# Художники

Георгий Иванович Чулков

Михаил Врубель, Евгений Лансере, Анна Голубкина и другие.

Впервые с художниками «Мира искусства»[1] встретился я в 1904 году. Один из сотрудников «Нового пути» и близкий друг А.Н. Бенуа[2] повез меня на журфикс к этому вождю и апологету петербургских мастеров. Впоследствии я узнал, что в те дни на меня смотрели художники, как на диковинку. Их удивляло то, что я, революционер, изведавший и тюрьмы, и ссылку, не только не равнодушен к искусству, но и проповедую какую-то эстетику, не похожую вовсе на традиционную интеллигентскую канитель. В головы петербургских эстетов никак не укладывалось, что можно совмещать в себе понимание искусства и вражду к тогдашнему политическому и социальному порядку. Впрочем, на моих глазах эти самые люди перевоспитались весьма радикально. Врачом или педагогом был революционный 1905 год.

Итак, мой товарищ привез меня в салон Александра Николаевича Бенуа. Здесь были в тот вечер, насколько я припоминаю, Сомов[3], Добужинский[4], Лансере[5], Бакст[6], Яремич[7] и кое-кто из литературных друзей «Мира искусства»: между прочим, беспечный любитель всяческих эстетических тонкостей Нувель[8] и несколько меланхолический скептик Нурок[9]. Все со мною были очень приветливы и любезны, но я чувствовал, что мои новые знакомые поглядывают на меня с некоторой опаскою, как на варвара, способного бросить бомбу на их пиршественный стол. Но я никакой бомбы не бросил, зато в этот вечер случилась иная катастрофа.


Во время ужина вошел какой-то нежданный, по-видимому, гость с измученным, бледным лицом, с побелевшими, сжатыми, запекшимися губами и со странными глазами, как будто видящими нечто незримое. Именно такое было у меня впечатление от этого человека, имени коего я тогда не знал. Он подошел к хозяйке салона, молча коснулся губами ее руки и так же безмолвно занял место за столом, ни с кем не заговаривая и даже как будто не замечая окружающих. Я невольно обратил внимание на то, что шумливая и оживленная болтовня гостей вдруг пресеклась. Все растерялись. Иные как будто с трудом подыскивали темы для разговоров с соседями, иные и вовсе сидели, как чем-то смущенные юноши, опустив глаза в стаканы с вином. Минут через двадцать таинственный гость исчез. Это был Врубель[10], который только что был выпущен временно из больницы для душевнобольных и неожиданно явился в дом А.Н. Бенуа, как мрачный вестник из какого-то страшного инобытия. С его уходом все облегченно вздохнули, и салон опять наполнился милым лепетом дам и острословием петербургских петрониев[11].

Я только один раз видел Врубеля, живого, по крайней мере; во второй раз я видел его уже мертвым, в гробу. А между тем его дело казалось мне близким, и только он, Врубель, единственный из всех петербургских художников, казался мне гением, пусть неудачливым, не успевшим завершить свой путь художника, но все же гением по своей прозорливости и по своему дерзновению. И теперь, когда я бесконечно далек от предчувствий и тем Врубеля, я все-таки считаю событием моей жизни то, что я видел странные глаза его демона, его ангела и его женщин.

После Врубеля первым мастером среди петербургских художников справедливо почитался Сомов. Но как он был несхож со своим погибшим собратом по искусству! Если гениальному Врубелю редко что удавалось, Сомов, напротив, не знал неудач вовсе. Любая виньетка его в своем роде была совершенством, и этот счастливый рисовальщик, доведя свое искусство до предельного изящества, не мог пожаловаться на непонимание современников. И русское общество, и европейское усвоили скоро вкус к изысканному таланту этого остроумного стилизатора и этого насмешливого портретиста. Товарищи охотно отдали ему пальму первенства. Константин Андреевич Сомов принял это как должное, но, кажется, избалованный судьбою, не очень ценил свои удачи и, в сущности, всегда был глубоко меланхоличен, несмотря на видимость светского благодушия и неизменную со всеми любезность. Я никогда не был близок с Константином Андреевичем, но при встречах с ним всегда любовался его не выдуманным, а присущим ему органически дендизмом. У Сомова были друзья, иные были интимно с ним связаны, но едва ли он кому-нибудь открывал свою душу. От Сомова всегда веяло холодком того безнадежного скептицизма, который не позволяет человеку сблизиться с другом до самопожертвования и любви. Он, вероятно, почитал бы неприличной сентиментальностью быть с кем-нибудь откровенным до конца. С чуть заметной иронической и холодной улыбкой показывал он мне однажды богатую коллекцию им созданных непристойно-эротических произведений, в коих он, художник, издевался ядовито над святынею и тайною любви. За исключением «Дамы в голубом»[12], которая принадлежит Третьяковской галерее, и двух-трех иных портретов, я не очень ценю его попытки воссоздать лица современников, несмотря на прелесть и точность его изумительного рисунка. Мне кажется, что все эти его позднейшие портреты слишком литературны. Вячеслав Иванов вовсе не представляется мне таким бесхитростным и чувственным, каким изобразил его художник. И лицо Александра Блока на портрете слишком тенденциозно и похоже на маску. Но как работал Сомов над своими портретами! Бедные модели изнемогали от количества сеансов. Я неоднократно присутствовал на сеансах Сомова, когда он писал Блока. Меня всегда удивляла манера Сомова рисовать модель. Он как будто хотел быть точным во что бы то ни стало. Но в конце концов он рисовал злую карикатуру. Его честность мастера была, однако, удивительна. Будучи уже зрелым художником и знаменитостью, он ходил в классы рисовать вместе с учениками натуру, как будто боясь утратить умение быть всегда во всеоружии рисовальщика.

