Владимир Борисович Микушевич
Воскресение в Третьем Риме

Трагедия, подлинное железо гвоздей

распинающих – источник всякого

благородства, той алой крови, которая

всех этой крови причащающихся делает

«родом царственным».

Д.С. МЕРЕЖКОВСКИЙ

Введение

МИРОВАЯ слава Платона Демьяновича Чудотворцева, неожиданно пришедшая после его смерти, застигла врасплох не только меня, работавшего над его жизнеописанием сначала втайне, потом почти явно, а теперь снова почти втайне, что подтверждает постулат самого Чудотворцева: нет ничего явного, что не осталось бы тайным. Слишком уж многовариантной оказалась эта слава. Для одних Чудотворцев – религиозный мыслитель, продолжатель блаженного Августина, святого Григория Паламы и, быть может, Владимира Соловьева, хотя Чудотворцев, так сказать, православнее. Но для других он гений оккультизма, чуть ли не соперник Гурджиева, во всяком случае, стойкий федоровец, так или иначе постигший тайну бессмертия и, быть может, сам не умерший, а таинственно исчезнувший или даже пребывающий среди нас, хотя об этом и не принято говорить публично или вслух. Но для третьих Чудотворцев – преимущественно идеолог новой, православной государственности, тайный вдохновитель Сталина и Вышинского, идеолог некоего социально-религиозного движения, именуемого ПРАКС. Признаюсь, я сам принадлежу к первым и чту в Чудотворцеве, прежде всего, православного философа. Но при этом не могу не отдать должного и моим гласным и негласным оппонентам. Что касается ПРАКСа, его идеологи, к сожалению, многим обязаны рискованным теориям позднего Чудотворцева, а ранний и позднейший Чудотворцев, действительно, уделил много внимания проблеме личного бессмертия, и в самом нынешнем функционировании его идей есть нечто загадочное, наводящее на мысль о его личном участии и присутствии в судьбах современного мира. Словом, Чудотворцева характеризует сама его фамилия Чудотворцев, не говоря уже об имени Платон, определившем и его призвание и самый дух его философствования.

Мое положение осложняется еще и тем, что я нахожусь между двух огней. Две женщины, с которыми так или иначе связано наследие Чудотворцева, оказывают на меня давление и требуют от меня каждая своего. Рационалистическую линию в отношении Чудотворцева отстаивает его дочь Кира. Для нее Чудотворцев – мученик тоталитаризма и апостол духовной свободы. Еще недавно Кира с отвращением отвергала малейшие намеки на его, так сказать, осуществившееся бессмертие, издевалась над захолустным спиритизмом, насаждаемым некоторыми. (В это слово она вкладывала максимум презрения, и нетрудно было понять, кого она имеет в виду.) Особый гнев у нее вызывали слухи о сталинистских симпатиях и даже связях ее отца, хотя из ее собственного поведения явствовало, что слухи эти небезосновательны. Но в последнее время Кира вдруг стала признавать кое-что мистическое в наследии Чудотворцева, а в своем последнем докладе на Чудотворцевских чтениях позволила себе даже говорить о его просвещенном, созидательном авторитаризме. Напротив, Клавдия теперь настаивает на строгом православии Платона Демьяновича, с негодованием разоблачает слухи о его оккультных пристрастиях, но по-прежнему одновременно признает и не признает себя его вдовой. Складывается впечатление, будто Кира и Клавдия просто не могут себе позволить согласия между собой, и что бы ни говорила одна, другая будет ей противоречить, а тут еще давление ПРАКСа на обеих, и, очевидно, этому давлению скорее поддается Клавдия.

При этом и та и другая все время обнародуют новые материалы Чудотворцева и о Чудотворцеве, а я не могу не учитывать этих материалов, даже если они, на мой взгляд, весьма проблематичны или просто недостоверны. Поэтому строгое жизнеописание Чудотворцева я откладываю на будущее. То, что я пишу сейчас, лишь воспоминания, но не только и не столько о прошлом, сколько о настоящем, не житие, а летопись, включающая в себя и мою жизнь, ибо иначе я не знаю, как вообще исследовать феномен Чудотворцева.

Глава первая
КИРА

КИРА позвонила мне как ни в чем не бывало, как будто последние пятнадцать лет мы не разлучались. Я сразу уловил в ее голосе истерически кокетливые нотки, перед которыми и раньше всегда пасовал. Кира пожелала увидеться немедленно, и мне ничего не оставалось, как отправиться к ней на Старый Арбат.

Надо сказать, что квартира Чудотворцева подтверждает худшие слухи о нем. Мало того, что это одна из немногих московских квартир, числящихся за своим съемщиком с дореволюционных времен. Чудотворцев нанял эту квартиру то ли в 1911, то ли в 1912 году, вернувшись из Германии. Приданое Олимпиады Гордеевны еще не было растрачено и позволяло сравнительно молодому профессору роскошествовать. В этой самой квартире Олимпиада Гордеевна умерла в 1919 году от воспаления легких, хотя могли быть и другие причины. Но вот что примечательно: за пятьдесят с лишним лет советской власти квартира неизменно числилась за Чудотворцевым при всех его неоднократных арестах, затяжных ссылках и отсидках, а уж об уплотнении не было речи. Когда профессор, деликатно говоря, отсутствовал, в квартире неизменно проживал его сын Павел, он же Полюс, и Марианна Бунина. По-видимому, они действительно жили как брат и сестра, хотя у Полюса были в отношении Марианны другие намерения. Но так или иначе, квартиры ничто не коснулось. Один этот факт свидетельствовал о том, что у опального профессора были высокие покровители и положение он занимал особое.

Жил в этой квартире и я в бытность мою невенчанным мужем или, как тогда говорили, другом Киры. Но даже тогда я не представлял себе, сколько в квартире комнат: минимум четыре или максимум семь. По всей вероятности, их было все-таки пять. Но так или иначе, чудотворцевская квартира всегда представлялась мне целым особым миром. В нашей с Кирой комнате бренчали гитары бардов и шелестели страницы самиздата, а в покоях Платона Демьяновича слышалось шарканье его шлепанцев и время от времени фортепьянные пьесы от Букстехуде до Скрябина. Это играла Клавдия, она же Клавиша.

Меня поразило, как мало изменилась квартира Киры да и она сама. Те же плохо покрашенные или высветленные белесые волосы цвета сортирной щетки, как говорила одна пожилая дама. Те же резко, как бы неумело, нарочито броско накрашенные губы. Слишком короткий халатик, приближающийся к мини, раздражающе, демонстративно плохо натянутые чулки. Долговязая тощая девчонка, не то имитирующая, не то скрывающая седину. И в глубоких глазницах тусклый дым от неизменной неугасимой сигареты, вечно слезящиеся, водянисто голубые глаза.

Словом, за четверть века ничего не изменилось. Кира поцеловала меня в губы, как будто мы вчера расстались. Расположившись с ногами на кушетке, она принялась варить кофе на спиртовке, стоявшей на журнальном столике, как тогда. Косясь то на спиртовку, то на меня, Кира сказала:

– Мог бы и сам позвонить. – Я промолчал не то чтобы смущенно, но действительно не зная, что сказать. Кира продолжала: – Уж в последнее-то время поводов было предостаточно, не говоря уже о том, что нам с тобой вообще есть что вспомнить.

Я сразу узнал цитату из фильма «Девять дней одного года». Кира всегда имела обыкновение говорить цитатами из фильмов, спектаклей и книг. Одно время она на каждом шагу повторяла из Хемингуэя: «Человек один не может». А вот теперь «нам есть что вспомнить». Подспудный эротизм этой цитаты, признаться, насторожил меня. Кира попала в привычную колею.

– Старомодность, знаешь ли, тоже имеет пределы. Но тут тебя обязывала позвонить мне именно твоя пресловутая старомодность. Мог бы хоть свою книгу мне подарить.

– Да ведь книга-то пять лет назад вышла.

– Это-то и возмутительно. Было время удосужиться. «Русский Фауст»! Я-то думала, что это о Чудотворцеве. Хорошо, что хоть не о нем…

– Так-таки хорошо?

– Еще бы не хорошо! Последнее время появляется столько параши… Нет, уж лучше пиши о своих предках, о своих корнях… Это, кстати, и модно. Ты бы лучше так и назвал свою книгу «Потомок Фауста». А то что мелочиться…

Меня подмывало спросить у нее, читала ли она «Русского Фауста», но тогда пришлось бы обратиться к ней на «вы» или на «ты». Ее наверняка взорвало бы, если бы я сказал ей «вы», пусть даже обмолвившись, а сказать ей «ты» – значило поддакнуть ей в одном крайне нежелательном для меня отношении, что, впрочем, было неизбежно. Но пока говорила она:

– Подумать только, Фавстов – потомок Фауста! Это было бы что-то вроде последнего из могикан или, на худой конец, из удэге. Как раз в твоем духе… А скажи-ка, это в твоей книге написано, что твой предок не умер?

Она язвила меня немилосердно, но за ее язвительностью отчетливо угадывалось нечто иное…

– Нет, в книге этого не написано, – ответил я, – Фавст Епифанович был, как известно, казнен при Иване Грозном.

– А не при Сталине? Ты, кажется, пишешь в своей книге, будто есть легенда, что Фавст не умер?

– Такая легенда действительно есть, я ее упоминаю в книге, но из этого еще ничего не следует.

Вопросы Киры начинали напоминать допрос с пристрастием:

– Ничего не следует? А почему у тебя живет эта дамочка из Имморталистического центра? Мадам Литли? Как ее… Клер…

– Да нет, Клер – это моя соседка… А мадам Литли просто остановилась у меня…

– Видишь, и соседка у тебя Клер, и дачница мадам Литли, и не откуда-нибудь – из Парижа, от Святого Сульпиция, из Имморталистического центра. Познакомил бы…

Осведомленность Киры поражала меня. Я смущенно пролепетал:

– Отчего ж нет… Можно и познакомить.

– Понимаю, не я ее интересую. Ее интересует твой бессмертный предок, пресловутый Фавст. Ну хорошо, а с двойником твоим у тебя какие отношения?

– С каким двойником?

– Да что ты юлишь! Все знают: у тебя есть двойник, и зовут его, как тебя, Федорыч. Он как будто бы законный наследник российского престола, чуть ли не твой брат.

– Никогда не встречал его.

– Тоже мне конспиратор! А что ты теперь переводишь? Или «Русский Фауст» настолько обогатил тебя, что тебе уже и переводить не надо?

– Да нет, я перевожу… с французского… Монфокона де Виллара… «Граф де Габалис, или Беседы о тайных науках…»

Следовало спросить, как она сама живет. Но я все еще не решался сказать ей «ты», а она продолжала наседать:

– Тайные науки… Ты, я вижу, не отстаешь от века. Впрочем, надо отдать тебе справедливость, ты и раньше был замечен по этой части. Мне и нужна-то, в общем, твоя консультация… по тайным наукам.

Я невольно прервал ее:

– Ну а сама-то… сама-то ты как живешь? – Я сразу почувствовал в ней готовность реализовать наконец произнесенное «ты».

– Как живу, как живу… Да все так же… По тебе скучаю… – Она придвинулась ко мне и налила мне кофе.

– С работой как? – спросил я.

– Пока еще работаю, – кивнула она.

– Все там же?

– Где же еще… Всю жизнь там работаю…

– В институте национально-освободительных движений?

– Мы теперь название переменили. Не знаю, удачно ли, но мы называемся Институт по изучению этносов.

– Тоже красиво, как говорила Анна Ахматова.

– Сколько я зарабатываю, не спрашиваешь? Да, да, дурной тон… Хотя теперь это перестало быть дурным тоном. Но я попросилась бы на лето к тебе в Мочаловку, надо же где-то отдохнуть, а юг мне не по средствам, попросилась бы, говорю, если бы не твоя соседка…

Я подумал, что она имеет в виду Клер.

– Она совсем взбесилась. Ты будешь доказывать, что ты и этого не знаешь, но она распространяет кассеты с записями его голоса.

– Кто распространяет? Какие кассеты? Какого голоса?

– Не строй дурочку! Клавдия распространяет, милая твоя Клавиша, из-за которой ты меня бросил…

– И что же она такое распространяет?

– Ты действительно не знаешь? Об этом уже вся Москва говорит… Да и Петербург тоже… Кассеты с новыми записями лекций Чудотворцева.

– Что значит «новые записи»?

– Ты ее спроси. А тебе я дам послушать, если ты такой неосведомленный…

Она включила магнитофон. Первая лекция называлась, помнится, «Апостол бессмертия». Ход мысли был характерен для Чудотворцева и хорошо мне знаком по другим источникам. Лектор анализировал известный стих Евангелия: «́аще хощу, да т́ой пребываетъ, д́ондеже прiиду, что къ тебѣ; ты по мнѣ гряди. Изыде же сл́ово с́е въ бр́атiю, яко ученикъ той не умретъ» (Иоанн, 21:22–23). Лектор говорил о том, что бессмертие Иоанна Богослова было совершенно несомненным для христианской традиции, в особенности для восточно-христианской традиции. Стих «обновится яко орля юность твоя» традиция связывала именно с Иоанном. Потому и символом евангелиста Иоанна стал орел, которого, согласно Физиологу, омолаживает приближение к солнцу, а солнце – известная аллегория Христа, Который есть Солнце Правды. Иоанн возлежит на Тайной Вечере на персях Иисуса, и в Евангелии прямо говорится, что Иисус любил его. Некоторые еретические движения позволяли себе на этом основании говорить об особом эротизме их отношений (оба девственники, у обоих нет жен). Лектор, естественно, отметал эту ересь, но ссылался на отцов церкви, называвших Христа божественным Эросом. Подчеркивал он и то, что особая близость между девственником Иоанном и Девой Марией возвещена Самим Христом с креста. Этим так же подтверждается, что оба не умрут. Далее лектор проводил сначала осторожную параллель между Иоанном Богословом и пресвитером Иоанном, легендарным праведным правителем восточного царства, а потом приходил к выводу, что пресвитер Иоанн и есть бессмертный Иоанн Богослов на троне. Трон его – истинный трон Святой Руси. Иоанн Богослов – невидимый истинный царь Святой Руси, и мусульманские мистики имеют его в виду, когда говорят о скрытом имаме. Эта же идея, по мнению лектора, проводится Вячеславом Ивановым в его «Повести о Светомире Царевиче». Не случайно Русь осознала себя Третьим Римом при Иоанне Третьем, а Иоанн четвертый Грозный стал ее величайшим царем. Царица Небесная правит Святой Русью совместно с Иоанном Бессмертным, апостолом православия, и так будет до второго пришествия.

Я невольно достал блокнот и принялся заносить в него основные мысли лекции. Кира с негодованием выхватила блокнот у меня из рук:

– Ты конспектируешь… конспектируешь эту лажу, эту фальшивку… И ты уверен, что это его голос!

Я даже не задумался над тем, его ли это голос, настолько несомненно было для меня, что я слушаю Платона Демьяновича.

– По-моему, это его голос, – ответил я, – да и подобные мысли встречаются в его работах в тридцатые – сороковые годы. Здесь они только четко сконцентрированы.

– А кто записывал его на магнитофон в тридцатые – сороковые годы? Да и где: на Соловках или на Лубянке?

– Что же, на Лубянке вполне могли его записывать. Техника позволяла…

– Лекции он там, что ли, по-твоему, читал? Да и расстреляли бы его за такую лекцию.

– А вот на этот счет существуют разные мнения, – возразил я. – И у такой лекции уже тогда могли найтись благосклонные и влиятельные слушатели.

– Так ты считаешь, что лекция могла быть записана тогда?

– Не исключаю.

– Хорошо, а что ты скажешь о таком тексте?

Следующая лекция была посвящена Софии Премудрости Божией. Лектор говорил о том, что Пифагор первым ввел вместо слова «софия» – «мудрость» слово «философия», то есть любомудрие. В этом лектор усматривал своеобразное смирение мыслителя, дерзавшего лишь любить Софию, а не возвещать ее, но из этого явствовало, что только любовь способна познать Софию и такое познание есть эрос. Так познал Еву Адам, и она зачала. Но прежде чем познать жену свою, Адам познал различие между добром и злом, различие ложное, ибо для любви нет зла, и его не было бы, если бы Адам сначала познал жену свою. Напротив, Иосиф Прекрасный отверг в Египте ложный гнозис, отказался познать жену Потифара, искушавшую его, и оказался спасителем тогдашнего человечества, уподобился Богочеловеку Христу, стал ветхозаветным прообразом Его. Самое имя «Иосиф» есть анаграмма «Софии». Становилось ясно, какого Иосифа также подразумевает лектор, когда речь зашла о всенародной собственности на землю и о первом в истории народно-хозяйственном плане.

– И это, по-твоему, мог говорить Чудотворцев? – брызгала слюною Кира, обнаруживая изъян в передних зубах (обычно сигарета скрадывала его. Не потому ли она и курила постоянно?).

Я подтвердил, что Чудотворцев вполне мог это говорить. Подобные идеи встречаются в его капитальном труде конца тридцатых годов, который известен под названием «Оправдание зла». НКВД арестовал этот труд, изъял его из архива. Сохранились только наброски, черновики. Впрочем, Клавиша утверждает, что то ли она восстановила полный текст рукописи под диктовку Платона Демьяновича, то ли Марианна Бунина передала ей экземпляр, спрятанный самой Марианной. Ни то ни другое, вообще говоря, не исключается, чего сама Кира не может не знать.

Я сказал это и тут же пожалел. Кира была вне себя.

– А что ты об этом скажешь? – дернулась она, поставив третью кассету. Я не сразу понял, что ее так возмущает. Речь шла о музыке. Лектор рассматривал «Хованщину» как русскую «Гибель богов». И Вагнер, и Мусоргский, по его мнению, отвергли оперу ради музыкальной драмы, восстанавливая в конечном счете эллинскую трагедию, в которой предвкушается литургия, мистерия смерти и воскресения. Гадание Марфы аналогично древнегерманскому прорицанию Вельвы. Досифейг князь Мышецкий, – князь Мышкин семнадцатого века, духовный вождь, идиот с точки зрения либерального народничества. В то же время Досифей – Николай Клюев, влюбленный в Сергея Есенина, в ангелоподобного Андрея Хованского. Андрей должен был бы стать царем вместо Петра, а тогда царица – Марфа, княгиня Сицкая, раскольничья муза, alter ego Досифея. Она оплакивает, отпевает Андрея перед самосожжением, как оплакивал самоубийцу Есенина Клюев. Скит, где затворилась Святая Русь, должен сгореть, как Белый дом. Иван Хованский – столп и утверждение Святой Руси, но его обрекает в жертву Шакловитый – Руцкой ради стрелецкого гнезда. Но «Хованщина» существенным образом отличается от «Гибели богов». «Рассвет на Москве-реке», по мнению лектора, – не пролог, а финал музыкальной драмы, и это не траурный марш Вагнера, это скорее православное песнопение «Свете тихий». «Рассветом на Москве-реке» начинается воскресение в Третьем Риме.

Мысли эти захватили меня своей новизной. Чудотворцев работал над исследованием «Вагнер и Мусоргский», которое не успел закончить. Лекция как бы подытоживала неоконченное исследование. Я так увлекся, что не обратил внимания на одно кричащее обстоятельство, а оно-то и приводило Киру в бешенство. Она выключила магнитофон, выплюнула на пол сигарету и проскрежетала:

– Ты что, совсем охренел? Ты помнишь, в каком году умер Чудотворцев?

– Помню. В 1972-м.

– А когда появился Руцкой? Когда была осада Белого дома? Соображаешь?

Только тут, признаюсь, до меня дошло: в лекции говорилось о событии, произошедшем через двадцать один год после смерти Чудотворцева. Это было слишком даже для пророчества.

– Ну что? ну что? – надрывалась Кира. – Что ты на это скажешь? И ты будешь доказывать, что это не фальшивка?

– Допустим, но как изготовлена эта фальшивка? Голоса ведь не подделаешь, вы не будете… ты не будешь отрицать.

– Да, голос похож, но ты Клавишу свою спроси, как ей это удалось. Я требую, чтобы ты вывел ее на чистую воду, призвал ее к ответу!

– Как я могу это сделать?

– Нет, милый мой, не отвертишься. Тебе придется объясниться с ней, предупредить ее…

Зазвонил телефон. Кира взяла трубку… и сникла, погасла на глазах, узнав голос.

– Да, да, Всеволод Викентьевич! У вас новый спектакль? Приду, непременно приду, и, может быть, не одна (она снова чуть-чуть ожила, покосившись на меня). Да, да, я постараюсь привести его… Думаю, ему тоже будет интересно… Ах, насчет квартиры? Знаете, еще не решила, простите великодушно… Нет, нет, я не отказываюсь, что вы! Время не терпит? Понимаю… Но, Всеволод Викентьевич, вы же не только политик, вы художник, кто лучше вас поймет одинокую женщину… (В голосе Киры послышалось кокетство.) Поймите, я жизнь, жизнь мою посвятила этой квартире, этому архиву, наследию отца, всему, всему… Нет, Всеволод Викентьевич, так поступил бы на вашем месте кто-нибудь другой, но не вы, не вы… Вы не бросите меня на произвол судьбы. Для этого вы слишком преданы… Богу и России (странно было слышать эти слова из уст Киры, но истерическое кокетство придавало им какую-то извращенную органичность). Я решусь, решусь, может быть, завтра решусь. Позвольте мне еще одну ночь не поспать… Не позволяете? А у меня бессонница… и без позволения. Ну, допустим, я согласна, согласна, только не сейчас. Ну, через неделю… Это долго… Хорошо, хорошо, на спектакле… До свиданья.

Она не положила и не бросила, она уронила трубку.

– Знаешь, кто это звонил? – спросила она.

– Кто?

– Ярлов. ПРАКС.

– А кто это… что это такое?

– Ну ты даешь! Конечно, тебе теперь вся жизнь до лампочки с твоими Клер, Клавишей и Литли. О ПРАКСе весь мир говорит…

– Да что такое, наконец, этот ПРАКС?

– Православно-коммунистический союз.

– Час от часу не легче. Кто до такого додумался?

– Конечно, сам Ярлов, кто же еще. Он говорит, что Русь – изначально православно-коммунистическая страна. Русское православие коммунистично, а русский коммунизм православен. Все беды в истории России происходили от разлада между православием и коммунизмом. Как только они осознают свое глубинное единство, Россия воспрянет, вернет себе прежнее величие.

Кира произносила все это с полузакрытыми глазами, вещая, как Пифия. Так во время событий в Чехословакии она вполголоса пропагандировала социализм с человеческим лицом.

– Откуда же взялся этот Ярлов?

– Он гроссмейстер по шахматам. Участвовал в чемпионатах на первенство мира. Потом создал театр «Реторта», лабораторию магического жеста.

– Это что-то масонское или розенкрейцеровское: «Реторта».

– Нет, Ярлов винит масонство во всех бедах. Боюсь, и меня он причисляет к масонам. «Идет охота на волков, идет охота», – процитировала она Высоцкого то ли в ужасе, то ли в забытьи.

– На кого же этот господин охотится? На вас… то есть на тебя?

– И на тебя тоже. На нас всех. – С такой устрашающей интонацией Кира говорила, бывало, о стукачах, которые везде, но которых нельзя называть по именам. – Ты не понимаешь… Не сегодня так завтра они придут ко власти.

– Переворот устроят? Или на выборах победят?

– Дурачок… Интеллигентик несчастный. Им не нужно ни переворота, ни выборов. Они просто объявят свою власть.

– Как это объявят? Как в телешоу…

– Конечно. По телевизору и объявят. Их поддерживает армия… И Православная церковь… Иерархи… А что еще нужно для власти?

– Куда же они правительство денут?

– Всех этих хилых демократов? Интернируют. Как тебя. Как меня… – Кира всхлипнула. – Ты вот спрашиваешь, как я живу. Обрыдло мне все, понимаешь? Они требуют, чтобы я им квартиру отдала.

– Как отдала?

– А очень просто. Под музей Чудотворцева. Под штаб-квартиру ПРАКСа на самом деле.

– Но ты можешь не согласиться.

– Не могу. Тогда меня Моссовет просто переселит в какую-нибудь коммуналку. А Ярлов мне однокомнатную квартиру все-таки предлагает. В Теплом Стане. Если я подтвержу подлинность записей.

– Каких записей?

– Кассет, которые ты слышал. И рукописей, которые они собираются издать.

– Но как… можно подтвердить подлинность записей, если Платон Демьянович умер за двадцать лет до этого?

– Их спроси. Спроси свою Клавишу. – Кира глотала слезы. – Она провозгласила Чудотворцева идеологом ПРАКСа. Она говорит, что Чудотворцев диктует ей. А Ярлов поддакивает. А от меня требуется, чтобы… чтобы я хотя бы молчала. Слушай! Я больше так не могу. Пусть Клавиша это прекратит. Иначе я на все пойду. Обращусь в суд. В комиссию по правам человека. Эта юродивая не смеет выдавать свои бредни за произведения моего отца. Ты поговоришь с ней? Обещаешь?

– Попробую.

– Договорись с ней по телефону. Иначе тебя могут не пустить к ней.

– Кто это меня к ней не пустит? Она же одна в Мочаловке живет, дачу Луцких сторожит. И никакого телефона у нее на даче нет.

– Это у тебя телефона нет. А у нее теперь есть. И охраняет ее ПРАКС. Вот номер ее телефона. Я сама звонила ей, но она бросает трубку.

Я набрал номер телефона. Мне неожиданно ответил мужской голос. Когда я спросил Клавдию Антоновну он осведомился, кто ее спрашивает. Наконец, Клавдия взяла трубку и пожелала видеть меня сегодня же, несмотря на поздний час. Когда Кира услышала об этом, она так и вцепилась в меня:

– Не езди! Я боюсь.

Но я деловито отстранил ее, сославшись на то, что опаздываю на электричку.

Глава вторая
СОВИНАЯ ДАЧА

КЛАВДИЯ жила в Мочаловке на Совиной даче. Название это укоренилось в мочаловских преданиях и в обиходной речи. Мочаловские обыватели единодушно полагают, что происходит оно от совы. И действительно, в запущенном саду, который окружает дачу, до сих пор кричат совы. Однако выводить из этого обстоятельства название дачи исторически не совсем правомерно. Филолог заговорил бы о ложной этимологии и оказался бы тоже не совсем прав, так как сова имеет отношение к истории дачи, хотя названа была дача не в честь совиного крика, а в честь своего прежнего владельца присяжного поверенного Федора Ивановича Савинова. Несколько десятилетий назад кое-кто в Москве еще помнил дачу Савинова, но после войны разговор шел уже исключительно о Совиной даче.

Где-то в первой половине девятнадцатого века крестьянский мальчик Ваня Савинов, крепостной графов Шереметевых, отправился на ночную рыбную ловлю. Способ такой ловли известен: плывут на лодке или на плоту с факелом или с зажженным пучком смолистых лучин, огонь в темноте привлекает рыбу, и ее подкалывают острогой. Так и Ваня поддел острогой крупную рыбу и чуть было не уронил ее обратно в воду, когда увидел, что рыба с крыльями. Огромная сова пролетала ночью низко над озером и вцепилась когтями в спину щуке, плывшей у самой поверхности воды. Щука уволокла сову под воду, где та захлебнулась, но не разжала когтей. Так появились у щуки совиные крылья, и с этими крыльями она плавала по озеру некоторое время, пока ее не поддела острога Вани Савинова. Так возникло знаменательное словосочетание «сова Савинова», несомненно, воздействовавшее на дальнейшую Ванину жизнь и, как увидим, даже на судьбу его потомков. Сова-утопленница вывела Ваню, так сказать, на дорогу Граф Шереметев отпустил юношу в город, в учение, откуда он бежал и нашел себе занятие на волжских тонях, после чего вернулся с повинной и отпросился у барина на оброк. Сперва Ваня Савинов ловил рыбу, потом помаленьку принялся торговать ею, открыл способ доставлять свежую рыбу в Москву, в Петербург и даже в Париж (свежая стерлядь по-савиновски упоминается чуть ли не у Эдмона Гонкура). После отмены крепостного права Иван Савинов так преуспел, что вышел в купцы первой гильдии, но сын его Федор, окончив Московский университет, к великому огорчению отца отошел от рыбных дел, стал присяжным поверенным и на своем поприще отличился не меньше. Он-то и купил на исходе девятнадцатого века в Подмосковье на берегу речки Таитянки земельные угодья, где построил едва ли не первую мочаловскую дачу.

Семейные наклонности сказывались, впрочем, и в его по-своему предприимчивой натуре. Федор Савинов развел в Таитянке форелей. Они так и прыгали, говорят, на всем протяжении речки от истока в Лушкином лесу, а впадала Таитянка в другую речку под названием Векша, которая, в свою очередь, впадает в Москву-реку. Савиновская форель не брезговала и Векшей, но перевелась, когда МоЗАЭС (Мочаловский завод аэрокосмической синтетики) начал сбрасывать в Таитянку отходы своего производства. Но и теперь, говорят, выше МоЗАЭСа форель иногда ловится, правда, она не доплывает никогда даже до знаменитого мочаловского озера или, вернее, пруда, откуда, собственно, до МоЗАЭСа уже рукой подать. А во времена Федора Ивановича Савинова таитянская форель начинала уже приобретать промысловое значение. Эту форель, как известно, подавали в летнем ресторане «Попрыгунья», куда непременно наведывались дачники и москвичи после спектаклей летнего мочаловского театра. Само названье «Попрыгунья» напоминает Чехова, и он, действительно, любил бывать в этом ресторане.

Теперь, когда появляется столько исследований и ходит столько слухов о театре «Красная Горка», нелишне упомянуть: театр частенько играл в помещении летнего мочаловского театра. Его спектакли не афишировались и маскировались под любительские, но на них бывала вся Москва, а кое-кто приезжал ради них из-за границы. Ежегодно театр «Красная Горка» устраивал спектакль в Мочаловке в ночь на Ивана Купалу. Игралась при этом всегда «Снегурочка» А.Н. Островского. Многих озадачивало, а кое-кого, напротив, привлекало неукоснительное правило «Красной Горки»: имена актеров и актрис, занятых в спектаклях, никогда не упоминались. Публике самой предстояло угадать, кто играет, и на этот счет ходили уже тогда слухи странные. Поговаривали, что само название поселка как-то связано с именем Павла Степановича Мочалова, что истинный основоположник театра он, а главное (говорящий при этом обычно понижал голос), Павел Степанович продолжает играть в своем театре. Так он играл Мизгиря в спектакле 1898 года, то есть через пятьдесят лет после своей смерти. При этом всем хорошо было известно, что основоположник театра и его глава – на самом деле известный провинциальный актер Михаил Серафимович Ярилин-Предтеченский и его театральный псевдоним Ярилин связан как раз со «Снегурочкой», где он играл и Леля, и Мизгиря, и Берендея. Главную актрису театра называли всегда по имени-отчеству Софья Смарагдовна, что не очень-то принято на театре. Она играла Снегурочку и Весну-Красну. Софья Смарагдовна часто бывала в доме Федора Ивановича Савинова как бы на правах родственницы, хотя носила, по слухам, фамилию Богоявленская, что скорее заставляло заподозрить родство с Михаилом Предтеченским. Рассказывали, будто и Федор Иванович, и Михаил Серафимович были в нее когда-то влюблены, но она не выказала явной благосклонности ни тому, ни другому, сохранив приязненные отношения с обоими. При этом супруга Федора Ивановича Варвара Маврикиевна считала Софью Смарагдовну своей ближайшей подругой и склонна была доверять ей не только домашнее хозяйство, но и воспитание детей. А хозяйство на даче Савинова было сложно и многообразно. Там бывали не только предполагаемые актеры «Красной Горки», но и Москвин, Ермолова, Савина, а впоследствии Станиславский, Качалов, Шаляпин. Впрочем, их всех молва причисляла к актерам «Красной Горки». Говорили и о неких таинственных собраниях в задней комнате на даче Савинова, однако сам Федор Иванович всегда смеялся над этими слухами, правда, как-то слишком уж нарочито.

Профессиональная деятельность Ф.И. Савинова шла при этом безупречно. За сорок с лишним лет своей адвокатской практики он не проиграл ни одного процесса. Ф.И. Савинов славился тем, что защищал революционеров и в их числе большевиков. Это сослужило ему хорошую службу после октябрьского переворота. Новые хозяева сохранили за ним и московскую квартиру, и мочаловскую дачу. В эпоху военного коммунизма Ф.И. Савинов получал академический паек, а когда был объявлен НЭП, снова начал выступать в судебных процессах, главным образом хозяйственных. Но и НЭП недолго продержался, и работы в судах у Федора Ивановича поубавилось. Он числился юрисконсультом в нескольких учреждениях и продолжал работу над своими мемуарами, а также над книгой «Русская неправда», над которой работал уже много лет. Федор Иванович считал себя в известном смысле продолжателем князя Щербатова и по-своему описывал историю повреждения нравов на Руси. Ф.И. Савинов доказывал, что петровские реформы исказили традиционное правосознание на Руси своей принципиальной, воинствующей противоправностью. Они посягнули на русскую правду, не руководствуясь при этом никаким правом, и получилась русская неправда. Жертв этой неправды Федор Иванович и пытался всю жизнь защищать. Главы из его книги печатались в разных журналах, издательство ЗИФ заключило с ним договор на издание его мемуаров и «Русской неправды», жизнь худо ли, хорошо ли длилась, пока не произошло одно событие. Однажды на дачу в Мочаловке пришла институтская подруга Варвары Маврикиевны. Вся в слезах, пожилая дама рассказала, что ее муж, известный инженер, специалист по сахароварению, был арестован за вредительство и отдан под суд. Дама умоляла Федора Ивановича выступить на суде защитником. Федор Иванович, подумав, согласился, выступил на суде и ко всеобщему изумлению выиграл процесс, как и всегда выигрывал. Инженер был оправдан за отсутствием состава преступления. И прокурор, и судьи попросту спасовали перед патриархальной элегантностью защиты. Федор Иванович застал блюстителей революционной законности врасплох. Он припер к стенке тех, кто привык ставить к стенке. Не только сам инженер, но и его так называемые соучастники были освобождены. Западные газеты зашумели о возврате к правовым нормам в Советской России. Дачу и квартиру Федора Ивановича штурмовали родственники других арестованных с мольбой о защите. Федор Иванович никому не отказывал, но и не давал никому согласия. Он был слишком проницателен для того, чтобы торжествовать победу и делать далеко идущие выводы. К тому же с ним, как выяснилось, уже всерьез беседовали его высокопоставленные партийные знакомые. Его напрямик спрашивали, как это он, давний защитник большевиков, теперь защищает контрреволюционеров. Федор Иванович только руками в ответ разводил. Он пытался объяснять, что защищал большевиков не потому, что им симпатизировал, а потому, что обвинения против них не имели надлежащего правового обоснования, как не имеют правового обоснования обвинения против теперешних вредителей, чью невиновность он как юрист берется доказать, так что его позиция не менялась, и он верен себе. «Это не позиция, а оппозиция», – услышал он однажды от своего собеседника, и этот ярлык прочно к нему приклеился.

Его оправданный подзащитный был в один прекрасный день снова арестован. Его никто больше не судил. Он просто исчез без права переписки, как тогда говорили. За ним последовали другие оправданные соучастники. А выступления Федора Ивановича в суде больше не допускались. Ему оставалось только дописывать книги, но о публикации этих книг больше не было речи. Федор Иванович и Варвара Маврикиевна жили только тем, что сдавали на лето дачу. Так продолжалось, пока однажды ночью у себя на даче не был арестован сам Федор Иванович.

Ему тогда было уже за шестьдесят. Никто из его старых друзей не отважился защищать прославленного защитника. Защитник был назначен судом. На закрытом процессе Федора Ивановича приговорили к десяти годам за контрреволюционную деятельность.

Еще не настала полоса, когда жены врагов народа подлежали аресту наряду с мужьями. Варвара Маврикиевна мыкалась на свободе. В это время знаменитый на весь мир нейрохирург профессор Луцкий, снимавший у нее дачу, старомодно попросил у нее руки ее младшей дочери Дарьи Федоровны. Старший сын Федора Ивановича Валерьян дано уже был за границей, оказавшись там вместе с остатками белой армии. Средняя дочь Наталья была замужем за преуспевающим советским архитектором. Непристроенной оставалась только тридцатилетняя Дарья, подрабатывавшая переводами и частными уроками иностранных языков. Ее роман с профессором Луцким не ускользнул, разумеется, от внимания матери. Варвара Маврикиевна понимала, что ее согласие или несогласие на этот брак было простой формальностью, но она благословила дочь охотно, так как уважала мужество профессора, решившегося на брак с дочерью осужденного контрреволюционера. Вскоре после свадьбы она оформила дарственную на дачу, передав право собственности зятю, а не дочери (не ровен час, вдруг дачу конфискуют), после чего скоропостижно скончалась на руках у Софьи Смарагдовны. Никто не отваживался называть фамилию Федора Ивановича после его ареста, и савиновская дача превратилась в Совиную.

