Филипп Гримбер
Семейная тайна

Тане, Максиму и Симону

Часть первая

1

Будучи единственным ребенком, я долгое время рос вместе с братом. Я рассказывал о нем всем подряд – случайным собеседникам, приятелям на отдыхе, и им приходилось верить мне на слово. У меня был брат, превосходящий меня и в силе, и в красоте. Старший брат, замечательный и… невидимый.

В гостях у друзей я глядел на их братьев, примечал даже отдаленное внешнее сходство и мучился страшной завистью. Одинаково растрепанные волосы, та же манера улыбаться, два коротких слова: «Мой брат»… Загадка, некое существо, с которым ты обязан делиться всем, включая любовь родителей. Настоящий, живой брат. Тот же непокорный вихор на макушке, так же криво растущий зуб. Постоянный компаньон, извечный сосед по спальне, о котором, и сам того не желая, знаешь все самое потаенное – настроения, вкусы, слабости, запахи.

Для меня, одиноко царящего в четырех комнатах фамильного гнезда, это было непостижимо.

Единственный объект родительской любви, окруженный нежностью и заботой, я спал плохо, меня терзали кошмары. Едва гас свет – и я давился слезами, подушка промокала насквозь, а я не ведал их причины. Я стыдился, сам не зная чего, чувствовал вину, не понимая за что. Всеми силами я оттягивал момент засыпания. Детская моя жизнь каждый день поставляла новые огорчения и страхи, с которыми я боролся в одиночку. Я нуждался в ком-то, с кем можно было бы их разделить.

2

И вот однажды я перестал быть один. Упросив мать взять меня с собой, я поднялся с ней на чердак, где она решила навести порядок. С интересом открывал я это незнакомое помещение под самой крышей, его затхлый запах, баррикады из старой мебели, горы потертых чемоданов с ржавыми замками. Мать подняла крышку большого сундука, надеясь найти там старые журналы мод, где когда-то печатались ее рисунки. Вздрогнув от неожиданности, она обнаружила маленькую собачку с бакелитовыми глазками, мирно спавшую на груде старых одеял.

Потрепанная пыльная игрушка в связанном кем-то пальтишке. Я тут же схватил ее и крепко прижал к груди. Но взять собачку с собой вниз мне не удалось – мать, испытывая очевидное замешательство, настойчиво просила оставить игрушку в сундуке.

Той же ночью я впервые прижимался мокрой от слез щекой к груди брата, который только что вошел в мою жизнь. И я больше не собирался с ним расставаться.

С этого дня я жил в его тени, растворялся в его образе, как в широком, не по размеру, костюме. Он сопровождал меня повсюду: в школе, во дворе; я рассказывал о нем всем, кого встречал. Я даже придумал игру для домашних не садиться без него за стол, всегда класть еду сначала ему, а перед отъездом на каникулы в первую очередь собирать его вещи, и теперь мой выдуманный брат разделил наши будни.

Я создал себе брата, который вскоре начнет подавлять меня всей тяжестью своего выдуманного существования, брата, за широкой спиной которого я постепенно исчезну.

3

Я очень страдал из-за своей худобы и болезненной бледности, мне так хотелось, чтобы отец гордился мною. Обожаемый матерью, я в одиночестве зрел в лоне ее мускулистого натренированного живота, в одиночестве пробирался на свет меж ее спортивных ног. Я был первым и… единственным. До меня – никого.

Одна-единственная брачная ночь да несколько черно-белых свадебных фотографий, запечатлевших судьбоносную встречу двух прекрасных тел, подчиненных суровой спортивной дисциплине, – мужчины и женщины, слившихся воедино, чтобы дать мне жизнь, любить меня и лгать мне.

Слушая родителей, можно было подумать, что я всегда носил истинно французскую фамилию. Она защищала от неминуемой смерти, с ней я больше не был отростком проклятого генеалогического древа, подлежащего обязательному уничтожению.

И в то же время крестили меня почему-то так поздно, что я сохранил об этом событии самые отчетливые воспоминания: жест священника, прикосновение влажного креста к моему лбу, вот мы выходим из церкви, он крепко держит меня за плечи, я – под вышитым крылом его сутаны, под надежной защитой от гнева небес. Если бы вдруг, к несчастью, снова грянул гром, запись в приходской книге уберегла бы меня. Но в ту пору я, не размышляя, играл по правилам, был молчалив и послушен и, наблюдая за размахом празднества, старался поверить, что опоздание с крещением вызвано простой оплошностью.

