дорогой Челсо, но что более всего любопытно: нельзя было даже предположить что-либо подобное.

– Было слишком преждевременным называть твою кандидатуру, так и сгореть недолго. Но дело всегда можно поправить. Я уже составил расписание встреч с примасами из Германии, Дублина и Лондона. В день дискуссии с ними речь пойдет и о другой возможности, французы и испанцы будут с нами, но об этом лучше говорить в другом месте…

– Уверен, разумно будет встретиться и с кардиналом из Бейрута.

«Как всегда, этот «синьора» – именно так в действительности враги Черини обычно называли архиепископа Милана – экстравагантен», – подумалось Рабуити. Вот оно, сейчас же готов перекинуть мост противникам, чтобы превратить их в друзей и тогда действительно надеяться на более высокий результат. Теперь принимает вид laudator temporis acti[32] – ностальгическая античная ленность, любовница созерцания… Тем временем, чтобы выйти из капеллы, нужно ввести наши удостоверения личности в компьютер… То, с чем действительно надо считаться, это голоса… этот араб… Однако красиво я вышел из положения… Надо будет вписать Мальвецци, не ожидал, что за него проголосуют.

Оставшиеся кардиналы толпились у дверей. Им пришлось расступиться, чтобы пропустить трех прелатов, которые несли ящик со сто двадцатью четырьмя бюллетенями, чтобы сжечь их в печи конклава. Восстановлен античный способ сжигания бюллетеней, когда черным или белым дымом объявляли миру негативный или позитивный результат голосования.

Архиепископ из Боготы прокомментировал по-испански – мол, этот дым смешон, чепуха какая-то, мало того, непонятный. Часто цвет дыма неопределенный, что дает ход двусмысленным интерпретациям. Кто знает сегодня, как правильно зажигать печь? Этот кубинский примат, повышая голос, вероятно, прав. Но не может ведь камерленг тут же провести другое голосование, просчитывая результаты потом до ночи… разве что медлительность – та же болезнь!

– Слышали? Контарди получил елеопомазание, – вступил мексиканец Эскудерос.

И новость, что семидесятидевятилетний кардинал из Рио-де-Жанейро в тяжелом состоянии, сделала невозможными дальнейшие комментарии. Новость, невольно заставившая этих людей, противоестественно мужское собрание, с их символами, обрядами, обычаями, что и составляло собственно конклав, задуматься о смерти, естественной и спонтанной.

А мыслями они бежали в родное местечко, в свой город, домой; в места, куда теперь тот бедный никогда не сможет вернуться. И чувство невозможности свободного выхода отсюда перешло вдруг в нервозность кардиналов, но в противовес они подумали, грустно и тревожно, о правде многих прошлых мучений, о многочисленных мучениках. Да и не первый раз тут, внутри, умирают.

– Помолимся сегодня за нашего брата Эммануэле, Преосвященнейшие, – голос камерленга настиг последнюю группу у выхода.

## 5

Этой ночью скончался Эммануэле Контарди, его смерть сократила членов Священной Коллегии, входящих в конклав, до ста двадцати шести.

Камерленг сразу понял негативные последствия этого печального события – по всей вероятности, оно повлияет на сам процесс конклава. Смирился. Вместе с главным врачом Альдобрандини, стоявшим у входа в келью, он вошел к Преосвященнейшему умирающему. Дать разрешение врачу на визит одному, оберегая благо Церкви, он не мог. Теперь новое затруднение замедлит продвижение «машины», уже набиравшей скорость.

Благодаря двум ассистентам папского трона, князьям Орсини и Колонна, похороны пройдут торжественно и при участии одних только кардиналов.

Смерть Контарди практически украла драгоценное время у конклава и, что важнее, понизила жизненную энергию каждого из этих стариков. Веронелли знал психологию людей у власти: их нетерпимость, возрастающая с течением времени, к исторически сложившемся еще со средневекового общества правилам затворничества, уже запечатлена в ритме их жизни.

Правила клира, (как называют это священники), составленные в монастырях, и религиозные порядки, среди которых наиболее престижным все еще является затворничество, вызывают симпатию далеко не у всех.

Среди видных кардиналов, пришедших из монастырей, выделялся эстонец Матис Пайде, вынужденный подчиниться прямому указанию понтифика закончить созерцательную жизнь и принять кардинальскую шапку, чтобы руководить одним из ватиканских министерств.

Министерство, Конгрегация евангелизации народов, принятое им от святого человека, имело свой стиль, приглушая радость экспансии правды, открытой Христом.

Но в условиях конклава все произошло наоборот: экс-траппист[33] постоянно показывает свою готовность, много большую, чем у других, к уходу от мира в затворничество. При этом он быстр и умен в советах камерленгу, сочувствуя ему в его тяжком труде в качестве руководителя конклава.

Кардинал с эстонского острова Сааремаа в следующие часы сразу после похорон аргентинского кардинала сидел в апартаментах камерленга.

– Пайде, меня очень беспокоит, как пойдут наши дела дальше, – начал разговор Веронелли, предложив гостю кресло.

– Напрасно ты так. Мне кажется, что вся процедура идет ровно так же, как и прежние, – ответил Пайде, экс-траппист, двадцати лет, проживший в затворничестве аббатства Трех Фонтанов, в Риме.

Нет, мы больше не умеем жить, как в прежние времена. Какими они были! Наша ситуация ни с чем несопоставима, спрессована умеренностью, что не выдерживает никакого сравнения, стиснута слишком громоздкой памятью о бедном скончавшемся папе… Как будет со следующим Святейшеством? Видишь, никак нам не договориться? Иногда мне кажется, что они не хотят выбирать последователя Петра, если, конечно, не считать, что их терроризирует и слишком долгое пребывание здесь.

– Преувеличиваешь, Владимиро, преувеличиваешь. Мы голосовали совсем не так рк много раз. Раньше конклавы проходили месяцами…

– Прошло целых семь дней!..

– Да что такое – семь дней?

– За семь дней Бог создал мир.

– Да, мы только-только начали понимать благодать здешнего затворничества… еще рано принимать его за избыток.

– Благодать в затворничестве, в запрете на общение с внешним миром? И тебе кажется, что они могут сладить с этим?

– Нужно быть здесь, внутри, не месяц, а не меньше целого года, чтобы родилось правильное решение.

– А кто будет руководить Церковью в это время?

– Да, она сама по себе будет руководиться; предоставим и верующим, наконец, оценить по достоинству своих пастырей, пока они отсутствуют, и их грехи.