Вениамин Яковлевич Луцкий был старше своей жены без малого на четверть века. Его отец, известный московский присяжный поверенный Яков Исаакович Луцкий дал своему младшему сыну имя сообразно библейскому преданию, особенно если принять во внимание то обстоятельство, что прадед Вениамина Яковлевича звался Авраам. Исаак Луцкий еще оставался верен семейной традиции, будучи раввином, но его сын Яков предпочел юридическую карьеру, окончив Московский и Гейдельбергский университеты. Яков Исаакович поддерживал дружеские отношения с Федором Ивановичем Савиновым, хотя избегал выступать в политических процессах, предпочитая им авторское право и тяжбы о наследствах. В этих делах Яков Исаакович не имел себе равных. Были у него и кое-какие литературно-научные интересы. В специальном труде он досконально исследовал все процессы, посвященные ритуальным убийствам. Пользовались также известностью его труды, в которых он подробно рассматривал судебную практику инквизиции, в особенности дела о черной магии и колдовстве. Либеральные читатели были в свое время страшно шокированы этими трудами. С одной стороны, Яков Исаакович показывал, с каким казуистическим артистизмом фальсифицировались и доводились при этом до зловещей убедительности дела о ритуальных убийствах и об отравлениях колодцев во время эпидемий, но в то же время он исчерпывающим образом доказал: что касается дел о колдовстве, не только судьи были совершенно уверены в виновности обвиняемых, но и сами обвиняемые не сомневались в ней, когда речь шла о союзе с дьяволом, так что их признания были вполне искренними, даже если они делались под пыткой. К пытке приходилось прибегать потому, что далеко не все обвиняемые были готовы признаться в своей вине, храня верность своему страшному союзнику. У костров было тоже свое спасительное назначение. Предполагалось, что в пламени костра преступник лучше представит себе адское пламя и покается хоть в последнюю минуту. Впрочем, и добровольно раскаявшиеся нередко умоляли подвергнуть их сожжению, если отец инквизитор уверял их, что нет другого средства спастись от адских мук. Таким образом исследования Якова Исааковича убедительно доказывали старую истину: дорога в ад вымощена благими намерениями. Добрая воля судей и подсудимых не только не удерживает суд от ужасающе противоправных приговоров, но нередко даже способствует им. В принципе вся аргументация Якова Исааковича была направлена против «царицы доказательств», как инквизиция называла чистосердечное признание обвиняемого, но изощренная техника ее адептов описывалась с такой добросовестной точностью и тонкостью, что от книг доктора Луцкого исходил особого рода соблазн. Разумеется, Яков Исаакович перевернулся бы в своей могиле, если бы узнал, что его труды используются обвинением при подготовке дела Бейлиса, но, говорят, их внимательным читателем был и выпускник Киевского университета Андрей Януарьевич Вышинский, и сам Сталин заглядывал в них, когда готовилось дело врачей-вредителей. Конечно, такие читатели старательно игнорировали главный вывод старого правоведа, выдержанный в духе Иммануила Канта: правосудие и вообще социальная жизнь может основываться лишь на вечной, незыблемой, непререкаемой правовой норме, независимой от субъективных намерений, дурных или даже добрых. В отличие от Н.С. Лескова, Яков Исаакович полагал, что от хороших людей мало проку без хороших порядков, и находил этому множество подтверждений в сочинениях самого Лескова. В безусловной приверженности к правовой норме стойким единомышленником Якова Исааковича был Федор Иванович Савинов. Объединяла обоих также страсть к искусству. Яков Исаакович имел обыкновение присутствовать на всех спектаклях «Красной Горки» и даже ввел малолетнего Вениамина за кулисы этого театра. У Вениамина рано обнаружился незаурядный талант скрипача, и, усиленно поощряя эту его склонность, отец послал сына учиться за границу, где произошло непредвиденное: юноша вдруг оставил музыку и поступил на медицинский факультет Гейдельбергского университета.

За этим вскоре последовало и другое событие, не слишком примечательное само по себе, но окончательно оторвавшее Вениамина от его набожной иудейской родни. Вениамин Яковлевич перешел в христианство. Правда, принял он не православие, а лютеранство, так что корыстные мотивы, связанные со статусом полноправного гражданина Российской Империи, при этом если не совсем исключались, то, во всяком случае, не были решающими. Вениамин приобрел бы все права, если бы окончил Московский университет, что при его блестящих способностях было ему вполне доступно. Собственно, окончив классическую гимназию, он уже занял в русском обществе подобающее положение. Очевидно, он переменил вероисповедание в силу каких-то более глубоких и сложных причин. Этот шаг привел его к разрыву с невестой, что не прошло для него безболезненно, хотя очаровательная скромница Розалия Сапс никогда не разделяла его интеллектуально-артистических порывов, прилежно готовясь лишь к роли жены и матери. Правда, Розалия продолжала питать сердечную склонность к Вениамину, но семья Сапс решительно воспротивилась браку с новоявленным выкрестом. Ходили слухи, будто крещение Вениамина вызвало преждевременную смерть Якова Исааковича, но, по другим версиям, он смотрел на поступок младшего сына снисходительнее, чем следовало бы, и действительно умер через два года после этого скорее потому, что тяжело переносил разлуку с ним. Вениамин же был совершенно поглощен своими научными занятиями, а если что всерьез и настораживало отца, так это их направленность, слишком напоминавшая ему предмет его исследований. Вениамин принял лютеранство лишь для того, чтобы примкнуть к секте так называемых элементариев или фаустианцев.

Вступление в эту секту было сопряжено с одним странным требованием. Иудею предписывалось принять христианство, а христианину перейти в иудаизм. (Подобное требование предъявлял к своим последователям, десным христианам в России их духовный глава, штабс-капиган Ильин.) Элементарии стремились соединить учение Спинозы с учением Якова Бёме. Предшественником того и другого они считали Фауста. По их учению, Фауст заключил договор с дьяволом, чтобы доказать или восстановить изначальное единство мира. Зло происходит от того, что человек мыслит зло, противопоставляя зло добру. Иранский дуализм со всевозможными манихейскими ответвлениями элементарии объявляли религией грехопадения, не его следствием, а его причиной. Истинную суть Сатаны совершенно и точно выразил Гёте: «Ein Teil von jener Kraft, die stets das Boese will und stets das Gute schafft». Элементарии причисляли к своим последователям Парацельса, Гёте и Новалиса. Говорили, будто их влияние испытывал Гегель. Негласным последователем элементариев считался Альбэрт Эйнштейн. Отголоски их идей слышатся в романе Томаса Манна «Доктор Фаустус». Само имя Адриан вызывало у меня ассоциации с духовным опытом доктора Луцкого, который назвал так своего сына за несколько лет до того, как Томас Манн начал писать своего «Фаустуса». Как-никак лейтмотив этого романа «elementa spekulieren» из народной книги о Фаустусе всегда был девизом элементариев. Но главный принцип их учения формулировался в четырех словах: «Нет ничего, кроме Бога».

Идеи элементариев, несомненно, стимулировали исследовательскую работу ученых в двадцатом веке, хотя это обстоятельство и не принято афишировать. По всей вероятности, элементарии имели отношение к расщеплению атома, хотя подобные опыты приписывают еще алхимикам. Так что приверженность Вениамина Луцкого к фаустианству и все те жертвы, которые он принес во имя этой приверженности, вообще говоря, вполне объяснимы. Конечно, нельзя с уверенностью сказать, что именно фаустианству Вениамин Яковлевич был обязан своими профессиональными успехами, но сами эти успехи настолько очевидны, что они наводят на такую мысль. Подающий надежды скрипач оказался незаурядным нейрохирургом. Ему еще не было тридцати лет, а некоторые его операции вызвали сенсацию в медицинском мире. Первая мировая война застала доктора Луцкого во Франции. В Германии он был бы наверняка интернирован как русский подданный. Во Франции Вениамин Яковлевич женился на юной красавице маркизе Изабель де Мервей. Ее отцу он спас жизнь. В 1915 году у Луцкого родилась дочь Антуанетта. Доктор Луцкий не собирался возвращаться в Россию, где ширилась октябрьская смута, но в 1922 году к нему обратились с настоятельной просьбой осмотреть Ленина, чье здоровье внушало серьезные опасения. Высказывалось предположение, что виртуозная операция, произведенная доктором Луцким, могла бы спасти жизнь вождю революционной России. Доктор Луцкий был склонен отклонить это предложение, но творческий интерес хирурга взял верх. Говорили, впрочем, что на него оказал давление кто-то из влиятельных элементариев. Доктор Луцкий приехал в Россию буквально накануне пресловутой высылки философов, но философов выслали, а доктора Луцкого больше не выпустили, хотя он и признал болезнь Ленина безнадежной. У него было свое мнение об этой болезни, но если он с кем-нибудь и поделился этим мнением, то только с Платоном Демьяновичем Чудотворцевым. Откровенные беседы с Вениамином Яковлевичем, возможно, как-то отразились в анекдоте, который иногда отваживался рассказывать с глазу на глаз Платон Демьянович. На улице вывешен лозунг: «Ленин умер, а дело его живет». Старичок проходит мимо и говорит: «Ой, какой хороший Ленин! Лучше бы он жил, а дело его умерло бы».

Жена Вениамина Яковлевича Изабель де Мервей-Луцкая никак не могла понять, почему ее муж не возвращается. Она симпатизировала большевистской революции, как многие тогдашние интеллектуалы, порывалась приехать к нему в Москву и очень удивлялась, почему в своих редких и немногословных письмах Вениамин Яковлевич упорно отговаривает ее от этого. Изабель вообразила наконец, что у ее супруга в России завелась другая женщина, и вопреки всем его возражениям без всякого предупреждения вдруг нагрянула к нему в Москву буквально как снег на голову, да еще с дочкой. Это произошло уже после высылки Льва Троцкого за пределы СССР. Госпожа де Мервей-Луцкая считала себя как раз троцкисткой и не скрывала этого. Возможно, на ее приезд в Россию повлиял кое-кто из советских агентов влияния в Париже. Ее не только не выпустили больше из Советского Союза, но через два месяца арестовали, и она умерла на этапе, не доехав до Колымы.

Арест матери потряс Антуанетту. Она росла исключительно под материнским влиянием, от матери переняла безудержное увлечение коммунистической идеей и атрибутикой, всем красным: от флагов до галстуков и маков. Отец ничего не мог объяснить девочке. Он сказал ей только, что так теперь бывает и мама, может быть, скоро вернется. В сущности, Антуанетта мало знала отца. Он и раньше сутками пропадал в своей клинике, а теперь девочка была обречена на полное одиночество в городской квартире профессора. Правда, ежедневно приходила домработница, но Антуанетта не могла даже перемолвиться с ней словом, так как совсем не говорила по-русски. Девочке ничего другого не оставалось, кроме как выработать свою версию произошедшего. Антуанетта решила про себя, что мать пострадала за свое аристократическое происхождение, за роковую вину своих предков перед народом. Но эта вина, это роковое, родовое проклятие лежало также на ней. Антуанетта жаждала искупления. Она хотела слиться с революционным народом, с пролетарскими массами, рвалась куда-нибудь на завод, но отец со свойственной ему мягкой сдержанностью напоминал ей, что она даже не говорит по-русски. Целыми днями Антуанетта в отчаянье металась по просторной профессорской квартире. Стояло жаркое лето 1929 года. На селе свирепствовала коллективизация. И тогда в квартире появилась Софья Смарагдовна.

Она, впрочем, бывала у профессора Луцкого и раньше. Слухи о ее посещениях доходили даже до Парижа, где Изабель подозревала, что из-за этой женщины ее муж остался в России и возражает против приезда жены с дочерью. Эти подозрения только укрепились, когда Изабель увидела Софью Смарагдовну. Изабель даже не задалась вопросом, сколько этой женщине лет. В золотисто-каштановых волосах Софьи Смарагдовны не было ни единого седого волоса. Неудивительно, что Антуанетта встретила гостью настороженно, но Софья Смарагдовна на безупречном французском языке предложила девочке в короткий срок обучить ее русскому, а когда пришел Вениамин Яковлевич, посоветовала ему отпустить Антуанетту на дачу к Федору Ивановичу Савинову, где, по крайней мере, все говорят по-французски, Вениамин Яковлевич не возражал. Ему самому было что вспомнить в связи с этой дачей и с театром «Красная Горка». Вениамин Яковлевич приехал с дочерью на очередной спектакль театра, приуроченный к вечеру накануне Ивана Купалы, хотя говорить об этом теперь не полагалось. Театр был все еще не совсем запрещен благодаря покровительству Анатолия Васильевича Луначарского, но влияние последнего катастрофически слабело, и театра не ликвидировали только потому, что горка как-никак красная, то есть рабоче-крестьянская (характерное переиначивание значения, как в словосочетании «Красная площадь»). Театр числился как самодеятельный драмкружок при мочаловском кинотеатре; постаревший Михаил Серафимович Ярилин (свою фамилию Предтеченский он старался по возможности не упоминать) считался руководителем этого драмкружка. На очередную «Снегурочку» съехалось много зрителей. Некоторые виделись друг с другом только в этот день. Антуанетта посмотрела спектакль и осталась на даче Савинова.

Может быть, так получилось потому, что на спектакле Антуанетта встретила своего парижского знакомого Никиту Духова. Никита, как и она, учился во французском лицее. В отличие от Антуанетты он одинаково владел французским и русским языком. Отец Никиты, Никанор Духов, был, что называется, профессиональным революционером. В свое время его исключили из духовной семинарии за богоискательство. Продолжая оставаться под влиянием Богданова, Луначарского и Горького, Никанор вступил в большевистскую партию и эмигрировал. Его очерки о сектах в России вызвали определенный интерес и не без участия Ромена Роллана были переведены во Франции, где Никанор и обосновался. Никита родился в Париже. В двадцатые годы Никанор стал связующим звеном между русскими евразийцами и французскими сюрреалистами, говорили, что не без благословения Москвы. Именно он особенно рьяно убеждал Изабель де Мервей-Луцкую переехать с дочерью к мужу в Москву. Можно сказать, он сам привез Изабель в Москву, куда вернулся со своим сыном и где оказался не у дел. Его арестовали одновременно с Изабелью, по одному и тому же делу, и никто точно не знал, жив он или нет.

Никита был старше Антуанетты на три года. Он рано втянулся в деятельность своего отца, не замечая ее реальных политических моментов. Никита всерьез заразился сюрреализмом и даже успел напечатать на французском языке несколько стихотворений, снискавших снисходительное одобрение Андре Бретона. В подобном же роде Никита писал и по-русски. Едва поступив на первый курс Московского университета, он прочитал доклад «Сюрреализм в борьбе против буржуазного искусства», за что был немедленно исключен. Буржуазным писателем Никита считал даже Горького, признавая только Хлебникова, Маяковского и театр «Красная Горка». К своему исключению из университета Никита отнесся самокритично, признавая себя буржуазным интеллигентом. К тому времени, как его отца арестовали, Никита уже работал на заводе МоАВИГР (Мочаловский завод автоавиагорючего, впоследствии МоЗАЭС) и даже считался чем-то вроде ударника, насколько это возможно для подсобного рабочего. При этом Никита продолжал верить в коммунистический сюрреализм и в наследственную классовую вину, что сближало его с Антуанеттой.

Уроки Софьи Смарагдовны пошли Антуанетте впрок. Уже через несколько месяцев она настолько овладела русским языком, что смогла поступить в Мочаловскую среднюю школу (бывшую гимназию). Там ее называли Тоней и в паспорте ей записали имя Антонина. Тоня с Никитой подолгу гуляли под мочаловскими липами. Аристократически стройная брюнетка с необычайно белой, млечно белой кожей и голубыми глазами странно выглядела рядом с долговязым юношей, похожим на высокорослого Есенина или на отрока Варфоломея с известной картины Нестерова. Тоня была единственной слушательницей его сюрреалистических поэм. Оба они вполголоса говорили по-французски об альбигойцах, как о первых истинных коммунистах, чье учение не может исчезнуть на земле. Никита возмутился бы, если бы при нем назвали Тоню тургеневской девушкой, но она именно такой и была. Между собой они решили, что создают новое движение Комальб, коммунистические альбигойцы, и даже приняли в свой кружок несколько мальчиков и девочек, бывавших на даче Савиновых. Как только Тоне исполнилось восемнадцать лет, она вышла замуж за Никиту. Через несколько дней после этого Никиту арестовали как организатора контрреволюционной группы Комальб.

Вместе с ним арестовали других членов их кружка. Тоню почему-то не тронули, хотя она рвала на себе волосы и кричала, что виновата не меньше других. Возможно, такой иммунитет объяснялся мировой славой ее отца, о новых операциях которого писала «Правда». Говорят, будто Тоня бегала на Лубянку и умоляла арестовать ее как активистку организации Комальб, но ей объяснили, что дело не в литературном кружке Комальб, а в международном монархическом заговоре, причем заговорщики делают ставку на фамилию ее матери де Мервей, которую Антуанетта унаследовала. Когда Тоня, в ужасе замахав руками, закричала о своей коммунистической вере, которую разделяет с ней и ее муж Никита, ей вежливо ответили, что она не отвечает за свое опрометчивое замужество, а Никита Духов связан с московскими и парижскими тамплиерами, чья цель – установление всемирной теократической монархии, замаскированной коммунистическими лозунгами. После этого Тоню выпроводили, посоветовав ей впредь спокойно учиться и честно работать.

Вениамин Яковлевич, как всегда мягко и ненавязчиво, рекомендовал дочери поступить в медицинский институт, но Тоня резко отказалась. Она в это время принимала отцовскую деликатность за равнодушие к своей судьбе. На завод ее не взяли, и она устроилась в Мочаловке на фабрику, входившую в систему «Охотник-Рыбак». На фабрике работали в основном женщины, а изготовлялись там рыболовные крючки и курки для ружей. Тоня продолжала жить на даче Савиновых, свою зарплату аккуратно отдавала Варваре Маврикиевне. Наверное, от Вениамина Яковлевича тоже были какие-нибудь поступления. Он зарабатывал много, а семья Савиновых нуждалась. Тоня замкнулась в себе. Она работала и молчала. Если и разговаривала иногда, то разве что с Софьей Смарагдовной. Так она ждала, когда выйдет Никита, которому дали пять лет лагерей. Но пять лет прошли, а Никита не вышел. Ему добавили срок. Тогда Тоня впервые попросила у Варвары Маврикиевны денег на покупку нового платья, и в этом платье отправилась в клуб на танцы. Было очень странно наблюдать за ней, когда она с ее внешностью пыталась вести себя как рабочая девчонка. Тем не менее с первого вечера у нее завелись ухажеры, парни с МОАВИГРА, среди них ударники. Савиновым в это время было не до нее. Федор Иванович уже был арестован. Варвара Маврикиевна и Дарья Федоровна только переглядывались неодобрительно, когда Тоня возвращалась поздно ночью. И вдруг ее тоже арестовали. Это не был необоснованный арест. Она действительно пыталась организовать забастовку на заводе МОАВИГР и почти преуспела в этом. Забастовка могла начаться со дня на день, причем забастовка с политическими требованиями, среди которых выделялся лозунг: «Свобода безвинно осужденным». Так называемые Тонины ухажеры оказались активистами Исткома, движения, организованного Тоней. Истком означает истинный коммунизм. Исткомовцы поддерживали сталинский лозунг об обострении классовой борьбы при социализме, но истолковывали его по-своему. Классовым врагом они объявляли переродившуюся бюрократию. Исткомовцы появились на других заводах Московской области и даже за ее пределами. Предполагалось одновременно начать забастовку на нескольких больших заводах и провозгласить Сталина вождем исткомовцев. Исткомовцы не сомневались, что Сталин возглавит их, и беспристрастный историк не может отрицать, что такая возможность действительно не исключалась.

Но исткомовцев кто-то выдал. Их заблаговременно арестовали. Тоню приговорили к расстрелу, но заменили расстрел десятью годами лагерей.

Вениамин Яковлевич Луцкий сделал предложение Дарье Федоровне Савиновой вскоре после ареста дочери. Через год у них родился сын Адриан. Вениамину Яковлевичу исполнилось к этому времени 55 лет. Он оперировал мозг, все глубже проникая в его тончайшие фибры и ткани. Жена видела его, в общем, не чаще, чем в свое время видела его дочь. Заботы о маленьком Адриане разделяла с Дарьей Федоровной Софья Смарагдовна, вечная воспитательница. Иногда, сутулясь и прихрамывая, на дачу заходил Михаил Серафимович, преображавшийся до неузнаваемости на редких спектаклях. Зрителей на этих спектаклях было мало, и они подчас избегали смотреть друг на друга. Яков Вениаминович однажды вздрогнул, узнав среди зрителей Изабель. Она улыбнулась, приветливо кивнула ему и дала понять, что предпочла бы остаться неузнанной. Не прошло и года после этого, как началась война. Дарья Федоровна категорически отказалась эвакуироваться с маленьким ребенком на руках. Вокруг дачи рвались бомбы. Вениамин Яковлевич в Москве оперировал смертельно раненных. Он терял счет правительственным наградам. В его привычках кое-что изменилось. Изредка приезжая на дачу, он снова начал играть на скрипке, которой не касался много лет. Когда на Совиной даче (ее уже называли так) начинала звучать скрипка, у забора собирались незваные слушатели. Вениамин Яковлевич с удовлетворением смотрел, как маленький Адриан тянется к скрипке. Он явно унаследовал от отца талант скрипача. Шли годы. Адриан уже учился в седьмом классе, когда арестовали Вениамина Яковлевича.

Арестовали его по делу врачей-вредителей, но обвинения предъявили ему несколько иные, не совсем обычные. Ему припомнили принадлежность к секте элементариев. Связывали его дело с делом жены, урожденной маркизы де Мервей, и дочери, террористки Антонины Духовой. Теперь уже самого Вениамина Яковлевича обвиняли в том, что он принадлежит к тайной организации, со времен крестовых походов стремящейся превратить Иерусалим в столицу всемирной теократической монархии. Спрашивали, не связано ли с этими планами создание государства Израиль. Требовали, чтобы он показал, кто скрывается под именем Мелхиседек, царь мира. Настаивали на том, что Вениамин Луцкий намеревался посадить на иерусалимский престол свою дочь, царевну из рода Давидова и для этого он был готов убить своим хирургическим ножом товарища Сталина, так как в современном мире только Сталин может противодействовать зловещим планам элементариев. Было во время следствия одно обстоятельство, о котором Вениамин Яковлевич не говорил никому, кроме Платона Демьяновича Чудотворцева. Как обвинительный материал против Вениамина Яковлевича следователь использовал книги его отца, известного правоведа Якова Исааковича Луцкого. Его книги о ритуальных убийствах и о преследовании тайных сект в Средние века всегда лежали во время допросов на видном месте. Таким образом, отец выступал как бы экспертом или свидетелем обвинения против сына. Этого Вениамин Яковлевич не мог вынести. Он умер через несколько месяцев после того, как был освобожден за отсутствием состава преступления.

После его смерти дача опять вернулась в семью Савиновых. Дарья Федоровна, вдова и наследница профессора Луцкого, сохранила фамилию своего отца. У нее на даче жили постоянные дачники, профессор Чудотворцев с дочерью. В 1950 году Вениамин Яковлевич успел сделать Платону Демьяновичу рискованную операцию, продлившую ему жизнь на двадцать два года. Неудивительно, что Кира и Адриан все больше сближались, гуляя по берегам мочаловского озера. Это сближение увенчалось браком, продолжавшимся, правда, недолго. Адриан тоже был арестован, а когда он вышел на свободу, Дарьи Федоровны не было в живых, а Кира предпочла ему другого или других, и за Совиной дачей годами присматривала только Софья Смарагдовна да совы, пока на даче не обосновалась Клавдия.

Глава третья
КЛАВИША

ПОЗДНЕЙ осенью совы начинают кричать громче. Их крик напоминает одновременно истерический смешок, взвизг и птичий щебет. Завораживает неумолчная регулярность этих возгласов, напоминающих издевательское тиканье часов. Невозможно определить, перекликаются ли между собою разные голоса или один и тот же голос методически, мелодически повторяет одно и то же междометие или музыкальную фразу, прерывающуюся в самом начале, чтобы начаться с того же аккорда. Иногда это напоминает сольфеджио, исполняемое слишком прилежным певцом (певицей?). На меня всегда особенно воздействовала пронзительная, почти кристальная звонкость этих сольфеджио. Не знаю, обращал ли кто-нибудь внимание на сходство совиного и соловьиного пения. Сова как бы повторяет одно из соловьиных коленец (я бы сказал, что это коленце, называемое соловьятниками «лешева дудка»), усиливая и утрируя его до бесконечности. Настораживает и одновременно усыпляет жуткая безжизненность этого коленца, происходящая от его однообразия, и начинаешь понимать: прелесть соловьиного пения в его настоятельной жизненности, чья стихия – чередование коленец.

Если бы не перекличка сов, слишком знакомая мне с детства, я подумал бы, что вышел в темноте не к той даче. Прежнего дощатого забора с проломами, брешами и просторными лазами не было в помине. Передо мной поблескивала в лунном свете монументальная ограда из металлических щитов выше человеческого роста. О существовании запущенного сада за оградой свидетельствовали лишь совиные голоса. Я прислушался. В ночной тишине мне почудилось, будто я слышу, как Таитянка переливается через плотину за мочаловским озером, но это была слуховая галлюцинация: за полкилометра вряд ли расслышишь этот маленький каскад, хотя кто знает… Зато фортепьяно явственно вторило или перечило совиному крику, и я не мог уже сомневаться в том, что дача та самая: это по своему обыкновению заполночь играла Клавдия.

Она играла этюд Листа, и у меня мелькнула мысль, не меня ли она встречает этим этюдом, как у нас когда-то было заведено, но я отогнал эту мысль: маловероятно, что она так реагирует на мой телефонный звонок, он должен казаться ей случайным или даже небрежным, впрочем, опять-таки кто знает… Но так или иначе, я заслушался ее игры и даже не торопился войти в сад. Еще Марианна Бунина говорила об удивительно мягком туше Клавдии, но в ее игре мягкость не исключала полнозвучности. Очарование непринужденного домашнего музицирования как бы снисходило до виртуозности, и каждый невольно задавался вопросом: неужели это мне она так играет? Как мне хотелось думать, что она играет мне, хотя я хорошо знал, что не мне. Но надо было войти хотя бы в сад, а я даже не находил калитки на прежнем месте. Ничего другого не оставалось, кроме как стучать в металлические щиты забора, что я и сделал. Они загрохотали неожиданно гулко, как мне показалось, на весь поселок. Я стучал, пока некий голос не произнес за забором слова, которых я меньше всего мог ожидать:

– О…уел ты, что ли, мужик? А ну канай отсюда!

Я упомянул мою договоренность с Клавдией Антоновной, и за забором воцарилось недоуменное молчание, как будто там не знали толком, кто она такая. Я тоже не знал, как мне поступить, то ли просто уйти, то ли пойти вызвать милицию. В конце концов, не исключалось, что на даче грабители; у них было время туда проникнуть, пока я ехал из Москвы, и в опустевших комнатах кое-что еще осталось от прежних времен. Пока я раздумывал, за забором послышались шаги, калитка открылась, и высокий детина в полувоенном комбинезоне буркнул мне с натужной вежливостью вольнонаемного вышибалы:

– Проходите.

Он зажег фонарик, осветил меня с ног до головы, не без некоторого труда поборов желание похлопать меня по карманам, чтобы убедиться, нет ли у меня оружия, потом оглянулся в темноту сада:

– Проводи, Федорыч!

Тот повел меня по темному саду, освещая фонариком дорожку, отклоняющуюся от прежних заросших аллей и протоптанную явно в последнее время, причем небрежно и наспех. Только у крыльца я сообразил: наверное, мой провожатый и есть мой пресловутый двойник, о котором говорила Кира. Действительно, он был одного роста со мной, но, разумеется, гораздо моложе. Впрочем, военной выправкой он похвастаться не мог и вообще держался несколько неуверенно, что могло объясняться таинственной ролью, которую ему приходилось играть. Мы поднялись на крыльцо. Я прошел по знакомому темному тамбуру и увидел, что дверь в комнату Клавдии открыта. Тем не менее я постучал суставом согнутого пальца по косяку. Клавдия немедленно откликнулась:

– Входите, что же вы… Здравствуйте!

Она встала мне навстречу из-за своего рабочего стола, который был раньше кухонным и теперь был покрыт потертой клеенкой. Письменный стол продала, помнится, Дарья Федоровна вскоре после смерти Вениамина Яковлевича. Меня всегда поражало, как мало меняется Клавдия. В ее светло-золотистых волосах до сих пор не замечалось ни малейшего намека на седину, ее локоны разве что чуть-чуть поблекли. Она стояла передо мной, статная и стройная, как тридцать лет назад. Может быть, лицо ее было чуточку более круглым, чем приличествовало бы дальней родственнице Габсбургов. Зато глаза отличались нездешней, арийской, новалисовской голубизной и сияли, как будто в них вечно стоят слезы. Впрочем, в этом сиянии было и много русского. О таких у нас говорят: «Волоокая!»

Клавдия слегка коснулась моей руки (крепких рукопожатий она всегда избегала) и усадила меня на потертый диван, хотя у стола стояло старинное покойное кресло, уцелевшее от лучших времен. Я ни разу не видел, чтобы в этом кресле кто-нибудь сидел. Сама Клавдия в него тоже никогда не садилась, и в то же время кресло имело отнюдь не антикварный, вполне обжитой вид, как будто кто-то только что встал с него, чтобы уклониться от встречи с навязчивым гостем. Вообще комната была прибрана безупречно. Я уверен, что и при солнечном свете в ней нельзя было бы обнаружить ни пылинки. Трудно было даже предположить, что Клавдия спит на том самом диване, где теперь сижу я, хотя больше спать ей было негде: зимой остальные комнаты не отапливались, и Клавдия посещала их только для того, чтобы обтереть пыль. На столе были аккуратно разложены листы очередной рукописи, уже перепечатанные. Среди них высилась пишущая машинка, но неподалеку от нее виднелся новый предмет, непривычный для меня: кассетный магнитофон. Он стоял как раз рядом с креслом. Рояль был все еще раскрыт, однако нот не было. Клавдия любила играть по памяти.

Она аккуратно сдвинула бумаги на столе и поставила передо мной блюдо антоновских яблок. Без сомнения, они были собраны в савиновском саду. Затем Клавдия извинилась, вышла из комнаты и через две-три минуты поставила передо мной так называемый пушкинский картофель, горячий, подрумяненный, посыпанный укропом и петрушкой. Судя по быстроте его появления, можно было предположить, что в доме есть газ. Потом Клавдия налила две чашки чаю, одну себе, другую мне. Отхлебнув чай, я убедился, что он заварен с мятой и с другими травами, известными только Клавдии.

– И вам тоже газ провели? – задал я традиционный мочаловский вопрос, деланая непринужденность и неуместность которого в данном случае неприятно поразила меня самого. Собственно, для Мочаловки этот вопрос утратил свою остроту двадцать с лишним лет назад, но с тех пор сохранился особый «газовый» фольклор, не всегда правдоподобный, но тем более по-мочаловски живучий. Рассказывают, например, о старичке-пенсионере, умершем скоропостижно, когда зимой у него погас АГВ. В последнее время эти истории снова оживились в связи с подорожанием газа и со слухами о том, что зимой газ будут отключать, но обсуждать подобные проблемы с Клавдией – не противоестественно ли, не бестактно ли это? Клавдия только рассеянно кивнула в ответ:

– Да, провели. Ничего не поделаешь.

– Много было беспокойства?

– Не без этого. Но меня это почти не коснулось.

– Неужели это Адриан?

– Ну что вы! Адриан Вениаминович не интересуется такими делами у себя в Америке. (Она иронически подчеркнула последние слова.) Правда, он не забывает меня. Видите, свою новую книгу мне прислал.

Она показала мне внушительный фолиант с английским названием «Duration and Infinity. The mathematical aspects of the problem».

Я бегло перелистал книгу Адриана и чуть было не увлекся чтением, с таким блеском Адриан отстаивал свой основной тезис: бесконечность – свойство, а не число. Но я вспомнил, что я в гостях у Клавдии, а не виделся я с ней толком несколько лет, хотя и не так долго, как с Кирой. Все-таки мы живем в одной и той же Мочаловке и volens-nolens встречаемся хотя бы эпизодически, что, впрочем, честно говоря, не считается. У меня сложилось впечатление, что Клавдия не хочет меня видеть, но, быть может, я ошибаюсь? Не полагает ли она, что я злоупотребил ее доверием, включив в мою книгу некоторые материалы по Чудотворцеву? Честное слово, я ссылался на нее, но эти ссылки сняла редакция, не особенно со мной считаясь. Моя книга «Русский Фауст» лежала у Клавдии на столе. Что это – обличительный документ или знак внимания к моей особе? Чтобы не углубляться в эти вопросы, я предпочел имитировать светское мочаловское любопытство:

– Значит, и жильцы на даче без ведома Адриана?

– Во-первых, это не жильцы, а охрана, – ответила Клавдия, – а во-вторых, они здесь, может быть, и с его ведома, я просто не знаю. Меня это не касается. Какие-то переговоры с ним, во всяком случае, ведутся.

– Охрана? Переговоры? Как все это прикажете понимать?

– Надеюсь, вы не возражаете против того, что архиву Платона Демьяновича нужна охрана… в наше время?

– Кто же ее обеспечивает? Неужели Адриан?

– Я уже сказала вам: Адриан Вениаминович не интересуется ничем, кроме своих «Duration and Infinity». (Английское произношение Клавдии оставляло желать лучшего.) Это все Всеволод Викентьевич (голос Клавдии угас, поник при этом имени, совсем как у Киры, едва ли не единственная черта сходства между ними), да, Всеволод Викентьевич Ярлов.

– Лидер ПРАКСа?

– Его так называют, но дело не только в этом. Он провозвестник русской идеи. Последователь Платона Демьяновича.

Я пытался уловить иронию в голосе Клавдии, но не уловил, и это, может быть, свидетельствовало о том, что ирония Клавдии беспредельна, но не исключено, что Клавдия говорит всерьез.

– Так это и газ вам ПРАКС провел? – совсем уже невпопад сказал я.

– Как будто бы они действительно этим занимались. По распоряжению Всеволода Викентьевича.

– Надеюсь, также и с вашего согласия?

– При чем тут мое согласие! Какое отношение я имею к этой даче! Я всегда хорошо помню, что я здесь гостья… Но я не возражала…

– Насколько я понимаю, Адриан доверил дачу вам…

– Что значит «доверил»? Никакой доверенности он мне не выдавал… Дачей распоряжаться я никак не могу… Говорю вам, я здесь гостья… или сторожиха, если не сказать, что я здесь вообще проживаю из милости…

– Клавдия!

– Так ведь оно и есть, Иннокентий Федорович. У меня никогда не было собственной жилплощади.

– Я всегда думал, что Адриан рано или поздно подарит эту дачу вам…

– Может быть, он так и сделал бы… если бы ему пришло в голову… Но он мало интересуется… этой дачей у себя в Америке. Ему дела нет, что здесь протекает крыша. Правда, и это еще не беда, можно подставлять ведра… Но теперь дача отремонтирована… благодаря Всеволоду Викентьевичу…

– На каких же условиях господин Ярлов ремонтирует чужие дачи? Он что, меценат, или спонсор, как теперь говорят?

– Повторяю вам, я не знаю подробностей… Как будто ведутся переговоры о приобретении этой дачи…

– Переговоры с Адрианом?

– С Адрианом Вениаминовичем. Кажется, он склонен согласиться.

– А как же вы?

– Всеволод Викентьевич настолько любезен, что предлагает мне жить здесь и впредь… как я жила до сих пор… (В ее голосе прорвалась наконец ирония.)

– И то хорошо.

– Хорошо. Кроме того, он предлагает мне двухкомнатную квартиру. В Москве.

– Просто так предлагает? Без всяких условий?

– На этот вопрос я не могу вам ответить. Я сама еще не решила.

– А как же архив?

– Ну, это-то просто… Где архив, там и я.

– Что же будет здесь, на даче?

– Предполагается создать здесь музей… Платона Демьяновича.

Я вспомнил, что мне говорила Кира всего часа два назад. Получается, и Кире, и Клавдии Ярлов предлагает одно и то же. Так сказать, музей-квартира и музей-усадьба… Но эта дача никогда не принадлежала Чудотворцеву. Он только снимал здесь комнату с террасой. Что это за странный музей с филиалами в Москве и в Мочаловке? Собственно, я и приехал среди ночи для того, чтобы выяснить этот вопрос. Впрочем, нет. Кира послала меня сюда по другому вопросу. Но как задать этот вопрос? Не ссылаться же на Киру. Но и Клавдию надо предупредить. Иначе Кира, чего доброго, начнет действовать, и я, как всегда, останусь виноват перед обеими. Мысли эти пронеслись у меня в голове, а я ни с того ни с сего вдруг спросил о том единственном, что меня интересует:

– Можно узнать, что это за рукопись?

– Это книга, над которой Платон Демьянович работал много лет, – с деловитой готовностью и в то же время с явным облегчением ответила Клавдия. – Вы, конечно, имеете о ней представление. Книга называется «Бог и боги».

– Можно на рукопись взглянуть?

– Это, собственно, не рукопись, а машинопись, и взглянуть на нее затруднительно. Рукопись насчитывает более тысячи страниц, не считая черновых набросков и вариантов, которые тоже будут включены в это издание.

– И все это написано вашей рукой?

– Моей рукой это записано и перепечатано. А написано это Платоном Демьяновичем.

– Но ведь он не возвращался к этой рукописи после сороковых годов?

– Нет рукописи, к которой Платон Демьянович не возвращался бы, – суховато проронила Клавдия.

– И все-таки, если позволите, я взглянул бы, – промямлил я.

– Извольте, но было бы разумнее, если бы я сама прочла вам некоторые места. Я хорошо знаю рукопись, и к тому же… я ведь лектриса… – неожиданно улыбнулась она.

– Но ведь уже третий час ночи…

– Ничего, я привыкла работать по ночам, так что если вы не устали…

Я бы никогда не признался, что я устал, и она ровным голосом принялась читать. Отдельные положения книги действительно были мне знакомы, но своеобразная магия чудотворцевских интонаций немедленно захватила меня, если не сказать заворожила. Платон Демьянович рассуждал так:

Идея Бога таится в языке и до такой степени предполагается языком, что как бы остается не только его функцией, но и предпосылкой. На мысль о Боге наводит сама соотнесенность языка с той реальностью, которую язык обозначает. Очевидно, каждое слово обозначает нечто не являющееся словом: предмет. В результате само слово приобретает предметность или даже реальность, а в реальности обнаруживается нечто позволяющее обозначать ее словом: смысл. Эта взаимность языка и бытия не может быть исчерпана рассудочно или научно; в нее нужно так или иначе верить. Каждый говорящий верит в то, что слово обозначает именно то, что он с ним связывает, но он верит также и в то, что его собеседник, другой, верит в это же. Такая вера практически подтверждается на каждом шагу, на ней основывается элементарное взаимопонимание, не говоря уже о законах, обычаях или идеологиях. Идея Бога присутствует в этой соотнесенности языка и бытия, так как без Бога подобная соотнесенность невероятна или невозможна. Существование Бога подтверждается, гарантируется существованием мира, языка и самого говорящего. Бог Ветхого Завета так и называет Себя: Сущий или Я Есмь. Таким образом, любой простейший акт говорения превращается в исповедание веры. В связи с этим спрашивается, что обозначает само слово «Бог». Очевидно, это слово по своему смыслу не может означать несуществующее, даже с чисто языковой точки зрения не может не быть Богом. Следовательно, само по себе высказывание «Бога нет» ничего не означает, так как если нет Бога, то нет существующего, нет говорящего и нет его высказывания. Словосочетание «Бога нет», додуманное до конца, превращается в совершенную формулу безумия, и с этой точки зрения следует понимать библейский стих: «Сказал безумец в сердце своем: нет Бога» (Пс., 13:1).