Очевидное же хирургическое вмешательство – след от скальпеля на моем пенисе – объяснялось медицинской целесообразностью процедуры: ничего общего с какими бы то ни было национальными традициями, обычная забота о гигиене.

Наша фамилия тоже была отмечена шрамами: по официальному ходатайству отца в ней изменили две буквы. Новая орфография позволяла пустить глубокие корни во французскую почву.

Таким образом, разрушительная кампания, предпринятая палачами за несколько лет до моего рождения, получила свое тайное продолжение, обнажая безобразные тайны, недомолвки, культивируя чувство стыда, преобразуя фамилии и отчества, приумножая ложь. Даже низвергнутые, мучители продолжали мрачно торжествовать.

Несмотря на крайнюю осторожность, истина вдруг приоткрывалась в незначительных мелочах: кусочек мацы, поджаренный на яйце, самовар в стиле «модерн» на каминной полке, подсвечник, застенчиво хранимый в нижнем отделении серванта, под полками с посудой. И эти постоянные вопросы: меня часто спрашивали о происхождении фамилии Гримберт[1] и правильном ее написании, смутно догадываясь как о существовании «н» на месте нынешнего «м», так и о замене «г» на «т». Я пересказывал эти предположения дома, отец отвергал их решительным жестом.

– Мы всегда носили эту фамилию, – чеканил он, – это очевидная данность, в ней нет противоречий. Корни нашего рода уходят в Средние века, разве не был один из Гримбертов героем Романа о Лисе?[2]

Всего лишь несколько букв: «м» заменяет «н», «г» превращается в «т». Два незначительных исправления – и вот страстное «ненавижу!» становится приказом «молчи!», а фамильная Гордость обращается в покорное Терпение.

Снова и снова упирался я в глухую стену, которой окружили себя родители, не решаясь разрушить ее и разбередить старую рану, поскольку слишком любил их.

Я предпочел оставаться в неведении.

4

Долгое время брат помогал мне бороться со страхом. Он сжимал мою руку, шутливо ерошил волосы, и я чувствовал, что могу вынести все что угодно. Сидя за школьной партой, я ощущал тепло его плеча, а отвечая у доски, слышал, как он шепотом подсказывает мне правильный ответ.

Он олицетворял для меня непокорную дерзость, он был одним из тех, кого наказывают за слишком смелый бросок мяча или штурм чугунной ограды. Я восхищался этими героями, но сам подпирал спиной стену, неспособный на подобные подвиги, и с нетерпением ждал спасительного звонка, чтобы вернуться к безопасным тетрадкам. Я сотворил себе брата-победителя. Непревзойденный, он лидировал всегда и всюду, в то время как я выставлял на суд отца свою тщедушную слабость, притворяясь, будто не замечаю в его взгляде тени разочарования.

5

Родители, любимые мои родители… Их литые мускулы, совершенные тела, похожие на статуи, которые я с трепетом разглядывал в Лувре. Мать – прыжки с вышки и спортивная гимнастика. Отец – греко-римская борьба и тренажеры. И общее – теннис и волейбол. Две особи одного вида, созданные для того, чтобы встретиться, соединиться и обзавестись себе подобным потомством.

Их потомством стал я, и с извращенным удовольствием изучал я в зеркале свое хилое, тщедушное отражение: угловатые колени, выпирающие сквозь кожу кости таза, тонкие, как паучьи лапки, руки. Меня пугала впадина солнечного сплетения, похожая на след от удара кулаком, навсегда впечатанный в мое тело.

Кабинеты врачей, диспансеры, больницы. Запах хлорки, с трудом перебивающий кисловатый дух тревоги. Тлетворная атмосфера, в которую я вносил свою лепту, покорно кашляя под стетоскопом, подставляя руку под иглу капельниц. Каждую неделю мать сопровождала меня в одно из таких заведений, быстро ставших привычными, помогала раздеться, рассказывала о симптомах врачу, с которым позже уединялась для приватной беседы. Я же безропотно сутулился на смотровом столе в ожидании приговора – операция, госпитализация или, на худой конец, курс витаминных инъекций и ингаляций. Годы были потрачены на то, чтобы подправить мою рахитичную анатомию. Все это время мой брат выставлял напоказ свои богатырские плечи и безупречную гладкую кожу, покрытую светлым пушком.

Перекладина, тренажеры, шведская стенка – отец тренировался каждый день в дальней комнате нашей квартиры, превращенной в спортивный зал. Мать, хоть и проводила там меньше времени, разминалась с тем же упорством, из страха перед малейшей дряблостью мышц.