– Это все рассуждения трапписта, не кардинала, ты тоже должен помогать конклаву; принимая кардинальскую шапку от папы, ты, как и мы, тоже принял на себя эту честь.

– Я-то как раз помогаю тебе; только ты этого никак не хочешь понять; разумные слова со временем становятся слишком светскими, похожими на те, что произносят сильные мира сего.

– Разве не мы, кардиналы, сильные мира сего? Разве не от этих людей, что заседают тут, зависит равновесие во многих правительствах? Разве не мы решаем участь тысяч партийных союзов, режимов, экономических структур? Во всяком случае, Италия уже открыла для себя силу медитации кардиналов – не без их влияния в некоторых городах проходят забастовки.

– Не занимайся инсинуациями, не надо произносить такое внутри этих стен – мир может рухнуть под тяжестью подобных слов: партии, профсоюзы, коалиции, экономика, индустрия. Если их для себя еще и конклав выберет – это будет так же смешно, как при замене гусиного пера на компьютер… Пусть хоть здесь язык не пачкается.

– Но я вынужден выступать посредником между двумя мирами, которые ты так упорно хочешь разделить! Да, знаешь ли ты, кто совсем недавно мне звонил с соболезнованиями по поводу Контарди? – премьер-министр. Тебе было бы интересно услышать, как он задавал вопрос за вопросом, как он был настойчив, когда хотел узнать имена, больше всего повторяющиеся при голосовании! И как ему хотелось узнать о комментариях каждого из нас в конклаве, и все это специально для того, чтобы оказать на меня влияние, чтобы подчинить меня себе.

– Ну да, а ты дал ему говорить, ты им всем даешь говорить всякую чушь – все это пустая болтовня, перемешанная с общими рассуждениями. И ведь всегда отвечаешь им «да», всегда отвечаешь им – «да». Святую ложь во имя правды!

– Неужели ты только так реагируешь на мою систему работы?

– Ты когда-нибудь кому-нибудь объявлял войну? А я, я когда-нибудь избегал выполнять свой долг? Вот уже более десяти лет как я продолжаю держать министерство, на что меня поставил святой отец, и только Бог знает, чего мне стоит повиноваться, оставив свою келью у Трех Фонтанов… Раньше выше меня был один только Бог для мира я уже умер, не существовал. Подумать только, этот легко ранимый человек вынуждает меня опять напрягаться и брать на себя новый груз, от которого я уже однажды освободился.

– Ты что, веришь, что мне ничего не стоит быть жандармом при Святейшей Коллегии, продолжать объединять практические и политические проблемы этого события?

Пайде замолчал. Предпочел больше не ранить своего друга: ведь по природе, человек он правильный и на верном месте. И постарался сменить тему разговора, удивляясь радикальности друга.

– Обрати внимание: затворничество – это радость, но нужно помогать распознавать ее, особенно тому, кто раньше не знал этого. Ты помещаешь свое тело в условия наслаждения, смакуя также и чувства. Учиться надо у нас, у северян. Мы живем там, в наших полупустынных странах, в щемящем одиночестве. Подумай, мне надо было пройти пятьдесят километров по моему острову, чтобы найти хотя бы одного человека, с кем можно было бы обменяться парой слов. Когда был ребенком, не видел людей годами – ни детей, за исключением моей сестры Карин, ни взрослых, кроме родителей и моих дедушек и бабушек.

– Слушаю тебя внимательно. Скажи, что я могу сделать, чтобы уменьшить суровость нашего заточения?

Пайде на мгновение замолчал, погрузившись в свои мысли. Веронелли, который все воспринимал только с практической точки зрения, понять его не мог. Правда, все-таки старался следовать за его мыслями, чтобы не расстраивать друга.

– Знаешь, в нашем одиночестве есть много табу, разделяющих человечество. Мы стараемся больше только потому, что нас мало…

– Но здесь, в Ватикане, нас не так уж мало. Кроме ста двадцати шести кардиналов есть еще сто десять персон различных титулов для услужения, двадцать домашних прелатов, сто солдат швейцарской гвардии, к тому же по одному секретарю на каждого Преосвященного, можно еще причислить сюда не входящих в конклав монахинь, которые работают на кухне.

– Да, это то же самое одиночество: там, на моем острове Сааремаа, вокруг меня была только природа, здесь же – один только Бог. С детства я видел Бога в море, в траве, по ночам – в звездах, в солнце северного сияния. Потом глаза смыкались, я смотрел внутрь себя и видел там…

Такое Веронелли было очень трудно понять. Пайде принимал его из-за сострадания к себе самому, не хотел слышать ничего чтобы не подходило к его излияниям, не хотел также и унизить его. А его старая голова, сформированная по типу ватиканской курии, не вмещала ничего, кроме себя самого. Это судьба большей части человечества – умереть прежде смерти, не быть способным к познанию нового, другого. Веронелли вдруг увидел этот предел и понял – бесполезно продолжать крутиться вокруг собственных вопросов. Надо прямо заняться главным.

– Знаешь, в моем детстве на моем острове – что составляло самое большое удовольствие для меня? Сауна, стоявшая на берегу озера за нашим домом. Я вместе со всеми, мы нагие, такие, какими сотворил нас Бог. В одном помещении – и печи, и ванны, всего было достаточно, не только березовых веников, стоявших тут же, за дверью… и хлест вениками по спинам!..

– Однажды в Хельсинки лютеранский епископ, у которого я гостил, послал меня нарезать веники; но тогда я только простудился, и все.

– Тебя не научили; сауна – это целое искусство. Надо поискать случай, чтобы повторить твой опыт, тогда бы я мог научить тебя сам.

– Где? Не думаю, что ты смог бы отвезти меня в Хельсинки.

– Да, не в Хельсинки. А здесь…

– Здесь?…

– Да, здесь, в конклаве.

Камерленг Святой Римской Церкви, кардинал Владимиро Веронелли, титулованный Сан Карло деи Катинари, поднял голову, уставившись неподвижным взглядом в экс-трапписта, возвысившегося в его глазах из-за прославления собственной доктрины и духовности.

– Да ты не удивляйся. Все кардиналы Востока были бы счастливы восстанавливать свои силы, сменяя сухое тепло паром, как они привыкли делать это с детства, как было и у меня на моем острове с моими. Обнаженность тела – в этом ничего плохого нет, и человеческий опыт учит, что оно оказывается рушит все преграды между людьми. Представь себе тех, которые закрыты здесь, возраст и власть сделали их обленившимися среди этих стен, которые будут повыше китайской.