Совершенно очевидно, что никакая религия немыслима вне высказывания, вне языка, а главной проблемой языка является сочетание некоего единства, превращающего разрозненные звуки-знаки в систему, и многообразия или членораздельности, так как один звук или нечленораздельный шум не образуют языка ни при каких обстоятельствах. Поэтому исключительной точностью отличается русское обозначение дохристианских или добиблейских религий: язычество. Эти религии являются именно религиями языка или языков, принимая во внимание, что древнерусское слово «язык» означает также «народ». Языческая религия – это самообожествление народа, рода и племени в языке и через язык. Чем древнее, чем первобытнее язык, тем отчетливее распознается в каждом слове имя собственное, имя Божества, у которого много имен, а в каждом имени угадывается его стихийное, бытийное начало. Так в имени верховного греческого бога Зевс распознается Дий, dies, день, диво, индоевропейский корень, связанный со светом. Имя славянского бога Купала соотносится с латинским «cupido» (Купидон) через глагол «кипеть», то есть страстно желать. Язык роднил между собой соплеменников и поднимал это родство на уровень Божества, что признавал даже строжайший ревнитель единобожия апостол Павел, усматривающий именно в творчестве языческих греческих поэтов идею богочеловеческого родства (Деян., 17:28). Отсюда вывод, что язычество – это религия божественных имен и она может изучаться лишь на основе обширного языкового материала, прежде всего, на материале родного языка, незаметно срастающегося при этом с другими языками, так как божественные имена дают уникальный ключ к языку и в эпохи религиозного сознания люди осваивают иностранные языки с легкостью, невероятной для современного человека (вспомним хотя бы Марко Поло и Афанасия Никитина).

Именам по их природе свойственно разнообразие и множественность. Множественность божественных имен традиционно понимается как языческое многобожие. Однако существуют языческие религии, почитающие единого Бога, и все-таки остающиеся языческими, как, например, культ Маниту, великого духа у американских индейцев. Соотношение единого и множественного, на котором основывается язык, по-своему преломляется в языческой религии. В то же время всем языческим богам присуще нечто общее, в силу чего они, собственно, и почитаются: их божественность, которая при всех своих бесчисленных проявлениях не может не мыслиться. С точки зрения язычества все существующее божественно и достойно поклонения. Первичной, естественной религией человека является пантеизм. Отсюда почитание животных, растений, камней и так называемых идолов, которые святы, как свято все. Так над множественностью божественных проявлений берет верх единое божественное начало, сказывающееся в единичном, а совершенным образом единичного оказывается носитель собственного имени, «я». Местоимение первого лица единственного числа в русском языке как будто случайно совпадает с первой буквой имени Божьего в Ветхом Завете: Яхве, что значит опять-таки Я Есмь, но в языке все случайно и все знаменательно. Быть может, именно этим совпадением объясняется изначальный персонализм русской религиозной философии в отличие, например, от стойкого западного пантеизма, торжествующего в абсолютном идеализме немецкой классической философии. Всякий раз, называя себя «я», человек исповедует, что он образ Божий, а прообраз не просто выше образа, но находится вне сферы его бытия, несоизмерим с ним. Мир не существует без Бога, но Бог пребывает вне мира, как художник вне своего создания, и открывается миру по доброй воле в религии откровения. Естественная языческая религия исходит от человека и направлена к Богу; религия откровения исходит от Бога и направлена к человеку.

Так истолковываются два таинственных библейских стиха. С одной стороны, Бог говорит, что все боги народов – идолы, а Господь небеса сотворил (Пс., 95:5), а с другой стороны, тот же Бог говорит людям: «Я сказал: вы – боги, и сыны Всевышнего – все вы» (Пс., 81:6). В первом случае Бог провозглашает изначальное различие Творца и творения. Идолы – это хаотическая множественность бытия, зловещая в своем отпадении от Бога и клевещущая на Творца в своем распаде. Люди же суть истинные боги, потому что они богоподобны, а подобие совершенному прообразу невозможно без родства с Ним. Столкновение этих двух принципов составляет историю рода человеческого и его культуру. Люди уже были богами, но пожелали быть «как боги» (Быт., 3:5), то есть как ложные мнимые боги, как идолы, отпавшие от Бога и впавшие в дурную хаотическую множественность. Единение человека с Богом восстанавливается в Богочеловеке, во Христе; от самых истоков своей истории человек чаял, жаждал такого воссоединения. Поэтому в именах языческих божеств нередко присутствуют звуки истинного Божьего имени. Так, в латинском Jovis угадывается Яхве, в имени славянского бога Ярила слышится то же изначальное «я», «Хоре» воспринимается, как аббревиатура имени Христос, а имя славянского Даждь-бога включается даже в православную молитву «Отче наш»: «хлеб наш насущный даждь нам днесь». Так формулируется вывод, основополагающий для всей духовной жизни человека: Бог – Слово, боги – буквы.

Клавдия сделала паузу. Или голос ее осекся? Я воспользовался этим, чтобы спросить:

– Позвольте, а на какой странице впервые сказано: имя Божье есть Бог? На седьмой или на девятой?

– Но Бог не есть имя… Не забудьте! – вскинулась она, как бы возражая.

– Я-то помню, но я помню и то, что именно эта фраза давала повод к обвинениям Платона Демьяновича в ереси. На какой же все-таки это странице?

– Мало ли в чем его обвиняли… и обвиняют сейчас, но вы-то… вы-то знаете правду…

– И все-таки на какой же это странице?

Клавдия лихорадочно листала рукопись.

– Ну вот, вы почти угадали… на восьмой странице.

– Правильно. Но ведь это машинопись. А мне бы хотелось взглянуть именно на рукопись.

– А вы что… видели ее когда-нибудь?

– Разумеется. Вы же мне и показывали ее… в свое время. Мне так хочется снова взглянуть… на почерк.

– Но это мой почерк. Уже тогда я писала под его диктовку.

– Именно так. Но я в свое время научился на глаз определять, когда вы писали под диктовку, а когда переписывали от руки набело. Помните, у вас долгое время то ли не было пишущей машинки, то ли она была неисправна, то ли вы не умели печатать. Вот вы и записывали сначала со слуха, а потом переписывали. Так мне и хочется сличить оба эти варианта.

– Но зачем, зачем? Впрочем, я догадываюсь… догадываюсь, откуда… от кого вы мне звонили.

Я промолчал. Она взяла себя в руки и продолжала:

– Но дело не в этом, в конце концов. Давайте поступим по-другому. Хотите послушать новую запись его голоса?

– Новую запись?

– Да, новую запись. Это лекция «Троица на Руси».

Она включила магнитофон, и голос Платона Демьяновича с его характерными модуляциями заполнил комнату. Платон Демьянович анализировал образ Троицы в «Божественной Комедии» Данте и у Андрея Рублева. Он обращал внимание на загадочные строки в 33-й заключительной песни «Рая», в которых поэт вопрошает, найдется ли геометр, способный определить, как вписывается наш (человеческий) образ в один из трех кругов Троицы. Такой геометр нашелся на Руси, это был Андрей Рублев, утверждал Чудотворцев. Удлиненные овалы образов на иконе «Троица» и представляют собой уникальное решение задачи, сформулированной Данте. Во-первых, так человеческий образ вписывается в круг, и, во-вторых, так один и тот же прообраз Божества варьируется, являет свои различия в ипостасях. При этом Чудотворцев подчеркивал еще две основополагающие истины. Во-первых, Троицей Андрея Рублева убедительнейшим образом опровергается католическое учение об исхождении Святого Духа от Отца и Сына. Ипостаси на иконе Рублева едины, но различны, и ни про одну из них нельзя сказать того, что говорится про другую, а если бы Святой Дух исходил одновременно от Отца и Сына, различие между ипостасями исчезало бы, по крайней мере, в этом измерении, а тогда две ипостаси сливались бы в одну, и как можно было бы тогда говорить о Троице? Икона Рублева тем и хороша, что ею запечатлено непререкаемое различие ипостасей, без которого не было бы самой иконы, но, во-вторых, это различие зиждется именно на вариациях одного и того же Божественного Лика, так что на иконе созерцается именно Троица как Целое, а не каждая ее ипостась в отдельности или, не дай Бог, порознь. Родство между Данте и Андреем Рублевым устанавливается через Дионисия Ареопагита, чьим влиянием и обусловлено своеобразное, непреднамеренное вселенское православие Данте. Возможно, изначальное видение Сергия Радонежского, он же Тайновидец Троицы, было ближе к духовному опыту Данте. Андрей Рублев придал ему то выражение жертвенно-трагического, что столь зримо на его иконе и, по существу, отсутствует у Данте. В этом выражении сказалась мучительная проблематика именно Святой Руси, которая всегда болезненно переживала свое исконное, невольное, но и неотъемлемое манихейство. Ибо вместе с православием на Русь было занесено богумильство, как бы вернувшееся таким образом на свою родную скифско-иранскую почву Что же и главное в «Слове о полку Игореве», если не манихейская мистерия света и тьмы, все то, что впоследствии пышным цветом расцветет у Гоголя, самое имя которого совпадает с птицей гоголь, а она, по богумильским сказаниям, прилетает перед концом мира. Разве «Страшная месть» и «Тарас Бульба» – не позднейшие малороссийские варианты «Слова о полку Игореве», как и «Тихий Дон», чей герой казак (слово это справа налево и слева направо читается одинаково), ибо казак есть указующий, ему Бог путь кажет из земли Половецкой на землю Русскую, и путь этот – тропа Троянова в пространстве и Трояновы века во времени. Тут Чудотворцев принялся обстоятельно доказывать, что Троян в «Слове о полку Игореве» имеет лишь косвенное отношение к римскому императору, фактически означая Троицу, дохристианскую и одновременно христианскую. Далее Чудотворцев упоминал казачьего вероучителя Питирима Троянова. Родом он был старообрядец с Терека, отличился во время Балканской войны и, дослужившись до войскового старшины, вдруг начал проповедовать, причем его последователи сперва объявились среди болгар и, в особенности, среди сербов, привыкших выдавать свое богумильское манихейство, подкрепленное культом вампиров, за исконное православие, но секта трояновцев вскоре распространилась и на Дону, и на Кубани. Питирим Троянов в духе вполне иранском говорил, что есть две Троицы, одна святая – Троян, другая проклятая – Ятрон. Трояна составляют Светбог, Святбог и Сватбог (так Питирим дерзал называть Святого Духа). А к проклятой Троице, к Ятрону относятся Бледбог, Блядбог и Блудбог, так что Троян отражается в Ятроне, как в кривом зеркале. При этом Троян красный (красно солнышко), а Ятрон белый. Служители Трояна соответственно красные, а приспешники Ятрона белые, вот почему трояновцы поддерживали в так называемую гражданскую войну большевиков, что не помешало, впрочем, большевикам расстрелять их всех почти поголовно во время расказачивания. Так и красные сербы воюют против хорватов белых, и это священная война за славянское православие. Красные казаки и красные сербы объединятся и образуют боговолость Славию (тут Чудотворцев проводил параллель между боговолостью и джамахирией), а Красная Славия и красная Московия составят истинный Третий Рим, красную православную державу, всемирное соборное государство, где будет править сама Троица, что означает: То Цари.

– И когда это было записано? – спросил я, чтобы сказать что-нибудь.

– Позавчера, – ответила Клавдия с подчеркнутым спокойствием, твердо и прямо глядя мне в глаза. – Позавчера, в этой самой комнате. Когда он диктует, он всегда сидит в этом кресле. (Она указала на старинное, покойное кресло, о котором я упоминал.)

– Послушайте, Клавдия, – нерешительно начал я. – Нет, я не оспариваю того, что вы говорите. Это говорите вы, и для меня этого вполне достаточно. Но есть, извините меня, другие. И они могут принять против вас меры, извините меня, не совсем для вас приятные…

– Какие такие меры? – снова вскинулась Клавдия. – И кто такие они? Почему вы не говорите прямо «она»? Еще неизвестно, кому надо больше бояться теперь, мне или ей. Что касается меня, то я никогда не боялась. Слава Богу, я не беззащитна. (Она кивнула в сторону кресла.) Думайте что хотите, но он никогда не умрет. По правде говоря, меня другое мучит. Что с ним будет, когда я умру? Кто займет мое место? С кем будет он… диктовать?

И слезы, вечно таившиеся в нездешней голубой глубине ее глаз, явственно проступили, навернулись, нахлынули приливом, в котором я всегда боялся утонуть.

К счастью, в этот момент в дверь постучали. Стук был отчетливый, настоятельный. Так стучатся в дверь те, кто привык входить без стука. Но в этом стуке слышалась и какая-то неуверенность, как будто стучавшийся лишь имитировал стук, свойственный власть имущему.

– Войдите, – обронила Клавдия, и на пороге комнаты предстал мой двойник.

– Всеволод Викентьевич только что приехал, – промямлил он куда менее уверенно, чем можно было бы ожидать от стучавшегося подобным образом, – и спрашивает, нельзя ли с вами поговорить, несмотря на такой поздний час.

– Зовите, – безразлично ответила Клавдия, и Ярлов сразу же шагнул в комнату Он, очевидно, стоял уже в коридоре у дверей и велел доложить о себе только для приличия.

– Да, да, Клавдия Антоновна, – начал он, с развязной претензией на светскость целуя ей руку, – даже не знаю, как лучше сказать: слишком поздний или слишком ранний час для визита к даме. Но я рад, что вы не слышали, как подъехала моя машина. Видите ли, нашим людям даны специальные указания по возможности не тревожить вас, и мой шофер, во всяком случае, их усвоил. Я увидел у вас в комнате свет и позволил себе… Ах, у вас гость, – спохватился он и представился, протягивая мне руку: гроссмейстер Ярлов.

(Впоследствии я убедился, что Ярлов всегда так представляется и имеет на это право: он был действительно гроссмейстером как шахматист, но однажды, не заняв первого места в чемпионате, в котором рассчитывал победить, вдруг резко поменял профессию и создал свою «Реторту», полузапрещенный театр на досках, как говорилось тогда.)

– Фавстов, – ответил я, неуверенно пожимая в свою очередь его протянутую руку и присматриваясь к Ярлову, а был он среднего роста, лысоватый, грузный, с брюшком, так что лоснящийся кожан приходилось расстегивать. В руке у Ярлова дымилась изогнутая трубка; покосившись на Клавдию, он потребовал пепельницу, которую мой двойник немедленно поставил перед ним. Ярлов тщательно выколотил трубку, но не выпускал ее из рук, в рассчитанном жесте пользуясь ею как указкой.

– Я и нёе сомневался, Иннокентий Федорович, что это вы, – непринужденно обратился он ко мне. – Вы позволите нам сесть, Клавдия Антоновна? (Клавдия кивнула, и Ярлов, покосившись на пустующее кресло, сел на диван. Я предпочел пересесть на стул. Мой двойник сразу же вышел из комнаты и принес еще один стул, хотя Клавдия сидела как сидела, а сам он остался стоять в дверях.)

– Пока можешь идти, – сказал ему Ярлов. – Вы не представляете себе, как я рад, что застал вас, Иннокентий Федорович. Ведь я ваш внимательный читатель, ваш поклонник, с вашего позволения. «Русский Фауст» – моя настольная книга. Не говоря уже о том, что я вполне сознаю значение ваших исследований, посвященных Платону Демьяновичу У меня есть некоторые планы в отношении вас, но об этом после (он указал трубкой куда-то в пустоту). А пока пользуюсь случаем и приглашаю вас в театр «Реторта» на генеральную репетицию одного спектакля. Послезавтра в семь часов. И будьте так любезны, передайте аналогичное приглашение вашей гостье, милейшей мадам Литли (он подчеркнул ударение на последнем слоге). Так что жду вас обоих.

– А можно узнать, что за спектакль? – осведомился я.

– Сделайте одолжение. Это пьеса «Троянова тропа», посвященная предполагавшейся высылке Чудотворцева за рубеж.

– Но ведь он не был выслан.

– Именно. Этому-то обстоятельству и посвящена пьеса.

– А кто ее автор?

– Чувствуется, как вы далеки от театральной жизни. В нашем театре «Реторта», как в театре «Красная Горка», известны только имена персонажей. Имена авторов, а также исполнителей не оглашаются, а угадываются.

– Я постараюсь быть.

– Вот и славно, Иннокентий Федорович. Теперь о наших с вами делах, Клавдия Антоновна. Вашу будущую квартиру в Теплом Стане вы можете осмотреть в любое время. Машина в вашем распоряжении круглые сутки. Признаться, есть у меня для вас вариант на Малой Бронной, но я определенно не рекомендую вам там селиться. Некоторые события могут обеспокоить вас там, причем в ближайшее время. Вот почему и на этой даче я не советую вам задерживаться. Когда все утрясется, когда порядок будет, пожалуйте, милости просим, дача в полном вашем распоряжении, как и машина, разумеется. А пока здесь могут иметь место некоторые приготовления, и мне крайне не хотелось бы, чтобы они так или иначе обеспокоили вас.

– А вдруг Адриан Вениаминович возьмет да и приедет? – спросила Клавдия не без иронии, как мне показалось.

– Не думаю. – В голосе Ярлова послышался металл. – Господам, подобным господину Луцкому, лучше сейчас уезжать из России, а не приезжать сюда. Они, в общем, так и поступают. Скатертью дорога, одно можно сказать. Мы покупаем этот дом у господина Луцкого и предлагаем ему сумму, вполне приличную даже для богоспасаемых Соединенных Штатов, хотя, возможно, было бы справедливее потребовать подобную сумму с него. Но пора и честь знать. (Ярлов указал трубкой в окно, где начинал сереть поздний осенний рассвет.) Машина ждет вас, Иннокентий Федорович. Через десять минут вы будете дома.

Я попытался отнекиваться, но Ярлов и слышать не желал возражений. Мне оставалось только поцеловать руку Клавдии и откланяться.

Глава четвертая
ТРОЯНОВА ТРОПА

К МОЕМУ удивлению, мадам Литли немедленно приняла приглашение посетить театр «Реторта», хотя до сих пор, насколько мне известно, она не была ни в Малом, ни в Большом, ни даже в Третьяковской галерее.

Мадам Литли появилась в Мочаловке тридцатого апреля вечером, сразу же нашла мой домишко, постучалась ко мне в дверь и, когда я вышел на крыльцо, заговорила по-русски бегло, но со странным акцентом, который я никогда не счел бы французским:

– Извините, сударь, вы Фавстов?

– Фавстов.

– Иннокентий Федорович?

– Именно так.

– В таком случае я к вам.

– Пожалуйте, – промямлил я, – но могу ли я узнать, сударыня, с кем имею честь?

Она протянула мне визитную карточку, где причудливыми буквами, похожими на готические, было написано: «Элен Литли. Имморталистический центр в Париже». Признаюсь, я не придал сначала особого значения названию «имморталистический». Мало ли в последнее время развелось всяких центров. Тем пристальнее я присматривался к своей гостье. Она была стройна, подтянута, моложава, но, право же, я затруднился бы сказать, сколько ей лет. Ее продолговатое лицо было совершенно белым и гладким, но полное отсутствие морщин могло объясняться хорошим лосьоном, кремом и совершенной пластической операцией. К тому же она определенно напоминала мне какую-то знакомую особу, я только никак не мог вспомнить, кого именно. Стремительным птичьим жестом опустившись на краешек табуретки в моем так называемом кабинете, она сразу же перешла к делу:

– Я приехала, чтобы взять у вас пробу крови на исследование, monsieur Фавстов.

– Но зачем? С какой стати? Etes vous un medecin? – перешел я почему-то на французский язык.

Она мне ответила по-французски с тем же странным акцентом:

– Имморталистический центр проводит международную акцию по обследованию крови у населения земного шара. Пробы крови берутся по определенному принципу, который трудно изложить в двух словах. Но вы один из тех, у кого кровь должна быть взята на исследование непременно.

– Должен ли я понять вас в том смысле, что вы считаете меня опасно больным?

– Отнюдь нет. Речь идет о некоторых особенностях крови, которые по нашим данным у вас могут быть. От этих особенностей может зависеть будущее человеческого рода.

– Неужели? Но откуда у вас такие данные… обо мне?

– Ваша фамилия… Ваша родословная… Ваша книга…

– Вы читали ее?

– Разумеется. И очень признательна вам за подробные сведения о вашем предке князе Фавсте Меравейском.

– Эту фамилию я не упоминаю. У меня говорится только о Меровеевом Посаде.

– Бывшей вотчине вашего рода!

– Совершенно верно.

– А не назовете ли вы каких-нибудь ваших родственников и их адреса?

Я промолчал. А она продолжала тараторить. Она напомнила мне, что Мировейский Посад народная этимология связала с церковным мiром после крещения Руси, хотя сам Посад куда древнее и, несомненно, назывался вначале Мѣровейским. «Не в меру дает Бог духа», – не удержался я, а она только понимающе кивнула. Не с Мѣровейской ли вотчиной соотносится тулузский род де ля Мервей, чьи ветви встречаются, впрочем, и гораздо севернее?..

– А вы пробу крови у Антонины Духовой успели взять? – опять-таки не удержался я.

– Mais sans doute, – подтвердила она. – Успели незадолго до того, как Антуанетта де Мервей-Луцкая умерла в доме для престарелых в Ницце. Это было в 1968 году, когда ваши войска вошли в Прагу. Она не пережила этого события. Еще бы! Крушение социализма с человеческим лицом! Бедняжке было всего пятьдесят три года, но выглядела она гораздо старше. Кстати, мне нет нужды напоминать вам, что и фамилия Чудотворцев, возможно, калька с французско-провансальского «la merveille».

Она сделала паузу, искоса взглянув на меня, а потом продолжала в том же духе, пока за окном не стемнело. Нечего и говорить о том, что моя проба крови уже хранилась у нее в стеклянной трубочке. Я заикнулся, не проводить ли мне ее на станцию, но она многозначительно ответила, что предпочла бы провести сегодняшнюю ночь под моим гостеприимным кровом. Я смущенно постелил ей в соседней комнате на диване не слишком свежее постельное белье (Клер стирала его время от времени, но, боюсь, не слишком часто). На ужин мне было нечего предложить ей, кроме холодной картошки в мундире, но она проворно извлекла из своего маленького чемоданчика несколько крохотных баночек, в которых оказался сыр, что-то вроде паштета и фруктовое желе необычайной радужной расцветки. Все это сильно пахло какими-то незнакомыми мне специями. Мадам Литли попросила меня потушить электрическую лампочку зажгла свечу той же расцветки, что фруктовое желе, и предложила разделить с ней ужин. К резкому запаху кушаний прибавился экзотический аромат свечи, что-то смутно напоминающий мне, как и сама мадам Литли. Ночью я услышал, как она открывает окно. Я окликнул ее из-за стены, предупреждая, что делать этого не следует: ночи все еще слишком прохладные. Она не ответила мне. Я постучался в дверь, потом открыл ее. Никакой мадам Литли в комнате не было. Лишь на постели лежало ее платье цвета летучей мыши. Неужели она выпрыгнула в окно, голая? Я постеснялся искать ее в саду и оставил окно открытым, хотя в него тянуло острым весенним холодком. Согревшись кое-как, я заснул под одеялом. Проснулся я поздно. Солнце светило уже вовсю. Я вновь окликнул мадам Литли., и вновь мне никто не ответил, но когда я заглянул в комнату, то увидел ее, спящую под одеялом. Меня поразил ярко-красный цвет ее губ. Неужели она накрасила их перед сном?

Мадам Литли вышла из комнаты около полудня, весело поздравила меня с днем первого мая и за несколько минут приготовила завтрак, не отличающийся, правда, от вчерашнего ужина. Потом она закурила длинную сигарету или скорее пахитосу, и в комнате распространился запах, напоминающий радужную ароматическую свечу. После нескольких затяжек мадам Литли выразила желание снять у меня комнату на неопределенно долгое время. Оказаться под одной крышей с нестарой, как будто бы одинокой дамой, в смежных комнатах, вернее, в одной комнате, разгороженной лишь печкой… К тому же присутствие такой жилички не может не помешать моим свиданиям с Клер. Словно угадав мои сомнения, мадам Литли сказала, что будет подолгу отсутствовать, а точнее говоря, наезжать лишь время от времени, предупреждая меня о своих наездах заранее. При этом она предложила мне за комнату триста долларов в месяц независимо от того, живет она в комнате или нет, и тут же выложила из своей сумочки эту сумму. (Плохой каламбур, но не знаю, как иначе выразиться.) Стыдно признаться, но я никогда не держал в руках такой суммы и сразу же очертя голову согласился на все ее условия. После этого мадам Литли сделала мне реверанс, не без иронии, как я полагаю, подхватила свой чемоданчик и упорхнула. После этого прошел месяц, о мадам Литли не было ни слуху ни духу, и я уже не рассчитывал ни на какую плату, но 31 мая триста долларов в надушенном конверте принес мне не кто иной или, лучше сказать, хотя нельзя так сказать, не кто иная, как моя Клер. Я даже заподозрил, грешным делом, не свои ли деньги она мне дает (она работала медсестрой у доктора Сапса и хорошо зарабатывала), но на конверте мое имя было начертано теми же причудливыми буквами, что имя мадам Литли на ее карточке. Оказывается, парижский Имморталистический центр при семинарии святого Сульпиция сотрудничал с доктором Сапсом, и, передавая мне деньги, Клер выполняла поручение своего патрона. Мне ничего другого не оставалось, кроме как положить конверт себе в карман, что я и сделал с благодарностью; плата за комнату, остававшуюся практически в моем распоряжении, позволяла мне всецело посвятить себя работе над биографией Чудотворцева.

Интересно, что о дальнейших посещениях мадам Литли меня всегда заранее предупреждала Клер. Мадам Литли заглядывала в мой дом, иногда на несколько часов, но время от времени случалось ей и ночевать у меня. Тогда в доме снова появлялся запах странных паштетов и желе, а также ароматических курений, которые не курились, а в прямом смысле слова выкуривались вместе с бесчисленными сигаретами или пахитосками. Мадам Литли жгла при этом и свечи радужной окраски, которые горели при ней даже среди бела дня. Запах кушаний, курений и свечей был невероятно устойчив. Мне кажется, он до сих пор не выветрился. Да и кто поручится, что мадам Литли не заглянет ко мне в ту самую минуту, когда я пишу эту строку? Изредка я видел в ее длинных пальцах и стеклянные колбочки с пробами крови. Клер пересказывала мне разные слухи по поводу этих проб. Говорили, что Имморталистический центр проводит международную акцию по исследованию крови под названием «реальная кровь». Так переводила название этой акции Клер, не очень сведущая во французском языке. (У нее у одной из первых мадам Литли взяла пробу крови.) Я сразу же понял: по-французски акция называется «le sang real», что может означать «королевская кровь» или «кровь истинная». Клер рассказала мне, что отношения между парижским Имморталистическим центром и Трансцедосом доктора Сапса прервались, когда доктор Сапс присвоил себе некоторые пробы. Клер не знала, зачем они ему понадобились. Она вообще не представляла себе, что происходит в закрытых лабораториях Трансцедоса. Во всяком случае, она убеждала меня в своей полной неосведомленности, хотя я подозревал, что у нее есть некоторые подозрения по этому поводу, но так или иначе о приездах мадам Литли она продолжала меня предупреждать. Она же по-прежнему передавала мне каждый месяц конверты с квартирной платой. По-видимому, отношения между ней и мадам Литли сохранялись, несмотря на разрыв Имморталистического центра с Транцедосом.

В театр я поехал из Мочаловки вместе с Клер, и уже в электричке мы спохватились: а куда мы, собственно, едем? Театр «Реторта» выступал в разных помещениях, и мы не знали толком, в каком из них состоится премьера или генеральная репетиция «Трояновой тропы». Я почему-то настаивал, что спектакль состоится на Тверской-Ямской, а Клер без особой, впрочем, уверенности убеждала меня, что разговор шел о Скатертном переулке. Я согласился обследовать сначала Скатертный, и Клер оказалась права: уже издали мы увидели в ноябрьских сумерках сияющие буквы «Реторта». (Интересно, что некоторые приглашенные этих букв не увидели и в театр не попали.) Я никак не мог понять, почему я раньше никогда не обращал внимания на солидный особняк, где разместился театр. Можно было даже подумать, что я не видел его раньше. Я заподозрил было, что особняк только что построен специально для театра, но тут же отбросил эту мысль. Особняк был, несомненно, старинный, традиционный, арбатский; я, наверное, много раз проходил мимо него, но почему-то не обращал на него внимания. Внутри особняк оказался не то что поместительным, а по-настоящему обширным. Первый, кого я увидел, был, разумеется, Ярлов. Он расхаживал по фойе в своем распахнутом по-домашнему кожане (дескать, здесь все свои, и нечего стесняться), его лысина лоснилась, а незажженная трубка в его руке напоминала теперь не столько указку, сколько дирижерскую палочку, особенно если вспомнить, что Мандельштам говорит о дирижерской палочке: «Она не что иное, как танцующая химическая формула, интегрирующая внятные для слуха реакции». Я бы только, пожалуй, говорил не о химической, а о танцующей алхимической формуле в связи с ярловской «Ретортой», где в тот вечер толкалась и толклась вся интеллектуальная Москва.

Не успел я подвергнуться липкому ярловскому рукопожатию, как со мной раскланялся Николай Иннокентиевич Арсеньев, или князь Коля, как его именовали в своем кругу. Князь Коля был в смокинге с моноклем, что заставило меня устыдиться моего потертого пиджачка, хотя стыдиться-то надо было этого невольного смущения. Во-первых, костюм князя Коли был явно маскарадный, подчеркнуто вышучивающий новоявленные дворянские замашки (князь Коля входил в дворянское собрание, но скорее как аутсайдер). А во-вторых, мы с князем Колей были некоторым образом в родстве. Его отец, легендарный князь Кеша, был моим крестным отцом. Говорили, будто он крестил и моего пресловутого царственного двойника, но это не представляется возможным: тот родился лет через тридцать после смерти князя Кеши, но тем упорнее держится слух.

В январе 1917 года чуть ли не в Мариинском театре давали оперу Чайковского «Евгений Онегин». Гремина пел редкостный бас Фока Всесвятский, и вместо того, чтобы запеть «Любви все возрасты покорны», он пропел «Очи черные». Говорят, с ним побился об заклад известный финансист Митька Рубинштейн на полмиллиона рублей, уверяя, что такой штуки Фока не отмочит. Фока принял пари спьяну, а потом схватился за голову, но полмиллиона ему негде было взять, и он спел «Очи черные». Князь Кеша, а точнее генерал Арсеньев, приехал на этот вечер с фронта и сидел в царской ложе с великими княжнами. Дослушав до конца пение Фоки (а спел он «Очи черные» головокружительно, как никакому цыгану никогда не спеть), князь Кеша перекрестился и сказал: «Ну, теперь, Настенька, все может быть». Его слова оказались пророческими.

К пророчествам князя Кеши прислушивались, хотя делали вид, будто не принимают их всерьез. На князя Кешу смотрели как на юродивого в мундире с тех пор, как он получил тяжелое осколочное ранение во время русско-японской войны. (С этим ранением связывали безбрачие князя Кеши, хотя поговаривали и о том, что он принял тайный постриг.) Впрочем, репутация юродивого не мешала военной карьере князя, превосходного артиллериста, так что к началу мировой войны сорокачетырехлетний князь был генералом. Князь как бы не заметил октябрьского переворота или не придал ему особенного значения. Мобилизованный в Красную армию, он относился к своим обязанностям со своей всегдашней обязательностью. Впрочем, его использовали, главным образом, как военспеца, в значительной степени как теоретика. Участвовать в боевых действиях против своих, то есть против белых армий, ему практически не приходилось. Может быть, это объяснялось тем, что большевики первое время были не очень сильны по части артиллерии, и прошли годы до того, как Сталин заговорил о «боге войны». Генералы были нужны для полупартизанской войны, которую предпочитали вести большевики. Вот почему князь Кеша осел в конце концов в Артиллерийской академии и написал учебник, выдержавший впоследствии несколько изданий. Ему даже оставили его прежнюю московскую квартиру, скромную по прежним временам, роскошную по нынешним. Впрочем, свою квартиру князь Кеша уступил своему бывшему денщику, многодетному Никите Парщикову, которого устроил вахтером в Артиллерийскую академию. Сам же князь Кеша обосновался в хибарке у некой Домашки или Домнушки в Кускове. Свое местожительство князь Кеша объяснил любовью к соловьиному пению. (Кусковские соловьи тогда еще славились.) Однажды во двор к Домашке зашел подвыпивший нищий. Этим нищим оказался бывший певец Фока Всесвятский, давший в свое время повод князю Кеше предсказать возвращение смутного времени. Фока пел теперь кое-когда на клиросе (все реже и реже), а куда чаще нищенствовал на папертях немногих уцелевших церквей. Фока напился с князем чаю, выпил рюмочку Домнушкиной настойки, да так и остался жить в княжеской клетушке, куда вскоре водворился еще один старец: историк Кузьма Первачев, автор малотиражных, но весьма обстоятельных исследований «Стояловы и Нестояловы в русской истории» и «Филатыч в судьбах православного мира». Кузьма Первачев тоже служил в Артиллерийской академии. Во времена идеологических послаблений он читал офицерам историю, а когда спохватывались и вспоминали о бдительности, перемещался в гардероб. С легкой руки князя Кеши, Фока начал вести кружок хорового пения в Академии, но чаще был не у дел, так как не мог обходиться без разучивания церковных песнопений, то и дело забывая, что они запрещены.

Три старца жили душа в душу в своем скиту, пока однажды их уединения не нарушила Анастасия Зегзицына, мыкавшаяся по России не первый год в поисках пристанища. (Эту Анастасию Зегзицыну не следует путать с ее двоюродной сестрой, дочерью расстрелянного генерала, которую в детдоме записали Альбиной Зенкиной и которую то ли в 1975, то ли в 1976 году зарезала уголовница в клинике епископа-хирурга Феофила.) Дело в том, что все княжны Зегзицыны носили имя Анастасия и все они были Мстиславовны, так как другого мужского имени в роду князей Зегзицыных не допускалось. Отец этой Анастасии, полковник белой армии, был убит во время ледового похода, а его вдова умерла в Сызрани, когда дочери едва исполнилось три года, так что девочка, подобно своей двоюродной сестре, угодила в детский дом, где, правда, ей не поменяли ни имени, ни фамилии. После детского дома Анастасия работала на разных фабриках и стройках, пока не добралась до Москвы, где, как она слышала, живет ее дальний родственник генерал Арсеньев.

Анастасия вошла в клетушку трех старцев весной 1941 года, когда соловьи пели немилосердно. Услышав, что она рассказывает князю Кеше, Фока и Кузьма молча переглянулись, собрали свои вещишки и ушли в соловьиный мрак весенней ночи. А через несколько дней совершилось невероятное: князь Кеша обвенчался со своей гостьей, доказав тем самым, что давние толки о тайном постриге необоснованны. Невеста была моложе жениха почти на пятьдесят лет. Венчал их отец Амвросий, которого чуть ли не на следующий день арестовали. Через три месяца молодая княжна Арсеньева была уже беременна, но князь не дожил до рождения своего первенца: он умер в октябре сорок первого года, когда казалось, что немцы вот-вот войдут в Москву. Перед смертью князь оригинальным способом позаботился и о своей будущей вдове, и о своем пока еще не родившемся наследнике. Князь взял слово с Ростислава Нестоялова, что он женится на Анастасии, когда она овдовеет, и Ростислав, разумеется, слово сдержал. Ростислав происходил из тех Нестояловых, которым Кузьма Первачев посвятил специальное исследование. В 1921 году поручик Нестоялов был мобилизован в Красную армию, и комиссар подверг лояльность дворянского отпрыска своеобразному испытанию. Нестоялову было поручено расстреливать своих, то есть белых офицеров. Ростислав никогда и никому не рассказывал, что он думал и чувствовал, выполняя боевые задачи, но впредь ему только такие задания и поручали. В сороковом году Ростислав Нестоялов расстреливал польских офицеров в Катынском лесу Князь Кеша не мог не знать, в чем состоит служба Ростислава, но относился к его деятельности с необъяснимым пониманием, как будто разделял с ним некую тайну. После смерти генерала Арсеньева Ростислав добился, чтобы его вдове и сыну Николаю назначили пенсию несколько выше обычной, а через год сам женился на Анастасии. Еще через год Анастасия родила сына, тоже Колю, хотя назвали его не Николаем, а Аскольдом. Коля Арсеньев и Коля Нестоялов росли вместе, но пошли в жизни по разным стезям. Коля Арсеньев был исключен с четвертого курса философского факультета за участие в православном богослужении и после этого работал шофером такси, как работал бы в Париже. Коля Нестоялов пошел по стопам отца, оказался в Афганистане, где ему взрывом оторвало правую руку. Майор Аскольд Нестоялов попал в плен к моджахедам, где принял ислам и вернулся в Россию убежденным мусульманином по имени Аскер-Али-Муса.

Из армии он как будто бы демобилизовался. В театр «Реторта» он пришел, как всегда, в сером отутюженном костюме с подколотым рукавом и в зеленом тюрбане. Я заметил, как небрежно кивнул Ярлов князю Коле и как сердечно пожимал он руку Аскеру-Али. Дело в том, что Аскер Нестоялов возглавил РоИС. Название это расшифровывалось как Российский исламский союз, хотя многие понимали его как Российский исламский социализм, против чего Аскер-Али не возражал. Говорили, что у РоИСа с ПРАКСом сложные отношения. Ярлов будто бы публично сетовал на князя Владимира, обратившего Русь в православие, тогда как с геополитической точки зрения ислам куда лучше выражал бы интересы великой евразийской империи. Но ПРАКС все-таки выдавал себя за православный союз, и Ярлов предпочитал не слишком афишировать свое сотрудничество с РоИСом, хотя оно все более отчетливо сказывалось на деятельности ПРАКСа.