Родители владели большим магазином, расположенным на улице Бург-л'Аббе, в одном из старейших кварталов Парижа, который славился своими трикотажными мастерскими. Большинство мелких торговцев спортивными товарами заказывали у родителей купальники, трико, белье и прочую амуницию. Обычно я устраивался за кассой, рядом с матерью, и вместе с ней принимал клиентов. Иногда я помогал отцу, брел вслед за ним в тот или иной угол склада и наблюдал, как он без малейших усилий поднимает пирамиды картонных коробок, оклеенных фотографиями спортсменов: гимнасты на кольцах, пловцы, метатели дисков. Мужчины с коротко стриженными, слегка вьющимися волосами напоминали отца, у женщин была прическа матери – пышная шевелюра, перехваченная лентой.

6

Спустя какое-то время после открытия, сделанного на чердаке, я настоял на том, чтобы опять подняться туда. На этот раз мать не смогла уговорить меня оставить собачку в сундуке. Тем же вечером я взял ее с собой в постель.

Отныне, самозабвенно ссорясь с братом, я искал утешения у моего нового друга, Сима. Где я выискал эту кличку? Может, в запахе пыли, которым пропиталась зверушка? В бесконечном молчании матери, в тайной печали отца? Сим, Сим! Я выгуливал его в квартире, не желая знать, почему эта кличка вызывает у моих родителей нервную дрожь.

Чем старше я становился, тем более натянутыми делались отношения с братом. Я провоцировал ссоры, бунтовал, вынуждал его отступать, но редко выходил победителем в наших размолвках.

С годами брат сильно изменился, из защитника превратился в тирана, насмешника. Но, засыпая под ритм его дыхания, я все равно продолжал доверять ему свои страхи и тайные мысли. Он молча слушал, окидывая меня презрительным взглядом, будто составлял подробный перечень моих недостатков, а иногда приподнимал мое одеяло и еле сдерживал смешок, созерцая мою физическую ничтожность. В такие минуты на меня накатывала безудержная ярость, я кидался на обидчика и изо всех сил стискивал его горло. Брат-враг, ложный брат, бесполая тень, убирайся в небытие! В темноте я нащупывал его глаза, давил со всей силы, стараясь втоптать его в зыбучие пески подушки.

В ответ он смеялся, и, сплетясь в тугой клубок, мы катались под одеялом – этакие цирковые акробаты в темноте спальни. Взволнованный его прикосновением, я легко представлял себе нежность его кожи.

7

По мере того как я рос, моя худоба усугублялась. Школьный врач, встревоженный моим видом, решил вызвать родителей, дабы убедиться, что я не голодаю и ем вдоволь. Эта встреча нанесла им глубокую рану. Я злился на себя из-за того, что заставил их пережить этот стыд, но в моих глазах их авторитет только укрепился: я ненавидел свое тело так же сильно, как восхищался телами родителей.

Роль поверженного стала для меня источником извращенной радости. Бессонные ночи накладывали на мое тело все более явственный отпечаток, и цветущее здоровье родителей на моем фоне выглядело почти неприличным.

Лицо мое поражало мертвенной бледностью, под глазами залегли глубокие тени, характерные для ребенка, предающегося тайным порочным усладам. Каждый раз, запираясь в своей спальне, я оставался наедине с чужим телом, с теплой плотью. В те минуты, когда я был свободен от тесных братских объятий, я смаковал сладостные откровения школьных перемен, во время которых я находил убежище на половине двора, отведенной для девочек. Они играли в классики или прыгали через веревочку, далекие от громких криков и гулких ударов мяча, доносившихся с половины мальчишек. Сидя в уголке, я наслаждался звонкими голосами, смехом, считалочками и с замиранием сердца ловил момент, когда в прыжке на мгновение из-под юбки выглядывала полоска белых трусиков.

Человеческие тела вызывали во мне безграничное любопытство. Очень скоро одежда перестала быть преградой, мои глаза стали подобны тем волшебным очкам, реклама которых нахваливала их рентгеновские свойства. Я мысленно раздевал прохожих, обнажая их красоту или уродство. Достаточно было первого, даже мимолетного взгляда, чтобы я мог распознать кривые ноги, высокую грудь, выступающий живот. Целыми днями я бережно собирал урожай всевозможных картинок человеческой анатомии, а по ночам жадно разглядывал их.