С немалым удовольствием вспоминаю я об А.Н. Бенуа, хотя я с ним никогда не был близок. Этот прекрасный художник и необыкновенно живой и трогательно на все отзывчивый человек всегда пленителен как собеседник. Его образованность, настоящая и многообразная, позволяет ему щедро иллюстрировать свою мысль сотнями примеров из той или иной эпохи, и когда с ним беседуешь, кажется, что перелистываешь чудесную книгу, украшенную богато превосходными рисунками. Я не заметил в нем того скептического холодка, который характерен для Сомова. Александра Николаевича мне легко себе представить увлеченным чем-нибудь горячо и страстно, со всею искренностью нестареющего сердца.

Но особенно полюбился мне Евгений Евгеньевич Лансере, этот даровитейший художник, чудесный рисовальщик, в иных областях рисунка не имеющий даже соперников. Всегда изящный и милый, Евгений Евгеньевич пленяет своею скромностью, что ему не мешает, однако, сознавать свое настоящее почетное место в искусстве. Евгений Евгеньевича – племянник А.Н. Бенуа и сын скульптора Лансере[13], ныне несправедливо полузабытого. Семья Лансере – Бенуа всегда напоминает мне загадочное средневековье, когда художники-мастера передавали из поколения в поколение тайны своего «веселого ремесла»[14]. Два-три года я часто встречался с этой семьею и даже одно время жил в квартире доброй и гостеприимной Екатерины Николаевны Лансере[15], урожд. Бенуа, на улице Глинки, против Николы Морского[16], храма, построенного, если не ошибаюсь, учениками Растрелли[17]. В те же годы я часто встречался с милейшим Н.Е. Лансере[18] и его супругой. Одно лето я провел вместе с этою семьею в Курской губернии, где жила Екатерина Николаевна. Это был 1910 год. Здесь я познакомился с сестрою Евгения Евгеньевича Лансере – Зинаидою Евгеньевною Серебряковой[19], очаровательною художницею, чья первая работа, появившаяся на выставке, – «За туалетом» – привлекла к себе внимание знатоков и ценителей и тогда же была приобретена Третьяковской галереей. Живя в курской деревне, я имел случай наблюдать, как работает Зинаида Евгеньевна. Воистину живопись для нее тот воздух, без коего она не может жить. Если ей приходится на час бросить кисть, то вы наверное увидите в ее руках карандаш, которым она делает какие-нибудь кроки[20] в своем альбоме. Эта удивительная трудоспособность и благоговейная влюбленность в искусство сочетаются в характере Зинаиды Евгеньевны со счастливым чутьем к поэзии. Она не только видит и чувствует мир живописно. Она всегда взволнована поэтически, заражена каким-то лирическим волнением. Ее неизменный спутник – Пушкин. У нее культ поэта. Она его чувствует, как живого; он ей снится, и она не раз писала его портрет. Ее курские «бабы» составляют превосходную галерею. Она удачно сочетала в своих работах простую гармонию венециановской живописи[21] с новым своеобразным пониманием рисунка и колорита. В иных своих полотнах Серебрякова является наследницей Тициана[22] и Тинторетто[23]. Эта неожиданная для наших тревожных и нервных дней благородная традиция поздних венецианцев в художестве Серебряковой претворяется воистину чудотворно, и убеждаешься, что мы еще не утратили вкуса к красоте, несмотря на все соблазны «беспредметности» и «конструктивизма»[24].

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru

# Примечания

1

«Мир искусства» – художественное объединение, созданное С. Дягилевым и А. Бенуа в Петербурге в 1898 г. Издавало одноименный журнал.

2

Бенуа Александр Николаевич (1870–1960) – художник, театральный декоратор, один из основателей объединения «Мир искусства». С 1926 г. в эмиграции.

3

Сомов Константин Андреевич (1869–1939) – художник, член «Мира искусства». С 1923 г. в эмиграции.

4

Добужинский Мстислав Валерианович (1875–1957) – график и театральный художник. Им оформлены книги Чулкова «О мистическом анархизме», «Тайга». Драма в трех актах (СПб., 1907); «Весною на север». Лирика (СПб., 1908). В его работах изящная стилизованная манера сочетается с чертами трагического гротеска.