– Но… неужели ты не шутишь и веришь в эту… не знаю даже, как назвать… в эти безумие, идиотизм, глупость и, если не больше, – провокацию, я-то как раз отношусь с уважением к одеянию, что мы носим.

– К сожалению, мне не удастся тебе ничего втолковать. Повторяю, затворничество может существовать как радость, одни уже умерли в этом мире, а другие народились, с другой стороны… Нужно помогать себе, ведь тело – это дар Божий, не только вина, за которую надо просить прощение.

– Но ты-то, когда был затворником при Трех Фонтанах, бывал в сауне?

– Конечно, нет. Там же был католический монастырь, к тому же в Риме. Знаешь ведь: «со своим уставом в чужой монастырь не лезь», надо было уважать правила. Я тебе рассказывал о другом затворничестве – о том, которое у меня было на моем острове, в Эстонии. И это… этот конклав, который справедливо ты рассматриваешь вне истории и боишься его продолжительности, слишком долгой для стариков, игнорирующих одиночество, большей частью задыхающихся не от мишуры быта, а от обладания властью, ролью, которую они играют, привилегиями и масками усталости от изобилия. Они давно уже забыли об обнаженной коже, жизни без греха, без лукавства и уловок, невинной, как у младенцев…

– Неужели тебе кажется возможным устроить сауну в конклаве?

– Посмотри на распятие, на то, которое за твоей спиной. Там тело обнажено – за исключением набедренной повязки, на нем ничего нет; тело – нагое; между прочим, такое же, как у нас, какими нас сотворили. И это самое распятие стоит по вечерам перед глазами каждого из наших братьев: они перед ним молятся, они перед ним раздеваются, когда собираются лечь в постель.

– Не хочешь же ты на одну и ту же планку поставить обнаженное тело Христа на распятии и нагое тело кардинала!

– Ты постоянно лукавишь, ты со своей латинской, романской, контрреформистской культурой, что отрицает священность тела. Подумай, одно из обещаний, наиболее прекрасное в нашей религии, это и есть воскресение тела.

– Почему ты делаешь вид, что не знаешь: некоторые из наших не могут смотреть невинным взглядом на обнаженное тело?

– Да не делаю я никакого вида. Думаю только, кое-кто из них никогда не «выращивал» бы в себе этого самого отклонения, если бы хорошо помнил, что его тело в детстве тоже было нагим, как помним мы в наших странах. В тех местах, где действительно такое отклонение считается грехом, а не просто входит в моду чувствовать по-иному, чтобы хоть чем-то отличаться от большинства. Нет, не делай такое лицо, моя мысль – не плод подобных взглядов на тело ближних моих; успокойся.

– Да ты только подумай, что ты такое говоришь! Какое значение приобретет Ватикан, если мир вдруг узнает, что кардиналы, закрытые в конклаве, отдыхать ходят в сауну, вместо того чтобы читать, спать, беседовать, молиться?

– Мир? А что это такое – мир? То, что у нас внутри? То, что я воскрешаю в памяти прошлое? Ты сам понял, что мир меняется, что того, старого, уже не существует больше. Мир продолжает свое становление. Из-за того ты так огорчаешься, руководя конклавом, что не способен взять ничего из опыта тех, предыдущих конклавов и не учитываешь, что время бежит. Мир – это факт и для нас; от нашего мужества зависит улучшать его любовью к ближнему.

– Может быть, я слишком стар, чтобы толком следовать твоим рассуждениям. Я ведь просто кардинал Святой Церкви, католик апостолический и римский.

– Затворничество живет, как Кармель,[34] в наслаждениях, не в Фивах с бесовскими искушениями и не в пустыне с колючками. Есть радость и в чувствах, которыми руководит Бог, и радость несказанная. Вспомни Бонавентуру[35] и забудь Фому Аквинского.[36]

– Но твое предложение неприемлемо. Не вызвать бы здесь всеобщего восстания!

– Устройство сауны здесь – только одна из инициатив, чтобы понять из предыдущего опыта, как жить лучше. Не думаю, что она вызовет сильное противодействие. Есть и другое. Ты же умышленно не замечаешь, что в одеждах половины кардиналов есть прямой намек на тело. На Ближнем Востоке турецкая баня – это место встреч, популярное и посещаемое. Индусы, например, тоже воздают хвалу телесным наслаждениям. И потом, сауна – только один пример в моем разговоре. Позволь тебе напомнить, что на всем Средиземноморье греки и латиняне использовали термы как место культурных и политических Встреч, не только для удовольствий. Существовало, между прочим, человечество и до христианства, до сих пор оно бурлит в нашей крови.

– Ну, что ты на самом деле хочешь? Превратить Апостолический дворец в роскошный отель, со всеми услугами: традиционные и китайские рестораны, энотеки,[37] парикмахерские и косметологические кабинеты с их эстетикой и массажами?

– Теперь, когда ты понял проблему именно в нужных терминах, должен тебе признаться, что пришла пора обновить это наше затворничество. Однако уже довольно поздно, дорогой Владимиро, и я не хотел бы дольше испытывать твое благородство. Пора спать, утро вечера мудренее.

– Сон может подарить все что угодно, только не развенчание святости этого места.

– Мне очень жаль, но и здесь я не совсем согласен с тобой. Святое – это не только жертва, покаяние, аскеза, мука, тьма, но также и экспансия, радость, красота и свет. Так что, до завтра и спокойной ночи.

Они расстались у дверей апартамента, не пожав друг другу рук. Один из них, камерленг, был смущен диалогом с «братом», как в Ватикане называют кардинала Пайде те же, что обзывают «синьорой» кардинала из Милана. Другой, вынужденный разочаровать этого человека, который ждал от него только рекомендаций по сокращению времени проведения конклава, был огорчен явным недозволением говорить о некоторых вещах.

Пайде пошел по длинному коридору к лестнице. На углу узкого прохода часы пробили два ночи. Сильно дуло. Огромное окно было распахнуто в темноту ночи, туда, в сторону юга, над домами, над всем Римом.

Дальние лучи света столицы перемигивались, обозначая непрекращающуюся ни на минуту жизнь, даже в часы, предназначенные для отдыха, которые придуманы были человечеством для других надобностей тела, для удовольствий, и первые среди них – для любви, в любой форме ее проявлений.

Он переживал в эти украденные у самого себя часы сна странное чувство, явно отличающееся от того, что испытывал камерленг. Тут, в Апостолическом дворце, в сердце католических традиций, где придерживались твердого церемониала и ничто не происходило случайно, он осмелился говорить о телесных удовольствиях, о радости жить, о священной идее, которая ему виделась в красоте и победе Христа.