На улице Бург-л'Аббе в дни распродаж и большого наплыва покупателей я отправлялся исследовать склады. Магазин располагался на первом этаже старого дома, откуда можно было подняться в сумрачные комнаты бывшей квартиры, уставленные стеллажами и пропитанные запахом картона и краски. Я пробегал глазами полки, забитые коробками со спортивной одеждой, как если бы это были стеллажи библиотеки. Купальники, шорты, трико. Мальчик, юноша, мужчина, девочка, женщина. Я сравнивал размеры, интересовался объемом груди, за каждой цифрой скрывался новый силуэт, на который я тут же примерял все эти наряды. Если я был уверен, что никто мне не помешает, я с громко бьющимся сердцем приоткрывал коробки и погружал руки в их содержимое. Я раскладывал на прилавке спортивные костюмы и прижимался к ним всем телом, воображая в своих объятиях гимнастку, баскетболистку или стройного бегуна.

8

В том же доме, по соседству с магазином, находился медицинский кабинет, принадлежащий мадемуазель Луизе. Он занимал две комнатки, выкрашенные белой краской, приемную и смотровую, с покрытым линолеумом полом. Несколько чахлых растений оформляли скромную витрину, где глянцевыми буквами были перечислены предоставляемые услуги: визиты на дом, уколы, массаж. Луиза была частью нашей семьи, так мне всегда казалось. В свои свободные дни она заходила в магазин, чтобы поболтать о том о сем. На покрытом белоснежной простыней массажном столе Луиза регулярно пользовала моих родителей и один раз в неделю делала мне инъекции витаминов или усаживала меня лицом к себе, чтобы сделать ингаляцию. Я стоически переносил впрыскивания в нос, погруженный в свои мысли, оглушенный урчанием ингалятора.

Луиза разменяла седьмой десяток; любовь к табаку и спиртному оставила на ее лице заметные следы: тяжелые мешки под глазами, посеревшая кожа, оплывшие черты. Казалось, только ее энергичные руки, обрамленные белоснежными рукавами халата, оставались энергичными и твердыми, – две властные руки с коротко остриженными ногтями и длинными пальцами, находящиеся в постоянном движении, когда Луиза говорила. Я все время искал ее общества и при первой же удобной возможности пересекал узкий коридор, заставленный картонными коробками, чтобы зайти к ней. Только с Луизой я мог говорить без утайки. Конечно, она казалась мне такой близкой, скорее всего, из-за своего внешнего несовершенства: Луиза носила ортопедический ботинок, сильно хромала и приволакивала ногу. Ее оплывшая фигура была подобна лицу – мешок кожи, лишенный, казалось, всякого костяка. Страдающая временами от острых ревматических болей, она отмахивалась от них резким движением руки. Я понимал природу ее жеста: так же, как и я, она ненавидела свою внешность.

Я был поражен ее бескостным телом, которое находилось почти в интимной близости с нашими – телами моих родителей, которые выкладывали на массажный стол свою усталость, и моим, когда я подставлял ягодицы под очередную порцию витаминов.

9

По словам Луизы, она познакомилась с моими родителями, когда те обосновались на улице Бург-л'Аббе. Она нахваливала красоту моей матери, элегантность отца, но я замечал, что она всякий раз слегка запиналась, произнося их имена.

У нас установились свои обычаи. В каждый из моих визитов Луиза готовила мне чашку горячего шоколада – на крошечной плитке, на которой она обычно кипятила шприцы. Я пил маленькими глотками, Луиза присоединялась ко мне с рюмкой ликера, что хранился в аптечном шкафу. Я интересовался ее жизнью, спрашивал о том, о чем не решался говорить с родителями. Получалось, что жизнь Луизы, лишенная каких бы то ни было тайн, была у всех на виду, в этом маленьком кабинете, где она принимала пациентов, выслушивала день за днем их жалобы. Все остальное было столь же заурядным: она по-прежнему жила в доме своего детства, где родилась и выросла. Все свое время она делила между работой и домом, маленьким деревенским строением, окруженным небольшим садиком, в ближнем пригороде Парижа. После смерти отца Луиза опекала мать-инвалида, повторяя вечерами все те же процедуры и манипуляции, которые заполняли ее дневные часы.

Иногда, в минуты откровений, Луиза рассказывала мне о своем хромоногом детстве, о пережитых насмешках, об одиночестве в тени более ладных и ловких сверстников. В ее рассказах я узнавал себя. Мне хотелось, чтобы она не прерывала повествование, но очень скоро, как и каждый раз, когда она затрагивала неприятный для нее сюжет, Луиза привычно взмахивала рукой, прогоняя потаенную боль, и смотрела на меня с немым вопросом, ожидая ответных признаний. Тогда и я в свою очередь пускался в пространные рассказы о своих ночных бдениях. Луиза слушала молча, только ее вздохи сопровождали мою исповедь да сигаретный дым.