Но мне, признаться, было не до них. Ярлов иронически указал мне своей незакуренной трубкой на двух дам, задушевно обнимающихся и целующихся в дверях. Я не поверил своим глазам. Это были Кира и Клавдия. А я так боялся, не вцепились бы они друг дружке в волосы при встрече. Но они целовались, как лучшие подруги, и мне даже почудилось, что на глазах у обеих слезы. Ярлов столь же иронически указал мне трубкой в другую сторону, где я увидел мадам Литли и Софью Смарагдовну. Я вздрогнул. Вот кого напоминала мне мадам Литли. Она и Софья Смарагдовна выглядели как сестры-близнецы, как двойники. Ярлов снисходительно помахал мне трубкой, как бы напоминая, что спектакль давно уже идет.

В театре «Реторта», как теперь водится, не было занавеса. Декораций тоже не было. На сцене стоял просто дощатый стол и три почему-то венских стула. Главное действующее лицо сидело за столом в кожане, подчеркнуто напоминающем черный кожан Ярлова. Черная бородка клинышком и пенсне позволяли или даже заставляли узнать главное действующее лицо спектакля. Конечно, это был легендарный революционный вождь, большевистский идеолог Михаил Львович Верин. Его настоящая фамилия была Варлих, и он таким образом как бы просто перевел ее на русский язык. Брат Михаила Гавриил перевел свою фамилию несколько иначе, назвавшись Правдин. В первые месяцы после октябрьского переворота эти братья фигурировали в карикатурах как сиамские близнецы, именовавшиеся «Братья Верин-Правдин», но газеты, где появлялись подобные карикатуры, были скоро закрыты большевистской цензурой. Ирония заключалась в том, что Гавриил Правдин отнюдь не был коммунистом, хотя и пришел к религиозной философии через марксизм, подобно многим своим интеллигентным современникам. В целом ряде трудов Гавриил Правдин исследовал проблематику православия, но говорили, что он так и не был крещен. Главный труд Гавриила Правдина назывался «Диалектика Ветхого и Нового Завета» (в двух томах). В монументальном исследовании Гавриил Правдин доказывал, что диалектика основывается не столько на эллинской традиции, сколько на ветхозаветном откровении и находил интенсивнейшее влияние Талмуда не только у Спинозы, но и у Гегеля. Гавриил Правдин полагал, что в марксизме талмудическая линия окончательно берет верх, что и побуждает интеллигентных марксистов возвращаться к религиозной традиции, но истинной диалектикой, согласно Гавриилу Правдину, оставалась каббала, которой он и уделял пристальнейшее внимание, обнаруживая ее следы не только у Джордано Бруно и Якова Бёме, но и у самого Гегеля, что приводило в особую ярость Михаила Верина, выпустившего в свет не менее монументальный труд «Диалектика классовой борьбы». К тому же манера писать у обоих братьев была сходная, если не одинаковая: стиль, напоминающий то Герцена, то Писарева, исступленная аналитическая трезвость, избегающая афоризмов и четких формулировок, чтобы противнику не за что было уцепиться, пафос непререкаемости, маскирующейся скепсисом. Неудивительно, что Михаил Верин видел в Гаврииле Правдине метафизическую пародию на свою бескомпромиссную революционность и выдворил его из России вместе с другими религиозными философами. Списки лиц, подлежащих выдворению, составлялись Михаилом Вериным, вероятно, за тем столом, где он сидел теперь в театре «Реторта». Перед этим столом и предстал – тогда или теперь? – Платон Демьянович Чудотворцев.

Хотите – верьте, хотите – нет, у меня определенно появилось ощущение, что к столу Михаила Верина подошел сам Чудотворцев своими шаркающими и в то же время широкими шагами. Конечно, он был гораздо моложе того Платона Демьяновича, которого знал я, но это был он, вне сомнения, слегка сутулящийся оттого, что слишком высок ростом с редкими светлыми волосами, которые никогда не поседеют, как бы седые заранее, с глазами водянисто голубыми, в которых вспыхивают колючие иголочки или шпилечки, то ледяные, то обжигающие, и вечная ироническая полуулыбка никогда не смеющегося скептика, он же фанатик в своем роде.

Между Михаилом Вериным и Платоном Демьяновичем Чудотворцевым произошел разговор, образующий пьесу в театре «Реторта». Полагаю, что в основе пьесы лежат подлинные протоколы этого разговора-допроса, наверняка сохранившиеся и доступные Ярлову. Я не умею стенографировать, но на память пока не жалуюсь. Передаю фрагменты этого разговора, как они мне запомнились.

В е р и н (показывая на стул). Садитесь, Платон Демьянович.

Ч у д о т в о р ц е в. Благодарю.

В е р и н. Извините. (На некоторое время он углубляется в изучение бумаг, лежащих перед ним, пока Чудотворцев не прерывает молчание.)

Ч у д о т в о р ц е в. Могу я узнать, чему обязан?

В е р и н. Дело в том, что нам с вами пора объясниться.

Ч у д о т в о р ц е в. И для этого меня доставляют к вам ночью под конвоем?

В е р и н. Ну, какой там конвой… Просто охрана, которой вы, несомненно, заслуживаете. Вы же в некотором роде культурная ценность.

Ч у д о т в о р ц е в. Весьма польщен. Значит, «не арестантский, а почетный держали караул при ней».

В е р и н. Извините, это из кого? (Надо сказать, что Михаил Верин, любивший щегольнуть философской эрудицией, иногда проявлял озадачивающую неосведомленность, когда речь заходила о поэзии, особенно о русской.)

Ч у д о т в о р ц е в. Из Тютчева, Михаил Львович, из Тютчева.

В е р и н. А из какого стихотворения, можно узнать?

Ч у д о т в о р ц е в.

Веленью высшему покорны,
У мысли стоя на часах,
Не очень были мы задорны,
Хотя и с штуцером в руках.
Мы им владели неохотно,
Грозили редко и скорей
Не арестантский, а почетный
Держали караул при ней.

В е р и н. Что это значит: у мысли стоя на часах?

Ч у д о т в о р ц е в. Видите ли, стихотворение связано со службой Тютчева в Главном управлении по делам печати, иными словами, в цензурном комитете.

В е р и н. Хотел бы я обладать вашей памятью. При моей нынешней службе это было бы кстати.

Ч у д о т в о р ц е в. А может быть, и лучше, что при вашей нынешней службе память вам иногда изменяет? Не перст ли это Божий?

В е р и н. Вполне возможно. Особенно если считать, что перст Божий замешан в контрреволюции.

Ч у д о т в о р ц е в. По этому поводу вы меня и вызвали?

В е р и н. В общем, да.

Ч у д о т в о р ц е в. Значит, в моем случае Тютчева надо перефразировать, и за мной пришел караул именно арестантский.

В е р и н. Не будем опережать события, Платон Демьянович. Но не скрою: цитируя стихотворение о цензуре, вы попали в точку.

Ч у д о т в о р ц е в. Чем же я погрешил против цензуры, Михаил Львович?

В е р и н. В грехах вы будете каяться на исповеди, что вы и делаете более чем регулярно, насколько нам известно. Ваши связи с тихоновцами – особый вопрос. Его мы касаться пока не будем. Но должен сказать, что вы действительно научились чрезвычайно ловко обходить цензурные запреты.

Ч у д о т в о р ц е в. А не есть ли это лояльность по отношению к новой власти?

В е р и н. Диктатура пролетариата не нуждается в лояльности. Да такая лояльность в принципе невозможна, ибо пролетарская диктатура есть отрицание старой, буржуазной законности. Пролетарская диктатура требует сознательной приверженности, а не предательской лояльности. Сами посудите: какой приверженности можем ждать мы от господина профессора по фамилии Чудотворцев?

Чудотворце в. Я бы сформулировал ваш вопрос несколько иначе: стоит ли отказываться от Чудотворцева, когда можно его использовать?

В е р и н. Ничего не скажешь: вы научились подлаживаться под коммунистическую фразеологию или, вернее, под газетные штампы. Но прошу вас принять к сведению: идеология и фразеология не одно и то же, и штампами вы от нас не отделаетесь.

Ч у д о т в о р ц е в. Но разве я не сотрудничаю с вами, с вашими учебными заведениями, с вашими издательствами?

В е р и н. Повторяю, с нами нельзя сотрудничать, к нам нужно принадлежать, слиться с пролетарскими массами, на что вы явно не способны.

Ч у д о т в о р ц е в. Вы решительно отказываете мне в такой способности?

В е р и н. Поверьте мне, я слишком ценю вас для того, чтобы думать, будто вы на это способны. Сами подумайте, кому нужен Чудотворцев, слившийся с массами? Кому нужен такой Чудотворцев?

Ч у д о т в о р ц е в. Кто знает, может быть, кому-нибудь и нужен. Иногда я позволяю себе думать, что нужен вам.

В е р и н. Действительно, я и раньше ценил возможность поговорить с вами откровенно. Правда, мы слишком редко находили время друг для друга.

Ч у д о т в о р ц е в. С Гавриилом Львовичем я общался чаще.

В е р и н. Надо прямо признать: буржуазный философ Гавриил Правдин обязан своей карьерой вашему влиянию. Не уверен только, может ли это являться для вас предметом гордости.

Ч у д о т в о р ц е в. Я прочитал «Диалектику Ветхого и Нового Завета» с не меньшим интересом, чем вашу «Диалектику классовой борьбы».

В е р и н. Комплимент сомнительный… Но для меня новость, что вы читаете труды по марксистской философии. Трудно вообразить вас, читающего «Диалектику природы».

Ч у д о т в о р ц е в. И воображать нечего. Вот я перед вами, а я всю жизнь работаю над одной темой: диалектика бытия. Неужели вы думаете, что я не изучаю литературу, относящуюся к этому вопросу?

В е р и н. Ваша диалектика пахнет метафизикой. А впрочем, я не сомневаюсь, что из вас может выработаться марксистский начетчик. Но их у нас и без вас хватает. Если хотите, я пригласил вас, чтобы уберечь от этой участи.

Ч у д о т в о р ц е в. Уберечь от марксизма?

В е р и н. Мне хотелось бы сохранить уважение к вам. А приспособленчество не просто настораживает меня, оно вызывает у меня презрение. Ну, сами подумайте, Платон Демьянович, какой из вас марксист?

Ч у д о т в о р ц е в. Такой же, как из вас.

В е р и н. Я бы мог расстрелять вас за эти слова. Я командовал, командую армией. Вот мой марксизм. А чем командуете вы?

Ч у д о т в о р ц е в. Умами.

В е р и н. Избранными умами, пожалуй, слишком уж избранными. Но все равно вы опасны. А если вы не опасны, вы не интересны или, проще говоря, никому не нужны. Вспомните вашего любимого Платона. Он намеревался выдворить поэтов из своего образцового государства. Мы поступаем подобным образом с философами вашего толка. Вот почему мы выдворяем вас.

Ч у д о т в о р ц е в. Как выдворяете? Куда?

В е р и н. За границу, к вашим единомышленникам и единоверцам. Пролетарское государство не может себе позволить такой роскоши, как Чудотворцев. Разрабатывайте там свою диалектику бытия, разлагайтесь сами и разлагайте их.

Ч у д о т в о р ц е в. Но какой повод я дал? На каком основании меня высылают?

В е р и н. Оснований и поводов более чем достаточно. Главный повод – ваше интеллектуальное мракобесие, признаюсь, увлекательное даже для меня, то, что вы называете диалектикой. Уже этого достаточно, чтобы выдворить вас. Мы не позволим вам выдавать за диалектику то, что диалектикой не является. Но чашу нашего терпения переполнили ваши реверансы в сторону Шпенглера, ваше участие в шпенглеровском сборнике.

Ч у д о т в о р ц е в. Но разве Шпенглер не подтверждает правоту русской революции? Разве не возвещает он крах буржуазной цивилизации, крах Запада?

В е р и н. Нам не нужна салонная апокалигггика Шпенглера. Мы интернационалисты. То, что Шпенглеру кажется крахом, для нас торжество мировой революции.

Ч у д о т в о р ц е в. Но ведь Шпенглер стихийно подтверждает то, что вы сознательно утверждаете как диалектик.

В е р и н. Вот именно стихийно. Нет ничего отвратительней стихийности. Наша диалектика подавляет и в конце концов подавит всякую стихийность в истории и в природе.

Ч у д о т в о р ц е в. Извините меня, но вы не сидели бы здесь, если бы не опирались на изначальную стихию русского бунта, что и называется большевизмом.

В е р и н (театрально вскидывая руку). Диктатура, где твой хлыст?

Ч у д о т в о р ц е в. Браво, нельзя выразиться удачнее. Вы стихийно пророчествуете, Михаил Львович. Хлыстом, о котором вы говорите, был Григорий Распутин. А разве хлысты не суть истинные русские большевики?

В е р и н. Ну, знаете! Этак вы скажете, что и вы большевик.

Ч у д о т в о р ц е в. А я и есть большевик. Не коммунист, но большевик.

В е р и н. Вот она, ваша хваленая стихийность! Кто большевик, но не коммунист, тот антикоммунист, а антикоммунистов мы по голове гладить не будем.

Ч у д о т в о р ц е в. Почему вы против стихии, когда стихия за вас?

В е р и н. Очень просто: потому что сознание – жизнь, а стихия – смерть.

Ч у д о т в о р ц е в. Почему же вы тогда не пишете на вашем знамени: «Неубий»?

В е р и н. Кто говорит: «Не убий», тот предоставляет убивать смерти. Чтобы убивать смерть, мы убиваем ее пособников.

Ч у д о т в о р ц е в. Последний же враг истребится – смерть…

В е р и н. Поповские бредни! Смерть не истребится, пока не истребит всех.

Ч у д о т в о р ц е в. Поэтому вы истребляете лишь некоторых, пусть даже очень многих?

В е р и н. Точно так. Мы истребляем пособников смерти, эксплуататоров, присваивающих себе, пожирающих чужие жизни, мы уничтожаем их идейных прислужников, приукрашающих, воспевающих, – проповедующих смерть, живописцев, поэтов, музыкантов, философов. Не только религия, но и культура – опиум для народа, лукавое примирение со смертью, смертоносная прививка.

Ч у д о т в о р ц е в. Ваша пропаганда утверждает нечто иное. А как же пролетарская культура?

В е р и н. Это не более чем пропаганда. Мы вынуждены прибегать к ней в борьбе с нашим коварным идейным врагом. Не сомневайтесь, я-то хорошо знаю, что пролетарская культура невозможна. Я вынужден признать: к сожалению – я оговорился, сожалеть тут не о чем – но так или иначе культура – это вы, господин профессор Чудотворцев.

Ч у д о т в о р ц е в. Весьма польщен, однако в свою очередь вынужден возразить вам: культура – ничто без стихии, без народной стихии, которая разрушает и одновременно творит культуру.

В е р и н. Поэтому мы и вынуждены выслать вас. Если бы не ваши заигрывания со стихией, мы, пожалуй, оставили бы вас в качестве консультанта, спеца, эрудита-прихлебателя. Но допустить стихию мы не можем. Соприкоснуться со стихией все равно что прикоснуться к мертвому телу. Ветхий Завет говорит: кто прикоснулся к мертвому телу, тот нечист. Вы – искусный, квалифицированный распространитель трупного яда. Вот и распространяйте его среди наших врагов, разлагайте их, мы предоставляем вам такую возможность вместо того, чтобы уничтожить вас. Разве это не гуманно?

Ч у д о т в о р ц е в. Хорошо. Пусть прикосновение к стихии или к матери-Земле, ибо Земля – тоже стихия, пусть все это прикосновение к мертвому телу, но разве не стихия – сама жизнь?

В е р и н. Нет. Безусловно, нет. Все, что вы называете землей, природой, стихией, все это разложение, гниение, маразм. Стихия не осознает себя, а что не сознает себя, то мертво. Вот почему ваш тезка, старый Платон предлагал изгнать поэтов из благоустроенного государства. Поэты – агенты смерти и распада. Грош цена поэзии, если в ней нет бессознательного. Сознательной поэзии вообще не бывает, а жизнь – сознание; подсознательное, стихийное – смерть. Вершина же сознания – наша коммунистическая сознательность.

Ч у д о т в о р ц е в. Которая намерена обойтись без культуры?

В е р и н. Разумеется. Мы пока еще пользуемся этим жалким словом, хотя не придаем ему никакого значения. Но мы не допустим, чтобы при нашем строе вырастали ядовитые грибы красоты.

Ч у д о т в о р ц е в. Чем же вы замените культуру и красоту?

В е р и н. Ничем. Нам не нужны замены, не нужны подделки, не нужны суррогаты. Нам нужна сама красота, которой нет отдельно от жизни, как хотелось бы вам. Прекрасное есть жизнь, как мы ее понимаем, и мы заставим вас считаться с нашим пониманием, так как другого понимания быть не может.

Ч у д о т в о р ц е в. Но возможно ли понимание вообще без всякой философии?

В е р и н. Философия-то и делает понимание невозможным, что признают так или иначе все философы вашего толка. Как поэзия основывается на бессознательном, так философия основывается на интуиции, о чем я имел удовольствие читать у вас.

Ч у д о т в о р ц е в. Стало быть, вы идете дальше Платона. В его государстве правят именно философы.

В е р и н. Старик просто не решился назвать вещи своими именами. Философ у власти перестает быть философом. Он превращается в идейного вождя.

Ч у д о т в о р ц е в. Что же такое идейный вождь без идей? А ведь идеи тоже основываются на интуиции.

В е р и н. Может быть. Но идея, освобожденная от интуиции, превращается в чистую сознательность, в идеологию, а идеология опирается на террор. Да, да. Мы не боимся этого слова. Террор – реторта, в которой выводится новый человек.

Ч у д о т в о р ц е в. Тот, кого Достоевский называл человекобогом?

В е р и н. Только достоевщины нам не хватало! Это тоже мертвечина, причем худшего сорта. Ваш Бог – смерть, сколько бы ни болтали о воскресении, о котором достоверно известно только то, что сперва надо умереть. Не человекобог, а человекосмерть следовало бы вам говорить. Новый человек не будет знать смерти.

Ч у д о т в о р ц е в. Не будет знать, потому что не умрет? Или вы внушите ему, что он бессмертен?

В е р и н. Чушь. Мы не шаманы и не философы, чтобы внушать. Это вы внушаете человеку, будто он смертен или бессмертен. С нашей точки зрения, это одно и то же. Никто ничего не знает ни о смерти, ни о бессмертии и никогда не будет знать. Все это бессознательное, а от бессознательного избавляет сознательность.

Ч у д о т в о р ц е в. Интересно. Значит, сознательность в том, чтобы не знать кое о чем, весьма существенном, с точки зрения предыдущих поколений. Вы собираетесь воспитывать вашего нового человека, как воспитывался царевич Сиддхартха, который не должен был знать о болезнях, о старости и смерти.

В е р и н. Вы должны были слышать, как мы поступаем с царевичами.

Ч у д о т в о р ц е в. Что ж, это веский аргумент.

В е р и н. Царевич один и потому должен быть устранен во имя многих или во имя всех. Сознательность в том, чтобы понимать: умереть могу я, можешь ты, может он, можете вы, могут они, но никогда не умираем и не умрем мы, партия. Кто трусливо говорит о нас «они» или кто нагло говорит нам «вы», тот обречен. Вот в чем целительный смысл террора. Это даже не смертная казнь и не ваша фальшивая смерть: это отсечение того, кто или, лучше сказать, что не мы, кто не с нами и, значит, против нас и кого, в сущности, и так нет.

Ч у д о т в о р ц е в. Извините, Михаил Львович, но ваше «мы» весьма напоминает богоизбранный народ с его таинственным отвращением к мертвому телу.

В е р и н. Об этом вам лучше поговорить с Гавриилом Правдиным. В этих вопросах он специалист. А я готов пропустить вашу антисемитскую ахинею мимо ушей, хотя она не безобидна и за нее стоило бы расстрелять. Богоизбранного народа нет, во-первых, потому, что мы не народ, а человечество, если вообще можно говорить о человечестве, а во-вторых, потому, что мы избраны не Богом, которого нет, и, следовательно, мы вообще не избраны, мы просто историческая необходимость.

Ч у д о т в о р ц е в. А свобода – это осознанная необходимость, не правда ли?

В е р и н. Если бы вы усвоили эту величайшую из всех истин, мы бы, может быть, не выслали вас, но и времени на разговоры с вами я не стал бы тратить.

Ч у д о т в о р ц е в. Неужели вы отказываете себе в возможности убедить меня? А что, если я вдруг осознаю необходимость?

В е р и н. Все равно это будет ваш отдельный, индивидуальный духовный опыт, все равно вы можете так и этак, значит, для вас нет ни необходимости, ни осознания. Вы пленник вашей личной прихоти, то есть бессознательного, то есть агент смерти. Мы проявляем некоторую непоследовательность, высылая вас. Разумнее было бы вас уничтожить, но мы предоставляем истории уничтожить вас. Маркс раз навсегда поставил крест на вашей философии, сказав: «До сих пор философы различным образом объясняли мир, дело же сводится к тому, чтобы изменить его».

Ч у д о т в о р ц е в. Но изменится ли мир оттого, что вы откажетесь от философии или уничтожите ее?

В е р и н. Вот видите, вся ваша суть в этом вопросе. Для вас философия – это вы, а мир – это то, что вы о нем думаете, тогда как мир существует помимо вас и менять его мы будем без вас.

Чтобы изменить мир, для начала нужно устранить вас, производителей и распространителей смертельного дурмана. Я согласен: Маркс нуждается в дополнении, но его дополняет Зигмунд Фрейд, а не вы. Вся ваша культура – сублимация невроза. В ней проявляется бессознательное, то есть смерть, а смерть всегда индивидуальна по определению. Умирает единица, потому что она вздор, ноль. Мы не умираем, потому что мы не смертны и не бессмертны: мы жизнь, а жизнь в сублимациях не нуждается. Нам не нужна сублимация, не нужна культура, не нужна философия, не только ваша философия, но никакая философия. Долой вашу любовь, долой ваше искусство, долой ваш строй, долой вашу религию! Все это оковы и миазмы отчуждения. Чистой сознательности сопутствует эрос созидания, не нуждающийся ни в каких сублимациях.

Ч у д о т в о р ц е в. Признаюсь, это убедительно и привлекательно. Ради такой цели, пожалуй, стоит кое-кого расстрелять. Но не следует упускать из виду одного обстоятельства. Что такое Эрос без Танатоса?

В е р и н. Опять ваше растленное мифотворчество!

Ч у д о т в о р ц е в. Которому вы также отнюдь не чужды. Один без другого, одно без другого не существует, и ваш Фрейд отлично понимает это. Вот почему Фрейд не разделяет вашего оптимизма. Какое же удовлетворение для тех, кто не знает разницы между жизнью и смертью? Тогда удовлетворение равносильно… отчаянью. (В этот момент в комнату вошел человек во френче. Походка его выдавала кавалериста. В рыжеватых усах заметна была преждевременная седина.)

В о ш е д ш и й. Товарищ Верин, вас просит срочно зайти к нему Феликс Эдмундович.

В е р и н (вставая). Иду. Составьте пока компанию гражданину Чудотворцеву, товарищ Троянов. (Выходит из комнаты.)

Вошедший (останавливаясь у стола напротив Чудотворцева). Ну, здравствуй, дядя Платон.

Ч у д о т в о р ц е в. С кем имею честь?

В о ш е д ш и й. Не узнаешь, что ли? Племяш твой, Кондрашка Троянов.

Ч у д о т в о р ц е в. Неужто и вправду Кондратий? А я не узнал тебя.

К о н д р а т и й. Где тебе узнать? Лет пятнадцать не виделись. Помнишь, когда ты к деду Питириму приезжал?

Ч у д о т в о р ц е в. Як нему три года назад приезжал, только тебя повидать не довелось.

К о н д р а т и й. Верно. Я в армии служил.

Ч у д о т в о р ц е в. В какой?

К о н д р а т и й. Нешто не знаешь? В Красной, вестимо.

Ч у д о т в о р ц е в. Как же, помню; Питирим говорил, что красные казаки – святое Трояново воинство.

К о н д р а т и й. Лучше бы он это брату Аверьяшке втолковал.

Ч у д о т в о р ц е в. А что теперь Аверьян?

К о н д р а т и й. А ничего. В живых его нету.

Ч у д о т в о р ц е в. Убили?

К о н д р а т и й. Убили. А правду сказать, я его убил. Он к белым переметнулся, попался мне, я своей рукой в расход его и вывел.

Ч у д о т в о р ц е в. Сам расстрелял?

К о н д р а т и й. Сам.

Ч у д о т в о р ц е в. Помню, как я первый раз приезжал с матерью моей, с Натальей. Он еще грудной был, все лепетал: Авель Ян, Авель Ян… Как напророчил…

К о н д р а т и й. Авель… Так я, по-твоему, Каин?

Ч у д о т в о р ц е в. Ну и что ж, что Каин? Всякому, кто убьет Каина, отмстится всемеро.

К о н д р а т и й (понижая голос). Может, поэтому я жив еще. А то наших расстреляли видимо-невидимо.

Ч у д о т в о р ц е в. Кто расстреливал? Белые?

К о н д р а т и й. Какие там белые! Красные. Трояново святое воинство.

Ч у д о т в о р ц е в. Питирим сказал небось: кто от красного Трояна к белому Ятрону переметнулся, тому смерть; туда ему и дорога.

К о н д р а т и й. Так он и сказал. А как узнал, что Аверьяна я порешил, на другой день помер.

Ч у д о т в о р ц е в. Слушай, а Михаил Львович знает, что мы с тобой в родстве?

К о н д р а т и й. Кто его знает. Может быть, и не знает. Матери твоей фамилия Темлякова, а не Троянова. Знал бы, так не оставил бы меня с тобой наедине. А может статься, наоборот, знает и меня испытывает, не устрою ли я тебе побег, хотя какой же побег, когда он сам тебя за границу выдворяет. Мой тебе совет, дядя, не мешкай, соглашайся, уезжай. Андрияшку нашего за границей встретишь.

Ч у д о т в о р ц е в. Андрияижу среднего твоего брата? Он-то как туда угодил?

К о н д р а т и й. На фронте к немцам в плен попал да там и остался. Он у них дедово учение проповедует, Троянову веру. Знаменит стал, говорят, как Распутин.

Ч у д о т в о р ц е в. Слыхал я о нем кое-что. Но уезжать отсюда не хочу.

К о н д р а т и й. Был бы ты хоть красный, как я. Тогда понятно было бы.

Ч у д о т в о р ц е в. А я и есть красный. Кровь-то у нас с тобой одна, красная.

К о н д р а т и й. И ты меня братней кровью попрекаешь?

Ч у д о т в о р ц е в. Да не попрекаю я тебя, пойми. А только дед Питирим прав был: ни тебе, ни мне с Трояновой тропы сворачивать не след.

К о н д р а т и й. Хорошо, коли не след, у меня-то след кровавый.

Ч у д о т в о р ц е в. Да ты что, никогда не слыхал, для чего кровь льется? Когда в партию тебя принимали, не говорили тебе?

К о н д р а т и й. Про Интернационал говорили, а про кровь не помню что-то.

Ч у д о т в о р ц е в. Брат, Авель Ян-то, за что с тобой воевал? И ты за что его убил? За землю. В Писании-то сказано: земля отверзла уста свои, чтобы принять кровь брата твоего от руки твоей.

К о н д р а т и й. Дед Питирим говорил так. Да ведь он из ума выжил. Он говорил еще: проклят ты от земли…

Ч у д о т в о р ц е в. Да разве может мать Земля тебя проклясть? А если она и прокляла, то благословила, как мать. Потому и отмстится за тебя всемеро, что ты подвиг совершил. Интернационал-то на что? Чтобы по науке мертвых воскресить. Так вот Аверьяна сперва воскресят, а потом тебя… Поэтому и называют нас «красные».

К о н д р а т и й. По науке говоришь? А кто этой наукой занимается?

Ч у д о т в о р ц е в. Дед Питирим занимался, и я занимаюсь. Нельзя с Трояновой тропы сворачивать, ибо мертвых у нас воскрешать начнут. Для того и врагов убивают, чтобы воскрешать. Последний враг истребится – смерть. А Интернационал значит общее дело. (Эти слова услышал Верин, вернувшийся в свой кабинет. Он отпустил Кондратия и обратился к Чудотворцеву.)

В е р и н. Конечно, хорошо, что вы агитируете членов партии за Интернационал, только это вам не поможет. Расставаться нам с вами придется, насчет вас все решено, и я не понимаю, почему вы так противитесь этому. Ведь не во глубину же сибирских руд вас высылают, а в благополучную комфортабельную Европу где вовсе не плохо, уверяю вас, я прожил там в эмиграции без малого двенадцать лет.

Ч у д о т в о р ц е в (доверительно). Михаил Львович, а как Владимир Ильич относится к моей высылке?

В е р и н. Так же, как я, не сомневайтесь. Более того, скажу вам прямо: это его идея, его решение, его инициатива.

Ч у д о т в о р ц е в. На это нечего возразить, как и незачем напоминать вам, что значит для вас Ленин.

В е р и н. Любопытно, а что значит Ленин для вас, могу я спросить?

Ч у д о т в о р ц е в. Извольте. Ленин осуществил тот синтез Маркса и Фрейда, о котором вы говорили, едва ли не приписывая этот синтез себе. Ленин не говорил о Фрейде, насколько мне известно, потому что для него Фрейд – буржуазный ученый, не заслуживающий упоминания. Ленин – первый в истории человечества гений сознательности. До сих пор считалось, что сознательность и гениальность несовместимы и потому коллективной гениальности не бывает Ленин же – гений коллектива, массовый гений. Это ему принадлежит идея будущего, которое вне смерти и вне бессмертия. Без него вся ваша идеология повиснет в воздухе. Конечно, вы скажете: мы не умираем, но отважитесь ли вы сказать: Ленин – это мы?

В е р и н. Я нахожу ваши рассуждения провокационными.

Ч у д о т в о р ц е в. Когда вы в последний раз видели Владимира Ильича? Как он себя чувствовал?

В е р и н. Не ваше дело.

Ч у д о т в о р ц е в. Нет, это именно мое дело, наше общее дело. Лечащий врач Ленина сказал мне, что его дни сочтены.

В е р и н. Допустим. Но дело Ленина живет, и мы вас вышлем все равно.

Ч у д о т в о р ц е в. Смотрите, не ошибитесь. Я готов указать вам выход из вообще-то безвыходной ситуации. (Кладет на стол перед Вериным лист бумаги.)

В е р и н. Что это? Какое-то подобие египетской пирамиды? Зиккурат?

Ч у д о т в о р ц е в. Ваша мысль работает в правильном направлении. Это усыпальница, предназначенная для царя древних майя. На мой взгляд, она конструктивнее, то есть одновременно монументальнее и уютнее египетской пирамиды. Обратите внимание на эти выступы. Они напоминают лестницу, ведущую в бессмертие. К тому же на этой усыпальнице можно стоять преемнику или преемникам того, кто в ней покоится, именно покоится, потому что такое уютное жилище не для мертвеца. Кто лежит в нем, тот рано или поздно выйдет снова к своим, и с него начнутся те мы, о которых вы так убедительно говорили. (Верин пристально всмотрелся в лист, лежащий передним на столе. В кабинет вошел Кондратий и положил перед Вериным записку. Верин прочитал ее и поднял глаза на Чудотворцева.)

В е р и н. Да, я согласен с Феликсом Эдмундовичем. Ваша ссылка, Платон Демьянович, отменяется. Мы находим возможным оставить вас в Советской России.

В зале запахло табачным дымом. Я осмотрелся и увидел, что Ярлов закурил-таки свою трубку, как бы не удержавшись, от избытка чувств. Или то была продуманная историческая аллюзия?

Глава пятая
ИНОПЛЕМЕННЫЕ МЯСНИКИ

ЧЕРЕЗ неделю в газете «Лицедей» появилась рецензия на премьеру «Трояновой тропы». В рецензии говорилось: «Можно было бы выразить восхищение игрой актеров, если бы театр „Реторта“ давал такую возможность. Но имена актеров, играющих на сцене „Реторты“, неизвестны, как неизвестно, актеры ли это, так что мы будем говорить о спектакле „Троянова тропа“, как если бы перед нами на сцене, действительно, выступали Чудотворцев, Верин, Троянов, и вот с этой точки зрения у нас есть, как ни странно, некоторые возражения или сомнения. В день премьеры Чудотворцев и Верин говорили не совсем то, что они говорили за семьдесят лет до этого, в ту ночь, когда решался вопрос, останется ли Чудотворцев на Родине или будет выдворен с другими интеллектуалами за рубеж. Дедо в том, что протокол тогдашней беседы Верина с Чудотворцевым сохранился и теперь рассекречен. Правда, точно неизвестно, кто вел тогда протокол. Сомнительно, чтобы его вел Кондратий Троянов. По-видимому, при разговоре присутствовал рядовой сотрудник ЧК, и жаль, что мы не видим его на сцене. Рядовой статист заменял бы на сцене античный хор, и его нехмота, может быть, наводила бы на мысль не только о народе, но и о других действующих лицах, которые безмолвствуют и тем не менее действуют. Так или иначе, отсутствие на сцене протоколиста при наличии протокола вызывает подозрение относительно подлинности спектакля и действующих лиц, а в театре „Реторта“, якобы наследующем традиции „Красной Горки“, это недопустимо. Но, в конце концов, можно было бы примириться с небольшим художественно-историческим просчетом, ускользающим к тому же от внимания широкой публики. Гораздо проблематичнее некоторые отступления от сохранившегося протокола, как будто Верин и Чудотворцев говорят в наше время не совсем то, что говорили в свое время.

Шпенглеровский сборник упоминается в спектакле как бы вскользь, а между тем хорошо известно, что он-то и послужил поводом к высылке философов за рубеж. Верин упоминает этот повод, что подтверждается протоколом беседы, но, согласно протоколу, Чудотворцев обращает его внимание на то, что само название шпенглеровского труда переведено на русский язык неверно. „Untergang des Abendlandes“ не может переводиться как „Закат Европы“ просто потому, что Европа для Шпенглера – всего лишь географическое понятие. „Abendland“ – вечерняя земля или сумеречная, тут заметна перекличка с вагнеровским „Goetterdaemmerung“. Странная прихоть переводчиков: „сумерки“ или „угасание богов“ переводится как „гибель богов“, а „гибель Запада“ переводится как „закат“, то есть как „угасание“. Так и надо было бы перевести шпенглеровское название: „Гибель Запада“, а это ли не на пользу мировой революции. Тут Верин иронически возразил, что мировая пролетарская революция – не Апокалипсис и нуждается в красном Западе ничуть не меньше, если не больше, чем в алеющем Востоке: „с Востока свет – не наш лозунг“, – съязвил он. Но дело тут не в переводческих изысках, – перешел в наступление Михаил Львович, а в некоей фигуре умолчания, которая в своем роде красноречивее, чем откровенная контрреволюция. Ибо во второй части „Untergang'a“ (наверное, Михаил Львович не преминул щегольнуть немецким произношением, цитируя это слово) упоминаются „stammesfremde Fleischer“, угрожающие русскому народу, и разве не очевидно, что вся возня вокруг Шпенглера затеяна ради этого выражения. Интересно, как господин Чудотворцев переведет его? „Иноплеменные мясники“, – кротко отвечает Чудотворцев, а безымянный протоколист фиксирует его ответ. „Именно, – продолжает Верин, – Шпенглер говорит, что, кроме Троцкого, в России, в русской истории появятся другие иноплеменные мясники. Что вы скажете по этому поводу?“ Чудотворцев отвечает, что подобное выражение ни разу не употреблено в шпенглеровском сборнике. „Весь ваш сборник сводится к этому выражению, которое невозможно не угадать“, – настаивает Верин. Разве не говорит Шпенглер о том, что Россия после 1917 года ищет свою форму государственности (как будто диктатура пролетариата не есть эта форма государственности), а царизм соответствует в истории России эпохе Меровингов. Историческая правда требует подчеркнуть, что Платон Демьянович впадает при этом в явное замешательство, лепечет что-то об известной зарубежной коммунистке маркизе де Мервей, наследнице Меровингов, называет даже князей Меровейских (ни к селу ни к городу), но он явно преувеличивает при этом (или, наоборот, недооценивает) эрудицию Верина. Тот пропускает все это мимо ушей. „Вы понимаете, одних иноплеменных мясников достаточно, чтобы расстрелять вас“, – без обиняков заявляет он. Чудотворцев, судя по протоколу, теряет при этом присутствие духа. Он что-то мямлит о родстве некоторых большевистских вождей с маркизами де Мервей. (Полагаю, что в этой связи он мог упомянуть и князей Меровейских, но тут в протоколе лакуна. Именно в этот момент Верина вызывает к себе Дзержинский, строго говоря, тоже один из иноплеменных мясников.) Разговор с Кондратием Трояновым в протоколе тоже не отражен, но это не значит, что такого разговора не могло быть: просто разговор с „рядовым работником ЧК“ не протоколировался. Но когда Верин возвращается, он сообщает: принято решение не настаивать на высылке Чудотворцева за пределы Советской Республики. Не исключено, что далее заходит речь и о мавзолее, но в протоколе этого нет. Разговор Верина с Чудотворцевым, несомненно, проливает свет на некоторые дальнейшие загадки советского периода.

Например, известно: если в квартире находили „Untergang des Abendlandes“ (в особенности в оригинале), хозяевам квартиры давали пять лет, часто со строгой изоляцией. Можно предположить: впоследствии Сталин использовал-таки шпенглеровское упоминание об иноплеменных мясниках в своей борьбе против Троцкого и против того же Верина. Но Сталин вынужден был считать и себя иноплеменным мясником. Ведь Шпенглер прямо называет Троцкого и как бы предрекает Сталина, которого еще не мог знать, когда писал свою книгу Исторический прогноз приобретал силу пророчества и значил больше, чем прямое обличение. Вот откуда пять лет со строгой изоляцией за хранение Шпенглера. Но „иноплеменные мясники“ могли понадобиться и тогда, когда подготавливалось дело врачей-вредителей, связанных к тому же с маркизами де Мервей. Так что Сталин мог быть всю жизнь благодарен Чудотворцеву за иноплеменных мясников, чем и объяснялось его привилегированное положение при всех арестах, ссылках и разоблачениях. Театр „Реторта“ умалчивает обо всем этом, но фигура умолчания в театре не менее красноречива, чем в шпенглеровском сборнике, что следует отнести к достоинствам спектакля».