Что же придало ему мужество говорить такое? В другие времена он никогда бы не смог вынести на поверхность свое мнение; днем позднее за ним могли бы прийти и отвести в «святой офис», чтобы начать против него процесс. Что это было? Ересь? Искушение дьявола, запрятавшегося в его воспаленной душе, защищая его естество и чувства? Кто не знал о получении удовольствий в жизни и от любви – тоже? Он, который всегда сублимировался в вере и только в ней, особенно после видений блистающего света в пустыне своего острова, когда в его двадцать лет непозволительная страсть к сестре, к его собственной сестре Карин, не давала ему полюбить кого бы то ни было другого?

Единственным проявлением этой любви, уникальной в его жизни, он понимал, может быть только уход, не оставляющий за собой, да и от себя, никакого следа, из страха, что Карин может последовать за ним куда угодно. Когда пять лет спустя он, студент теологического факультета в Марбурге, получил известие о преждевременной смерти сестры, ему тогда не хватило мужества поехать к родителям, чтобы вместе оплакивать ее. Но именно с этого момента он почувствовал возможность любить, живя в постоянных молитвах и стараясь освободиться от той страсти.

В шестьдесят шесть лет это воспоминание сжигало его, будто бы не прошло более пятидесяти лет. И странно, но он был благодарен судьбе за любовь к женщине.

Конклав запрещен для женщин, они недозволены и всю жизнь этим престарелым священникам. Половину мира теряет эта категория людей, которая должна понимать мир, прекращать зло, сдерживать насилие, останавливать сумасбродства, прощать слабости.

А этот удивительный скандал в районе, где существует «универсальная» любовь, без настоящей любви. Да, он познакомился в юности с той жизнью – прежде чем понял, что именно там его настигла первая ступень к аскетизму. Он был благодарен своей жизни.

Но, может быть, подобными мыслями он оскорбляет своих старших собратьев, которые сейчас в своих постелях спят глубоким сном, платя долг своему телу. Может быть, многие из них, как и он, хранят в сердце секрет запрещенной и безвозвратной любви, или не позволяют себе даже думать о ней из соображений этики, представляемой ими. А может быть, из-за этого тотального отстранения, как и он на других дорогах, они видят свою собственную силу в любви к Богу.

## 6

Стол в кабинете Этторе Мальвецци, за которым сидели итальянские кардиналы, был завален газетами на самых разных языках.

Кардинал из Палермо читал вслух некоторые заголовки, пропуская наиболее льстивые и ехидные.

– «Конклав работает вхолостую. Никакого согласия на десятый день», «Намечается борьба между фракциями конклава, самая тяжелая за последние столетия», «Итальянцы дают бой»? С самого начала потеряли время. Семнадцатое голосование – все еще черный дым», «Черини сгорел на первом же голосовании», – смотри, что выделывают! – прокомментировал, акцентируя гласные, Рабуити. – «Поднимаются голоса восточных кардиналов, но кое-кто не исключает перевес кардиналов из французской курии? – слышишь, Жан, это о тебе? – и, переворачивая страницы «Le Monde», к экс-секретарю государства Его Святейшества: – Нет, вы только послушайте этих китайцев, даю перевод: «Сколько стоит Италии день конклава в Риме? Самозванные представители Бога нищеты и бездельнической любви, среди тысячи удобств с роскошными ежедневными покупками от итальянского государства, не имеют намерений возвращаться домой. Неплохо поступает наше правительство, отказывая в разрешении на выезд из страны китайцу, названному кардиналом Гонконга в Риме, для участия на этом совещании?» С Китаем никогда ничего нельзя привести в порядок… Хоть русские более сдержанны с их философской православной враждебностью: «Римские кардиналы только тратят попусту время, трудно предположить – что на самом деле происходит в этом центре власти…?» – это явно из эпохи Достоевского, который видел католиков в России именно такими.

– Даже если это и так, там, у них нас никогда не понимали. При дворе Петра Первого целую неделю посвятили пародированию римского Двора, выбирали папу, предаваясь кутежам с гоготом и кудахтаньем, – уточнил Никола Джистри, архиепископ из Флоренции, который хорошо знал русский язык и занимался переводами. Это он настоял на совете итальянцев в апартаментах Мальвецци и подозревал хозяина комнат в голосовании за самого себя – якобы для того, чтобы утяжелить ситуацию.

Мальвецци, напротив, не сопротивлялся, и принял наступившую паузу со вздохом облегчения. Зачем бороться, как, вероятно, поступил бы ливанский кардинал, вписавший его имя в бюллетень. Должно быть правду, продолжавшую его пугать, он преувеличивает. Тем более, в зыбкой атмосфере последнего голосования, когда была дана битва кардиналам Востока и Америки, будто возобновилась «холодная война». Однако существовал же этот единственный голос за него.

В последние ночи заснуть было трудно; спал всего каких-нибудь три-четыре часа. Все чувства обострились, и он внимательно прислушивался к тысячам шорохов в этом старом дворце, где только-только он начал понимать тайны и закрытую от внешнего мира обильную местную жизнь.

* * *

Несколькими ночами раннее никак не мог остаться в постели и оделся около полшестого, стараясь двигаться бесшумно, чтобы не разбудить монсеньора Контарини в соседней комнате. Прошел в большой вестибюль на своем этаже; на своде – фрески Алессандро Мантовани,[38] которого во времена папы Льва XIII[39] принимали за нового Рафаэля. Вдруг понял, что в эти часы почти никто не спит. Несколько раз он встречал прелатов и секретарей, все на бегу, чтобы ответить на несколько вызовов – кому-то из его коллег что-то надо было. И многие персональные секретари метались вверх-вниз по лестницам, ведущим в кухню, кто с коробками с медикаментами, кто с бутылками воды и стаканами, а кто и с тарелками с едой.

Да и врачи, которые следили за здоровьем преосвященных, постоянно и напряженно двигались всю ночь: то с аппаратом для измерения давления, то со шприцами в руках – кому-то срочно понадобилось сделать успокаивающий укол. И это хождение взад-вперед разного народа в середине ночи бесконечно расширялось и беспокоило, хотя понятна была грустная необходимость: возраст его товарищей увеличивался, к тому же было известно, что, по достижении восьмидесяти лет, кардинал тут же терял право на участие в конклаве.