5

Лансере Евгений Евгеньевич (1875–1946) – живописец и график. Оформлял сборники «Факелы». В 1910 г. Чулков посвятил ему сонет: // Мир полюбил, взыскательный художник, // Твоих картин живую красоту, – // И я, беглец, пустынник и таежник, // Увидел в них желанную мечту. // Я – варвар злой, тайги слепой заложник; // Ты – сын изысканных времен: но чту // Твой нежный дар. Торжественный Треножник // Не поколеблю. Тайную черту // В гармонии рисунков я заметил, // Тобою созданных. И вот пленен // Я знаком тем, которым ты отметил // Искусство милое. Заворожен // Нежданно я, средь буйных восклицаний, // Безмолвием пластических исканий. // (РГАЛИ. Ф. 548. Оп. 1. Ед. хр. 56. Л. 53).

6

Бакст Лев Самойлович (наст. фам. Розенберг; 1866–1924) – живописец, график, театральный художник, декоратор «Русских сезонов» С. Дягилева.

7

Яремич Степан Петрович (1869–1939) – художник, искусствовед, коллекционер, музейный работник.

8

Нувель Вальтер Федорович (1871–1949) – композитор-любитель, организатор кружков «Вечера современной музыки» в Петербурге (1907–1912), служил чиновником особых поручений по императорским театрам канцелярии Министерства императорского двора. С 1919 г. в эмиграции.

9

Нурок Альфред Павлович (псевд. Силен; 1860–1919) – искусствовед, композитор, автор статей и заметок на злободневные темы культурной жизни, участвовал в создании упомянутого кружка, ревизор Государственного контроля по департаменту армии и флота.

10

Врубель Михаил Александрович (1856–1910) – живописец. За несколько лет до своей смерти сошел с ума. Чулков посвятил ему статью «Памяти Врубеля» (1910).

11

Петроний Гай или Тит (? – 66 н. э.) – римский писатель, автор романа «Сатирикон», сохранившегося во фрагментах. Здесь употреблено как имя нарицательное. Возможно, содержится намек на критика Петра Моисеевича Пильского, опубликовавшего несколько язвительных фельетонов о творчестве Чулкова. Он иногда подписывал свои статьи псевдонимом «Петроний».

12

«Дама в голубом» – картина К.А. Сомова, созданная в 1897–1900 гг. На портрете изображена Е.М. Мартынова.

13

Лансере Евгений Александрович (1848–1886) – скульптор. Работал в жанре мелкой пластики. Различные статуэтки и скульптурные группы посвящены сценам из народной жизни, а также животному миру. Отец Е.Е. Лансере.

14

Чулков здесь, возможно, обыгрывает название статьи Вяч. Иванова «О веселом ремесле и умном веселии» (1907).

15

Лансере Екатерина Николаевна (урожд. Бенуа; 1850 – после 1925) – жена Е.А. Лансере. В юности занималась живописью.

16

Никольский Морской собор – памятник архитектуры в стиле барокко с использованием традиционных форм русской церковной архитектуры. Построен в 1753–1762 гг. (арх. С.И. Чевакинский).

17

Растрелли Варфоломей Варфоломеевич (1700–1771) – архитектор. По происхождению итальянец, приехавший в Петербург в 1716 г. Крупнейший представитель русского барокко, создатель ансамбля Зимнего дворца и Большого (Екатерининского) дворца в Царском Селе и других проектов.

18

Лансере Николай Евгеньевич (1889–1942) – архитектор и график, брат Е.Е. Лансере.

19

Серебрякова Зинаида Евгеньевна (урожд. Лансере; 1884–1967) – художница. Дочь Е.А. Лансере и Е.Н. Бенуа. В «Элегии» Чулкова, посвященной З.Е. Серебряковой, есть такие строки: // …Я вспоминаю дом, поля и тихий сад. // Где ты являлась мне порою, // И вновь сияет мне призывно-нежный взгляд // Путеводящею звездою. // И верю снова я, что путь один – любовь, // И светел он, хотя и зыбок; // И прелесть тайная мне снится вновь и вновь // Твоих загадочных улыбок. // (Чулков Г. Сочинения: В 6 т. Т. 4. СПб., 1911). // В 1910 г. ей был посвящен сонет, завершающийся словами: // В улыбке Вашей ночь и милый день // Венчались тайно. Джотто ли в ней нежность? // Иль Винчи в ней безумная мятежность? // (РГАЛИ. Ф. 549. Оп. 1. Ед. хр. 55. Л. 97). // Портрет Чулкова, написанный 3. Серебряковой, был воспроизведен в его книге «Годы странствий» (1930).

20

Кроки (фр.) – легкий набросок, быстрая зарисовка, чаще всего с натуры.

21

Венециановская живопись – Алексей Гаврилович Венецианов (1780–1847) – живописец, создатель идеализированного поэтического образа крестьянской жизни. В работах Серебряковой также имеются элементы идеализации действительности.

22

Тициан (наст. имя и фамилия Тициане Вечеллио; ок. 1476/77 или 1489/90-1576) – итальянский живописец, глава венецианской школы живописи Высокого и Позднего Возрождения.

23

Тинторетто Якопо (наст. фам. Робусти; 1518–1594) – итальянский живописец эпохи Позднего Возрождения, выдающийся мастер венецианской школы.

24

Так обобщенно Чулков называет кубофутуристические направления в живописи, критику которых он дал в статье «Демоны и современность» (1914).