Николай Алексеевич Полевой
Толки о "Евгении Онегине", соч. А. С. Пушкина[1]

* * *

Прелесть нового творения Пушкина, несправедливость наших журналистов, которые, воздавая неумеренные похвалы своим содругам, с холодностью, мимоходом упомянули об издании «Онегина»[2]; желание показать читателям, какими причинами можно оправдать издание одной песни «Онегина» и отвратить обвинения в подражании, чем укоряют некоторые критики, и словесно и печатно, нашего поэта[3], – вот что руководствовало мною, когда я писал небольшие, больше библиографические, нежели критические, замечания на «Онегина»! Расположение и слог моих замечаний доказывают, что я не сочинял полного и подробного разбора. Дозволив себе шутки насчет уклончивых критиков, я слегка упомянул о так называемой многими романтической поэзии, определил сочинение Пушкина, представляя в пример очерк живописца и особенный род музыкальных произведений, называемый capriccio; наконец, говорил о содержании и красотах поэмы.

На мои замечания отвечал г. – въ строгими суждениями, в N 8 «Сына отечества», призывая на помощь математику и что-то доказывая, – что-то, повторяю: прочитав несколько раз статью г. – ва, я не мог добиться, чего он точно хочет.

Я благодарил бы его за некоторый род одобрения «Телеграфу», ибо другие журнальные критики без пощады бранят меня, и, читая их рецензии, право, можно подумать, что «Телеграф» хуже покойного «Журнала для милых»[4]. Г. – въ отдает «Телеграфу» справедливость, но в то же время не упускает заметить, что я хвалю Пушкина из корыстолюбивых видов, стараясь получить от него стихов, что я представляю Пушкина товарищем Бейрона и проч. и проч. Да простит ему критика такие замечания и прибавки!

Пропустим мелочные привязки и коснемся того, что он называет ошибками, которые могут распространять ложные понятия о Пушкине и вообще о поэзии.

Г. – въ начинает восклицаниями: «Кто отказывает? кто не восхищался? кто не сознается (речь о Пушкине), что он подарил нашу словесность прелестными произведениями?» – Во-первых, некоторые, к счастию, немногие, думают о Пушкине совсем иначе[5]; во-вторых, принимаясь уличать другого в ошибках и распространении ложных понятий, не худо самому быть осторожнее. Г – въ, например, олицетворяет словесность отдельно и заставляет Пушкина дарить ее прелестными произведениями! Обозначив поэмы и стихи Пушкина прилагательным прелестные, он совсем не выразил характера его творений и, забыв, что творения Пушкина есть часть нашей словесности, напомнил мне того русского прозаика, который, описывая шествие царя Михаила Федоровича в Москву, говорит, что Москва выбежала к нему навстречу, поставила трон с царем себе на голову и – внесла в Кремль![6]

«Но для чего же всегда сравнивать его (Пушкина) с Бейроном, с поэтом, который, духом принадлежа не одной Англии, а нашему времени, в пламенной душе своей сосредоточил стремление целого века, и если б мог изгладиться в истории частного рода поэзии, то вечно остался бы в летописях ума человеческого?» – Но для чего же обвинять меня в том, чего я никогда не говорил? Я выше сказал и опять честь имею повторить, что я никогда не называл Пушкина равными Бейрону и не делал их общниками одинаковой славы! Для чего же опять назло грамматическому и логическому порядку сочинять период, в котором нет связи? – После слов «принадлежа не одной Англии», вероятно, г. – въ хотел сказать – но целой Европе, ибо Англия и время не могут быть равноположными понятиями. Сосредоточить в душе своей стремление целого века Бейрону было также невозможно, ибо слово целый может относиться к слову век тогда, если мы примем его в смысле столетия. Г. – въ, верно, хотел сказать – «соединил (или, положим, хоть сосредоточил) наклонность своего века», и здесь можно бы понять, что Бейрон был, так сказать, отпечаток нынешнего времени… – Наконец, из расположения слов «если б мог изгладиться… в истории поэзии, то остался бы в летописях ума» – выходит, что Бейрон тогда только остался бы в летописях ума, когда изгладился бы в истории поэзии. Но история поэзии разве не часть летописей ума человеческого? Разве Тредьяковский может изгладиться в сих летописях? Никогда! Он будет в них как памятник стремления к поэзии без таланта[7]. История поэзии повторит все имена, только неравно о всех отзовется. Наконец, что такое частный род поэзии?