В следующую ночь он пошел в другой вестибюль, чтобы поискать лоджию, открытую на двор Сан Домазо, и глотнуть свежего ночного воздуха. Проходя мимо одной из дверей, услышал крик кардинала из Сиднея, который можно было прекратить только уколами морфия. У него был рак, но он хотел участвовать в конклаве и уговорил своего врача не говорить никому о болезни. Одним кардинал был доволен: морфий ему давали со всей щедростью, на которую был способен ватиканский врач.

Кто-то, возможно и Рабуити, как-то сказал, что архиепископа из Сиднея в энный раз изматывал кризис его страшной болезни, лейкемии.

С наступлением рассвета, после ночи с криками этого несчастного Мюррея, епископа из Сиднея, вернулся к себе и позвонил сестре Кларе в Болонью, зная, что встает она рано.

– Это ты, Этторе? Как дела?

– У меня все хорошо, но только я беспокоюсь.

– О чем? Что случилось? Как там у вас?

– Да, никак… никакого продвижения, небось, сама знаешь из газет. Давай поговорим о другом. Что делает Франческо? Вы машину ему купили? Он едет в Америку этим летом?

– Конечно, нужно было купить машину – все лучше, чем мопед. Сейчас мы же избавились от мучительного страха – как бы он не стал лихачом. Можешь себе представить?… ну, а что сделать? У всех его друзей есть машины.

– А Америка?

– Тут мы еще не отступились, но предвижу, что нам не удастся его уговорить.

– У него ведь была хорошая английская школа, еще в детстве. Не хотите же вы, чтобы он проводил каникулы в Римини, или в Рапалло…

– Да, тут еще девица – а это уже серьезный аргумент.

– Так рано?

– Этторе, да ему же двадцать.

– И что? Вы хоть что-то знаете о ней?

– Естественно, уже два года, и в Америку он собирается только с этой девушкой. Неплохая будет семья, по современным понятиям.

– Это ты говоришь. Вы хоть видели ее?

– Много раз она убегала от него, – парень не находил себе места. Ты не можешь себе представить, каким он становится, когда обнимает эту блондинку. Наконец, вчера представил ее нам.

– Не ревнуй.

– Хотела бы я посмотреть на тебя, будь ты на моем месте.

– Это да; но вы не должны разрешать ему ехать в Америку, он ведь такой еще молодой.

– Да, нет же, Этторе, не так это. Его друзья в их двадцать объездили же полмира.

И во время разговора, пока сестра еще что-то говорила, Этторе Мальвецци вдруг почувствовал тяжесть этой комнаты, может быть, от воспоминаний. Фигура племянника вживе возникла перед его глазами – каким он видел мальчика в последний раз; ростом уже много выше его самого: безумец – постоянно в движении; с сотовым телефоном в руках, – то сам звонит, то отвечает на звонки. И все это параллельно с разговорами по телефону с дядей, матерью и другом во время еды; голубая джинсовая рубашка распахнута на груди, серьга в правой мочке…

Звонок сестре вернул его к реальности этого места, запрятав поглубже нахлынувшее на него сияние юности. В нескольких метрах от него, у небольшой дыры в полу около стены, две огромные крысы бегали взад-вперед, пытаясь набраться смелости и выбрать такую позицию, чтобы можно было без лишнего риска стянуть маленький кусочек хлеба с сыром, неизвестно почему оставленного на полу Контарини. Это были страшные крысы, черные, длинные, поджарые, с заостренными мордами и торчащими в разные стороны усами; с глазами странно-белыми, блестевшими на черных головах.

У него по спине побежали мурашки; эти крысы не были похожи ни на тех, что обитали в его жилье на холмах Ланге, ни на тех, которых он видел у венецианских каналов. У этих вид был наглый, они все рвались к блюду, чтобы схватить сыр, кроме того, все это происходило почти посреди комнаты, в нескольких метрах от него.

– Этторе, ты все еще тут? Ты меня слышишь?

– Конечно, Клара, извини, что-то я сегодня рассеянный.

– Да ты здоров ли? Как твои шейные позвонки?

– Да вроде ничего… Я невнимателен из-за крыс… Невероятно – какие они огромные…

– Немедленно сделайте в Ватикане дезинфикацию… – брезгливо посоветовала Клара, не имевшая никакой симпатии к клирикам.

– Да не просто это.

И пока Мальвецци справлялся с внутренним холодом от отвращения, две крысы рядом с ним начали драться за обладание этим куском. Дуэль проходила по их правилам: они скакали, кусались и терзали друг друга.

– Слушай, нам нужно прекратить разговор, потому что крысы вытворяют тут нечто ужасающее.

– Постой, забыла у тебя спросить одну вещь. Ерунда, наверное, но любопытно: я даже Франческо насмешила. Одна моя подружка из Виченцы позвонила мне и прочла отрывок из местной газеты – там говорится, что у вас в конклаве есть турецкая баня!

– Турецкая баня? Хотел бы я знать – как им удалось такое выдумать.

– Этторе, нельзя ли убыстрить ваш конклав?…

Мальвецци положил трубку и, свернув газету в трубочку, хотел разогнать крыс. Но на виду их уже не было, они переместились ближе к комнате Контарини, который появился как раз в этот момент. Молодой секретарь, увидев крысиную драку, не сдержался и дико закричал.

– Контарини, что с Вами, идите немедленно за шваброй и предупредите нужных людей, что следует немедленно убрать эту мерзость из наших комнат… Идите!

Контарини, никогда не закуривавший в присутствии кардинала, нарушая порядок, полез в карман, достал сигарету и зажег ее.

– Контарини, не советую Вам курить в моей комнате.

Но быстрая фигура капеллана уже испарилась. Контарини смял сигарету и проскочил на лестницу, где курить тоже запрещалось.

Да, а вот Франческо курить начал тайно и сотнями сигарет доводил мать до сумасшествия.


Не мог не размышлять о племяннике, как вдруг – итальянские кардиналы все еще сидели за столом с разложенными на нем газетами – распахнулась дверь и на пороге появился молодой швейцарский солдат. Он еле держался на ногах, вид у него был раздрызганный: мундир расстегнут, шлем в руках.

Все опешили. Швейцарский гвардеец – пьяный? Еще не хватало, чтобы это увидел камерленг, или кто-нибудь из его офиса.

Вероятно, солдатик ошибся дверью, но Мальвецци понял – на самом деле что-то произошло. Эту наглую морду с голубыми глазами и белокурыми волосами, спадающими на плечи, он отметил еще раньше, среди постоянных товарищей, скрадывающих одиночество Контарини.

– Как вы посмели помешать нам? С какой стати… Немедленно скажите ваше имя, завтра же я его сообщу вашему командиру! – возмутился архиепископ из Милана, правда, больше из-за страха коллег перед этим неожиданным вторжением.