Рецензия была подписана моим именем. Газету «Лицедей» мало кто читал до сих пор, но на рецензию неожиданно откликнулись многие с разных сторон. Мне передавали, будто Кира возмущалась тем, что упоминанием об иноплеменных мясниках в рецензии затушеван протест Чудотворцева против тоталитарного подавления интеллектуальной свободы. Наоборот, Клавдия подтверждала тогдашнее выступление Чудотворцева в защиту православной Руси, против ее интернациональных гонителей (в интернациональных явно угадывались инородческие; в связи с этим сразу же оживились толки о черносотенных симпатиях Чудотворцева). В газете «Позавчера», посвященной проблемам культурного наследия, состоялся круглый стол на тему «Чудотворцев и распространение расизма в двадцатом веке». Участник дискуссии, философ Адольф Гудин привел обширные цитаты из неопубликованной статьи Чудотворцева «Каббала и диалектика». Статья предназначалась для Философской Энциклопедии, и автор, ссылаясь на разговор с неназванным ученым евреем, утверждал, что с каббалистической точки зрения человечество перед Богом – Израиль и, следовательно, те, кто не принадлежит к Израилю, не принадлежат к человеческому роду. Отсюда вывод: Израиль, поставивший себя вне человечества, действительно не принадлежит к человечеству с точки зрения остального человечества. Адольф Гудин обвинял Чудотворцева в том, что именно он ввел в культурное сознание красной профессуры цитату из забытой статьи молодого Маркса «К еврейскому вопросу»: «Итак, мы обнаруживаем в еврействе проявление общего современного антисоциального элемента, доведенного до нынешней своей ступени историческим развитием, в котором евреи приняли, в этом дурном направлении, ревностное участие; этот элемент достиг той высокой ступени развития, на которой он необходимо должен распасться.

Эмансипация евреев в ее конечном значении есть эмансипация человечества от еврейства». (Маркс К. и Энгельс Ф. Сочинения. Изд. второе. – М., 1954. Т. 1. С. 408). За круглым столом говорили, будто именно Чудотворцев настоял на включении этой статьи в собрание сочинений Маркса и Энгельса, когда его привлекли в качестве консультанта, что в высшей степени маловероятно: Чудотворцев так и не добился признания как философ-марксист, несмотря на то, что уделял марксизму пристальное внимание в своих трудах, написанных в тридцатые – сороковые годы, впрочем, авторитетом по вопросам немецкой философии он все-таки считался, неустанно подчеркивая при этом, что он диалектик, а в чудотворцевском контексте это значило «каббалист». Высказывалось также мнение, будто известные работы Чудотворцева по метафизике мифа оказали влияние на еще более известный труд Альфреда Розенберга «Миф двадцатого века», будто само слово «миф» предлагалось Чудотворцевым как возможный синтез гитлеризма со сталинизмом и чуть ли не Чудотворцев был автором анонимной брошюры «Rassenzucht in Russland», вышедшей в Германии ограниченным тиражом к 1 мая 1941 года.

Материалы круглого стола в «Позавчера» во многом основывались на домыслах и явных вымыслах, но резонанс от пьесы «Троянова тропа» они, безусловно, усиливали. После премьеры в театре «Реторта» я практически не покидал моего дома в Мочаловке, изредка встречаясь только с Клер. Именно она предупредила меня об очередном визите моей квартирантки мадам Литли. Та не замедлила появиться, что было тем более примечательно, так как я успел отвыкнуть от ее посещений, хотя деньги за комнату поступали через Клер аккуратнейшим образом. Оказывается, визит Литли был также связан с премьерой «Трояновой тропы». Элен, по обыкновению, курила пахитоску за пахитоской, зажигала одну ароматическую свечку за другой. Их подвижные огоньки странно контрастировали со сгущающимся мраком поздней подмосковной осени за окном, а Литли тараторила без умолку, мешая русский язык с французским. Речь шла все о той же генеральной репетиции в театре «Реторта». Что генеральная репетиция как бы совпала с премьерой, никого в Москве не удивляло. Сколько театров выдавало за спектакли свои затяжные репетиции, куда допускаются время от времени лишь избранные. Литли была в полном восторге от спектакля, но восхищалась она при этом и моей рецензией, то и дело повторяя, что ее, рецензию, одобрил сам monsineur Жерло. Я никак не мог сообразить, кого она так называет, знаком ли я с этим господином или нет, а она все повторяла: «Жерло… Жерло… мосье Жерло», что вызывало в моем воображении назойливую ассоциацию с лягушкой жерлянкой, надувающейся и квакающей в душную летнюю ночь, когда точно также могли куриться ароматические свечки и пахитоски. Я так и не успел спросить, кто такой мосье Жерло. Она сама мне вдруг сообщила, что мосье Жерло посетит нас (мадам Литли так и сказала «нас») в это же время завтра вечером. Я был несколько озадачен тем, что этот господин назначает мне свиданье в моем же доме через третье лицо, к тому же через даму, не потрудившись спросить, согласен я или нет, но мадам Литли, как заправская горничная, уже прибирала свою и мою комнату, чтобы достойно принять знатного гостя.

Только на следующий вечер я узнал, что этот знатный гость мосье Жерло – не кто иной, как Всеволод Викентьевич Ярлов. Мадам Литли так выговаривала фамилию Ярлов (Jarlov). Он приехал вместе с мадам Литли, снисходительно извинился за вторжение, снял пальто с каракулевым воротником, огляделся в поисках прислуги, но с подчеркнутой неуклюжестью сам повесил пальто на гвоздь в прихожей. Следом за ним вошел мой двойник в дубленке и, едва кивнув мне, принялся распаковывать разные целлофановые пакеты и кулечки. В них оказались всевозможные изысканные закуски, главным образом бутерброды и сэндвичи, как будто только что подобранные со столов на нескольких модных презентациях. Глянцевито отсвечивала черная икра, изысканно розовела ветчина, отливала янтарем заливна'я осетрина. Мой двойник деловито водрузил на стол бутылку виски, бутылку французского коньяку и бутылку бордо, потом аккуратно разрезал на ломтики специальным ножичком, извлеченным из кармана, огромный благоухающий ананас. Ярлов небрежно протянул ему со стола пару бутербродов, кажется, с ветчиной и с красной икрой, потом кивнул ему, указывая трубкой на дверь: «Хорошо, Федорыч, пока можешь быть свободен». Я забыл упомянуть, что стол был накрыт в комнате мадам Литли, так что я не знал, кто я здесь: все-таки гость или все-таки хозяин. Мосье Жерло развалился в покойном кресле моей тетушки, единственном в доме, не спрашивая разрешения, раскурил свою трубку и окутал душистым облаком дыма ароматические свечки мадам Литли. «Простая трубка, как у всех», – шевельнулась у меня в голове цитата из рассказа Эфенди Капиева, где шла речь, разумеется, о трубке Сталина. Я хотел было сказать, что у меня (у нас?) не курят, но спохватился: это должна была сказать дама, а она сама усердно затягивалась, присоединяя свои желтоватые колечки к щедрому серебристо-синему облаку Ярлова. Наконец, мосье Жерло вытер лысину надушенным, не иначе как батистовым платком и с преувеличенной, какой-то утробной любезностью обратился ко мне:

– Откровенно говоря, я приехал поблагодарить вас, Иннокентий Федорович, за вашу высокоталантливую и в высшей степени уместную рецензию в «Лицедее».

Я промямлил что-то вроде вежливого «спасибо». Признаюсь, я никак не ожидал от главного режиссера «Реторты» благодарности за свой опус. Мосье Жерло угадал мою мысль:

– Понимаю, у вас были основания ждать от меня… несколько иной реакции. Но, поверьте, дело тут даже не в моем сердечном расположении к вам. (Ярлов до краев налил мне чайный стакан французского коньяку) Дело в том, что вы действительно сыграли мне на руку Собственно, если бы вы не написали вашу рецензию сами, я вынужден был бы заказать нечто подобное и, признаться, уже сделал это, но результат не идет ни в какое сравнение с вашим и не заслуживает опубликования, хотя заплатить за добросовестную работу мне пришлось столько, сколько я обещал. Но, как поется в популярной песне, «мы за ценой не постоим». Кстати, сколько вы получили за ваш шедевр? Молчите? Можете не отвечать. Я умею уважать коммерческую тайну (Мосье Жерло снисходительно хихикнул. Похоже, он знал, что я не получил за мою рецензию ничего.) А вот нам на культуру денег не жалко, как говорил товарищ Сталин. Но мы еще вернемся к этому вопросу Понимаете, театр «Реторта» вовсе не нуждался в так называемой положительной рецензии. Положительная рецензия – лучший способ отвадить зрителя от спектакля. По мне, уж лучше грубая ругань, но хамством, знаете ли, в наше время тоже никого не удивишь и в театр не привлечешь. Мы, правда, не нуждаемся в том, чтобы к нам привлекали публику Мы нуждаемся в том, чтобы к нам привлекали внимание. А для этого нужны толки, толки, толки, и вы нас ими обеспечили, надо отдать вам справедливость.

– Да газету «Лицедей» и не читает никто, – робко вставил я.

– Так было до вашей рецензии. А теперь «Лицедея» читают из номера в номер, и в каждой строке выискивают «намеки тонкие на то, чего не ведает никто», а вернее, на то, что все изведали чересчур хорошо, на своей шкуре, так сказать.

– Что вы имеете в виду?

– Конечно, иноплеменных мясников, что же еще. Вы очень кстати их упомянули. Весь спектакль был рассчитан на то, что вы это сделаете. Или кто-нибудь, кроме вас, но все остальные сделали бы это хуже, топорнее. Согласитесь, у Чудотворцева и Верина не было возможности даже на нашей сцене одновременно говорить то, что они говорили тогда и сейчас.

– А это все-таки они говорили?

– Разумеется, они. Вам-то подобный вопрос, я бы сказал, не к лицу.

– Но я же не действующее лицо «Трояновой тропы».

– Именно вы действующее лицо. Ваша рецензия входит в спектакль как необходимая, может быть, ключевая реплика. Вы не заметили? Все или, во всяком случае, многое из того, что происходило после спектакля в Москве, в Мочаловке, в мире было его продолжением. Круглый стол в «Позавчера» – разве это не сцена из «Трояновой тропы»?

– За исключением одного обстоятельства, – не удержался я. – Сам Чудотворцев нигде не говорит об иноплеменных мясниках. Ни в шпенглеровском сборнике, ни в «Материи мифа», ни даже в «Оправдании зла». И согласно протоколу, этот разговор начинает не он. Цитату из Шпенглера приводит Верин: типичная провоцирующая подтасовка в духе будущих политических процессов.

– Тоже неплохо. Мнительность иноплеменного мясника, – хихикнул мосье Жерло.

– Так или иначе, не Чудотворцев о них заговорил, – настаивал я.

– Скажете, Шпенглер?

– Конечно, Михаил Львович не нуждался в Чудотворцеве, чтобы прочесть Шпенглера.

– Иноплеменный, но интеллигентный мясник. Не спорю. Но тогда чем вы объясните невероятную популярность Шпенглера в России в двадцатые годы? Неужели тем, что его читал партайгеноссе Варлих, а не тем, что его внедрил в культурное сознание Чудотворцев?

– Статья Чудотворцева в шпенглеровском сборнике анализирует отношение германской эсхатологии к православной апокалиптике. Шпенглер был только поводом, без которого статья не могла быть опубликована.

– Почему же Сталин был благодарен за повод Чудотворцеву, а не Шпенглеру? Почему он осыпал Чудотворцева привилегиями, почему он прямо-таки культивировал его творчество в тридцатые, в сороковые годы, и особенно в период борьбы с космополитами, то бишь с иноплеменными мясниками?

– Вы правы, если считать культивацией безусловный цензурный запрет на публикацию трудов Чудотворцева, аресты, один за другим, а также ссылку за ссылкой.

– Это называлось тогда: изолировать, но сохранить, – рявкнул Ярлов. – Такому режиму был подвергнут Осип Мандельштам. Никто не виноват, что хлипкий местечковый гений не выжил. И Шкловскому Троцкий выдал справку, что он арестован Троцким и дальнейшим арестам не подлежит. Кто, как не Сталин, мог позвонить в ту самую ночь Дзержинскому, чтобы спасти Чудотворцева от высылки за рубеж?

– Откуда же Сталин мог знать про иноплеменных мясников, если вторая часть «Заката Европы» не была переведена на русский язык, а Чудотворцев в шпенглеровском сборнике этим термином не пользуется?

– Сталин мог узнать это выражение из доноса, написанного идеологическим цербером Михаилом Варлихом.

– Так вы признаете, что само по себе это выражение исходит от Верина, а не от Чудотворцева?

– Повторяю, Чудотворцев через шпенглеровский сборник внедрил его в культурное сознание национал-болыпевистской интеллигенции, что не могло не привести в панику иноплеменных мясников. Сталин изолировал Чудотворцева, чтобы сохранить его от них, принимая во внимание и некоторые слабости Чудотворцева, его чувствительность к исторической конъюнктуре: они могли переманить его на свою сторону В конце концов, какое имело значение, печатались ли труды Чудотворцева в свое время, когда они были написаны и внимательнейшим образом прочитаны теми, для кого они предназначались. Вот теперь все печатается, а печатать нечего.

– А можно узнать, какая, no-вашему, разница между национал-большевизмом и национал-социализмом? – спросил я.

– Извольте. Маленькая разница, но существенная. Знаете французский анекдот? (Ярлов отхлебнул французского коньяку.) На публичной лекции лектор говорит: в сущности, между мужчиной и женщиной маленькая разница. А из зала доносится возглас: «Да здравствует маленькая разница!» (Ярлов добродушно посмотрел на меня, ожидая, не последует ли с моей стороны взрыв смеха, потом сам натужно хихикнул и предложил тост за маленькую разницу. Я нехотя чокнулся с ним. Мадам Литли пригубила или сделала вид, что пригубила свой коньяк. Ярлов опять развалился в кресле.) Так вот, разница между национал-большевизмом и национал-социализмом в том, что национал-социализм проиграл мировую войну, а мы выиграли.

– Вы выиграли, Всеволод Викентьевич? – съязвил я.

– Выиграли мы с вами, Иннокентий Федорович, – парировал он.

– Увольте, я беспартийный.

– Сами знаете, что так не бывает. Вы числитесь у нас в запасе. Прямо скажем, вся ваша литературная деятельность рассчитана на нашу победу.

– А вы не ошибаетесь?

– Ошибиться в этом вопросе можете только вы. Неужели вы думаете потрафить демократам вашим «Русским Фаустом»? Сами посудите, кто издаст вашу биографию Чудотворцева, кроме нас?

– А разве вы издательской деятельностью тоже занимаетесь? Вы же вроде руководитель театра…

– Прежде всего я руководитель ПРАКСа. ПРАКС же занимается всем. Высший принцип ПРАКСа – правда в отличие от отвлеченной научной истины. Само название газеты «Правда» – парадигма нашей идеологии, если хотите, историческая пророческая притча о ПРАКСе. Знаете, откуда это название? Уверен, что не знаете. Большевики перекупили у одного православного батюшки разрешение на издание духовно-нравственной газеты «Правда» и сохранили название до сих пор. Видите, какой великолепный синтез: самодержавие, православие, партийность, то бишь народность. В этом весь ПРАКС.

– Но, насколько мне известно, ПРАКС против монархии…

– Допустим (Ярлов развязно положил ногу на ногу и залихватски хлопнул себя по колену). Но истинное самодержавие с монархией несовместимо. Монархия слишком отравлена западными представлениями об общечеловеческой законности, она же конституционная. Даже абсолютизм чреват конституцией. Настоящее доподлинное самодержавие установили в России только большевики, Сталин, если хотите знать. Последователи Сталина до сих пор стыдливо замалчивают его сотрудничество с царской охранкой. Конечно, такое сотрудничество было, и мы усматриваем в этом историческое величие Сталина. Сотрудники царской охранки под водительством Сталина взяли верх над иноплеменными мясниками, агентами немецкого генштаба и в конце концов уничтожили их. Такова подлинная историческая проблематика двадцатых годов.

– Но позвольте, эти якобы сотрудники царской охранки для начала убили царя, царицу, наследника, уничтожили в России царский дом…

– Да, так оно и было. Небезболезненная операция, согласен с вами, но совершенно неизбежная, необходимая. Кстати, вы обратили внимание: цареубийство особенно усердно и не без выгоды для себя оплакивают однофамильцы, если не родственники тех, кто в цареубийстве участвовал.

– Тоже сотрудники охранки, пусть уже не царской, правда, но все-таки?

– Нет, скорее пособники иноплеменных мясников. (Мосье Жерло интимно подмигнул мне.) На Руси средоточием лучших интеллектуальных сил всегда была тайная полиция. Малюта Скуратов, Бенкендорф, Берия, Андропов – эти имена говорят сами за себя. Так вот, именно тайная полиция уже в восемнадцатом веке пришла к выводу, что главным препятствием для византийского или, если вам больше нравится, для евразийского самодержавия стала в России наследственная вестернизированная монархия, вся эта немчура на русском троне. Убийство Павла было первым предупреждением. Тоже мне гроссмейстер Мальтийского ордена без роду и племени, отродье блудливой немки и чуть ли не того жидовствующего алхимика графа Сен-Жермена (был такой слушок). Рыцарь печального образа, перемигивающийся с корсиканским чудовищем, насылающим своих пчел на русского медведя. Предостережению не вняли. Пришлось убить Александра второго, царя-освободителя, как только тот подмахнул конституцию. И наконец, Николай второй со всеми своими либеральными манифестами, распутинщиной и всей содомией Серебряного века. Но зачем я повторяю то, что вы внимательнее моего читали у Чудотворцева в его «Оправдании зла»?

– Чудотворцев никогда не оправдывал цареубийства.

– Неправда ваша, батенька. Кто, как не Чудотворцев, подсказал тему дискуссии о наследственности, а эта дискуссия – главное событие в духовной жизни послевоенной советской России. Или вы будете отрицать, что в своем «Гении Сталина» Чудотворцев с восхищением упоминает великих селекционеров Мичурина и Лысенко?

– Это была характерная для Чудотворцева ирония, юродство…

– Я бы сказал, юродство с кулаками. С кулаками против кулаков. Генетика была не просто идеологией кулачества. Конечно, кулаки были заинтересованы в культе наследственности, чтобы рано или поздно потребовать свое наследство у трудового народа, как это мы наблюдаем теперь. Предсказывал же Сталин обострение классовой борьбы по мере усиления большевистского самодержавия. Но главное, за теориями наследственности скрывалась апология наследственной монархии в России, или даже в Европе, или даже во всем мире. Вот почему слетались в Россию всевозможные де Мервей, эти жалящие пиренейские, павловско-бонапартистские пчелы из рода Давидова. Вот кто нас ест…

– Но Изабель де Мервей была не бонапартисткой, а троцкисткой…

– Сюрреалистический бонапартизм и есть союз пчелы с иноплеменным мясником.

– Но если народные селекционеры могут планомерно менять наследственность, иноплеменные мясники могут превращаться в племенных…

– Да, это они называли Интернационалом. Но не надо путать племя и племя', как говорят в народе. Иноплеменные мясники, они же врачи-вредители, истребляли лучших в русском племени, чтобы на племя оставались худшие, поскольку сами иноплеменные мясники принадлежали к худшим. Так и проходило размежевание. Носители дурной наследственности выступали за ее сохранение, носители здоровой племенной наследственности выступали за селекцию человеческого рода, за великую трансмутацию человеческой крови. (Я заметил, как насторожилась мадам Литли.) Великий богоискатель, гений пролеткульта Александр Богданов (недаром его настоящая фамилия Малиновский, его однофамилец агент самодержавия в большевизме). Так вот, Богданов умер, героически поставив на себе эксперимент в Институте переливания крови, умер, подготавливая нашего человека к бессмертию, которое возвещает мавзолей, построенный по тайному проекту Чудотворцева.

– Действительно, в «Оправдании зла» исследуется алхимия…

– Еще бы не исследоваться! Октябрьская революция была планетарной трансмутацией, великим восстанием красной крови против крови голубой, против безжизненной сыворотки, впрыснутой иудейским ангелом смерти в жилы выродков. (Мадам Литли, приоткрыв рот, ловила каждое его слово.) Только красная кровь способна превращаться в мировое солнечное золото. Вот зачем кровь переливают. Превращение крови в золото и есть реальный социализм, царство Божие на земле, Солнце Правды в человеческих жилах. Превращение крови в золото – оправдание зла. Ангел света Денница предлагал Христу превратить камни в хлебы, этим и занимался великий сталинский алхимик Лысенко. Камни превращаются в хлебы, а хлебы в животворное золото. «Моя родная сторона осенним золотом полна», – напрасно издевались космополиты над этой песней. Впрочем, они всегда знают, что делают. Белоручки против золотых рук. А при Лысенко состоял некто по имени Презент, чье имя означает Присущий, или Настоящий, или Дар. Известно, что он был посвящен в тайны каббалы, быть может, посланный ангелом света…

– А иноплеменным мясником он не был? – съязвил я.

– В нем было не племя, а племя. Вот почему он гонялся за женщинами, как ваши Меровинги, – парировал Ярлов.

– Что верно, то верно: кровь он проливал, правда, чужими руками, – сказал я.

– «Руки у них золотые», – сказал поэт. Голубая кровь должна пролиться, чтобы красная кровь превратилась в золото. Вот почему Синяя Борода убивал своих жен. Кстати, по-французски «bleu» – и синий, и голубой. Синяя Борода – голубой цветок. А Ленин сказал: «Золотом мы будем мостить уборные». Лысенко – великий золотарь. Социалистический реализм – ars magna, великий герметизм. Человеческие экскременты – алхимическое золото. Наш человек испражняется золотом.

Ярлов поперхнулся и закашлялся. Мадам Литли только губами причмокнула, как она делала не раз, слушая Ярлова. Я вспомнил, что губами причмокивают вампиры, и по такому характерному чмоканью узнают друг друга. Пока мосье Жерло откашливался, я сказал:

– Действительно, вы читали Чудотворцева не совсем внимательно. У него есть эта проблематика, не спорю. Но для него золото – первичный Фаворский свет, преложение Святых Даров в Кровь и Плоть Божью. Золото выявляется или образуется, но не производится путем кровопролитных экспериментов. Правда, по Чудотворцеву, нужно произвести эти эксперименты, чтобы выявилась их тщетность. Вот что называет он оправданием зла, история зла-то. Чудотворцев указывал на совпадение древнееврейского «aor» (свет) и латинского «aurum» (золото). Вот Альфа и Омега, Первый и Последний, как говорится в Откровении Иоанна Богослова. Чудотворцев настаивал на том, что Иоанн Богослов не умер, что он среди нас… (Мадам Литли вздрогнула.) Это совпадение первичного света и конечного золота есть Miraculum Rei Unius, Чудо Единого, о котором говорит Изумрудная Скрижаль Гермеса Трисмегиста. Поэтому Чудотворцев вместе с Лейбницем и Лосским отвергал метемпсихоз, настаивая на вечной метаморфозе одного и того же человеческого существа, что Аристотель называл энтелехией. Вот почему душа не может переходить из тела в тело, у души не может быть разных тел. Каждое существо создано при сотворении мира как единство души и тела, так что душа всегда образует свойственное себе тело, в принципе одно и то же. Каждое живое существо наследует свои признаки от самого себя. Гуманист Ермолай Варвар (именно варвар-гуманист) обращался к дьяволу с мольбой открыть ему смысл слова «энтелехия», но это слово или понятно и без дьявола, или тем более непонятно с его помощью. Ермолай Варвар перевел слово «энтелехия» как «perfectihabies» (имеющие совершенство), но совершенство нельзя иметь: ты принадлежишь совершенству, а не совершенство тебе. Средний человек сам не знает, почему с таким извращенным интересом углубляется он в свою фиктивную родословную (родословные, как правило, подделаны). Он не смеет себе признаться, что ищет и не находит среди своих предков самого себя. Но на этом же основан и принцип наследственной легитимной монархии, чей великий родоначальник время от времени, через два-три поколения возвращается на престол. Так в образе убиенного императора Павла на русский престол возвращался Рюрик. Отсюда таинственные обстоятельства его рождения. Рюрик может вернуться на Русь в ближайшее время. Вот почему так больно жалят кое-кого упомянутые вами пчелы, его вестницы. Но истинным царем Святой Руси остается Иоанн Богослов, ставленник Царицы Небесной: он пребудет дондеже приду.

Пока я говорил, мадам Литли вся превратилась в слух. Водянистые глаза Ярлова по-змеиному застыли на мне с выражением тупой угрозы. Ярлов снял очки, неторопливо протер их и сказал:

– Собственно, я к вам по делу Вы не согласились бы уступить ПРАКСу ваш дом?

– Мой дом?

– Разумеется, на самых выгодных для вас условиях. Скажем, так: двухкомнатная квартира на Спиридоновке и полмиллиона долларов.

– Я не собираюсь продавать мой дом даже на таких условиях.

– А хотите замок в предгорьях ваших любимых Пиренеев и миллион долларов впридачу?

– Это ни с чем не сообразно. Зачем вам такая развалюха?

– Аграрная политика ПРАКСа заключается в том, чтобы приобрести как можно больше недвижимости на русской земле.

– Позвольте мне не поверить вам, но уверяю вас: в этом доме Чудотворцев не бывал.

– И мне позвольте вам не поверить. У нас другие сведения.

Я промолчал. Ярлов снова откашлялся, достал из внутреннего кармана продолговатый конверт и протянул его мне:

– Здесь три тысячи долларов, ваш гонорар за вашу блистательную рецензию в «Лицедее».

Я вежливо, но твердо отвел его руку:

– Благодарю вас. Я уже получил гонорар.

– Неправда. Всем известно, что «Лицедей» гонораров не платит. Поверьте мне, вы заработали эти деньги. Вашей репликой вы вывели «Троянову тропу» в современную жизнь, вернее, ввели современную жизнь в реторту, где мы надеемся получить золото православно-коммунистического будущего. Мы выводим будущее в реторте, моделируем поведение социальных и религиозных коллективов, а также отдельных особей. Вы участвуете в этом. Возьмите же ваш гонорар.

Я только головой покачал. Ярлов встал из-за стола и резко отодвинул кресло:

– Хорошо же. Мы найдем способ рассчитаться с вами. ПРАКС не привык оставаться в долгу. Федорыч!

В комнату шагнул мой двойник, как будто за дверью ждал. Он подал шубу сначала Ярлову, потом мадам Литли. Провожая гостей до калитки, я увидел, что Федорыч за рулем. Когда в очередной раз Клер передавала мне конверт с квартирной платой, в нем оказалось шестьсот долларов вместо трехсот. Я хотел вернуть мадам Литли лишние триста долларов, но она не появлялась десять месяцев, пока все три тысячи долларов не были выплачены.

Глава шестая
ДЕМОН

У ВАСИЛИЯ Евдокимовича Темлякова, зажиточного терского казака, было три дочери: Евфросинья, Аглая и Наталья. «Харигы», – обмолвился как-то заезжий семинарист. Сомнительно, чтобы Василий Евдокимович, коренной старообрядец, принадлежащий к Спасову Согласию, знал, кто такие хариты, но полностью исключить такого знания нельзя: стихийная, дикая осведомленность в святоотеческих писаниях, но также и в языческой философии, проникшей в эти писания, была распространена среди его свойственников. Достаточно сказать, что жена Василия Евдокия, урожденная Троянова, приходилась родной теткой Питириму Троянову, отличившемуся во время Балканской войны, награжденному тремя Георгиями, но, главное, вернувшемуся с Балкан проводником некой исконной казачьей веры. По слухам, он встретил там учителя или учителей (трудно сказать, кто они были: тайные богумилы или славянские суфии), они укрепили его в некоем родовом чаянье, хранимом в роду Трояновых. Трояновы тоже числили себя по Спасову Согласию, но, по словам Питирима, сама их фамилия происходила от имени Троян, обозначавшего Светлую Троицу. В нее входили Светбог, Святбог и Сватбог. Трояну противостоит Ятрон, Троян навыворот, темная троица, в которую входят Бледбог, Блядбог и Блудбог. Любопытно, что черная троица была представлена белым (Бледбог), а белое выступало в истории как черное. Напротив, Троян отличался красным цветом (Красное Солнышко). Приверженцы Трояна искони были красными, а приверженцы Ятрона – белыми. Во времени не происходило ничего, кроме борьбы красных с белыми. Отражалась она в вечности (на вечности), но об этом Питирим говорил неохотно. Зато он утверждал, что само имя Ятрон («я трон») означает притязание на вечную царскую власть. Ятрон – черный царь мира в трех лицах. Далее Питирим утверждал, что величайший из римских императоров Траян наречен именем «Троян». Просто в первом Риме акали, как акают в Риме Третьем. (Аканье – имперское, царственное произношение; произносить «а», когда пишется «о», значит исповедовать: Аз есмь Альфа и Омега, Первый и Последний.) Но, вообще говоря, имя императора происходит от города Троя, она же истинная колыбель всех трех Римов. Именно в Трое исповедовали истинную религию красного Трояна, за что Троя и была уничтожена белой гвардией Ятрона. Троянова тропа, упомянутая в «Слове о полку Игореве» – это, во-первых, тропа Светлой Троицы, во-вторых, тропа истинного Царя, и, в-третьих, троянская тропа, ведущая в Святое Царство. К этому Питирим вполголоса добавлял, что род Трояновых происходит от императора Трояна (будто бы где-то в тайнике у него хранилась даже родословная, которую, правда, кое-кто видел только мельком). Таким образом, Трояновы – истинные казаки (или козаки, опять-таки пример царственного оканья-аканья), они же троянцы царского рода, красное воинство Трояна.

У Темляковых тоже было свое родовое предание, хотя и не столь причудливое. В середине семнадцатого века они еще звались Темрюковыми, происходя по прямой линии от кабардинского князя Темрюка, чья дочь Мария Черкасская стала московской царицей: супругой Ивана Грозного. Темрюковы традиционно принадлежали к местной терско-кубанской, казацко-кавказской знати. Раскол произошел не только на Руси, но и в роду Темрюковых. Одна его ветвь приняла никонианство или, по крайней мере, не противодействовала ему и не только сохранила, но даже повысила свой социально-сословный статус. Темркжовы уже не только дослуживались до полковников, из них все чаще выдвигались атаманы. Столбовое дворянство Темрюковых безоговорочно признавалось всеми государевыми сановниками, вплоть до самого царя.

Но среди Темрюковых были и противники церковных новшеств, и, естественно, родовое процветание на них не распространялось. Власти предпочитали не замечать их родовитости, хотя они были того же происхождения, что и знатнейшие их сородичи. Дело кончилось тем, что в конце семнадцатого века полковой писарь допустил ошибку: Темрюкова записал Темляковым. Разумеется, описка могла быть и умышленной. Сама по себе фамилия Темляков только делала честь казаку, подчеркивая его неподдельный природный казачий корень. Темляк – особая тесьма с петлей на шашке, куда просовывается рука, чтобы вернее рубить. Бывали и орденские, наградные темляки, выдаваемые за доблесть. Так что казаку нечего было стыдиться фамилии Темляков. Но приняв эту фамилию или не сумев сохранить фамилию Темркжовы, старообрядцы Темляковы утратили дворянство, выпали из него. При этом ни Темркжовы, ни Темляковы не забыли своего родства. Кое-кто из Темрюковых стыдился своего отступничества от правой веры, и все они смутно чувствовали свою вину перед Темляковыми. Может быть, этим чувством родовой вины и объясняется то обстоятельство, что дворянский род Темрюковых постепенно падал в своем значении, а казачий род Темляковых, напротив, поднимался, ветвясь, плодясь и множась. Среди них росло число георгиевских кавалеров, а соответственно росло и их влияние на казачьем круге и во всем казачьем войске. С ними всерьез приходилось считаться и атаманам, и войсковым командирам, и правительственным чиновникам. К тому же все Темляковы отличались примерным трудолюбием, хорошо умели ладить с родной землею, обогащаясь и рыбными ловлями, и виноделием. Трудно было найти на Кубани Темлякова, который не принадлежал бы к зажиточнейшим казакам, чем Темляковы и довольствовались. Так и повелось. Темрюковы бесспорно принадлежали к высшему обществу, исподволь разоряясь и угасая, а Темляковы благоденствовали, кажется, нисколько не стремясь проникнуть в высшие сферы.

Впрочем, обе ветви старинного казачьего рода продолжали переплетаться одна с другой болезненно, подчас мучительно, но всегда прочно. И дело было не только в голосе крови и в общих семейных преданиях о своем былом родстве с московскими царями, чья династия то ли прекратилась, то ли затаилась, утратив право на престол. Вера не только разобщила Темрюковых с Темляковыми, но и продолжала их сближать. Среди Темрюковых всегда встречались тайные приверженцы старообрядчества, которое они, впрочем, нередко путали с мистическими учениями, имевшими хождение в высшем обществе. Такая путаница ужаснула бы любого старообрядческого уставщика, но кое-кому из Темрюковых она представлялась истинной духовной жизнью и благочестием. Не секрет, что в сознании родового начитанного интеллигента хлыстовщина до сих пор сближается со старообрядчеством, хотя оно не имеет ничего общего с хлыстовскими верованиями точно так же, как старообрядческие секты, основанные на строжайшей ортодоксии, не допускают никакого сближения с масонством и розенкрейцерством, к чему тяготеет скорее хлыстовщина, и с этой точки зрения старообрядческие толки никак не могут считаться сектантством.

Спасово Согласие предписывает своим приверженцам креститься и венчаться в православной церкви, что позволяет им внешне не отличаться от других православных. Мало кто догадывается, что за таким внешним церковничеством скрывается один из наиболее непримиримых старообрядческих толков: глухая нетовщина. Она глухая, потому что за богослужением староспасовцы поют не вслух, а про себя, так как по их учению благодати на земле не осталось, а богослужение вслух могут совершать лишь священники. Принимая в церкви таинства крещения и брака, староспасовцы гнушаются всеми остальными таинствами. Исповедуется каждый из них молча перед Стасовым образом, читая опять-таки про себя особое скитское покаяние. И Темляковы и Темрюковы (во всяком случае, некоторые из них) по-своему следовали этому непримиримому толку. Темляковы не скрывали своего старообрядчества, но и не подчеркивали его, что позволяло им подчас занимать видное положение в казачьем войске, а к высшим чинам они и сами не стремились. Что же касается Темрюковых, то они могли сохранять общение со своими родичами, а этим общением они, по-видимому, дорожили. Давно сложилась и свято соблюдалась Темляковыми традиция приглашать к себе в крестные Темрюковых. Это было вполне законно и прилично, поскольку крещение все равно совершалось в православной церкви.

И у младшей из сестер-харит Натальи Темляковой крестной матерью была Нина Герасимовна Темрюкова, в замужестве княгиня Арсеньева. Крестная мать и крестная дочь испытывали одна к другой более чем родственную привязанность, как говорится, надышаться друг дружкой не могли. Еще в церкви Нина Герасимовна что-то заметила, взглянув на свою малютку-крестницу, а потом вся родня уверилась: Наталья была больше похожа на свою крестную, чем на родную мать: точная ее копия, чуть ли не младший двойник. Когда Наталья подросла, оказалось, что они с княгиней одного роста, а поскольку Нина Герасимовна и в пятьдесят лет выглядела, как в тридцать, их нередко принимали за старшую и младшую сестру. Один дальний родственник, склонный к близорукости, счел их даже однажды сестрами-близнецами: обе стройные, темно-русые, сероглазые (у обеих серые глаза казались карими), тонкий профиль и точеный носик с горской горбинкой; обе они напоминали родовитых кабардинских красавиц. По-видимому, княгиня узнавала в своей крестнице самое себя и любовалась ею с любопытством, втайне перечитывая, вернее переживая свою собственную жизнь. Вот почему она буквально не спускала глаз с Натальи и не выносила разлуки с нею. Вот почему Наталья жила в княжеском доме, а на отцовском хуторе только гостила, хотя отец ее тоже души в ней не чаял. Однако и суровый казак Василий Евдокимович Темляков не отваживался надолго разлучить свою дочь с крестной матерью, хотя нередко роптал на княжеское воспитание, и ему было не по душе, что дочь растет барышней, а не казачкой. Было одно обстоятельство, которому пожилой казак не мог не подчиниться. Среди родни, включая Темляковых и Темрюковых, укоренился слух, будто обе они, и Нина Герасимовна, и Наталья, уродились в Марию Темрюковну, царицу московскую. Таинственное сходство сближало Нину Герасимовну с Натальей, хотя нередко между ними вспыхивали краткие, но бурные размолвки. Давало себя знать некое соперничество, как будто обе втайне спорили, которая из них настоящая Мария Темрюковна. При этом в доме Арсеньевых не только любовались маленькой Натальей, но и стремились нечто зашифровать в ее облике и нраве. Как это водится в аристократическом обществе, ей дали еще одно семейно-светское имя, называя ее не Nathalie, а другим экзотическим именем, заимствованным у Шатобриана, Атала. В романе Шатобриана это имя носила красавица индианка.

Маленькая Атала болтала по-французски, как по-русски, и, приезжая домой к родителям («на побывку», – ворчал Василий Евдокимович), никак не могла привыкнуть к тому, что батюшка с матушкой (так Василий Евдокимович приучал ее называть родителей) по-французски не говорят и не понимают. Между тем гувернантка приучила ее говорить о своих интимных нуждах только по-французски, и Наташа просто не умела говорить о некоторых вещах по-русски, что смущало ее мать и заставляло хмуриться отца. «Эх, девка, девка, за кого тебя замуж выдавать», – качал головой Василий Евдокимович, но и он не мог не любоваться дочерью, когда она лихо гарцевала перед ним в седле. Разумеется, всякая казачка усидела бы на лошади, но Наталья не просто ездила верхом, она именно гарцевала, переняв это искусство опять-таки от Нины Герасимовны, и Василий Евдокимович, бравший не раз призы за джигитовку, не мог не восхищаться наездничеством дочери, хотя и ворчал вслух, что не девичье это дело. У него в голове не укладывалось, что Наталья, воспитанная как барышня, – при этом отнюдь не белоручка (правда, руки у нее были белее некуда, но из барственных ручек не валилась никакая работа: Наталья могла жать пшеницу целыми днями, мастерски владея серпом, доила коров и на славу стряпала казачьи блюда). Но во всем этом чувствовалось не прилежание домовитой крестьянки, а прихоть причудницы-барышни, дескать, хочу жну, хочу на коне скачу, хочу на фортепьянах играю. Василий Евдокимович не мог скрыть глухого раздражения, но не восхищаться красавицей дочерью тоже не мог. Честно говоря, он сам не знал, чего он хочет от Натальи, и потому не особенно задерживал дочь у себя на хуторе. И Атала снова скакала по горным дорогам то вровень с Ниной Герасимовной, то вдруг обгоняя ее, так что встревоженная крестная не без труда настигала ее где-нибудь над головокружительной крутизной. Никто не знал, о чем всадницы беседуют во время своих долгих прогулок, но то были беседы задушевные, хотя и не безоблачные, так как обе были вспыльчивы, нередко ссорились, но жить одна без другой не могли. Словом, Наталья Темлякова в юности напоминала княжну Джаваху, хотя она могла быть скорее героиней, чем читательницей романов, написанных Чарской.