В течение долгих лет она точно так же выслушивала моих родителей, ловко орудуя при этом своими неутомимыми руками, и вместе с усталостью на массажном столе оставались их тайны и тревоги.

Часть вторая

1

Долгое время я был маленьким мальчиком, выдумавшим себе идеальную семью. Разглядывая доставшиеся мне скудные картинки, я воображал первую встречу родителей. Несколько слов об их детстве, обрывочные упоминания о юности, об идеальной любви – жалкие крохи, на которые я набрасывался с жадностью, чтобы выстроить свою версию их жизни. На свой манер я разматывал запутанный клубок их прежнего существования, и точно так же, как я выдумал себе брата, я сочинял – будто писал роман – подробности их встречи, результатом которой стало мое рождение.

Занятия спортом, их общее увлечение, свело вместе Максима и Таню. Моя история могла начаться только на стадионе, куда я их так часто сопровождал.

Стадион «Альзасьенн», со спортивными площадками, бассейном и гимнастическими залами, находился на берегу реки Марны. Вы подходили к его кованым воротам, увенчанным ажурным аистом, миновав многочисленные прибрежные ресторанчики, меню которых сводилось к жареной картошке и молодому белому вину и где по воскресеньям устраивались танцы под аккордеон. Юноши в рубашках с закатанными рукавами и девушки в цветастых платьях смыкали объятия под звуки аккордеона и, разгоряченные танцами, раздевались тут же и с разбегу бросались в прохладную реку. Беззаботная радость купальщиков, возгласы танцующих являли собой резкий контраст с тяжелым прерывистым дыханием аскетов в безупречно белых футболках, демонстрирующих свое мастерство на дорожках стадиона.

Максим – несомненная звезда стадиона. Он блистает в спортивном зале, сокрушает своих противников по греко-римской борьбе, без труда выполняет сложнейшие упражнения на кольцах. Вынужденный рано оставить учебу и начать работать в трикотажном магазине своего отца, он ищет самоутверждения. Из-за скудных финансовых возможностей Жозефа, румынского эмигранта, трое его детей не могли рассчитывать на хорошее образование. Двое старших легко смирились со своей участью, обзавелись семьями и без сожалений шли проторенной родительской дорогой. Но младший, Максим, мечтает стать врачом или адвокатом, получить профессию, которая наделяет званием. Обращение «мэтр» или «доктор» смягчило бы иностранное звучание фамилии, от которой так и веяло чуждым, в которой угадывались гортанные «р» и запах восточноевропейской кухни – ассоциации, не слишком привлекательные в глазах молодого человека с повадками денди. Одержимый Парижем, Максим желает раствориться в нем, стать своим. Он методично следует моде, копируя беззаботный стиль Парижа тридцатых годов.

Любимец своей матери, Каролины, умершей, когда Максим был еще ребенком, он умеет соблазнять, одевается со вкусом, носит дорогие рубашки. Он хочет блистать, и первая серьезная покупка, которую он совершает, – спортивная машина с откидным верхом: хромированная сталь и салон из дорогой кожи. Небрежно опираясь локтем на дверцу, он с шиком раскатывает по Парижу, ветер треплет его волосы. Он ищет восхищения во взглядах прохожих, притормаживая у стоянок такси, чтобы предложить свои услуги. Он нравится женщинам, его мужская привлекательность явно находит отклик.

В одну из таких поездок по берегу Марны Максим замечает кованые ворота стадиона. Увиденное производит на него сильное впечатление, спортивная страсть молодых людей задевает его за живое, и Максим тотчас решает присоединиться к ним. Сломя голову кидается он во все доступные виды спорта, дабы достичь вожделенного совершенства.

Через несколько лет активных занятий он приобретает осанку настоящего атлета, что приносит ему наконец-то моральное удовлетворение и позволяет забыть о смущающей фамилии.

2

Таня единственная, кто способен сплести в замысловатый орнамент разноцветные линии разметки, которым исчерчен стадион. Опытный глаз художницы превращает их в запутанные абстракции: стальные перекладины, высекаемые искры, взмахи и падения сплетаются в причудливые цветные знаки в ее альбоме для эскизов.

Она работает манекенщицей, а в свободное время рисует эскизы для одного из журналов мод. Изящные женские силуэты в три четверти, изогнутые линии, ультрамодные платья, высокие прически, украшенные эгретами.