– Блаженная юность, оставим это; наверное, очень нудно двадцатилетнему парню сторожить нашу старость, нас старых…

Эти слова вырвались из Мальвецци неожиданно для него самого, да и для его друзей тоже. А ведь его определение относилось и к Франческо, который думает, что присутствие молодых гвардейцев в Ватикане вносит нечто человеческое в конклав, да и в святую бессмысленность старых кардиналов.

Но у «синьоры» оказалось другое мнение.

– Этторе, я тебе удивляюсь. Защищаешь негодяя, который нарушил приказ, обидел нас и издевался над нашими порядками! – воскликнул Альфонсо Черини.

Кардинал-декан Антонио Лепорати, единственный из них, кому хватало решительности, вышел из комнаты посмотреть, куда подевался солдат, вернулся запыхавшийся и стал в дверях.

– Исчез… было бы мне поменьше лет, не убежал бы он от меня. Завтра пойду поищу командира, увидите – его накажут.

– Да, оставьте Вы, неужели вы испугались какого-то там гвардейца; у него это было просто бравадой, – настаивал Мальвецци, игнорируя слова Черини.

И тут же сменил тему, уговаривая смущенные души заняться вопросами более серьезными – например, как уберечь конклав от нападений прессы.

– Мы должны фильтровать новости, может быть, нужно блокировать каждый телефонный звонок. Или хотя бы держать их под контролем.

– Это сложно, Этторе, очень трудно, реализовать такое дело – кто возьмет на себя риск контролировать подпольные звонки? Кроме того, ты забываешь дьявольщину интернета, – поддержал разговор архиепископ из Флоренции, стараясь тем самым замять проступок швейцарского гвардейца.

– Я вот что еще хотел сказать, удивляюсь, почему этот вопрос вообще не возникает, – архиепископ из Милана решил перейти к главному аргументу дискуссии.

Все сидевшие – каждый в своем углу у стола, куда меньше всего достигал свет, – молчали.

– Послушайте, мы держим конклав, или они нами дирижируют своими «альманахами лжи»? Нам нельзя впадать в панику, потому только, что мы, хоть и не такие быстрые, знаем – что и в каком виде можно публиковать, не стоит идти на поводу у этих мастеров вранья. Редакторы газет, да мы их знаем всех наперечет, прекрасно знакомы с теми, кто служит, кто дрожит, кто управляет, и сколько они платят, чтобы попасть в свое кресло. Возможно, несколько раз мы сами допустили их вторжение, надеясь на освещение событий в соответствии с нашими интересами, а уж путаница в фактах – это их грязное дело. Вот, я вам скажу одну вещь: давайте их больше не читать, у нас достаточно сил и мужества следовать нашей судьбе и заниматься тем, к чему мы призваны!

– Разумно, Альфонсо, наберемся смелости и, поскольку пошла борьба, как говорится, стенка на стенку, не будем опускаться до положения их рабов, – снова вступил в разговор Мальвецци.

Такие мудрые слова для миланца явились сюрпризом. Обычно он считался самым разумным и сведущим в вопросах политики правительства Церкви, которое он принимал за идеальное.

– Даже если Церковь попадет в ловушку поисков консенсуса, – бедные мы, – высказался флорентийский кардинал и оглядел окружающих, будто спрашивая, кто здесь игнорирует фальшивые сенсации масс-медиа.

– Не будем преувеличивать, телевидение нам постоянно помогает. Даже показ открытия конклава собрал миллионы телезрителей, – сказал сицилиец Рабуити, слегка пнув коллегу из Милана за его слишком отдаленную от духа времени позицию.

Затем Рабуити, не забывая о том, что ему принадлежит инициатива проведения этого собрания, сообразил, что наступило время вернуться к главному вопросу, по поводу которого они здесь собрались, и сказал:

– Извините, разве мы здесь собрались не для того, чтобы подготовиться к голосованию? Не пора ли обсудить хотя бы исход наших согласований и контактов?

И спустя нескольких мгновений обмен мнениями по поводу привлечения на сторону итальянцев кардиналов других национальностей к этому часу продолжился.

## 7

Кардинал Владимиро Веронелли не успел еще закончить ужин, как граф Назалли Рокка, главный инженер технического обслуживания Города Ватикана, попросил его проследовать к бастиону Сан Джованни.

Еще два вечера назад он спокойно смаковал блюда, приготовленные кухарками-монахинями: рис с шалфеем, артишоки по-еврейски, компот мачедония аль мараскино, пригубливая белое вино из Локоротондо…

Начал ужинать, ел с удовольствием блюда, приготовленные монахинями в эти дни на кухне дворца. Из-за нового протеза, к которому пока что не привык, боль в деснах мешала есть с привычной скоростью. И думать за столом так же быстро, как раньше, уже тоже не мог.

В его семье среди братьев было принято есть на скорость – кто быстрее, а потом показывать пальцем на победителя и хвалить его; часто побеждал он. Давно ничего не слышно ни о братьях, ни об их свояках и свояченицах, ни о племянниках, верно, и они уже женаты и с детьми. Многочисленная семья относилась с некоторой настороженностью к своему дяде-кардиналу, а он имел слабость только к одному из племянников, который с некоторых пор стал послушником в одном из неапольских монастырей. Семья имела к нему массу претензий, возможно, из-за малого внимания с его стороны. Однако, кто еще давал столько своим «сотням» братьев, сколько он; вот и они объявились перед ним… Явление и только, потому что каждый день ему приходилось сравнивать их в начинаниях, во владении собой, в попытках преступить правила, в соперничестве между собой, в временных и быстро распадающихся союзах, в чудачествах, странностях – вся эта мозаика характеризовала их породу и обычаи, а ему выпало только корректировать, внушая им свою волю.


Пока пересматривал события парадоксального исхода последнего совещания прелатов, коллег с Востока, в котором он принимал участие, думал заодно о появившихся во дворце в последние дни странностях.

Прежде всего, вторжение крыс в Ватикан. Это были крысы не из коммуникаций, не из реки и не с полей; это были монстры с острыми мордами, с внимательными глазами – так и казалось, вглядываются. В первые несколько дней их принимали за адовы войска, стремящиеся впрыгнуть в рай. Они были повсюду, путались под ногами, добрались до Сикстинской капеллы, во время гимна «Veni Creator Spiritus». Действительно, от них у многих мурашки по спине бегали. А кардинал из Токио, услышав, как одна из крыс грызет его туфли, закричал так громко, что еще больше усилил драматичность этого святого гимна.