Была еще одна причина, по которой Василий Евдокимович не решался разлучить свою дочь с ее крестной матерью. Княгиня почиталась негласно, но непреложно среди староспасовцев. В ней видели то ли начетчицу, то ли даже подвижницу, в особенности после того, как она овдовела, отправив своих сыновей в кадетский корпус. Молодая вдова наотрез отказывалась от замужества, что окружало ее неким таинственным ореолом не только в светском обществе, но и среди казачества, так что пребывание девицы у нее в доме было весьма почетным, приравнивалось к воспитанию в скиту. И действительно, Нина Герасимовна не только не отвращала свою питомицу от Спасова Согласия, но, напротив, сама посвящала ее во все правила древлего благочестия и настаивала на их неукоснительном исполнении. Она приучила свою питомицу творить умную молитву и каждый день читать перед Спасовым образом скитское покаяние. Наталья училась читать одновременно по-французски и по-славянски, по Фенелону и по Псалтырю. В библиотеке княгини, кроме святоотеческих трудов, было много старообрядческих писаний, иногда напечатанных, чаще воспроизведенных от руки, и Наталья вскоре приучилась к уставу и полууставу. Василий Евдокимович тоже собирал подобные книги, почитывая их на досуге, и диву давался, до чего охоча до них малолетняя Наталья. Это усугубляло его благоговение перед кумонькой-княгиней, как он называл Нину Герасимовну, но усиливало также его опасения, не отвратила бы она свою крестницу от замужества, на что он согласиться никак не желал, но и возражать не мог, будучи тверд в своей вере. А пока он удовлетворенно наблюдал, что его дочка не читает никаких «романов» или песенников, а сосредоточенно вглядывается в добротные древние буквы. Василий Евдокимович побаивался, правда, не испортила бы она себе глаза таким чтением, но не мог скрыть удовольствия, когда она читала ему жития святых вслух не хуже завзятой уставщицы.

Русские книги попали в поле зрения Натальи сравнительно поздно и, надо сказать, разочаровали ее. Из них она облюбовала для себя только «Историю государства Российского» Карамзина. Все остальное она откладывала в сторону, едва прочитав несколько страниц. Слог новейших русских книг ей казался легковесным по сравнению со славянским и топорным по сравнению с французским. Нина Герасимовна насторожилась, увидев, что ее воспитанница пренебрегает не только Лажечниковым, но и Тургеневым. Она совсем было перестала читать беллетристику, когда узнала, что в романах «про неправду все написано», как говорил Смердяков. Наталья никак не могла понять, зачем ей читать всякие выдумки. Нина Герасимовна не сумела переубедить ее, объясняя, что такое реализм в литературе. Наталья оставалась при своем мнении. В книгах она ценила только глубину мысли и красоту слога, не находя ни того ни другого в сочинениях своих русских современников. Неожиданно она обрела, впрочем, русского автора по себе. Этим автором оказался Лермонтов.

Конечно, Наталья не могла не прочитать своего в строках «Я, Матерь Божия, ныне с молитвою пред Твоим образом, ярким сиянием». Она повторяла про себя вместе со скитским покаянием строки «Казачьей колыбельной»:

Дам тебе я на дорогу
Образок святой;
Ты его, моляся Богу,
Ставь перед собой.

Сохранился рассказ Чудотворцева о том, как мать читала ему эти строки; сохранился и образок, подаренный ею. Уже слепой, Чудотворцев действительно ставил его перед собой. Но особенно поразило Наталью «из пламя и света рожденное слово». Это слово стало символом ее веры. Только такого слова она и искала в книгах. Ее интересовало одно: исповедание веры. Только этого она ждала и требовала от любого автора, а когда она такого исповедания не находила, то навсегда закрывала книгу, не понимая, зачем ее читать. Но Лермонтов вел ее, вернее, влек дальше, и Наталья шла за ним в мир иной, как его предок Томас Лермонт шел в страну фей следом за белым оленем. Очень рано на этом странном пути Наталья повстречала Демона.

Однажды во время верховой прогулки восьмилетняя Наталья (она твердо сидела в седле с пяти лет) спросила свою крестную, неужели Демон тоже выдуман, как, например, Дед Мороз. Нина Герасимовна натянула поводья, задерживая иноходь своей лошади (Наталья вынуждена была последовать ее примеру) и махнула рукой в сторону ближайшего поворота (горная тропа изобиловала ими): «А он вон там стоит; он всегда там, где его называют; только не всегда он виден». Впоследствии Нина Герасимовна уверяла девочку что пошутила тогда, но та молча хмурилась в ответ. «А теперь вы разве не шутите, Нина Герасимовна?» – парировала она однажды. (Ниной Герасимовной она называла княгиню разве что на людях и во время размолвок, обычно называя ее наедине матушкой.) И Нина Герасимовна сама нахмуривалась, почувствовав, что ее крестница обиделась.

Прошло три или четыре года, и Наталья спросила свою крестную опять-таки на верховой прогулке:

– Как вы думаете, матушка, не напрасно ли Тамара отреклась от Демона? Он же говорил:

Хочу я с небом примириться,
Хочу любить, хочу молиться,
Хочу я веровать добру…

Разве он неправду говорил?

– А что он дальше говорит, ты не помнишь? – ответила княгиня, на этот раз отпуская поводья:

Оставь же прежние желанья
И жалкий свет его судьбе:
Пучину гордого познанья
Взамен открою я тебе.

Тебе пора уже знать, девочка, кто открывает нам «пучину гордого познанья».

– Вы хотите сказать «диавол», матушка, – немедленно откликнулась Наталья, не отставая от своей крестной, уже пустившей лошадь в галоп, как будто всадница старалась ускакать от очередного вопроса. – Но разве диавол пал не оттого, что его мало любили? Разве вы не помните, «когда в жилище света блистал он, чистый херувим… когда он верил и любил, счастливый первенец творенья»? Он-то любил, а его никто не любил, вот он и пал, и «сеял зло без наслажденья».

– Диавол – враг душ человеческих, – только и могла ответить княгиня на всем скаку. Но Наталья не отставала от нее.

– Пусть враг, но разве не заповедал нам Спаситель любить врагов своих? Как же я должна любить такого врага, если он к тому же так прекрасен?

– Откуда ты знаешь, как он прекрасен? – Княгиня резко остановила лошадь.

– А разве вы не показали мне его прошлый раз вон там? – И Наталья указала на тот же самый поворот, перед которым когда-то спросила свою крестную, неужели Демон выдуман. Так или иначе, они обе вновь оказались перед этим поворотом, и, потупившись, как виноватая, княгиня молча направила свою лошадь в сторону дома. И воспитаннице не оставалось ничего другого, кроме как последовать за ней.

В своей библиотеке Нина Герасимовна переворошила множество книг, пытаясь найти ответ на вопрос, не может ли дьявол спастись любовью. Подбор книг свидетельствовал о том, что подобным вопросом задавалась она сама и кто знает, может быть, с юных лет ни о чем другом не думала. От отцов Церкви Нина Герасимовна в который раз перешла к сочинениям гностиков. Еретических сочинений было в ее библиотеке больше, чем приличествовало бы ревнительнице древлего благочестия. У поздних гностиков, особенно в их двусмысленных поэтических гимнах Нина Герасимовна находила упоминание или заклинание Девы, которая способна спасти Люцифера-Денницу, вернув его в плерому, в полноту божества. Правда, эта Дева – не просто дева, а падшая София Премудрость, и, спасая Денницу, она спасается сама. Читая загадочно-пламенные строки поэта-гностика в сглаженном, элегантном французском переводе и вопреки переводу улавливая в них некий тайный смысл, Нина Герасимовна поймала себя на том, что краснеет, нечто припомнив. Она отложила книгу, взялась за другую, но то, что она прочла в ней, было не менее соблазнительно. Автор повествовал о том, как Христос пролил слезу, услышав о смерти Лазаря (что подтверждается Евангелием от Иоанна). Из этой слезы был сотворен ангел по имени Элоа, чувствующий себя девой. Дева Элоа влюбляется в Люцифера и надеется вернуть падшего ангела Богу своею любовью. Далее источники расходятся. Поэт-романтик воспел дерзновенно-счастливую чувственную любовь Элоа к Сатане, но восточное предание говорит иное. Сатана не мог добиться от Элоа того, чего он желал, и русский поэт вложит в его уста презрительные слова: «Бесполых жриц любви не нужно Сатане». Правда, Константин Константинович Случевский напишет свою поэму уже после разговора крестной дочери с крестной матерью, но В.Я. Брюсов скажет по поводу «Элоа»: «Да! Это не Лермонтов», противопоставляя поэму Случевского слишком целомудренному «Демону», а Чудотворцев уделит «Элоа» пристальнейшее внимание в своем «Оправдании зла».

Дня через три в сумерках Нина Герасимовна торжественно пригласила свою крестницу в библиотеку где горела неугасимая лампада перед Стасовым ликом и где обе они, каждая про себя, читали скитское покаяние. Нина Герасимовна изложила Наталье свои аргументы против любви к дьяволу. Дьявол – дух ненависти и лжи, потому он желает вызывать ненависть даже к самому себе. Дьявольская ненависть не допускает любви, будь то даже любовь к самому дьяволу; из ненависти враг человеческих душ допускает лишь солидарность в ненависти. (Нина Герасимовна так и выразилась по-французски «la solidarité, dans l'haine».) Душу Сатане продают, руководствуясь этой преступной солидарностью, а отнюдь не любовью к нему, ибо для Сатаны любовь – наихудшее оскорбление и мука. Иными словами, любить Сатану есть нечто худшее для него, чем ненавидеть его (le pire pour lui que l'aimer). Нина Герасимовна сделала многозначительную паузу. «Не лучше ли в таком случае любить Сатану, если любовь для него – наихудшее?» – вежливо вставила Наталья. Нина Герасимовна осведомилась, что же это за любовь, намеренно причиняющая страданья любимому. Наталья, глядя княгине прямо в глаза, попросила позволения узнать, почему княгиня так ревностно или ревниво (по-французски это одно и то же слово «jaloux») оберегает Сатану от страданий, которые может ему, не дай Бог, причинить любовь. При этом вопросе Нина Герасимовна явно смутилась и переменила тему. Расставшись со своей крестницей, она тщательно записала этот разговор. Пожелтевшие листки сохранились у ее внука, моего крестного князя Кеши, и тот показал мне их, узнав, что я занимаюсь Чудотворцевым.

Впрочем, юная крестница княгини сама писала кое-что. Княгиня давно уже была озабочена ее дальнейшим образованием. Атала получила воспитание сугубо аристократическое, но ее нельзя было отдать, скажем, в институт благородных девиц, поскольку невозможно было документально подтвердить ее дворянское происхождение, а отдать свою крестницу в пансион попроще категорически отказывалась Нина Герасимовна. Василий Евдокимович хотел думать, что княгиня противится этому, опасаясь, как бы Наталью не отвратили там от святоотеческой веры и казачьего образа жизни, но, скорее всего, Нина Герасимовна просто не хотела расстаться со своим alter ego, не могла отказать себе в том, чтобы изо дня в день глядеться в свое ходячее, скачущее на коне зеркало, где к тому же она видела себя молодой или даже юной, так что привязанность княгини к Наталье не лишена была своеобразного женского эгоизма, окрашенного при этом изрядной долей ревности Бог знает к кому. Так что Наталье приходилось довольствоваться в княжеском доме домашним образованием. Уроки российской истории и словесности давал ей приходящий учитель из бывших семинаристов (не тот ли, который назвал трех дочерей Василия Темлякова харитами?). Однажды Наталья представила своему учителю сочинение по «Демону» Лермонтова. Сочинение, написанное порывистым девичьим почерком, растянулось десятка на два страниц. Учитель тщательно прочитал его, выправил орфографические ошибки (Наталья была не в ладах с буквой «ять»), подчеркнул галлицизмы (чувствовалось, что некоторые свои мысли барышня переводит с французского), покачал головой и предложил сочинение Натальи вниманию княгини. Та в свою очередь прочла его и не знала, что сказать своей крестнице. Наталья, несомненно, отдала должное причудливой библиотеке своей крестной матери. В сущности, она написала небольшой трактат о демонах и демоническом в мировой культуре. Наталья начинала с того, что великим демоном Сократ называл не кого-нибудь, а самого Эрота. (Наталья замечала при этом вскользь, что ранние христианские авторы называли Божественным Эросом Христа.) Свой особый демон был и у самого Сократа, и ссылки на этого демона до известной степени обусловили смертный приговор, вынесенный Сократу. Его, как известно, и обвиняли в том, что он вводит новых богов, а кто же такой свой личный демон, если не один из этих новых богов? Далее Наталья подробно останавливалась на высказываниях Гёте о демонах и демоническом, которому особенно подвержены, по его мнению, музыканты, в частности Моцарт. Гёте явно связывал творческую стихию в человеке с демоническими влияниями. В этом Гёте не далек от мусульманской традиции, связывающей поэтическое вдохновение с воздействием джиннов, а кто такие джинны, если не демоны? По преданию, Мухаммед, встретив поэта Зухайра, воскликнул: «Да сохранит меня Аллах от сидящего в нем джинна!» В то же время демоны могут сближаться и с ангелами. Так, в «Антонии и Клеопатре» Шекспира прорицатель сперва говорит о демоне, потом об ангеле Марка Антония чуть ли не в одном и том же стихе, очевидно имея в виду одну и ту же силу. (Наталья не отказала себе в удовольствии сослаться на шекспировский оригинал: Act II, scene III.) Согласитесь (обращалась Наталья к своему учителю, а может быть, не только к нему), – такое сближение демона с ангелом почти в духе Лермонтова, ибо кто такой лермонтовский Демон, если не ангел: «…блистал он, чистый херувим». Допустим, Люцифер – тоже падший ангел, но не примечательно ли, что Демон Лермонтова пока еще не в аду:

То не был ада дух ужасный,
Порочный мученик – о нет!
Он был похож на вечер ясный:
Ни день, ни ночь, – ни мрак, ни свет.

Итак, Демон – вовсе не князь тьмы, он похож на вечер ясный и не принадлежит ни мраку, ни свету (Интересно, подозревала ли Наталья, что она в этом затрагивает манихейскую проблематику своего двоюродного брата Питирима, заранее полемизируя с ним?) Любопытно, что в ад Демон может попасть лишь вместе с Тамарой, вернее, туда попадет Тамара за свою любовь к Демону, а Демон готов ей сопутствовать как верный возлюбленный. «А наказанье, муки ада?» – робко спрашивает Тамара. «Так что ж? Ты будешь там со мной», – решительно обещает Демон, но происходит как раз обратное: Тамара уступает любви Демона и попадает в рай: «Она страдала и любила – и рай открылся для любви!» («Любви к кому?» – иронически вставляла Атала, напоминая таким вопросом Марину Цветаеву. Кстати, «Марина» – точная анаграмма имени «Ариман», вестернизированная форма персидского имени Ангро-Манью, он же и есть князь тьмы. Как не покончить самоубийством, когда прочтешь свое имя таким образом?) Итак, Тамара, возлюбленная Демона, в раю, а Демон «один, как прежде, во вселенной без упованья, без любви». Итак, Тамара в раю ценой любви… и ценой измены, а Демон был готов последовать за ней даже в ад. Атала заканчивала свое сочинение гностической легендой. (Впоследствии к ней обратится Мережковский, когда будет писать о Лермонтове.) Прежде всех времен, когда Денница восстал против Бога, одни ангелы остались верны Богу, другие предались Деннице. Одни в раю, другие в аду. Но были и такие, кто не присоединился ни к Богу, ни к дьяволу Эти ангелы заселили мир. Они люди или демоны, что одно и то же. Им предоставлена возможность сделать выбор между тьмой и светом. Вот почему Демон «ни день, ни ночь, – ни мрак, ни свет». Тамара могла спастись только вместе с ним, и неизвестно еще, не обернется ли для нее рай адом.

Нина Герасимовна могла бы счесть это сочинение романтическим бредом экзальтированной девицы, но она прочитала, задумалась и, кажется, что-то вспомнила. С тех пор на верховых прогулках крестной и крестницы начало твориться что-то странное. Время от времени княгиня позволяла себе даже, по выражению того же Лермонтова, оскорбить свою лошадь ударом хлыста, чтобы первой доскакать до заветного поворота, где она когда-то обещала своей крестнице явление Демона. Можно было подумать, что крестная мать стремится оградить свою крестницу от соблазнительной встречи, но не норовила ли она встретиться с Демоном сама, первая, как ей уже случалось? Вероятно, Атала так и думала. Она тоже прибегала к хлысту, чтобы не отстать от княгини, и нередко вырывалась вперед, рискуя сорваться в пропасть. За поворотом обе они вдруг резко останавливались, и каждая ревниво вглядывалась в разгоряченное лицо другой, как бы ища на устах и ланитах соперницы следов чего-то. Любопытно, что эти дикие скачки изнуряли скорее младшую, чем старшую. Горничная стала докладывать барыне, что барышня не спят по ночам, все свечку жгут, а заснув, страшно взвизгивают или болезненно стонут. Нина Герасимовна пыталась расспрашивать свою крестницу, здорова ли она, но Наталья или ничего не отвечала, или односложно отнекивалась. Она только вспыхивала, когда заходила речь о том, чтобы показаться врачу, и категорически заявляла, что совершенно здорова. Тем не менее княгиня решила все-таки пригласить врача к обеду, предупредив его, в чем дело. За обедом опытный доктор долго присматривался к Наталье, а оставшись наедине с княгиней, осведомился, сколько барышне лет. «Семнадцать», – ответила княгиня. «Что ж вы хотите, – улыбнулся доктор, – замуж пора, хоть это и не принято так рано в вашем кругу. Горская кровь играет. Сами понимаете…» И княгиня вспыхнула не хуже своей крестницы, приняв последние слова проницательного доктора на свой счет.

Между тем здоровье Натальи ухудшалось на глазах. Она буквально таяла, как свечка. Горничная докладывала барыне, что барышня не только не спит по ночам, не просто стонет во сне, а часами рыдает, да так, что в соседней комнате уснуть невозможно. И княгиня снова попыталась вызвать Наталью на откровенный разговор. «Зачем ты скрываешь от меня, доченька, что тебе неможется?» – спросила княгиня, положив руку на пылающий лоб крестницы. Та только пожаловалась на душный вечер. «А по ночам тебе каково?» – настаивала княгиня. Наталья потупилась. «Почему бы просто не сказать: меня терзает дух лукавый?» – вполголоса знахарской скороговоркой произнесла крестная. И Наталья закрыла лицо руками.

На другой день Нина Герасимовна стала собираться в дорогу. Она давно намеревалась посетить некоторые монастыри, в их числе старообрядческие скиты, и предложила своей крестнице ехать с ней. Наталья тотчас же согласилась. Известно, что их путешествие продолжалось несколько месяцев. Не сохранилось никаких сведений о том, где они побывали за это время. Наконец они приехали в один из последних скитов, сохранившихся близ озера Светлый Яр прямо-таки на пороге невидимого града Китежа. В этом скиту Нина Герасимовна со своей крестницей задержались недолго, а когда княгиня все-таки засобиралась домой, Наталья выразила желание остаться в скиту.

Нина Герасимовна не знала, что и подумать. Сначала она предположила, что это очередная попытка подражать лермонтовской Тамаре: «Пусть примет сумрачная келья, как гроб, заранее меня». Но нельзя было не заметить, что здоровье ее крестницы заметно поправилось в скиту, и непривычный суровый климат не только не повредил ей, но, напротив, кажется, вылечил ее. Прекратились ночные взвизги, всхлипывания и рыданья. Наталья отходила ко сну и вставала на ранние богослужения вместе с другими сестрами. Она даже работала то на скотном дворе, то на кухне, куда игуменья пошлет, словом, так вжилась в скитский устав, что Нина Герасимовна предположила, не собирается ли она в монахини, но игуменья мать Агриппина разуверила ее. Дескать, пусть поживет, сживется со святыней, вреда от этого не будет. «И из нашего скита замуж выходят, еще как выходят, – убеждала княгиню игуменья. – Званья она у вас не дворянского, хоть воспитана по-благородному, а к нам женихи приезжают весьма богатые и образованные, поскольку мы в моду входим, не говоря уже о спасении души. Теперь и купцы не прежние. Всего попробовали, а нынче в народ пошли. Им теперь старину подавай. Кто книгами нашими интересуется, кто иконами, а кто красавицами. Глядишь, и до такой красоты охотник выищется. Поезжай, княгинюшка, спокойно домой, а Наталья пусть у нас поживет, худому не научим». И княгиня отбыла по первому санному пути к себе в Екатеринодар, а Наталья осталась в скиту.

Более всего Нина Герасимовна опасалась, как посмотрит Василий Евдокимович на монастырские наклонности дочери. Тот действительно нахмурился, но промолчал. У казаков-старообрядцев не было обычая посылать дочерей на воспитание в скиты, но Василий Евдокимович уже примирился с тем, что Наталья – отрезанный ломоть. Авось крестная ей зла не пожелает. В глубине души Василий Евдокимович не имел ничего против того, чтобы одна из его дочерей пошла в монастырь, конечно, лучше бы после замужества, если овдовеет, не дай Бог. Обе старшие хариты были уже просватаны, а у Натальи все не как у людей. Одна мысль поразила Василия Евдокимовича: ведь эдак он больше никогда не увидит Наталью. Что, если она больше не приедет на Кубань, не ехать же ему куда-то за Волгу, хозяйство не отпустит. И он действительно больше никогда не увидел Наталью. Прошла зима, и княгиня получила письмо от игуменьи Агриппины. Как только растаял снег, Наталья пропала, ушла из монастыря, никому не сказавшись.

Нина Герасимовна не отважилась известить об этом Василия Евдокимовича. Она наскоро собралась и уехала будто бы за Натальей. В скит она попала лишь через месяц: в тот год особенно бурно разлились реки, и потаенные старообрядческие пути сделались непроезжими. Когда Нина Герасимовна ворвалась наконец в келью игуменьи, та не отвечала, пока княгиня не сотворила положенные метания и не приняла благословения. Потом игуменья спокойно сказала, что узелок развязывается и о беглянке имеются сведения. С этими словами она протянула Нине Герасимовне письмецо, написанное, как водится у старообрядцев, тайнописью или тарабарской грамотой. Княгиня не умела читать ее, и, снисходительно улыбнувшись, мать Агриппина сама бегло прочла ей письмо. Писал игуменье некий Зотик и сообщал, что Наталья в Петербурге и за ней присматривают, как было велено. «Остальное до вас не касаемо», – тихо улыбнулась игуменья, убирая письмо в свой кипарисовый ларец. Как только Наталья сбежала, были задействованы все налаженные старообрядческие узы, узлы и узелки связи, чему не мешала никакая распутица: даже через болота, непролазные по весне, по особым гатям и тропам доходил срочный скитский «стафет». Через несколько дней выяснилось, что Наталья благополучно добралась до Москвы, где взяла билет на Петербург. Зотик писал уже из Петербурга. Он сообщал адрес меблированных комнат, где остановилась беглянка. По его сведениям, Наталья была вполне здорова, искала себе работы и нашла ее: давала уроки французского языка в купеческих семьях, по-видимому, не без участия Зотика, о чем Наталья не должна была знать. Княгиня возмутилась, как же девушку не уберегли, не удержали ее, не вернули, коли известно, где она находится. Игуменья только головой покачала: «Не маленькая, чай, девица взрослая, образованная, умница-разумница, знает, что делает. Перемелется, мука будет». Игуменья говорила все с той же тихой улыбкой, и трудно было понять, что слышится в ее речах: утонченная иноческая ирония над мирскими страстями или своего рода сочувствие, то ли вообще к любому бегуну, то ли именно к данной своенравной девице. (Не была ли сама игуменья из таких? Кто знает, не предвидела ли она, что через три десятка лет Наталья вернется в скит, и сама станет игуменьей, а при большевиках уйдет со своими подначальными сестрами в дремучую сибирскую тайгу, где пропадет без вести?) Когда княгиня ревниво спросила, не сбежала ли Наталья с кем-нибудь или к кому-нибудь, игуменья вновь головой покачала. Зотик извещал, что Наталья живет одна, блюдет себя строжайшим образом, ни в каких любовных шашнях не замечена. Тем более насторожилась княгиня. Она заподозрила в загадочном поведении Натальи не просто участие, но соучастие старообрядцев, некие тайные их происки, о которых всегда ходило столько слухов. Не предназначалась ли Наталья, свободно говорящая по-французски, для некоего старообрядческого посольства или подрывных козней? Княгиня не осмелилась высказать вслух этих подозрений, но игуменья прочла их как в открытой книге. «Самой бы тебе в Питер съездить, – предложила она княгине вдруг. – Сама во всем и убедишься. Адресок я дам тебе».

И дней через десять княгиня была уже в Петербурге, где остановилась в недорогой гостинице. Она полагала, что игуменья дает ей адресок меблированных комнат, где живет Наталья, а попала она в скорняжную мастерскую Зотика. Зотик оказался фигурой неоднозначной: приземистый коренастый мужичок с окладистой бородой, но, приглядевшись, можно было убедиться, что борода у него ухоженная, да и сам мужичок себе на уме, политичный, а главное, знает, как обходиться не просто с барынями, но и со светскими дамами. Он вызвался сам проводить княгиню, но только издали показал дом, где квартирует Наталья. Наталья не должна была знать о том, что она под присмотром. «Вы не сомневайтесь, они дома-с», – заверил княгиню предупредительный провожатый, прощаясь с нею. На лестнице изрядно пованивало. Княгиня поднялась на третий этаж и неуверенно постучалась в дверь. «Кто там? Войдите», – отозвался девичий голос.

Наталья, кажется, ничуть не удивилась, когда порог ее комнаты переступила Нина Герасимовна. Княгиня втайне от самой себя готовилась к экзальтированной сцене встречи, но такой сцены не последовало. Княгиню поразила подчеркнутая сдержанная угловатость ее воспитанницы, раньше ей совсем не свойственная. Наталья категорически отрицала самый факт своего бегства. «Просто уехала, и все», – с наигранной твердостью сказала она, хотя в ее голосе что-то при этом дрогнуло. Наталья заверила Нину Герасимовну, что непременно сама написала бы ей и отцу не сегодня, так завтра, просто хотела большей определенности в своем положении. «А то первое время писать еще было не о чем», – спокойно присовокупила она. Впрочем, у княгини было немало оснований принять сдержанность Натальи за настороженность. Наталья так и не спросила княгиню, откуда та узнала ее петербургский адрес. (Любопытно, что буквально через несколько дней она этот адрес переменила.)

Княгиня не могла не спросить свою воспитанницу, чем вызван ее отъезд, и Наталья просто ответила, что приехала в Петербург учиться. «Так и передайте тятеньке», – добавила она, и в речи ее прорвался характерный говорок казачьей девки. На дальнейшие вопросы Наталья ответила, что ей надоело быть дармоедкой-захребетницей, которая с жиру бесится, и что она бесповоротно избрала для себя путь разумного труда. «Где же ты собираешься учиться?» – беспомощно спросила княгиня. Наталья с такой же простотой ответила, что хочет выучиться на акушерку. Княгиня была ошеломлена и шокирована натуралистической прямотой подобного ответа. «А изящная словесность? А философия? А музыка?» – пролепетала она. Наталья отрезала, что все это предназначено для развлечения сытых и богатых паразитов. Княгиня взглянула на книги, аккуратно расставленные в Натальиной комнате, и еще больше удивилась. Это были исключительно книги по естественным наукам и по медицине, все книги на французском и на немецком языках, только на столе перед Натальей лежала статья Писарева под названием «Мыслящий пролетариат». Нина Герасимовна никогда не читала Писарева, но кое-что о нем слышала и не удержалась от вопроса, неужели Наталья, следуя заветам Писарева, навсегда откажется от чтения Пушкина. В ответ Наталья разразилась негодующей филиппикой против эластических слов, которые сами по себе не имеют никакого определенного смысла. Нина Герасимовна догадалась, что Наталья цитирует Писарева, но все равно вздрогнула, когда ее воспитанница назвала Пушкина «возвышенным кретином». А Наталья с отвращением повторяла:

Душе противны вы, как гробы.
Для вашей глупости и злобы
Имели вы до сей поры
Бичи, темницы, топоры;
– Довольно с вас, рабов безумных! —

и рекомендовала выгравировать это невероятное пятистишие золотыми буквами на подножии того монумента, который благодарная Россия, без сомнения, воздвигнет из своих трудовых копеек своему величайшему поэту. Но были у Натальи и свои наболевшие аргументы против Пушкина. Она развенчивала Пушкина за то, что он злостно исказил, опошлил стих Ефрема Сирина «Господи, владыка живота моего». У Пушкина «владыка дней моих», как будто речь идет о барине, владеющем днями своего крепостного человека, каковым и был Пушкин со своей дворянской спесью (разве слова «дворянин», «дворовый» и «придворный» происходят не от одного корня в русском языке?). А какова снисходительная, сибаритствующая спесь в стихах:

Но ни одна из них меня не умиляет,
Как та, которую священник повторяет
Во дни печальные Великого поста;
Все чаще мне она приходит на уста.

Поистине это гастрономическое благоговение, как будто вместо множества божественных молитв клубный гастроном изволит дегустировать разные яства, постные и скоромные. (Нина Герасимовна вспомнила, что ее крестница и прежде недолюбливала Пушкина. Словесник-семинарист, помнится, показывал ей Натальино сочинение, где едва ли не в тех же выражениях сопоставлялось стихотворение Пушкина «Отцы-пустынники и жены непорочны» с церковным стихом Ефрема Сирина.) Наталья отвергла Пушкина во имя исконного древлеправославного благолепия, на котором была воспитана. (Недаром еще Ломоносов писал о пользе книг церковных.) Старообрядческая кровь вопияла против обмирщения церковного слова, в чем другие могли видеть пушкинский ренессанс или возрожденчество. В Натальиных выпадах против Пушкина шестидесятническая писаревщина причудливо сочеталась с интонациями и духом старообрядческой начетчицы, которой Наталья почти уже стала в скиту Наталья гордо называла себя нигилисткой, но в таком случае первыми, исконными нигилистами на Руси были старообрядцы, и если бы Аввакум прочитал Пушкина, он написал бы что-нибудь подобное тому, что написал Писарев. В Аввакуме угадывается Писарев, но и в Писареве говорил Аввакум.

Нине Герасимовне было больно осознавать: Наталья взбунтовалась против Пушкина, чтобы порвать с пушкинской изысканной культурой, а вернее, с ней, с княгиней. Строптивая Темрюковна, злая раскольница, не пожелала быть ее двойником, ходячим зеркалом, решила жить по-своему, как самой княгине не удавалось. И опять в душе Нины Герасимовны шевельнулась ревность. «А как же он, как же Демон?» – прошептала она. Наталья неприступно молчала, будто не слышала. «Ав Бога-то… в Бога ты еще веруешь?» – пролепетала Нина Герасимовна. Наталья все еще молчала. Нина Герасимовна подняла глаза и в углу над книжной полкой увидела старинную икону Божьей Матери. Этой иконой она в свое время благословила свою крестную дочь, наказав никогда с ней не расставаться. «Дам тебе я на дорогу образок святой», – прошептала княгиня. Наталья молча поцеловала ей руку. «В деньгах-то ты не нуждаешься?» – спросила княгиня, направляясь к дверям. «Не беспокойтесь, матушка. Я не нуждаюсь. Я заработаю», – твердо ответила Наталья.

Вряд ли можно предположить, что уже в это время Наталья давала уроки Демьяну Чудотворцеву. По всей вероятности, их знакомство состоялось несколько позже, во всяком случае уже после отъезда Нины Герасимовны. Нигилизм обязывал Наталью отрицать искусство, в чем его предписания опять-таки совпадали со старообрядческими, так что Наталья со спокойной совестью могла предпочитать анатомический театр театру драматическому или тем более оперному. Но занятия на курсах не позволяли Наталье жить в строгом затворе. Она не могла не общаться со своими нынешними единомышленниками или единоверцами, а те вовлекали ее в свои кружки. Правда, ни друзей, ни подруг у Натальи так и не появилось, и на собраниях кружков она по большей части сидела молча, хотя предполагалось, что она вот-вот выступит с докладом о стихийном социализме казачьего быта. Тем охотнее Наталья выполняла другие поручения: разносила литературу, переводила заметки из французских газет (эти анонимные переводы распространялись среди петербургских мастеровых; так, между прочим, среди них курсировала информация, вернее, легенда о Парижской коммуне). Но особенно охотно Наталья посещала больных. В таких посещениях обнаруживались сильные стороны ее натуры. Давало себя знать и казачье воспитание, полученное в раннем детстве. Никакое дело не валилось у нее из рук. Всегда собранная, немногословная, она действительно умела помочь и утешить. Очевидно было, что в этом ее призвание, и ничем другим она не собиралась заниматься всю жизнь. (Не это ли оценила мать Агриппина в скиту, поверив в Наталью раз навсегда?) Но однажды к Наталье обратились с необычным поручением. Руководство акушерских курсов попросило ее вручить букет певцу Демьяну Чудотворцеву, дававшему в Павловске благотворительный концерт в пользу нуждающихся курсисток.

Как известно, сама Наталья себя к нуждающимся не причисляла, не просила и не приняла бы помощи ни от кого. В крайнем случае она устроилась бы сиделкой в какую-нибудь больницу, но пока она успешно кормилась уроками французского языка, спрос на которые возрастал. Но не будучи нуждающейся сама, Наталья хорошо знала, как нуждаются ее подруги из бедных мещанских или даже из крестьянских семей. Наталья была уверена: они-то и станут акушерками, они-то и будут работать там, где вместо акушерок безграмотные, правда, иногда очень опытные повивальные бабки. Поэтому Наталья сразу, хотя и не без смущения согласилась и, только уже выйдя на улицу, вспомнила, что ей не в чем пойти на концерт, где, вероятно, соберется светское общество. Лиловое платье стоило Наталье всех ее сбережений, а уже надевая его, Наталья подумала, что платье светской дамы тоже не совсем вяжется с целями благотворительного концерта. Но было уже поздно. Наталья и так вошла в зал, когда Чудотворцев уже пел «На воздушном океане». Опера Антона Рубинштейна «Демон» тогда могла еще считаться новой. В доме княгини Наталья училась музыке, и при редких наездах в Москву и в Петербург, куда княгиня брала ее, бывала в опере. При всем своем нигилизме Наталья не могла не интересоваться оперой Рубинштейна хотя бы потому, что это был «Демон». И вот сейчас она услышала голос Демона, узнала этот голос, как ей показалось. Тем более придирчиво попыталась Наталья отнестись к вокальной стороне исполнения. У Чудотворцева был бас, но бас, которому доступны очень высокие, едва ли не теноровые ноты. Другой певец не удержался бы от соблазна щегольнуть широтой своего диапазона, но Чудотворцев как бы весь исчезал в стихии музыки, переставал существовать как отдельное актерское «я». Удивительной особенностью его пения была непостижимая способность петь верхние и нижние ноты одновременно, так что один критик-эрудит охарактеризовал пение Чудотворцева вторым пунктом Изумрудной Скрижали: «Quod est inferius, est sicut (id) quod est superius, et quod est superius, est sicut (id) quod est inferius, ad perpetranda miracula rei unius» («То, что внизу, таково же (что) и наверху, а то, что наверху, таково же (что) и внизу, осуществляя чудо единого»). Таким образом, фамилия Чудотворцев обретала неожиданное, таинственное подтверждение в раскрытии своего смысла. Голос Чудотворцева доносился как бы издали, даже если он стоял прямо перед вами. При этом он не пел отдельные ноты, он пел сразу все произведение, чем манера его исполнения разительно отличалась от итальянского бельканто. Словом, Наталья действительно услышала Демона и вгляделась в него лишь тогда, когда он кончил петь.

Внешность у Демьяна Чудотворцева была тоже вполне демоническая. Как и его сын Платон, он был очень высокого роста и тоже слегка сутулился, так что ему пришлось исправлять осанку, когда он поступил на сцену Чудотворцев был худощав, с чрезвычайно длинными руками, которые могли уподобляться крыльям, когда он взмахивал ими. Бросался в глаза контраст между концертным фраком и буйной гривой пепельно-белокурых волос, напоминающих духовное лицо и одновременно опровергающих подобное сходство, поскольку трудно себе представить демона в рясе. Предположение невероятное, но мне хочется думать, что инокиня Евстолия (в миру Наталья) в своем скиту могла прочитать стихотворение Блока:

Есть демон утра.
Дымно-светел он,
Золотокудрый и счастливый.
Как небо, синь струящийся хитон,
Весь – перламутра переливы.

Но как ночною тьмой сквозит лазурь,
Так этот лик сквозит порой ужасным,
И золото кудрей – червонно-красным,
И голос – рокотом забытых бурь.

Наталье пришлось сделать усилие над собой, чтобы подойти к Демону и отдать ему букет. При этом ей запомнился не столько взгляд его глаз, мглисто-голубых, сколько прикосновение его пальцев, горячих и цепких, когда он взял у нее букет поздних осенних роз, гармонирующих с ее лиловым платьем.