Таня живет вместе с матерью, Мартой, в трехкомнатной квартире на улице Берт, возле самого Монмартра. Во второй половине квартиры находится ателье Марты. В детстве Таня часами сидела на скамейке, наблюдая за порханием рук матери, маленькой круглой женщины, вечно облаченной в рабочий халат и старые разношенные шлепки. Из-под этих самых рук выходили чудеса элегантности и стиля. Под влиянием матери детские рисунки Тани приобрели утонченность, она заполняла набросками целые тетради, выдумывая новые наряды, силуэты с широкими плечами, четко обозначенными талиями. Сразу после школы, едва получив аттестат о среднем образовании, Таня, полная решимости, записалась в школу модельеров.

Они живут вдвоем. Марта день и ночь работает, чтобы обеспечить дочери достойную жизнь. Отец Тани давно их оставил. Девочка хранит на ночном столике его старую фотографию: смычок в руке, худое лицо, превращенное умелым фотографом в лицо мрачного гения. От отца ей досталась безупречная фамилия, по звучанию напоминающая английскую, в отличие от фамилии Марты, в которой угадывается инородность и легкий акцент уроженки Литвы, в ту пору – маленькой русской провинции с размытыми границами, которые Таня с трудом определяет на карте.

Безработный скрипач, Андре никогда не знал успеха, играя от случая к случаю «Калинку» и «Очи черные» в русских ресторанах Парижа и аккомпанируя опереточным певцам в захудалых мюзик-холлах. С самого раннего детства он старался приучить Таню к музыке, и об отцовском инструменте у нее остались самые тяжкие воспоминания. Чтобы удовлетворить родительские амбиции, Таня с радостью стала бы одной из тех чудо-девочек, о которых пишут на первых полосах газет, но ей так и не удалось извлечь из скрипки ничего, кроме кошмарного скрежета, болью отдающегося в висках отца и вызывающего у него одну лишь ярость.

Однажды Андре ушел, не сказав на прощанье ни слова. С тех пор они его больше не видели. Последняя долетевшая до них весточка – почтовая открытка, отправленная из Африки. Что он мог там делать? Таня представляла, как отец обучает игре на скрипке детишек в какой-нибудь бурской деревне, несомненно куда более талантливых, чем она сама.

От недолгого присутствия отца в ее жизни у Тани осталась смутная тоска по артистической карьере. Она сознает свою красоту, но ни комплименты, ни восхищение окружающих не придают ей уверенности. Еще в школе она страдала от своей посредственности: кроме способностей к рисованию только лишь ее спортивные достижения были отмечены преподавателями. Одна из ее подруг занимается на стадионе «Альзасьенн» и как-то раз приглашает Таню составить ей компанию. Очень быстро та понимает, что нашла свое призвание.

3

Максим сразу отметил красоту Тани и вознамерился покорить девушку. Таня также находит привлекательным этого юношу Она с нетерпением ждет его появления, неотрывно следит за ним взглядом, иногда приходит посмотреть на него во время соревнований. Мужественная красота и стать Максима, уверенно и без труда заключающего противника в железный захват, не оставляет ее равнодушной.

В черном купальном костюме и белой резиновой шапочке, подчеркивающей правильные черты лица, Таня ослепительно хороша. Взмывая в воздух, она группируется, совершает несколько головокружительных пируэтов и затем, подобно черной стреле, пронзает воду, которая смыкается над ней без единого всплеска. Максим не пропускает ни одной тренировки женской команды, каждый раз устраиваясь у подножия вышки бассейна и жадно следя глазами за девушкой.

Он любит легкие победы и автоматически отмечает точеную щиколотку, откровенное декольте. Улыбка, многозначительный взгляд – и новая жертва безропотно садится в его машину. Он везет ее ужинать, осыпает обещаниями. Увлеченный мгновением, очарованный красотой, он принимает желание за любовь, но очень скоро прелесть новизны исчезает и Максим теряет всякий интерес.

С Таней все будет по-другому, он в этом уверен. С ней, вопреки своей привычке, он решает не торопиться.

Его наметанный и безжалостный взгляд способен выявить слабые места любой, даже самой совершенной фигуры. Утратившие упругость мышцы ног, массивные ступни, ничтожный намек на отвисший животик – и вот уже его не прельщает ни безупречная талия, ни высокая грудь.

С Таней не так: все в ней кажется ему идеальным, отвечающим его самым сокровенным мечтам.