Голосование в послеобеденное время впервые создавало видимость большинства, более убедительного с самого начала конклава, за самого спорного из преосвященных, за палестинца Набила Юсеффа.

Но, размышлял Беронелли, медленно допивая кубок белого вина, эта видимость начала согласия по этому имени выглядела насмешкой, похожей на выдумку, едва ли не шуткой дьявола, потому что это имя вызвало бурю, едва ли не перешедшую в драку.

– Как можно поощрять насилие?! – тут же после объявления результатов дико закричал один из преосвященных и сделал неподобающий недвусмысленный жест, за который ему впоследствии пришлось перед всеми извиняться. Вскочил и архиепископ из Бостона и, пройдя перед сидением палестинца, завопил ему по-английски:

– Твоя карьера закончится здесь, и пусть у тебя не будет никаких иллюзий на этот счет, даже не надейся!


Проблема изгнания крыс до сих пор не была решена; фирмам, специализировавшимся на этом деле, проходить за пределы престола конклава не разрешалось, даже если каждый день тут будут бегать эти громко звучащие «свидетельства» нечистоты.

Более тревожные вести поступили от самых последних посетителей в залы Ватиканских музеев, куда пускали только с разрешения директора. Мерзопакостные крысы дошли уже и туда, начали грызть надалтарную картину, иконы, ткани, деревянные столы, живописные произведения, отдавая предпочтение картинам на священные темы из самой уникальной в мире коллекции. И было страшно за произведения этой уникальной коллекции: крысы прогрызали большие пальцы ног святых, предпочитали митры епископов, зубчатые колеса св. Екатерины, глаза св. Лючии, грудь св. Агаты, большие пальцы ног херувимов, плащ Мадонны, бегущей в Египет, красное одеяние Спасителя, играющего в «дади» с римскими легионерами… И тогда, когда ничуть не испугавшиеся намерением их прогнать, крысы возвращались и вгрызались острыми зубами вновь уже во льва, отдыхающего перед задумчивым св. Иероламом в его собственном кабинете, в весла лодки св. Павла, плывущего к Мальте, в ее паруса, сотрясаемые ветром на озере Тиберия, некоторое время спустя после того, как Спаситель остановил там бурю…

Самое страшное состояло в том, что неустанные зубы этих нечестивых творений осмелились уже приблизиться к святейшим формам Спасителя и его почтеннейшей Матери… Однако растерявшийся камерленг, как и приставленные к нему из курии два кардинала, Рафанелли и Рондони, заявили, что Бог столетиями защищал этот дворец и продолжает до настоящего времени, но предавать его…


Сколько же может длиться конклав?

Казалось, что если бы это зависело от них, да и от даров Святого Духа, который постоянно обогащал их, освящал их выбор… Выборы… голосование кардиналов в конклаве продолжается уже двадцать дней.

Кардиналы были людьми разных характеров и привычек, а этого учесть уже никто не мог. Одним из наиболее неприятных ему был тот, которого он выслушивал несколько часов назад, перед собранием преосвященных с Востока, в его келье, «брат» – кардинал Матис Пайде.

Все были согласны, когда Пайде, весьма непринужденно и просто, возобновил в конклаве разговор о возможности устройства сауны и турецкой бани. Был любезен и мягок, будто говорил о шерстяном одеяле для одного из замерзающих стариков. Веронелли подозревал, что должно быть Пайде взял эту идею, из газетных статей, которые у кардиналов Ватикана имели успех из-за горячих новостей… Откуда же это могло быть еще? Казалось, журналисты не смотрят на то, что есть, а пишут выдуманное. Знал, что о трудностях в проведении конклава говорили итальянцы, собравшиеся на свой отдельный совет. Должно же что-то измениться, должна прийти удача к конклаву. Ах, он уже и сам взял на себя обязанность набрать из услужающих людей в Ватикане несколько человек на ночные работы, чтобы за два дня «одеть» структуры одного из крыльев дворца, то есть бастион Сан Джованни, и устроить там турецкую баню. В надежде взамен получить что-то другое. Задался не противостоять палестинцу, если при следующем голосовании опять зайдет речь о его кандидатуре. Кто знает, думал с тоской Веронелли, может быть, выберут папу раньше, чем приготовят здесь все для турецкой бани…


Но потом все пошло совсем по-иному.

Подсчет голосов, четыре раза проверенный, после вечернего голосования опять впустую, не давал никакой надежды на удачу. Между тем главный инженер Ватикана уже два вечера после того грустного ужина приходил предупредить Его Высокопреосвященство камерленга, что в бастионе Сан Джованни все готово. И если Его Высокопреосвященству камерленгу будет угодно, можно последовать за ним, он продемонстрирует, как функционируют новые системы.

– Функционируют? Давно ли?

– С сегодняшнего полудня, с тех пор, как архиепископы из Праги и из Варшавы вместе со своими секретарями торжественно открыли их.

Инженер Паоло Назалли Рокка страшно удивился, что камерленг не в курсе. Таким образом, сразу же после того, как камерленг в спешке поужинал, прожевав последние кусочки с большой осторожностью из-за нового протеза, он был готов пойти с мастером этой отвратительной услуги, где ему даже не представлялось – как быть с одеждами. Медленно двинулся за Назалли Рокка, с особой сумкой, торопливо приготовленной секретарем. Не хотел даже разглядывать содержимое сумки, оставив это на совести монсеньора Сквардзони, который уже двадцать лет заботился о его гардеробе вместе с монахиней Марией-Розарией, оставшейся ждать его вне конклава.

Рука в руке, держась за инженера, прошли по всем комнатам, часто плохо освещенным, и наконец достигли бастиона, тут уж и напряжение камерленга возросло – спросить, не спросить у инженера то, что не решался узнать раньше у своего секретаря. Как нужно одеваться в турецкую баню? Только он попытался открыть рот и задать смущающий его вопрос, как целая стая крыс вырвалась из-под полуоткрытой двери справа. Их были тучи, немыслимое количество в разных крыльях святого дворца. Они даже на хорах, и пока не пришла помощь, которую должна была оказать специальная группа истребителей крыс, молодые хористы должны были как-то справляться с этим бедствием. При полной изоляции от всего мира, в дни, проходившие все медленнее и медленнее, уже отменили ряд ремесел.

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru

# Примечания

1

Примас, примат (лат. primas, primates – глава, первенствующий) – титул первого по сану или по своим правам епископа, в католической и англиканской Церкви.