А через несколько дней Наталья получила по городской почте письмо от Чудотворцева. В письме Демьян Чудотворцев почтительно обращался к высокочтимой Наталье Васильевне с просьбой о возможности брать у нее уроки французского языка по цене, которую она соблаговолит назначить, а также сообщил свой адрес и время, когда его можно застать. Наталья хотела было сразу написать письмо с отказом, но вместо этого на другой же день пошла по указанному адресу. Наталья ожидала увидеть роскошные апартаменты, в которых обитает знаменитый певец, а оказалась она в меблированных комнатах, таких, как те, в которых жила она сама. Чудотворцев был дома. Он учтиво предложил Наталье сесть, исчез за ширмой и вышел оттуда в том же самом концертном фраке; очевидно, другого у него не было. Наталье понравилось, что Чудотворцев без обиняков перешел к делу. За границей он убедился, что его французский язык оставляет желать лучшего. Поэтому он и просит Наталью Васильевну проэкзаменовать его по всем статьям. Наталья предложила ему для начала почитать что-нибудь вслух, и Чудотворцев принялся читать книгу, лежавшую перед ним, прямо с того места, где она была раскрыта, и Наталья, полагавшая, что знает французский язык в совершенстве, почувствовала, что ей трудно следить за чтением. Ее знакомство с французской литературой заканчивалось де Местром и Шатобрианом, а Чудотворцев читал «Paradis Artificiels» Бодлера.

Наталья сразу поймала себя на том, что она не знает слова «Hachisch». (Слово «chanvre» – «конопля» – она, разумеется, знала, да и об опиуме имела представление как медичка.) Лишь постепенно, собравшись с мыслями, она сообразила, о чем идет в книге речь, хотя повествование и проблематика оставались для нее причудливыми. Наталья даже позволила себе прервать чтение вопросом, какие еще книги написал этот автор. Чудотворцев посмотрел на нее с удивлением. Он не представлял себе, чтобы кто-нибудь, читающий по-французски, не знал стихов Бодлера наизусть. Чудотворцев сразу же продекламировал «Correspondances», и Наталья навсегда запомнила строку: «Les parfums, les couleurs et les sons se repondent». Наталья снова была сбита с толку. Она подумала было, что «Paradis artificiels» – трактат по медицине, а его автор пишет, оказывается, такие чарующие стихи. Но, несмотря ни на что, в Наталье заговорило самолюбие, и она принялась исправлять произношение Чудотворцева, действительно хромавшее. Она заговорила с ним по-французски и убедилась, что изъясняется он с трудом, хотя читает свободно и, кроме Бодлера, прочитал бездну книг, особенно новейших, далеко обогнав ее в этом отношении. Наталья наконец отважилась спросить, где он изучал французский язык. «Где же, как не в семинарии», – ответил Чудотворцев и принялся рассказывать о себе. Демьян Митрофанович был сыном сельского священника и в семинарии не отличался никакими особенными талантами, кроме музыкального слуха и склонности к пению, но когда в старшем богословском классе у него прорезался голос, верзила Чудотворцев поставил своих учителей в тупик. Помнится, В.В. Розанов отмечал, что в Православной Церкви невозможен священник, у которого голос – бас, и диакон, у которого голос – тенор. Казалось бы, Демьяну прямая дорога в диаконы, но и для диакона его бас был необычен (с низкими и высокими нотами Чудотворцев еще не умел управляться, так как учился петь исключительно по-церковному). Отец ректор советовал Чудотворцеву готовиться в регенты, опасаясь в глубине души, как бы не пришлось выпускать его дьячком или пономарем, поскольку трудно было себе представить, что непутевый Демка при всем своем артистизме сможет руководить хором. Но тут произошло непредвиденное. Чудотворцева услышал Мефодий Трифонович Орлякин и увез его сначала в Москву, потом в Петербург и, наконец, за границу, чтобы учить музыке.

В том первом разговоре с Натальей Демьян говорил об Орлякине с осторожностью как о своем благодетеле и старался избегать некоторых подробностей. Я в своем описании этой легендарной фигуры вынужден буду пойти дальше Чудотворцева. Мефодий Орлякин происходил из коренного старообрядческого купечества. Сам он настаивал на том, что фамилия Орлякин происходит от слова «орляк» (вид папоротника, цветущего, как известно, в ночь на Ивана Купалу и открывающего клады), но о его фамилии ходили совсем другие слухи. Говорят, что был в свое время на Волге разбойник Терентий, по прозвищу Орляка. Он орлом налетал ка баржи, и от этого-то Орляки ведется богатство и самая фамилия Орлякиных. Мефодий унаследовал от своего рано умершего отца огромное состояние. Едва достигнув совершеннолетия и освободившись из-под надзора опекунов, Мефодий задурил, зажил не путем. Его опекуны не возражали, если бы малый просто кутил, даже проматывая деньги (перебесится да за ум возьмется). Но Мефодий увлекся балетом не как зритель, пусть даже ухлестывающий за танцорками. Мефодий вздумал ни много ни мало заделаться балетмейстером и попытался сам ставить балеты, да еще за границей, что для солидного старообрядца ни в какие ворота не лезло. При этом затрачивая огромные деньги, Мефодий быстро добился некоторого признания и даже успеха. В балетном мире на него обратили внимание как на явление экзотическое (Мефодий ставил свои фантасмагории исключительно на музыку русских композиторов), но не лишенное некоего дикого артистизма. К тому же готовность истратить невероятные деньги заставляла считаться с Орлякиным. Встреча с молодым Чудотворцевым побудила Орлякина пересмотреть свои балетные замыслы или отложить их на будущее. Правда, сам Орлякин утверждал, что балет органически впишется в синкретическое «Действо о святом Граале», где центральную партию будет петь Демьян Чудотворцев, ибо только его голоса не хватало до сих пор для осуществления этого замысла, от которого, быть может, зависит дальнейшая судьба христианского мира.

Демьян рассказывал, что Орлякин представил его Вагнеру, убеждая великого мастера написать мистерию «Парсифаль» для его голоса, и Вагнер будто бы сказал, что подумает (впоследствии партия Парсифаля в известной опере Вагнера была написана все-таки для тенора). Пока Орлякину удалось свести Чудотворцева с Антоном Рубинштейном, и тот доверил ему исполнение партии Демона в своей опере, хотя постановочные замыслы Орлякина настораживали композитора как чересчур новаторские и просто несуразные. «Мне же пока надо утвердить себя на заграничной сцене, – сказал Чудотворцев, – в том, что касается французского произношения, я бы хотел положиться на вас, Наталья Васильевна». Наталья смущенно отнекивалась, признаваясь, что с певцами она не занималась никогда и вряд ли на это способна, но Чудотворцев доказывал, что музыка – его дело, а от нее зависит лишь беглость его речи и правильность произношения. Подтверждая, что он уже поет по-французски, Демьян начал было арию Валентина из первого действия оперы Гуно «Фауст», но в стену застучали: голос Чудотворцева, очевидно, тревожил соседей. «Как же вы здесь занимаетесь пением?» – участливо спросила Наталья. Демьян ответил, что для его репетиций Орлякин нанимает целый зал, а в этой комнатенке он только спит («согласитесь, Наталья Васильевна, для занятий французским языком она тоже подходит как нельзя лучше»). Чудотворцев не признался Наталье, что вообще живет он в роскошной квартире Орлякина, а эту грошовую квартирку нанял специально для свиданий с ней по секрету от своего покровителя, ибо еще неизвестно, как Орлякин посмотрит на его занятия французским с Натальей. Деньги на квартиру и на уроки Чудотворцев рассчитывал выкраивать из щедрых подношений Орлякина на карманные расходы. Выходя от Чудотворцева, Наталья сама удивлялась, почему она согласилась на эти уроки, но она согласилась.

А через несколько дней, придя на очередной урок, она застала в комнате поджарого невысокого человечка с рыжими волосами бобриком и рыжей бородкой клинышком. Он не шагнул, а прыгнул ей навстречу, весь упругий, пружинистый, как его волосы и бородка. Такой же пружинистой, сухой и жесткой оказалась его рука, которую он протянул Наталье. «Разрешите представиться: Арлекин», – приплясывал он на одном месте. Это был не кто иной, как Мефодий Орлякин, разведавший, куда время от времени исчезает его подопечный. Мефодий вежливо попросил у Натальи разрешения присутствовать на уроках, в которых он нуждается не меньше господина Чудотворцева, хотя говорил он с Натальей только по-французски, не говорил, а бойко тараторил, правда, произношение его тоже оставляло желать лучшего. Урок прошел в том, что говорил Орлякин. Наталья лишь время от времени исправляла явные ошибки в его произношении. Орлякин начал с того, что его фамилию во Франции сразу же начали произносить как «Арлекин», а он не только не возражал против этого, но даже на своих визитных карточках обозначал себя как «Arlequin». «А еще меня называют monsieur Methode, – приплясывал он перед Натальей, – и верно, я метода или метод, как вам больше нравится. Помните, как Полоний говорит о Гамлете: „Если это безумие, в нем есть метод. Вот и я метода в божественном безумии, которое охватывает поэта, как говорит божественный Платон“». Потом Орлякин прочитал краткую лекцию о самом слове «Арлекин».

– Представьте себе, я думал, что это имя происходит от названия города «Арль», прелестный город на юге, я без ума от него. Знаете, Ван-Гог писал брату: «Le soleil est le plus grand peintre», солнце – величайший художник, – перевел он зачем-то эту фразу. – Потом я прочитал у одного книжного червя, что арлекин – языческое божество германского происхождения и настоящее его «наименование» «Erlkoenig» – «Лесной царь». Балладу Гёте помните? «Du liebes Kind, komm geh mit mir», – пропел он на мотив Шуберта. – «Дитя, оглянися, младенец, ко мне…» Жуковский не передает ритм строки. Но теперь-то я знаю: имя «Арлекин» имеет арабский корень: аглик или аглякин. Это значит «большая дверь» или «спутанная речь». Так называли суфийских учителей. А чем я не суфийский учитель? «Спутанная речь…» Вот она метода в безумии! Я вертящийся дервиш.

Он действительно завертелся перед Натальей в странном танце, и Наталье вспомнилось, что слышала она о хлыстовских радениях. «Если он Арлекин, то кто же фавн?» – подумала Наталья, глядя на верхние кончики его ушей, казавшиеся заостренными. Но если Орлякин был фавном, этот фавн пренебрегал или даже брезговал нимфами, допуская их лишь постольку, поскольку нуждался в них для своих постановок. В своих беспорядочных монологах m-r Methode то и дело произносил имя Тамара, и Наталья подумала, что он обращается к ней, но потом не могла не убедиться: Тамарой Орлякин называет Демьяна Чудотворцева. Наконец, он даже хозяйским жестом погладил волосы Демьяна (так опытный наездник гладит гриву любимой лошади), и с волос Демьяна упала сетка, которую он тщательно прятал от глаз Натальи (то ли сетка сама упала от ласкового прикосновения, то ли Арлекин нарочно сорвал ее с волос своего Пьеро, но волосы Чудотворцева рассыпались совсем по-женски, правда, рассыпались не по плечам и не до пят, как у леди Годивы; тугим пучком они откинулись на спину; такой женский пучок волос мы видим на картине Врубеля «Демон (сидящий)». И вместе с женским пучком волос в безбородом лице Чудотворцева обнаружились жесткие, угловатые, но, несомненно, женские черты, столь заметные у врубелевского демона. Разумеется, Врубель мог видеть и наверняка видел Чудотворцева на его концертах. Присмотревшись, можно заметить и сходство врубелевского демона и его же Царевны-Лебеди. Это сходство женских черт нельзя объяснить лишь особенностями врубелевской живописной манеры. В «Пане» Врубеля нет ничего женского. Но чуть ли не через восемьдесят лет Анна Ахматова напишет в «Поэме без героя»: «Демон сам с улыбкой Тамары», как будто и она видела Демьяна Чудотворцева, погибшего за четырнадцать лет до ее рождения.

Даже если Наталья не признавалась себе в этом сама, выходя из комнаты Демьяна, она чувствовала, что вступает на привычную для себя стезю соперничества за Демона. Так раньше она оскорбляла хлыстом свою лошадь, норовя на всем скаку обогнать своего двойника, старшую Темрюковну, чтобы за поворотом первой поцеловаться с духом изгнанья. Не так ли она теперь через несколько недель обвенчалась с Демьяном Чудотворцевым, хотя Арлекин этого брака не одобрял и, насколько мог, противодействовал ему? Демьян преодолел сопротивление своего друга, и Арлекин был даже шафером на свадьбе своего Пьеро. Нечто худшее постигло Наталью. Отец проклял ее. Дело было не в том, что она венчалась в православной, великороссийской церкви. Спасово Согласие не только допускало такое венчание, но предписывало церковный брак. Василий Евдокимович не мог примириться с тем, что любимая дочь вышла замуж без его благословения, да еще за актера, да еще за нечистого духа, ибо представлять нечистого на сцене не значит ли быть нечистым? И Василий Евдокимович остался тверд в своем проклятии. При жизни отец и дочь больше не свиделись.

А Мефодий Орлякин как будто совершенно примирился с браком своего возлюбленного. Он даже стал давать ему больше денег, чем раньше. Молодые провели свой медовый месяц не за границей, а на Волге (по некоторым сведениям они даже посетили скит матушки Агриппины, и та оказалась снисходительней к Наталье, чем родной отец). Такое не совсем обычное свадебное путешествие объяснялось тем, что Орлякин бредил невидимым градом Китежем и включал сказание о нем в свое синкретическое действо за тридцать лет до того, как была написана опера Римского-Корсакова (не без тайного ли влияния вездесущего Арлекина?)

Но едва чета Чудотворцевых вернулась в Петербург, Мефодий объявил, что они с Демьяном должны срочно выезжать за границу, так как дело не терпит отлагательств. Речь шла о театре «Perennis», который по проекту Мефодия создавался в Пиренеях, так что некоторые уже переиначивали название театра в «Пиренейский», хотя само по себе оно означало «круглогодичный» или, точнее, «вечный». По словам Мефодия, театр создавался не более и не менее как на легендарной вершине Монсегюр, где находилась последняя твердыня альбигойцев. Впрочем, иногда Мефодий называл местопребывание своего театра твердыней Монсальват, где по древнему преданию хранится Грааль. С Граалем-то и было связано таинственное действо, которое подготавливал Орлякин. Он остерегался пускаться в подробности, но намекал на вполне реальное обретение Грааля, с которым связаны судьбы королевских и царских династий, правивших (правящих?) в христианском мире. К подготовке действа были якобы причастны отдельные представители этих династий. Поговаривали, будто интерес проявляет к ней молодой великий князь Константин Романов, скромно подписывавший в будущем свои стихи инициалами «К.Р.» В то время гардемарин Константин Романов плавал по Средиземному морю на винтовом фрегате «Светлана», и Арлекин намекал, что великий князь направляется таким путем именно в Пиренеи. Но особая роль в мистериальном действе отводилась Демьяну Чудотворцеву. Орлякин давал понять, что Демьян Чудотворцев сам имеет некое отношение к династии Грааля, хотя в головах не укладывалось, при чем тут попович Чудотворцев, и Арлекину ничего другого не оставалось, кроме как уйти от скользкой темы, ссылаясь на таинственные свойства чудотворцевского голоса. Не менее таинственным оставался вопрос, кто же пишет музыку к мистериальному действу. Тут Арлекин предпочитал хранить многозначительное молчание, а в самых тесных кругах распространял слух, что над музыкой втайне работает не кто иной, как Рихард Вагнер.

Демьян Чудотворцев должен был безотлагательно приступать к репетициям в Пиренеях. При этом Арлекин обещал, что они вызовут к себе Наталью, как только устроятся и обживутся. Молодую женщину нельзя было подвергать превратностям путешествия в неизвестность, поскольку только что определенно подтвердилась ее беременность.

Орлякин с Чудотворцевым уехали, и Наталья первое время регулярно получала от своего мужа письма. Все они были подписаны «твой Демон», и нельзя с уверенностью сказать, восхищала ее или коробила эта подпись. Потом письма стали приходить все реже и реже и наконец прекратились совсем. Сперва Наталья объясняла про себя молчание Демьяна его занятостью на репетициях, затем ревниво заподозрила тлетворное влияние Арлекина, окончательно завладевшего своей беззащитной добычей. В конце концов совершилось ужасное. Кратким письмом Мефодий Орлякин известил Наталью, что ее муж Демьян Чудотворцев погиб от несчастного случая в Пиренеях, где и похоронен. Так и не удалось выяснить, что это был за несчастный случай. Как будто Чудотворцев во время ночной репетиции сорвался с горы и то ли сломал себе шею, то ли размозжил себе череп. В Пиренеях его похоронили, потому что жаркая погода все равно не позволила бы довезти тело до Петербурга. Рассказывали, впрочем, что измученный непрерывными репетициями Чудотворцев оступился, услышав из темноты голос Орлякина, зовущего: «Тамара! Тамара!»

Через некоторое время, не слишком скоро, в Петербург приехал сам Арлекин. Наталья была в это время на седьмом месяце беременности. Ей показалось, что Арлекина больше всего огорчает не смерть Чудотворцева, а решение Вагнера писать партию Парсифаля для тенора за неимением чудотворцевского баса. Так или иначе, она теперь зависела от Мефодия Орлякина, обязавшегося выплачивать ей весьма щедрую пенсию за мужа. Эту пенсию стареющий, разоряющийся Орлякин выплачивал и Платону Демьяновичу, пока тот не получил место ординарного профессора, выплачивал даже тогда, когда Чудотворцев уже был обеспечен купеческим приданым своей жены Олимпиады и был куда богаче Орлякина. Сын Демьяна Чудотворцева родился 18 ноября 1876 года и по настоянию Мефодия, напросившегося в крестные отцы, был наречен Платоном как следовало по святцам, но, очевидно, и в память о «платонической» любви Арлекина к Демону.

Глава седьмая
НЕВОВИЧИ

ВООЧИЮ я увидел Платона Демьяновича впервые осенью 1955 года. Я учился на втором курсе педагогического института, и он пришел к нам в аудиторию заменить заболевшую преподавательницу В нашем институте целых три семестра преподавалась латынь, к общему неудовольствию студентов, не понимавших, зачем тратится время на изучение мертвого языка. Официально нас готовили к преподаванию немецкого языка в средней школе, но кое-кому удавалось пробиться и в школу высшую, в особенности в так называемые неязыковые вузы, главным образом технические, где преподавателю сдавали «тысячи», определенные отрезки адаптированного иностранного текста, не требовавшие особых лингвистических познаний ни от студентов, ни от преподавателей. Впрочем, некоторым удавалось устроиться на работу с языком, кому во Внешторг, а кому и в ТАСС. Вполголоса с завистью говорили о тех, кого взяли «туда», то есть в разведку. Поэтому латынь рассматривалась лишь как помеха для разговорной практики, которой только и придавалось значение. Второй язык был тоже немаловажен. Все рвались в группы, где изучают английский язык, и очень удивились, когда я удовольствовался французским. Я старался не показывать, что английский язык я уже недурно знаю, как, впрочем, и французский, да и немецкий тоже. Тетя Маша, учившая меня этим языкам, приучила меня скрывать познания такого рода как признак непролетарского происхождения и политической неблагонадежности. «Кто изучает иностранные языки, тот, значит, собирается бежать за рубеж, – предостерегала меня она. – А за это знаешь что бывает?» – «А если я хочу просто книги в подлиннике читать?» – спрашивал я. «То, что положено читать, уже переведено или переводится», – отвечала тетушка. «Но я как раз и хочу переводить книги с иностранных языков», – настаивал я. «Для этого нужен допуск», – загадочно говорила тетушка, сама занимавшаяся переводом с иностранных языков, правда, переводила она исключительно книги и статьи по сельскому хозяйству При этом языкам она меня все-таки учила, постоянно напоминая, что это, на худой конец, верный кусок хлеба. Тетушку вообще пугали мои интеллектуальные наклонности и, в особенности, мой круг чтения, в который она же сама меня, собственно, и вовлекла. Так она дала мне дореволюционное собрание сочинений Гоголя в одном томе, а я вместо того, чтобы удовольствоваться «Вечерами на хуторе близ Диканьки», взял да и прочел «Выбранные места из переписки с друзьями». Она же сама мне читала Евангелие по-славянски, когда мне было года два от роду а то и меньше. «Рассказывают же детям сказки», – отвечала она знакомым, когда те встревоженно качали головами, застав ее за подобным занятием. Мудрено ли, что единственным заядлым латинистом в нашем захудалом пединституте был я. Я интересовался не только латынью. Я читал уже и дореволюционные («запрещенные», – шепотом предостерегали меня) сочинения П. Д. Чудотворцева, но могло ли мне прийти в голову, что долговязый тощий старик в очках с толстенными стеклами, с редкими рыжевато-седыми волосами и есть «тот» Чудотворцев. То есть я слышал, что профессор Чудотворцев числится в штате нашего института, но уже несколько лет он разве что вел занятия по древнегреческому языку с несколькими аспирантами. Посторонних на эти занятия не допускали, да и проводились они по большей части на дому, в квартире профессора, что объяснялось его преклонным возрастом. Я, впрочем, знал, что Платон Демьянович со своими аспирантами читает неоплатоников и даже Дионисия Ареопагита в оригинале, но к такому чтению тоже надо было иметь допуск, а этот допуск давала лишь аспирантура по кафедре общей лингвистики, куда надо было еще поступить, на что надежды у меня было ничтожно мало; для поступления в аспирантуру требовали двухгодичный стаж практической работы в средней школе, а я хорошо помнил, сколько Чудотворцеву лет: на будущий год ему исполнялось восемьдесят.

Но как раз в тот день заболела наша латынщица Нина Павловна Розанова (помню, как она вздрогнула, когда я в коридоре спросил ее, не родственница ли она Василию Васильевичу; очевидно, она сразу сообразила, что речь идет об авторе «Опавших листьев», но тут же взяла себя в руки и спокойно ответила: «Розановы – фамилия такая распространенная»). И вот вместо нашей старушки Нины Павловны к нам в аудиторию вошел шаркающей походкой, но довольно бодро вышеупомянутый высокий старик, полуслепой или почти слепой и не совсем уверенно сказал, что сегодня ему поручено заменить уважаемую Нину Павловну. Оказывается, в этот день (никогда не прощу себе, что не запомнил, какого это было числа) проходило заседание кафедры, на которое случайно приехал Чудотворцев, и его действительно попросили провести занятие. Сама по себе такая просьба свидетельствовала об определенных либеральных новшествах, исподволь начавших уже распространяться после смерти Сталина. Ходили слухи, что чуть ли не треть Ученых записок нашего института будет отведена под публикацию новой работы Чудотворцева «Лира и свирель в народной культуре Древней Эллады». Но Ученые записки еще не вышли в свет, а живой Чудотворцев сидел перед нами за преподавательским столом. Признаюсь, я подозревал это, но все еще не решался поверить.

Преподаватели, подменявшие других преподавателей, обычно студентам не представлялись. Не представился нам и Чудотворцев, хотя отодвинул стул и сел за преподавательский стол как-то многозначительно, как мне, во всяком случае, показалось. Я подумал, может быть, он полагает, что его и так все знают. Конечно, я бы мог обратиться к нему по имени-отчеству: Платон Демьянович, но то ли повода не представилось, то ли я счел это неуместным, то ли просто не решился или решил не подводить его, если это действительно опальный Чудотворцев. С другой стороны, может быть, он приступил к занятиям слишком энергично, так что чуть ли не застиг врасплох нас, привыкших к мягким манерам нашей римской бабушки Нины Павловны. Чудотворцев предложил нам читать и переводить очередной текст из учебника, начинавшийся словами: «Roma condita est in Latio, in sinistra ripa fluvii Tiberis…» Когда первая же вызванная студентка перевела эту фразу: «Рим был основан в Лациуме на левом берегу реки Тибр», Чудотворцев покачал головой, то ли одобрительно, то ли скептически, то ли голова у него просто тряслась. Однако одним переводом Чудотворцев не удовлетворился. Он попросил студентку определить, какая форма какого глагола «condita» и улыбнулся уже явно иронически, когда она сказала: conditeo, conditi, condita. «Видите ли, милочка, – любезно отозвался Чудотворцев, – в латинском языке действительно имеется слово „conditio“, но означает оно „сдабривание“, то есть добавление приправ к тому или иному кушанью. От этого слова, если вам угодно, происходит слово „кондитер“, а латинское слово „conditor“, основатель или родоначальник, происходит от глагола „condo-condidi-conditum“. Отсюда и „condita“ (основана), так как „Roma“ по-латыни женского рода, скажем… ну скажем, как „Россия“». После этого работа над текстом шла своим чередом. Когда я прочитал и перевел свою фразу, Чудотворцев индифферентно кивнул головой. Но когда занятие уже близилось к концу, преподаватель вдруг встал, резко отодвинул стул, шагнул к доске, взял мел и крупными, несколько корявыми буквами написал на доске слово «Roma». «Будьте любезны, прочтите», – обратился он к нам. «Roma», – прочитали мы нестройным хором. «Что вы можете сказать об этом слове?» – спросил Чудотворцев. «„Roma“ значит „Рим“», – откликнулось несколько голосов. «А конкретнее», – продолжал спрашивать Чудотворцев. «Существительное женского рода», – откликнулась первая спрошенная студентка. «Прочтите это слово с конца», – предложил нам Чудотворцев. «Amor», – неуверенно протянул нестройный хор. «То-то и оно», – отозвался Чудотворцев, с непонятным удовлетворением потирая руки. «А кто мне переведет это слово?» – с вызывающей настоятельностью обратился к нам профессор. «Amor – бог любви», – ответил я почему-то неуверенно. «Или просто любовь, хотя это совсем не просто, никогда не просто, – подтвердил Чудотворцев с таинственной торжественностью. – Вот в этом, пожалуй, и заключается тайна римской истории, тайна, которую рекомендую вам запомнить. В некоторых семитских языках, а также… в древнебиблейском слова читаются справа налево, а не слева направо, как по-латыни. Название, вернее, имя Вечного города означает „любовь“. Это опять-таки просто и непросто. Древнее сказание, обновленное Вергилием, связывает судьбу Рима с Энеем, который был сыном троянца Анхиза и богини Афродиты, она же Венера, богиня любви. Через любовь nomen Roma возводится к Верховному Богу, а Бог, как известно, есть Любовь. (На этих словах Чудотворцев слегка осекся.) Обратите внимание: по-латыни „Roma“ женского рода, „Amor“ же мужского, а по-русски наоборот, „Рим“ мужского рода, а „любовь“ женского».

– Но позвольте! – вскинулся я, забыв поднять, как полагается, руку. – Но ведь по-русски «Рим» как раз мужского рода. Значит ли это, что с любовью соотносился лишь первый Рим Roma, а Третий Рим никакого отношения к любви не имеет? Не потому ли поэт сказал: «Смирится в трепете и страхе, кто мог завет любви забыть»? (Я вовремя спохватился и не процитировал дальнейшего: «И Третий Рим лежит во прахе, а уж четвертому не быть», так как Чудотворцев приметно вздрогнул.) Разумеется, рядовому советскому преподавателю неоткуда было знать эти строки Владимира Соловьева. Но Чудотворцев не удержался и ответил мне:

– А вы вслушайтесь в слово «смирится». Какой, по-вашему, главный компонент в этом слове?

– Мир, – ответил я.

– Верно. А вы знаете, как пишется… как писалось слово «Рим» по старой орфографии?

Мне сразу вспомнилось название повести Гоголя «Римъ» в моем дореволюционном однотомнике, и я неуверенно ответил:

– Мне кажется, знаю.

– Тогда выйдите, пожалуйста, к доске и потрудитесь написать, – предложил мне Чудотворцев.

Неумение писать мелом на доске причиняло мне нестерпимые мучения еще в школе, а в институте мне постоянно напоминали, что я не смогу работать учителем, если не выучусь писать на доске. Тем не менее я написал еще корявее, чем Чудотворцев, но по возможности крупно, чтобы он мог прочесть: «Римъ». Помнится, я даже твердого знака не забыл. Чудотворцев одобрительно улыбнулся:

– Вот и славно. А теперь прочтите справа налево то, что вы написали.

– «Мир», – прочел я.

– Совершенно верно. Вот и ответ на ваш вопрос. Если «Roma» втайне обозначает «любовь», «Рим» обозначает «мир», не мip как вселенную, а мир как состояние народов, отсутствие войны. Заметьте, что такое значение слова мы находим в латинском «Рах Romana», мировое пространство, мiръ, если хотите (он накорябал это слово с «i» на доске), мip, говорю я, где установлен мир властью любви, то есть Рима. Итак, Третий Рим смиряется, смиряет, усмиряет. Чтобы установился мир во всем Mipe, нужно, чтобы Третий Рим распространился на весь мир. Заметьте, что между «мiром» и «миром» в произношении нет никакой разницы. Не в этом ли неосознанный, но тем более глубокий смысл орфографической реформы: мир во всем мире – это Третий Рим, который стоит, а четвертому не быть…

В это время зазвенел звонок. Занятия кончились, и студенты повскакали со своих мест. Разговор профессора со мной должен был казаться им заумной тарабарщиной, как сама латынь. В коридоре я подошел к Чудотворцеву и, все еще не отваживаясь назвать его по имени и отчеству, ни к селу ни к городу брякнул:

– Извините, но я читал «Бессмертие в музыке».

Чудотворцев пристально вгляделся в меня сквозь очки:

– А позвольте узнать, как ваша фамилия?

– Фавстов, – ответил я.

– Душевно рад вас видеть. – Чудотворцев сердечно пожал мне руку, как будто мы были давно знакомы, но не виделись много лет. Он удалился поспешно, насколько ему позволяла шаркающая старческая походка. Не заподозрил ли он в моих вопросах опасную для себя провокацию? Или, напротив, счел разговор со мной и вообще мое появление знамением новых либеральных времен, чему боялся поверить? Общаясь впоследствии с ним, я так и не добился ответа на эти вопросы.

«Похоже, это он», – сказала моя тетя Маша, когда поздно вечером я подробно описал ей нашего эпизодического преподавателя латыни. «Ты-таки встретился с ним», – добавила она, резким движением поправив пенсне, судорожно поджав губы и потянувшись к папироске, как будто без нее она уже не смогла бы разомкнуть губ. Все это означало, что я вторгся в область семейных тайн, а они делились на две категории: некоторые из них я должен был знать, но ни с кем никогда ни под каким видом не говорить о них. Так, например, категорически запрещалось говорить о том, что у меня дедушка расстрелян во время красного террора. Большую же часть семейных тайн не полагалось знать мне самому, и давнишнее знакомство тети Маши, как вообще нашей семьи, с профессором Чудотворцевым было из числа этих тайн. Тайны второй категории, наиважнейшие, открывались мне постепенно, иногда случайно, кое о чем я, в конце концов, догадывался сам, что иногда поощрялось, но чаще всего долго, а то и никогда не получало подтверждения. Так лишь перед тем, как подать бумаги в институт, я узнал, что моя тетя Маша, тетя Мамаша, как я все еще иногда называл ее, – собственно говоря, не тетя мне, а двоюродная бабушка, тетка моей матери, а судьба моих родителей неизвестна. Отца я вообще не помнил, а мать едва, как сквозь сон, припоминал, и до сих пор не могу с уверенностью сказать, что мне вспомнилось, а что приснилось.

Когда в теснейшем кругу наших мочаловских знакомых распространялся какой-нибудь сомнительный слух или, не дай Бог, сплетня, кто-нибудь непременно восклицал: «Ах, Боже мой, что станет говорить княгиня Марья Алексевна», и моя тетушка (я и впредь буду называть ее так) поджимала губы вышеописанным образом, хотя в данном случае это могло означать улыбку, и говорила: «Не княгиня, а княжна!» Моя тетушка (двоюродная бабушка) Марья Алексеевна действительно происходила из княжеского рода Горицветовых, полузабытого, как это обычно случается в России с родами действительно старинными, что, может быть, и к лучшему: иначе они были бы поголовно истреблены, если не при Иване Грозном, то при Петре Великом, а если не при Петре Великом, то при большевиках. Впрочем, истинно старинные роды России не напоминают о себе не потому что пытаются выжить во что бы то ни стало, а потому, что у них считается дурным тоном напоминать о себе и, возможно, для этого имеются также другие, тем более веские, ибо тайные основания.

Отец моей тетушки-бабушки полковник князь Алексей Горицветов был убит на русско-японской войне. Свою вдову (Екатерину Павловну) урожденную княжну Арсеньеву (князь Кеша доводился ей двоюродным братом) он оставил с двумя детьми на руках. Правда, сыну Александру шел уже пятнадцатый год, а Maшеньке едва исполнилось шесть лет. Александр учился в кадетском корпусе на казенный счет, а Машенькой занималась пока еще английская мисс, от которой девочка с поразительной легкостью научилась говорить по-английски. Французским и немецким языками с ней занималась мать. С английской мисс вскоре пришлось расстаться: вдовья пенсия не позволяла оплачивать ее услуги, а других средств к существованию у Екатерины Павловны не было. Имелись две десятины земли в Мочаловке и двухэтажная дача, где можно было жить и зимой, но все это не приносило никакого дохода. Липовая аллея уже была, но сад был только что разбит, а вокруг высились лишь знаменитые мочаловские сосны со своим целебным духом. Неподалеку от дома, постепенно размывая песчаный обрыв, текла речка Векша. Дачу в конце концов удалось сдать немецкому инженеру, не склонному обзаводиться недвижимостью в Московии, но любившему свежий воздух, а Екатерина Павловна наняла небольшую квартирку в Петербурге, чтобы быть поближе к детям: Marie тоже училась уже в Смольном институте. Однако в числе выпускниц (а то был едва ли не последний выпуск) ее не оказалось. Девочка быстро приобрела дурную репутацию в институте: говорила изысканные колкости наставницам и, как писала одна из них Екатерине Павловне, отличалась нездоровой любознательностью, которая и не довела ее до добра: ей было четырнадцать лет, когда у нее в дортуаре под подушкой нашли роман маркиза де Сада, то ли «Les infortunes de la vertu», то ли «La philosophie dans le boudoir». Разумеется, девицу с такими интересами поспешили удалить из Института, и мать не без некоторых усилий смогла устроить ее лишь в частную гимназию. Тем временем началась мировая война, и Александр пошел по стопам отца. В 1915 году поручик князь Горицветов пал смертью храбрых на Мазурских болотах, оставив двадцатилетнюю вдову Анастасию с дочкой Лизонькой на руках, которой не исполнился еще год от роду. «Семнадцатый год наступил с какой-то оглушающей быстротой, хотя и шестнадцатый не приведи Бог вспомнить», – говорила княжна Марья Алексевна. (Вспоминать, однако, пришлось всю жизнь.) «Слава Богу еще, что Александр на империалистической убит, – добавляла она с наигранной жесткостью, так хорошо мне знакомой. – Что с нами было бы, окажись он у белых, а иначе я себе не представляю…» Тут тетя мамаша по-своему поджимала губы или срочно закуривала. В семнадцатом году обе вдовы, старшая и младшая, естественно, лишились своих пенсий. И если уж говорить, кто у кого оказался на руках, обе они с трехлетней Лизонькой, моей будущей матерью, оказались на руках у девятнадцатилетней Машеньки.

К счастью, октябрь семнадцатого года застал их на даче в Мочаловке, а не в Петербурге, где революционные матросы просто могли бы выбросить их из квартиры на улицу, а до Москвы добраться с маленьким ребенком им вряд ли бы удалось. Так что, по крайней мере, крыша над головой была им обеспечена. А потом они самоуплотнились удачным оригинальным способом: уступили всю дачу сторожу, совмещавшему с этой своей должностью обязанности садовника, кухонного мужика и мастера на все руки, что было необходимо в примитивном загородном хозяйстве. Сторож Елистрат Касьянович был денщиком покойного князя Алексея и после его гибели остался верен княжескому семейству. Елистрат женился на своей односельчанке Аграфене, которая, в свою очередь, совмещала на даче обязанности горничной и кухарки, хотя княгиня Екатерина Павловна любила готовить сама, что, впрочем, не снижало, а скорее повышало требования к прилежной кухарке. (Ловлю себя на чрезмерном пристрастии к слову «впрочем», но не могу обойтись без него, так как только оно придает повествованию подчас необходимые нюансы.) У Елистрата и Аграфены было, если не ошибаюсь, пятеро детей, из которых двое умерло, так что поневоле пришлось оборудовать для проживания этой семьи избушку на курьих ножках, как ее называли. Собственно говоря, это была сторожка, куда бывшие господа и переехали. В этой сторожке, перегороженной на две комнаты печкой, причем печка не доходит до потолка, я и проживаю до сих пор, сдавая одну половину мадам Литли. В этой-то избушке бывшие господа проживали вчетвером: княгини Екатерина Павловна и Анастасия Николаевна, а с ними княжны Марья и Елизавета, которую уже тогда называли Веточкой. «Веточка Горицветова, маменька ваша, государь Иннокентий Федорович», – говорила вдруг ни с того ни с сего тетя мамаша и сразу же поджимала губы. Впрочем (опять неизбежное «впрочем»), численность княжеской семьи вскоре сократилась еще на одну голову. В незабываемом 1919-м умерла Анастасия Николаевна. «От брюшного тифа», – роняла Марья Алексеевна, явно избегая подробностей. Подозреваю, что моя юная бабушка покончила самоубийством, а тетя мамаша скрывала это от меня, опасаясь, не унаследовал ли я от бабушки такую склонность. Анастасия Николаевна хуже других переносила особенности нового быта, чувствовала, что никогда не приспособится к нему, считала себя лишним ртом в семье, а главное, ее тоска по убитому мужу со временем не притуплялась, а даже обострялась. К тому же ею неожиданно увлекся красный комиссар, случайно наведавшийся в большой дом, то есть к Петьке Кожухову, старшему сыну Елистрата. Петька Кожухов тогда уже вступил в комсомол и во всю делал карьеру (расстрелян в 37-м, будучи комдивом), но к бывшим барыням он относился хорошо, даже с каким-то благоговением. Избушка на курьих ножках среди рябин и черемух не привлекала пока внимания властей, но высокопоставленный гость Кожуховых заприметил в саду красавицу Анастасию и немедленно с пролетарской откровенностью выказал интерес к ней. Разумеется, у Анастасии его ухаживания не вызывали ничего, кроме отвращения, они могли только разбередить ее незаживающую рану, но, отталкивая ухажера, привыкшего побеждать, она могла навлечь репрессии на остальных обитательниц избушки на курьих ножках. С этим временем и совпадает ее смерть. Вероятно, она раздобыла где-то яд и отравилась, о чем втайне думала уже давно. Правда, отравиться тогда можно было и куском хлеба. Время было голодное, и бывшие барыни питались, главным образом, картошкой, которую уделяли им Кожуховы. Умирая, Анастасия вверила свою Веточку заботам тети Маши, и та, по-моему, до самой смерти сокрушалась, что не уберегла ее.