Г. – въ, желая придать своей статье вид порядка, определяет потом характер Бейрона как поэта: «Все произведения Бейрона носят отпечаток одной глубокой мысли – мысли о человеке в отношении к окружающей его природе, в борьбе с самим собою, с предрассудками, врезавшимися в его сердце, в противоречии с своими чувствами». Весь этот набор слов есть неудачное подражание Ансильонову определению поэзии Гете и Шиллера; но что хотел сказать г. – въ, говоря, что в Бейроновых творениях изображается человек в отношении к окружающей его природе, в борьбе с самим собою и с предрассудками, и в противоречии с своими чувствами? Ансильон говорит, что в творениях Гете отражается вся природа, в творениях Шиллера отражается он сам и что от того происходит разнообразие Гете и односторонность Шиллера – мысль понятна![8] Но как разгадать мысль г. – ва? Если бы должно было выразить характер Бейрона, то всего лучше, повторяю, можно назвать его творения эмблемою нашего века. Я… очень понимал, что говорю, когда неопределенным, неизъяснимым состоянием сердца человеческого хотел означить сущность и причину романтической поэзии. Бейрон изображал не человека вообще: он изображал ненавистное чувство, охлаждавшее, мрачившее в душе его всю вселенную, даже всякий идеал. «Говорят: в его поэмах мало действия. Правда – его цель не рассказ; характер его героев не связь описаний». Опять сбивчивость в словах и понятиях! Кто из поэтов имел рассказ, т. е. исполнение поэмы, целью, и даже кто из прозаиков в творении обширном? В «Тристраме Шанди»[9], где, по-видимому, все заключено в рассказе, рассказ совсем не цель сочинения. Характер героев можно и не можно почесть связью описаний, ибо если примем действия человека как проявление характера, то характер будет связью описаний, но в этом случае каждая поэма Бейрона есть противоречие словам г. – ва. «Он (Бейрон) описывает предметы не для предметов самих… но с намерением выразить впечатления их на лицо, выставленное им на сцену». Я не знаю ничего неопределеннее этих слов г. – ва! И в каких же поэтических творениях, кроме бездушной описательной поэзии, описываются предметы для предметов самих? Сии описания всегда должны относиться к впечатлениям, сделанным предметами на действующие лица поэмы; но, с другой стороны, кроме «Чайльд-Гарольда» и «Шильонского узника», где Бейрон описывал предметы единственно для описания впечатлений на героя поэмы, где заметил у него бездействие г. – въ?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Московский телеграф. 1825. Ч. 4, N 15 (выход в свет 24 авг.). Особенное прибавление. С. 1—11 (3-я пагинация). Без подписи. Ответ на статью Д. В. Веневитинова «Разбор статьи о „Евгении Онегине“…»

Вернуться

2

Имеются в виду Н. И. Греч и Ф. В. Булгарин, откликнувшиеся на выход «Онегина» лишь краткой заметкой в «Северной пчеле» (см. с. 257 наст. изд.). Сухой тон объявления «Пчелы» отмечал Пушкин (XIII, 148). Позднее Булгарин оправдывался перед Пушкиным по поводу молчания «Северной пчелы» об «Онегине» (XIII, 168). В то же время на страницах «Сына отечества» появлялись многочисленные похвалы Булгарину – см., например: Сын Отечества. 1825. Ч. 100. N 5. С. 57—67 (отзыв о булгаринском альманахе «Русская Талия»); Ч. 101. N 11. С. 303—305 и др. На них неоднократно указывалось в антикритиках «Московского телеграфа» в течение 1825 г.

Вернуться

3

См. например, примеч. 4 на с. 432 наст. изд.

Вернуться

4

Полемика вокруг «Московского телеграфа» охватила почти всю русскую журналистику. На первом этапе существования журнала наиболее острой была его борьба с изданиями Булгарина и Греча. Подробно см.: Полевой. С. 398—401; «Обозрение критических и антикритических статей и замечаний на „Московский телеграф“…» («Особенное прибавление» к ч. 4 «Московского телеграфа» (к N 13, 15 и 16); «Прибавление» к ч. 103 «Сына Отечества» (к N 19), целиком посвещается полемике с «Телеграфом». «Журнал для милых» издавался в 1804 г. в Москве писателем-карамзинистом М. Н. Макаровым (1789—1847) как журнал занимательного чтения для женщин (всего вышло 12 номеров). Содержание ограничивалось стихами и чувствительными повестями. Прекращен за малочисленностью подписчиков. Для Полевого – образец пустого, ненужного журнала. См.: Московский телеграф. Ч. I. N 1. С. 8—9, 17.

Вернуться

5

В первую очередь имеются в виду критики «Вестника Европы». См., например: статьи «Московские записки» (с. 149—150 наст. изд.) или «Мысли и замечания» М. А. Дмитриева (с. 256—257 наст. изд.; подпись: Юст Веридиков).

Вернуться

6

Источник цитаты не установлен.

Вернуться

7

Пренебрежительное отношение к литературной деятельности Тредиаковского, сформировавшееся еще при его жизни, было характерно для критики первой половины XIX в. Ср., например, во «Взгляде на старую и новую словесность в России» А. А. Бестужева: «В то время как юный Ломоносов парил лебедем, бездарный Тредиаковский пресмыкался, как муравей, разгадывал механизм, приличный русскому стопосложению, и оставил в себе пример трудолюбия и безвкусия. Смехотворными стихами своими, в отрицательном смысле, он преподал важный урок последующим писателям». (Полярная звезда на 1823 год. С. 8—9) Об изменении взглядов Пушкина на творчество Тредиаковского см.: Петрунина Н. Н., Фридлендер Г. М. Над страницами Пушкина. Л., 1974. С. 138—140.

Вернуться

8

См.: Nouveaux essais de politique et de philosophie. Par F. Ancillon. Paris; Berlin, 1824. T. 2. P. 56.

Вернуться

9

Роман Л. Стерна «Жизнь и мнения Тристрама Шенди, джентльмена» (1759—1767).

Вернуться