2

Кардинал (от лат. cardinalis – главный) – в иерархии католической церкви духовное лицо, следующее после римского папы, ступенью выше епископа. Кардиналы – ближайшие советники и помощники папы по управлению церковью. Назначаются папой с согласия консистории; знаком кардинальского достоинства считается красная шапка (с 1245 г.), символизирующая готовность кардинала пролить кровь в защиту интересов Церкви.

3

Сикстинская капелла – часовня, построенная архитектором Дж. Дольчи в 1473–1481 гг. при папских покоях в Ватикане. Название получила от имени папы Сикста IV. Стены в капелле расписаны в конце XV века Боттичелли, Пинтуриккьо и др., а свод с люнетами и распалубками и алтарная стена расписаны в XVI веке Микеланджело. Ныне Сикстинская капелла – музей, выдающийся памятник Возрождения. В этой капелле проходят конклавы – собрания кардинальской коллегии для избрания папы римского.

4

Пий X (в миру Джузеппе Мельчиор Сарто), святой, римский папа с 1903. Епископ Мантуи (1884), кардинал и патриарх Венеции (1893). Издал энциклику «Pascendi Dominici Gregis» (1907), отвергающую модернизм в католической церкви. Канонизирован в 1954 г., память – 3 сентября.

5

Капеллан (позднелат. capellanus) – священник при капелле, а также помощник приходского священника.

6

Бочарный свод – перекрытие двоякой кривизны над прямоугольным объемом, имеющее в продольном и поперечном сечении коробовые или одноцентровые дуги.

7

Ave Maria (Аве Мария) – первые слова на латыни молитвы: «Радуйся, Мария благодатная!»

8

Монсеньор (франц. monseigneur) – в настоящее время употребляется при обращении к представителям высшего католического духовенства.

9

Крепес – вид блинчика.

10

Паста – макаронные изделия, традиционное итальянское первое блюдо.

11

Extra omnes (лат. – «избранны из всех») – слова означающие закрытие капеллы на весь период выборов нового папы.

12

Камерленг (лат. camerarius) – управляющий апостольской палатой, имеющий обязательный титул кардинала; распоряжается собственностью и доходами Святого престола. После смерти папы становится временным главой коллегии кардиналов, собирает конклав и руководит делами до избрания нового папы.

13

Urbi et orbi (лат.) – благословение папы «я обращаюсь к „городу и миру“.

14

Понтифик (лат. pontificus) – великий понтифик, один из титулов папы, введенных в V веке.

15

Курия (лат. curia) – церковное правительство в Ватикане, состоящее из различных конгрегации (департаментов, министерств), существует с начала XVI века.

16

Кардинал-декан – официальное лицо, первый секретарь камерленга.

17

Нос est enim corpus meum (лат.) – «Сие есть Тело Мое» (Мф, 26–26).

18

Реформы Второго Ватиканского собора – 21 Вселенский собор (1962–1965 гг.), собор католической Церкви, на котором речь шла о создании новой концепции всей жизни Церкви.

19

Пий XII (Эудженио Пачелли; 1876–1958); римский папа с 1939 г. Отлучил от церкви коммунистов. Автор многочисленных энциклик.

20

Пий XI (Акилле Амброзио Рати; 1857–1939); римский папа с 1922 г. Заключил Латеранский договор с Муссолини и конкордат с Гитлером, поддержал мятеж Франко в Италии. Призывал к «крестовому походу» против СССР.

21

Бенедикт XV (Джоком дела Кьеза; 1854–1922); римский папа с 1914 г. В церковной политике, в отличие от Пия X, придерживался умеренного курса.

22

Сант Амброджо, святой Амвросий Медиоланский (ок. 339–397) – видный представитель латинской патристики, один из Учителей Церкви, небесный покровитель города Милана (Медиолана).

23

Швейцарская гвардия – особый корпус Швейцарской гвардии, учрежденный в 1506 году и предназначенный смотреть за порядком в Ватикане.

24

Tu es Petrus (лат. «Ты есть Петр») – гимн поется кардиналами, выбравшими нового папу, наследника апостола Петра.

25

Habemus Papam (лат. «обрели папу») – «Ликуйте! У нас есть Папа!» – объявляет кардинал-камерленг народу с центрального балкона Св. Петра, вскоре после того как народ на площади увидит белый дым из Сикстинской капеллы, когда сжигают бюллетени без мокрой соломы.

26

Гигантомахия – борьба богов с гигантами, один из известных мифов Древней Греции.

27

Веристское распятие выполненное в веризме (итал. vero – правдивый), натуралистическом направлении изобразительного искусства второй половины XIX века.

28

В 1508 г. Папа Юлий II делла Ровере заказал Микеланджело Буонаротти роспись потолка Сикстинской капеллы. Работа над знаменитыми сценами творения заняли около 4-х лет. В 1535–1541 гг. по заказу Папы Павла III Фарнезе Микеланджело написал над алтарем сцену Страшного Суда.

29

«Veni Creator Spiritus» (лат.) – «Приди Дух Творящий» – начальные слова старинного католического гимна, приписываемого Храбану Мавру.

30

Марониты (слово произошло от имени основателя Map Марона) – приверженцы особой христианской церкви. Общины маронитов возникли в V–VII вв. в Сирии; живут они, главным образом, в Ливии, Сирии, Египте и др.

31

Коррадо Говони (1884–1965) – итальянский поэт-футурист.

32

Ludator temporis acti (лат.) – «восхвалитель прошлого времени».

33

Трапписты – католический монашеский орден, основанный в 1636 году де Ренсе, аббатом цистерцианского монастыря Ла-Трапп (Франция), со строгими правилами по образцу восточного аскетизма.

34

Кармель, Кармил – гора в Иудее, место первоначального поселения нищенствующего католического монашеского ордена кармелитов (упом. В 1 Цар., 25).

35

Бонавентура, наст, имя Джованни Фиданца (1221–1274) – философ-мистик; представитель августиновского платонизма; глава францисканского ордена; кардинал. В теологии Бонавентуры, владычице всех светских наук, единение с богом, к которому человека через шесть ступеней познания ведет величайшее благо – любовь.

36

Фома Аквинский (1225–1274) – средневековый философ и богослов, систематизатор ортодоксальной схоластики, основатель рационального учения томизма.

37

Энотека – коллекция, или магазин марочных вин.

38

Алессандро Мантовани – итальянский живописец XIX века.

39

Лев XIII (Винченцо Джоакино Рафаэле Луиджи Печи) (1810–1903) – нунций в Бельгии, епископ, кардинал, Папа Римский с 1878 г.; автор первой социальной энциклики «О новых вещах».