Постепенно они сближаются, блестящая гордая чемпионка доверяет ему свои сомнения и страхи. Под маской успеха он угадывает растерянность маленькой девочки. Через несколько недель Максим уже не может обойтись без общества Тани. Они вместе ходят на тренировки, вместе путешествуют по окрестностям в его элегантной спортивной машине, Максим показывает Тане свои самые любимые уголки Парижа – площадь Согласия под дождем; залитую светом старомодных фонарей площадь Фюрстенберг с ее провинциальным очарованием; рынок Алигр; маленькое деревенское кладбище возле церкви Шарон.

4

Через несколько месяцев Максим и Таня поселяются вместе в спокойном квартале Парижа, где спустя несколько лет я и появлюсь на свет. На следующий год они решают пожениться. Таня оставляет работу модели и присоединяется к Максиму на улице Бург-л'Аббе. Согласно их взаимному увлечению, магазин начинает торговать спортивными товарами.

Максим живет в волшебном очаровании этой встречи. Таня испытывает схожее чувство, но она хотела бы ребенка.

Максим колеблется, еще хотя бы несколько лет он предпочел бы владеть Таней безраздельно. Угроза надвигающейся войны является дополнительным аргументом: разумно ли думать о рождении ребенка в столь непростое время?

Париж с замиранием сердца ждет развития событий. Общая тревога читается на лицах прохожих, слышится в оживленных дискуссиях у газетных киосков. Максим и Таня работают больше, чем раньше, дела в магазине идут все лучше, будто призрак надвигающейся войны провоцирует покупательскую лихорадку. Эта же лихорадка охватывает и стадион, где пара продолжает свои тренировки. Каждый здесь стремится превзойти самого себя, напряженность состязаний растет, жажда победы изливается во все более ожесточенных схватках противников.

По радио объявляют об оккупации Польши немецкими войсками. Сводки становятся все более частыми и тревожными. Максим и Таня не пропускают ни одной, замирая перед переносным радиоприемником, включенным в маленькой кладовке за магазином.

На первой полосе газет, в траурной рамке, помещено объявление о вступлении Франции в войну. Происходящее кажется нереальным: две армии, послушные решениям политиков, принятым в закрытых кабинетах, отправляются убивать друг друга на север Франции, вдоль длинной и нечеткой границы. Сюда же, в Париж, не доносятся ни стрельба, ни крики боли. Франция, надежно защищенная линией Мажино, о которой они столько слышали в последнее время, без сомнений, быстро одержит победу. То, что станет кровью, грязью и смертью, видится отсюда новым спортивным состязанием.

5

Каждый раз, когда мои родители говорили о войне, всплывало название маленького городка, где они укрылись, как только угроза голода и арестов стала реальной и вынудила их бежать из оккупированной зоны. Они закрыли магазин, оставив ключи Луизе, соседке и верной подруге. Она должна была следить за сохранностью товаров во время их отсутствия. Один из дальних родственников, служивший в мэрии департамента Эндр, что находился в свободной зоне, дал им адрес семьи, готовой их приютить. Найдя надежное пристанище, Максим и Таня покинули Париж и отправились в Сан-Готье. Это название они и поныне произносят с каким-то священным трепетом. В их воспоминаниях два проведенных там года были словно долгие каникулы, полные света и счастья, – тихий оазис посреди вихря всеобщей паники.

Родители поселились в семье отставного полковника и его дочери, незамужней школьной учительницы.

Вдалеке от кровавого хаоса войны, городок оказался островком полного спокойствия и безмятежности. Полковник поддерживает добрые соседские отношения с окрестными фермерами, которых знает давно. С самого начала войны те промышляют тайным забоем скота, благодаря чему еды вдоволь. В первое время Таня и Максим не могут поверить в то, что на столе свежие яйца, настоящее сливочное масло и запеченный окорок. Тревоги, лишения, скудный рацион больших городов кажутся далекими и нереальными.

Их разместили в гостевой спальне под крышей, они легко вписались в размеренную жизнь этого дома и проводили тихие вечера в обществе полковника под монотонный ход старинных напольных часов. В обмен на жилье Максим работает в парке поместья, помогает соседям: колет дрова на зиму, занимается огородом и растениями. Таня ведет уроки гимнастики в местной школе. Эти занятия оставляют достаточно свободного времени, чтобы познакомиться с окрестностями, совершая долгие велосипедные прогулки по местным холмам. С первыми теплыми днями Таня возвращается к прерванным тренировкам. Уверенным брассом она пересекает Крёз, взбираясь иногда на груду камней старого разрушенного моста, служащего волнорезом, чтобы нырнуть в сверкающую прохладу реки. Сидя на поросшем травой берегу, Максим любуется тонкой фигурой жены, сиянием солнечного нимба над ее головой.

Вечерами, проведя положенное время в обществе хозяев, Максим и Таня отправляются на прогулку. Окрестности погружены в глубокий сон, и молодые люди предоставлены сами себе. Они гуляют по тонущим в ночных сумерках берегам, с юношеским пылом целуются в тени деревьев, прижимаясь спиной к еще теплой каменной стене, что тянется вдоль дороги. Мирное журчание реки придает пейзажу особое очарование, луна озаряет все вокруг призрачным неярким светом. Разве можно представить себе посреди этой идиллии, что где-то воют сирены, безжалостно вырывая испуганных людей из тревожного сна, что сотни и сотни детей и женщин, объятые смертельным ужасом, тесно прижимаются друг к другу во мраке подвалов, которые станут их могилами?

Когда становится слишком свежо, они возвращаются, не размыкая объятий поднимаются наверх, стараясь, чтобы не скрипнула половица. Они предаются любви в темноте отведенной им спальни, на узкой жесткой кровати, и, счастливые, в обнимку засыпают до рассвета.

6

Я так долго считал себя первенцем, единственным ребенком. Мне хотелось думать, что я был зачат в Сан-Готье, в маленькой спаленке под самой крышей. Ужасы войны, преступления захватчиков почти не коснулись моих родителей, эвакуация обернулась долгим медовым месяцем. Я рисовал в воображении некоего доброго волшебника, который уберег городок от кровавой драмы. Война сводилась к выпускам новостей и сводкам, их гнусавым голосом зачитывал диктор. До поры до времени война надежно спрятала свое страшное лицо, чтобы в будущем явить его из-под обложек школьных учебников.

Вернувшись в Париж, Максим и Таня нашли свой магазин в целости и сохранности, но ждал их и сюрприз – по соседству открылось огромное количество новых лавочек. Торговцы, оставшиеся в Париже, благодаря отсутствию конкуренции и небывалому росту цен сколотили во время войны немалые состояния. Луиза дождалась возвращения друзей. Все годы оккупации она следила за их имуществом с таким же усердием, как и за своим собственным. Она выстояла и выдержала все выпавшие на ее долю испытания и лишения.

Первые послевоенные годы оказались труднее, чем время, проведенное в Сан-Готье. Не хватало продуктов, товары поступали крошечными партиями, приходилось ждать, когда фабрики заработают в полную силу. Мануфактуры в районе Вале-де-л'Об были пущены, заводы старались без опозданий выполнять шквал обрушившихся заказов. Еда отпускалась строго по карточкам, и рацион оставался скудным. Между тем Максим и Таня понемногу привыкали к прежнему укладу, старые клиенты спешили посетить вновь открытый магазин, и наконец-то оба смогли вернуться к прерванным тренировкам на стадионе «Альзасьенн».

Идут годы, и военные раны мало-помалу начинают зарубцовываться. Таня снова заводит разговоры о ребенке. На этот раз она проявляет настойчивость – она не может больше ждать. Но Максим продолжает сомневаться. Их семейная жизнь приносит ему столько радости, желание остается столь же острым, как и в начале. Он не хочет делить жену ни с кем, даже с собственным ребенком. Позже, говоря о моем зачатии, он скажет с улыбкой, что этот ребенок вырвался из-под его контроля.

Но вот беременность официально подтверждена, и Таня с радостью наблюдает за своим округляющимся животом. Однако роды проходят с осложнениями: врачи колеблются между наложением щипцов и кесаревым сечением. Наконец плод любви двух спортсменов появляется на свет, его окутывают теплом пеленок и с удивлением видят, насколько он далек от ожиданий – хрупкий, едва живой ребенок.

Я выжил благодаря постоянным заботам врачей и любви моей матери. Отец тоже любил меня. Во всяком случае, мне хочется в это верить. Преодолевая разочарование, он черпал в постоянных заботах и беспокойстве недостающую ему нежность. Но его самый первый взгляд оставил отпечаток в моем сознании, и я часто замечал в его глазах выражение горечи.

Часть третья

1

В начале каждого учебного года я ставил перед собой одну и ту же цель – привлечь внимание учителей, стать их любимчиком, подняться на одну из трех ступеней школьного подиума. Только в соревнованиях такого рода я мог рассчитывать на победу. Это была моя сфера, весь остальной мир я оставлял брату: он один способен был его завоевать.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Речь идет о видоизменении еврейской фамилии Grinberg на ее французский вариант Grimbert. – Здесь и далее – примеч. перев.

Вернуться

2

Роман о Лисе – французский эпос эпохи Средневековья.

Вернуться