Но как раз после смерти Анастасии Машенька стала чаще отлучаться в Москву, оставляя маленькую племянницу на попечение бабушки Кэт (так Екатерина Павловна приучила внучку называть себя, чаще всего та звала ее просто «Кэт»: слова «бабушка» они обе избегали). Мать подозревала, что удочки роман, a Marie настаивала, что навещает подруг и вообще знакомых. На самом деле Маша металась в поисках работы, убедившись, что Веточку кожуховской картошкой не выкормишь. Ей не удавалось устроиться пишбарышней: тогда она еще не умела печатать на машинке (потом, правда, научилась), но, главное, поезда из Мочаловки в Москву ходили нерегулярно. Даже если была возможность ночевать, действительно, то у той, то у другой подруги, Машенька не решалась оставить мать и племянницу одних в избушке на курьих ножках даже на одну ночь. Маша искала надомную работу, и тут ей пригодились языки. Для начала она перевела какую-то революционную брошюрку с немецкого, потом перевела на немецкий язык воззвание к революционным рабочим, а когда выяснилось, что она переводит на французский и даже на английский, ей предложили было стать штатной переводчицей не то в Наркоминделе, не то чуть ли не в интернациональном издательстве, но все это, естественно, отпало, стоило девушке заполнить анкету. Но на переводчицу Горицветову уже был спрос, и для нее все-таки нашлась работа: перевод немецкой брошюры об унавоживании полей под картофель. Над этим переводом Машеньке пришлось попотеть. За неимением словарей она ходила по разным ученым в поисках консультаций, и тут ей по-настоящему повезло. Оказывается, в деревне Корешки неподалеку от Мочаловки организуется специализированный институт по изучению картофелеводства, и Машу взяли туда переводчицей с условием, что она будет переводить с трех языков и на эти языки. Правда, на работу приходилось ходить каждый день за пять километров, но Маша согласилась: ходила в свой картофельный институт едва ли не до самой смерти, да еще брала переводы на дом. Короткими зимними днями она выходила из дому и возвращалась затемно. Идти приходилось лесом и полем, так что барышня, не так давно бравшая уроки танцев, обзавелась валенками. Зарплаты все равно не хватало, и, вернувшись домой поздно вечером, Маша иной раз всю ночь напролет сидела за пишущей машинкой (в институте дали ей подержанную машинку напрокат) и спохватывалась, когда пора было снова идти на работу.

Как ни странно, Екатерина Павловна при этом нападала на дочь, форменным образом пилила ее за такой образ жизни. Отношения матери с дочерью давно уже не были безоблачными, по крайней мере, с тех пор, как Машеньку исключили из Смольного института за чтение маркиза де Сада, а то и раньше. Конечно, своенравная девица обладала настоящим талантом выводить мать из терпения, еще в Петербурге подолгу задерживаясь где-то после гимназии или бывая там, где, по мнению матери, бывать ей не следовало. И теперь мать подозревала ее в каких-то тайных, запретных романах с большевиками, ставила ей в пример покойную Тасеньку, покончившую самоубийством, лишь бы не уступить домогательствам Антихриста, а главное, попрекала дочь ее службой, при которой она не могла не сотрудничать с большевиками. Екатерина Павловна ставила ей в пример своих пожилых подруг, приторговывающих на Мочаловском рынке. Обычно они начинали с продажи фамильных драгоценностей, а как раз фамильные драгоценности Екатерина Павловна никогда в жизни не позволила бы продать. То она призывала кормиться трудом рук своих, неумело вскапывала огородик около избушки, но сама же забывала о нем, предоставляя его попечениям той же неутомимой Машеньки. Где-то в глубине души Екатерину Павловну мучило чувство вины, снедало беспокойство за судьбу дочери, все еще не пристроенной, упорно не выходящей замуж, хотя было за кого. Жених был вполне достойный даже с точки зрения княгини, но он вряд ли прокормил бы Машеньку, наоборот, приходилось подкармливать его самого. При этом Екатерина Павловна дряхлела на глазах и умерла, не дожив до шестидесяти лет. Перед смертью с ней буквально не было сладу. Она приходила в ярость, когда дочь садилась за рояль, а Машенька не могла жить, не играя на нем время от времени. Чаще всего играла она Шопена, Грига или Скрябина, иногда Чайковского. В ее исполнении я впервые услышал и «Картинки с выставки» Мусоргского. В свое время она могла бы стать профессиональной пианисткой, в чем заверял меня не кто-нибудь, а сама Марианна Бунина. Но мать этому воспротивилась: не к лицу-де княжне Горицветовой концертировать. Во всяком случае, моя тетушка-бабушка не продавала рояля ни при каких обстоятельствах, учила музыке и мою мать, и меня. Екатерина Павловна то пеняла дочери, что она своей игрой не дает уснуть ей, то упрекала ее, что она не хочет поиграть матери, а играет только своему Феде Протасову (так она называла моего будущего отца). Маша приводила к матери знакомых врачей, среди них были известные и очень опытные, они находили, что сердце у Екатерины Павловны, конечно, не в порядке, нервишки пошаливают, но ничего действительно опасного для жизни они у нее не находили. Только один старичок профессор вышел с Машенькой в сад (черемуха как раз вовсю цвела и благоухала), покачал головой и сказал: «Крепитесь, Марья Алексевна, ваша матушка больше двух недель не проживет», а в ответ на мольбу Машеньки о каком-нибудь лекарстве, прописал что-то вроде лавровишневых капель. И действительно, дней через десять Екатерина Павловна задремала днем, да так и не проснулась. Когда Машенька пришла с работы, ее мать уже лежала на смертном одре, как положено, и старая подруга читала над ней Псалтырь. Оказывается, ее внучка Веточка, присматривавшая за бабушкой в отсутствие тети, уже успела обегать всех врачей по соседству, но они только подтвердили смерть, и сразу же без зова пришла Софья Смарагдовна со своим Псалтырем.

Дочери оставалось только утешаться мыслью, что накануне мать исповедалась и причастилась. Откуда ни возьмись, к ним наведался отец Иоанн. (И на моей памяти он приходил нежданно-негаданно. Меня поразила настоятельность, с которой расспрашивает о нем мадам Литли, но в ее присутствии он не заходил ни разу, и я не могу ей сказать, откуда он приходит и куда уходит.) Отец Иоанн заходил к нам не очень часто и не так уж редко. Думаю, что не чаще и не реже заходил он и при жизни Екатерины Павловны. До церкви она вряд ли дошла бы, так как ближайшая была далеко: церкви тогда закрывались. Исповедоваться на дому входило в обычай, особенно если был знакомый священник. Тетя Маша рассказывала, что Екатерина Павловна сама попросила исповедать и, если можно, причастить ее. Отец Иоанн охотно согласился. Помню, как, навещая нас с тетей Машей, он непременно пил чай с медовым сотом. Долгое время мне казалось, что это он и приносит нам эти медовые соты, а первого апреля (по-новому четырнадцатого) на Марию Египетскую (тетушкины именины) непременно букетик синих и белых подснежников, а накануне Троицына дня вместе с пучком свежих березовых веток целый ворох лесных цветов и трав. Немало потребовалось времени, чтобы я убедился: к нам заходит не один старец, а два разных, правда, совершенно одинаковых с виду: оба высокие, статные (без малейшего намека на сутулость), каждый с длинной седой бородой и с кустистыми бровями, из-под которых светят ясные голубые глаза. И одевались оба одинаково: зимой в старый, но добротный бараний кожух, а летом в длинную хламиду, не в белоснежную, но все-таки белую. Наконец, я обратил внимание, что тетя Маша одного называет «отец Иоанн», а другого князюшка Муравушка или просто Муравушка. Этого второго я стал встречать на мочаловском рынке, когда подрос. Там он продавал гриб чагу, разные целебные травы и снадобья, когда в пузырьках, а когда в бутылках. Базарный люд и остальные мочаловские обыватели так и называли его: Фава (или Вава) Мурава. Говорили, что живет он в Лушкином лесу, в землянке с печечкой, от которой зимой в землянке очень тепло, даже жарко. Около землянки срублена банька, впрочем, это не совсем банька, а мастерская или лаборатория с перегонным кубом и змеевиком. Фаву Мураву подозревали даже в самогонокурении, время от времени забирали в милицию, но держали недолго: звонил кто-то сверху, и Мураву немедленно выпускали. Это объясняли тем, что снадобьями Муравы лечились люди, весьма высокопоставленные. Уверяли, что Мурава сам выращивает на потаенных лесных полянках овощи, питаясь преимущественно этими овощами. Была у Муравы в лесу и потайная пасека. Но, по правде говоря, никто не видел ни землянки, ни баньки-лаборатории, ни овощных или гречишных наделов. Зато я сам видел, как Мурава тут же на базаре раздает нищим деньги, вырученные за его снадобья.

И еще один гость частенько бывал у княжон Горицветовых, чуть ли не жил у них, так как случалось, что ему негде было переночевать, и тогда ему стелили на диванчике в смежной комнате, а тете с племянницей приходилось делить одну постель за печкой. Этого гостя звали Федор Аристархович Фавстов, и вся мочаловская интеллигенция (так после большевистского переворота стали назьюать бывших), как могла, пеклась о нем. У него было два прозвища: царь Федор Иоаннович и Живой Труп. Бабушка Екатерина Павловна вежливо называла его в третьем лице иногда и в его присутствии «Федя Протасов», но и с ее губ, может быть, чаще, чем следовало, срывалось: «Живой Труп», на что Федор Аристархович никогда не обижался, а если и обижался, то не показывал виду. Вообще говоря, такое прозвище шло к нему. Он был не такого высокого роста, как, по семейным преданиям, некоторые другие из Фавстовых, хотя и про него никто не говорил мне, что он среднего роста. Волосы у него были темно-русые (как говорят, светлый шатен), и отличался он болезненной худобой, что объяснялось не какой-нибудь хронической болезнью, а недостаточным питанием. Долгое время Федор Аристархович мыкался без всякого жилья, снимая угол или койку, когда что удастся, если были хоть какие-нибудь деньги; если же денег не было, то он гостил у тех или иных знакомых. Устроиться на работу мешала ему самая манера держаться (сразу было видно, что он молодой, но бывший), настораживало его отчество (Аристархович) и худшие подозрения подтверждались, как только он заполнял анкету. Но профессию он сумел приобрести, и увольняли его подчас не без сожаления, исключительно по соображениям классовой бдительности. Федор Аристархович был квалифицированнейшим корректором, а в эпоху, когда происходила ликвидация грамотности, как выразился один профессор, и не кто иной, как академик Щерба, говорил, что орфографическая реформа, упростив якобы правописание, подорвала его престиж и обрекла целые поколения на безграмотность, профессия корректора ценилась, как никогда, и корректорская работа перепадала Федору Аристарховичу даже там, где его не решались брать в штат, как, например, все в том же картофельном институте. «Хватит с нас одной княжны», – вздыхал заместитель по научной работе. При этом дело было даже не только в непролетарском происхождении, а также и в том, о чем бывшие напоминали друг другу шепотом: отец Федора Аристарховича Аристарх Иванович Фавстов был расстрелян большевиками.

Конечно, в кругу, к которому принадлежал Аристарх Иванович, расстрел не был редкостью, однако сам круг был настолько узок, что даже внешние наблюдатели о таких расстрелах помнили долго, быть может, потому что знать об этих расстрелах уже значило подвергать себя опасности. Хотя род Фавстовых слыл типичным захудалым и даже выморочным родом, Фавстовы либо принадлежали к придворной знати, либо сохраняли отношения с ней иногда вопреки собственной воле.

Вотчина Фавстовых осталась более или менее в области семейных преданий. На протяжении последних трех столетий все Фавстовы так или иначе служили. Мой дед Аристарх Иванович смолоду состоял на дипломатической службе. Он специализировался в области Скандинавии, незаурядный знаток ее истории, геральдики, языков. Долгое время он служил секретарем посольства в Копенгагене, затем был отозван с повышением в Петербург. Возможно, его карьера развивалась бы куда успешнее, если бы не пристрастие моего деда к ученым занятиям. Говорили, что он с удовольствием предпочел бы профессуру своему довольно высокому посту в министерстве с дальнейшими видами на будущее. Интерес к древнегерманским сказаниям сочетался у моего деда с неподдельной любовью к музыке Вагнера, которого он защищал от яростных, остроумных, но несправедливых нападок Фридриха Ницше (впрочем, это не мешало деду восхищаться и самим Фридрихом Ницше). Аристарх Иванович доказывал, что музыка Вагнера гораздо ближе к древнегерманским источникам, чем в последнее время под влиянием Ницше принято полагать. В тетрадях деда встречались любопытные разработки, прослеживающие отдаленное, но несомненное родство вагнеровских лейтмотивов с аллитерационным стихом «Старшей Эдды». В «Прорицаниях Вельвы» дед прочитывал любопытнейшие параллели с последними и будущими событиями, например с некоторыми обстоятельствами мировой войны, которая еще не начиналась. Странные аналогии, говорят, обнаруживались и с теорией вечного льда, принадлежащей Гербигеру, и чуть ли не с проблематичными высказываниями Адольфа Гитлера. Вероятно, дед обнародовал кое-что из своих нордических штудий, что вряд ли возможно удостоверить: весь архив деда был изъят при последнем обыске и то ли уничтожен, то ли строжайшим образом засекречен. Более или менее твердо я знаю только одно: исследования деда в области нордического мифа, истории и музыки сблизили его с Платоном Демьяновичем Чудотворцевым, причем настолько, что речь могла идти даже о дружбе. Впрочем, в ученом мире ходили только смутные слухи о трудах влиятельного чиновника, числящегося по Министерству иностранных дел. Когда фундаментальный труд Аристарха Ивановича впервые вышел в свет, пусть ничтожным тиражом, труд этот положил конец служебной карьере деда, хотя ему к тому времени исполнился едва пятьдесят один год. К 1913 году, когда должен был праздноваться трехсотлетний юбилей династии Романовых, Аристарх Иванович Фавстов опубликовал довольно объемистую книгу под названием «Империя Рюриковичей», в которой обстоятельно и убедительно прослеживал путь Рюрика (судя по всему, его настоящее имя Хререк) на Русь из Дании, где молодой воин бывал при дворе короля Карла Лысого. Насколько мне известно, дед впервые процитировал по этому поводу известные строки Вольфрама фон Эшенбаха, из его романа «Парсифаль». (Дед цитировал их в оригинале, а я отваживаюсь предложить мой стихотворный перевод:

Я расскажу тебе теперь,
А ты, племянник, мне поверь
Что движет рыцарями Храма,
Которые не имут срама.
Знатнейших отпрысков растят,
Подолгу те у них гостят,
И если столь земля грешна,
Что государя лишена,
Дарован будет государь,
Граалью, как бывало встарь.)

Дед полагал, что слово «Грааль» женского рода, и я следую в этом его трактовке. Таким знатнейшим отпрыском Аристарх Иванович считал Рюрика, дарованного Граалью грешной земле (она же велика и обильна, а порядка в ней нет). Это все могло бы быть очень мило и романтически трогательно, если бы не крайне радикальный окончательный вывод: легитимный государь Русской земли может происходить лишь из династии Рюриковичей, никакие соборы не правомочны менять порядок престолонаследования, а стало быть, Романовы являются, в сущности, династией узурпаторов. Аристарх Иванович тщательно прослеживал все бедствия, постигшие Россию от нелегитимного правления, вспоминал убийства, неоднократно постигавшие царей и царевичей из рода Романовых (Алексей, Павел, Александр II). Кстати, в таинственном царствовании Павла Аристарх Иванович усматривал некое провиденциальное исключение или даже возможность выйти из порочного круга узурпации, но эта глава не вошла в книгу и едва ли сохранилась. А главное, в заключительной главе своей книги Аристарх Иванович туманно, но недвусмысленно предостерегал Романовых от кровавой катастрофы и даже от возможного поголовного истребления династии, впадая, правда, в тон своих любимых нордических саг. Разумеется, такая книга не могла не произвести скандала в придворных кругах. Нашлись бдительные, услужливые доброхоты, не замедлившие положить книгу на стол перед царем и царицей. Реакция обоих была болезненной, но различной. Очевидно, Николай Александрович был глубоко обижен, задет, по-настоящему ранен книгой, но при этом и мистически встревожен. По-видимому, он предпочел бы затаить боль и не принимать никаких дальнейших мер. На этих мерах настояла Александра Федоровна, не скрывавшая своего гнева, быть может, в связи со слухами о том, что она была тайной вдохновительницей книги и подготавливала исподволь отречение своего супруга от престола в пользу сына сразу же после юбилейных торжеств. Аристарху Ивановичу было предложено от высочайшего имени незамедлительно подать в отставку, что он и выполнил беспрекословно. Но, оказывается, это вовсе не означало непоправимого разрыва с двором. В судьбу отставного дипломата Фавстова решительно вмешалась высокая покровительница, не кто иная, как сама вдовствующая императрица Мария Федоровна, урожденная датская принцесса Дагмара. Аристарх Иванович давно принадлежал к ее интимному кружку говорили, что и в Петербург из Копенгагена был отозван по ее настоянию, так как она соскучилась по общению с ним. Предполагалось, что ей доставляет удовольствие безукоризненный датский язык Аристарха Ивановича, напоминающий вдовствующей государыне родину Между прочим, она выдала замуж за Аристарха Ивановича свою фрейлину Оленьку (Хельгу), и от нее родился единственный сын Аристарха Ивановича мой отец Федор Аристархович. Мария Федоровна не просто слушала, как Аристарх Иванович по-датски пересказывает древние саги, она нередко устраивала у себя в гостиной для самого узкого круга чтения его исторических трудов, хотя приближенные дамы мало что понимали в этих чтениях и откровенно скучали. Внимательно прочитав «Империю Рюриковичей», Мария Федоровна неоднократно беседовала с Аристархом Ивановичем наедине, допытываясь, кто же истинный наследник русского престола, дарованный Граалью, и как будто Аристарх Иванович был с нею откровеннее, чем с другими. После вынужденной отставки Аристарха Ивановича вдовствующая императрица не только не прекратила своего общения с ним, но, напротив, стала принимать его чаще. По ее настоянию сын Аристарха Ивановича Федор был переведен из Училища правоведения в Пажеский корпус, что, возможно, его и погубило впоследствии, а сам Аристарх Иванович получил пенсию по высшему разряду за особые заслуги и смог всецело предаться своим ученым занятиям.

Но усиленные ученые занятия не мешали Аристарху Ивановичу посещать Екатерину Павловну Горицветову, а посещения его, и прежде регулярные, даже участились после отставки. «Живу между Марией Федоровной и Екатериной Павловной, так сказать, между двух огней», – позволял себе несколько рискованно шутить отставной дипломат, правда, едва ли только не с глазу на глаз с одним из этих огней, с Екатериной Павловной; та в ответ хмурилась и одновременно невольно улыбалась. Оба огня были княгинями, причем вдовствующими, хотя одна из них звалась благочестивейшей государыней, а другая… На этот счет Аристарх Иванович имел свое мнение, и кое-кто из иных сверхвнимательных читателей полагал, что вычитал или вычислил его из «Империи Рюриковичей». Сама Екатерина Павловна изредка бывала при дворе, а с Марией Федоровной виделась даже несколько чаще; злые языки поговаривали вполголоса, что предметом их бесед был все тот же Аристарх Иванович, хотя лично я думаю, что не столько он сам, сколько его книга, но кто знает, может быть, наоборот, он сам. Отставка Аристарха Ивановича курьезно совпала с исключением будущей моей тети Маши из Смольного института. «Ну вот, милая мадемуазель, мы с вами оба отставные, – шутил Аристарх Иванович в своем стиле, – я отставной государственный муж, а вы отставная благородная девица». Неужели он подозревал, как сбудется его шутка в его собственной жизни и в жизни милой мадемуазели? Шутки Аристарха Ивановича в петербургских салонах с недавнего времени начали сближать с пророчествами князя Кеши. Екатерина Павловна ужасалась остротам Аристарха Ивановича, но в глубине души принимала их к сведению и ценила их, так как они ее успокаивали. «Понимаю, драгоценная княжна, почему вы держали маркиза де Сада под подушкой, – продолжал Аристарх Иванович, – родная душа, ничего не скажешь. Представьте себе: Франция, 1792 г., заря якобинского террора. Наш дорогой маркиз предлагает воздвигнуть надгробие – кому? Божественной Лаурег своей прародительнице, воспетой Петраркой. К сожалению, портреты Лауры не сохранились, но я не сомневаюсь: милейший маркиз был на нее похож, боюсь, что точная копия, и если бы Петрарка, увенчанный лаврами ради Лавра (не забудьте, Лаура есть лавр), так вот, если бы Петрарка заглянул в книги, написанные в Бастилии отдаленным потомком своей мадонны, он подтвердил бы, что и мадонна Лаура на него слишком похожа. Да и все причуды достойнейшего маркиза не с того ли начались, что священник спутал имена, нарек младенцу не то имя при крещении. Следовало назвать его исконным родовым провансальским именем Альдонс, а парижский попик возьми да и назови его Альфонс, Донасьен-Альфонс-Франсуа де Сад. А вы представьте себе: маркиза нарекли Альдонс. Это был бы другой человек; думаю, он стал бы схимником, мучеником, если не католическим, то катарическим (альбигойским). Ведь имя Альдонс – это катарсис, что, надеюсь, подтвердит и Платон Демьянович. (Чудотворцев нередко заходил вместе с Аристархом Ивановичем в квартиру княгини Горицветовой и при этих словах своего приятеля с готовностью кивал.) – Кстати, имя Альдонс никого не напоминает вам? – продолжал Аристарх Иванович. – Как звали возлюбленную Дон Кихота? Дульсинея, говорите вы. Против этого нечего возразить, но настоящее-то ее имя Альдонса Лоренсо. Узнаёте нашего дражайшего маркиза (иногда его называют божественным) в Дульсинее Тобосской? А кто поручится, что у Лауры не было тайного катарического (катарсического, то есть очистительного) имени Альдонса? Кто же она, если не Дульсинея? А наш божественный маркиз – Дон Кихот и Дульсинея в одном лице, так что ему самое место под подушкой у нашей истинной Дульсинеи (он слегка кланялся в сторону княжны Мари). Сами посудите, как же в наш вырождающийся век не исключить из института благородных девиц Дульсинею, дочь Дульсинеи, она же Лаура, будь я Петрарка».

Согласитесь, Екатерина Павловна не могла не улыбнуться при этих словах.

– А что еще дедушка говорил, вы не помните, ma tante? – не мог удержаться я. У меня с моей тетушкой-бабушкой было непререкаемое правило: на людях я называл ее «тетя Маша» и говорил ей «ты», а с глазу на глаз обращался к ней непременно на «вы» и непременно называл ее «ma tante» или «tante Marie».

– Мало ли что он говорил. – Мария Алексеевна поджимала губы, пока не затягивалась очередной папироской. – Он же был говорун, в том же роде, что Петр Яковлевич Чаадаев и Федор Иванович Тютчев, тоже дипломат, mon enfant (до самой своей смерти она называла меня наедине «mon enfant», дитя мое, и только на людях «Инок», как меня звали все наши знакомые, и не только наши, но и мои, среди которых был народ со всячинкой, включая блатных). – Мало ли что он говорил. Он любил играть в слова. Например, maman, Екатерину Павловну, он называл Словараня или Сольвейг.

– Сольвейг, это я понимаю. А почему «Словараня»?

– Никто или почти никто этого не понимал. Между тем это так просто, – любил говорить он. «Словараня» – анаграмма имени «Ярославна». Ваш дедушка коллекционировал анаграммы. «Анаграммы – мои геммы», – говорил он. Помните: «Ярославна рано плачет Путивлю городу на забрале»? (Она процитировала «Слово о полку Игореве» наизусть.) И там же: «утру князю кровавые его раны на жестоцем его теле». Словараня – рань слова, его рана, и исцеление раны. Ярославна и Сольвейг – одно и то же имя.

– Одно и то же?

– Сольвейг – солнечный путь. Яр – солнце, слава – его сияние, свет, по-персидски хварно, харизма. Ярославна – Солнцевна. У нее алгарь-камень.

– Агарь?

– Может быть, Агарь отсюда же. Но ваш-то дедушка цитировал Вольфрама фон Эшенбаха:

Wirt jender herrenlos ein lant,
Erkennt si da die gotes hantf
So daz diu diet eins herren gert
Vons grales schar, die sint gewert.

Иногда он цитировал так, а иногда немножко иначе: «von algars schar». Надеюсь, вы понимаете, mon enfant?

(И теперь я иногда произношу про себя: «Дарован будет государь Алгарью, как бывало встарь».)

– Он и maman называл «princesse Сольвейг», а когда и мадам Алтарь. Но интереснее всего обследовал он небо…

– Астрономией дедушка тоже занимался? – спросил я, услышав об этом в первый раз, но и потом обязательно повторял этот вопрос, следуя нашему непререкаемому ритуалу.

– Астрологией. Да, занимался. И алхимией, кажется, тоже. Но то была не астрология. Он спрашивал, почему по-русски не говорят: «Да хранит вас Небо, да поможет вам Небо», и когда мы с maman не знали, что сказать, сам объяснял. По-русски «небо» недаром напоминает «небыль». Бога так не назовешь. Русское «небо» родственно немецкому «Nebel» («туман»). А в старинном произношении «Nebel» было «Nibel», и отсюда Нибелунги, Тумановичи или Небовичи. При этом он слегка кланялся в мою сторону, иной раз даже расшаркивался передо мной и добавлял: «Так-то, Мария Небовна. Что, если вы не только Дульсинея, но еще и Кримгильда, кроме всего прочего?» Только, на мой вкус, уж слишком он всем этим небесным злоупотреблял, как все вы, Фавстовы, Небовичи… Обидно даже…

Тут Мария Алексеевна поджимала губы до следующей папироски, но и затянувшись, резко меняла тему. Со временем я предположил и почти уверился в том, о чем tante Marie никогда не говорила: регулярные визиты Аристарха Ивановича к Екатерине Павловне не были простой вежливостью. Он рано овдовел, и у Екатерины Павловны были известные основания ждать с его стороны более решительного шага, хотя бы объяснения, если не предложения, которое она, по всей вероятности, отклонила бы, но не прочь была выслушать. Во всяком случае, смутная надежда годами грела сперва молодую, потом не очень молодую вдову Но намеки на объяснение если и были, то безнадежно терялись в куртуазных любезностях Аристарха Ивановича, и он вдруг спешил откланяться, а Чудотворцев оставался, и Аристарх Иванович едва ли не уступал ему место, что должно было втайне особенно задевать Екатерину Павловну. Не говоря уже о том, что Платон Демьянович в то время был женат, он имел большой успех у женщин, был избалован женским вниманием и привык ждать от женщины первого шага. Как раз тогда ходили слухи об его очередном скандальном романе с балериной, и Екатерина Павловна, наслаждаясь интеллектуальным блеском чудотворцевской беседы, чувствовала себя оскорбленной. Пусть она несколько старше Чудотворцева (между нами говоря), но какого же мнения о ней Аристарх Иванович, если он с такой легкостью, так упорно подвергает ее изощренным искушениям нового Клингсора, а сам отказывается от нее. Когда она впоследствии называла Феденьку Фавстова Живым Трупом, не брала ли она задним числом реванш над его отцом, сама же себя упрекая за это? Потребовалось немало времени для того, чтобы я начал догадываться, до какой степени ma tante Marie разделяла чувства своей матери, унаследовав не только ее душевный склад, но и ее несостоявшийся роман с мучительным продолжением.

Между двух своих огней (не забудем, что Марии Федоровне было тогда за шестьдесят, а Екатерине Павловне за сорок, но, по словам Аристарха Ивановича, огни, зажженные Локи, не гаснут до конца мира), итак, между своих двух огней Аристарх Иванович готовился к своему очередному интеллектуальному подвигу За несколько дней до начала мировой войны Аристарх Иванович представил в Министерство иностранных дел обширную записку, меморандум, вернее, по своему обыкновению, целый трактат. В двух словах смысл трактата сводился к тому, что ближайшее будущее России и, более того, ее историческая будущность зависит от союза Российской империи с двумя другими империями христианского мира: с Германской и Австро-Венгерской. Англию и Францию Аристарх Иванович объявлял ненадежными союзницами или даже скрытыми противницами России, которые поставили себе целью не допускать ее возвышения. Аристарх Иванович настаивал на том, что Англия и Франция видят особую угрозу для себя в золотом российском рубле, подрывающем экономическое всевластие паразитического банковского капитала. Аристарх Иванович связывал рост банковского капитала с распространением инфляции в мире, в которой особенно заинтересованы Соединенные Штаты Америки, превращающие Францию и Англию в свой протекторат, чтобы в конце концов превратить в Соединенные Штаты или присоединить к ним весь мир. В бумажной валюте, которую непрерывно уничтожает и вновь порождает ростовщическая инфляция, Аристарх Иванович видел всемирное фальшивомонетничество, узакониваемое республиканскими, демократическими режимами, что в конечном счете является их подлинной целью. В этой связи Аристарх Иванович прибегал к поэтическому иносказанию, указывая на конфликт между иудиным серебром, вложенным в спекуляцию земельными участками и впоследствии обумажненном сначала в виде векселей, потом в виде купюр, и золотом нибелунгов, которое исчислялось по системе, разработанной тамплиерами, за что тамплиеры и были уничтожены Филиппом Красивым, вождем тогдашних демократов. Тогда-то Франция и Англия и превратились в скрытые республики, как Соединенные Штаты, в сущности, являются скрытой империей, чей принцип – нелегитимность. Естественным продолжением всемирной инфляции должна стать мировая война, ведущаяся технически вооруженными карликами с целью присвоить и обесценить золото нибелунгов. Только легитимная монархия имеет право чеканить истинную золотую монету, заверенную Царем Небесным Иисусом Христом: «Воздайте кесарево кесарю…» Аристарх Иванович указывал на особую роль императора Павла I, начавшего восстанавливать в России твердую валюту, за что он и поплатился жизнью, а в его убийстве отчетливо прослеживаются происки Англии: инфляция и цареубийство – две руки одного и того же злого гения, причем обе руки левые. Пресловутая l'entente cordiale – тайный военно-финансовый союз, направленный против России с ее твердой самодержавной властью и с твердой золотой валютой. Не противоестественно ли, что сама Россия входит в союз, направленный против нее? Три великие империи христианского мира должны заключить открытый союз против Антанты, подрывающей основы легитимной государственности. Иначе все три империи погибнут, воюя друг против друга, подстрекаемые интригой лукавых карликов.

Я смотрел фильм Иштвана Сабо «Дело полковника Редля» и вспоминал забытый всеми (или, может быть, не всеми?) меморандум-трактат моего деда. Полковник Редль, безраздельно преданный австрийскому императору, не поехавший на похороны отца, чтобы участвовать в параде, который должен был принимать император, оказался шпионом, работавшим одновременно на немецкую и русскую разведку. Когда это обстоятельство открылось, офицерский суд принудил полковника Редля застрелиться. Его агентурную деятельность обычно объясняют гомосексуальными наклонностями, что приписывают также оксфордским интеллектуалам, работавшим на советскую разведку. Иштван Сабо искусно маскирует свою трактовку полковника Редля. Его образ многозначен, что делает честь художнику. Для меня же практически нет сомнений: этот полковник славянского происхождения руководствовался тою же идеей, что Аристарх Иванович Фавстов. Он верил в союз трех империй, служил ему, как умел, и пролил за него свою кровь. Право, я иногда думаю, не Аристарх ли Иванович склонил его к сотрудничеству, по крайней мере, с русской, а может быть, и с немецкой разведкой, хотя у меня нет никаких доказательств, подтверждающих контакт между ними. Неужели полковник Редль заглядывал в рукопись моего деда?

Я уже упоминал о том, что меморандум Фавстова поступил в Министерство иностранных дел за несколько дней до начала мировой войны. Говорят, что меморандум лежал на столе у государя в час, когда государь узнал, что война объявлена. Не под влиянием ли этого меморандума Николай Александрович пытался остановить войну, когда узнал, что на стороне Австро-Венгрии в нее вступает Германия? Несомненно, Николай Александрович был оскорблен трактатом «Империя Рюриковичей», однако, зная натуру государя, можно предположить, что тем чувствительнее он оказался к аргументам политика, отважившегося на такую мистическую откровенность, и сама неутихшая боль от оскорбления не приглушила, а, напротив, обострила чуткость государя к подобным предостережениям. Но мировая война началась, и остановить ее было невозможно.

В путаных пророчествах Распутина отчетлив был один момент: замирение с Германией. Неужели и в этом угадывается влияние Фавстова? Я напрямик спрашивал тетю Машу возможно ли такое, и она только кивнула в ответ. До поры до времени она упорно не произносила имени Распутина, сколько я ни заговаривал о нем. Но Распутин был убит, а война привела к большевистскому перевороту, чуть было не написал, закончилась большевистским переворотом, но как раз Фавстов доказал, что мировая война не кончается. При Временном правительстве от Аристарха Ивановича все отвернулись, он же был противником Антанты, а на нее возлагались официальные надежды. Зато при большевиках возник негласный, но нарастающий интерес к Фавстову.

– Он мог эмигрировать, но об эмиграции слышать не хотел, – обронила однажды tante Marie.

– Эмигрировать? А куда? – не удержался я.

– Прежде всего, в свою Данию, в любую скандинавскую страну. Но и любая страна той же самой Антанты приняла бы его с распростертыми объятиями. Знал он много, ничего не скажешь. Но он остался в России.

– Из-за Екатерины Павловны? Или… или из-за вас?

– Вы слишком много себе позволяете, mon enfant. Ему здесь предложили работу.

– Какую работу? Кто предложил?

– Вырастешь, Саша, узнаешь, – процитировала она Некрасова. Характерно, что эта строка из поэмы «Дедушка».

Кое-что я действительно узнал. О дедушке вспомнили, когда начались переговоры о заключении мира с Германией. Вспомнил о нем, по-видимому, Троцкий. Разумеется, и речи быть не могло о привлечении бывшего царского дипломата к подобным переговорам, но Аристарх Иванович тайно присутствовал за кулисами переговоров, чуть ли даже не в Брест его брали, но так или иначе концепция Брестского мира вырабатывалась не без его участия. Говорили, будто доверие большевистских идеологов к Аристарху Ивановичу вызвано «Империей Рюриковичей» (в этом термине ученые марксисты усмотрели будто бы цитату из Маркса). Уже тогда в новейших событиях пытались усматривать аналогию с французской революцией: Романовы-де, подобно Бурбонам, свергнуты и уничтожены как узурпаторы, что обосновано как раз «Империей Рюриковичей». Слухи эти находили подтверждение в цареубийстве, но Аристарх Иванович до него не дожил. Недели через три после заключения Брестского мира его расстреляли. Конечно, расстрел мог объясняться и происхождением, и прежней карьерой, и политическими воззрениями Аристарха Ивановича, но само сцепление событий заставляет предположить, что Аристарх Иванович Фавстов расстрелян за его роль в германо-российских отношениях и его расстрела потребовала чуть ли не сама эта роль.

Семнадцатилетнего Федю весть о смерти отца застала на улице. Аристарх Иванович отсутствовал несколько дней, но не было даже уверенности в том, что он арестован. Кто знает, может быть, его затребовали наверх для дальнейших консультаций, которые действительно могли иметь место, но закончились… расстрелом консультанта, – по-своему высокая, даже высочайшая оценка его деятельности. Неизвестный доброжелатель посоветовал Феденьке не возвращаться в квартиру, проводил его на вокзал и посадил в московский поезд. Возможно, это спасло Федю, но все, что было в петербургской квартире Аристарха Ивановича, пропало безвозвратно. Пропала библиотека с редчайшими изданиями, пропал архив, хотя у меня такое чувство, что где-то все это бережно хранится, и по запутанным следам дедова архива я как законный наследник до сих пор иду; правда, я ни на что не вышел, но подозреваю, не заглядывает ли в этот архив иногда тот же Всеволод Викентьевич Ярлов со своими референтами из ПРАКСа. Разумеется, пропала и квартира. Когда Федя через несколько лет наведался в Петербург, он убедился, что квартира теперь коммунальная и трудно даже определить, в каких комнатах жил он с отцом. Итак, Федя оказался в Москве, в чем был, и в своем все еще элегантном пальто нагрянул в Мочаловку к Екатерине Павловне Горицветовой. Та приютила его на несколько ночей, но дальнейшая жизнь в этом сугубо дамском гнездышке была невозможна, что понимал и сам Федя. Какое-то жилье подыскал Елистрат Касьянович, но Феде нечем было платить за это жилье. У него не было ни профессии, ни образования. Не писать же в анкете: «неоконченный Пажеский корпус». К физическому труду Федя был органически неспособен. Это был рыхлый темно-русый юноша среднего роста, изрядно отощавший, но проявляющий врожденную склонность к барственной дородности, как только питание хоть чуточку улучшалось, даже если, скажем, ему давали вдоволь картошки. Федя не унаследовал от отца лингвистических наклонностей, хотя как истый питомец Пажеского корпуса «по-французски совершенно мог изъясняться и писал». Но французский язык вышел из моды сразу же после Октября, так что не было спросу даже на частные уроки французского. На худой конец, Феденька мог давать и уроки немецкого, но в Мочаловке такие уроки давали слишком многие, а в Москве, вдали от княгини и княжны Горицветовых, он не мог найти пристанища. Единственное, к чему он оказался пригоден, была корректорская работа, и Федю несколько раз устраивали в издательства, откуда его обычно увольняли, когда вдруг давала себя знать приверженность к старой орфографии, от которой Федя никак не мог отвыкнуть. Федя чувствовал в себе призвание поэта и все никак не мог понять, почему ни одна его строка не увидит света при большевиках, ведь он же против большевиков не пишет. У Феди Фавстова был грандиозный замысел: написать исторические хроники, но не из английской истории, как Шекспир, а из русской, вернее, представить в поэтических драмах всю русскую историю. Этим замыслом Федя будто бы поделился с великим князем Константином Константиновичем (он же К.Р.), прочитав ему отдельные сцены из драматического действа «Святая Ольга», и К.Р. благословил его на дальнейшее, как Державин благословил Пушкина. Мистерией «Святая Ольга» должны были начинаться исторические хроники Феди Фавстова, а заканчиваться они должны были «Старцем Григорием», где представлено убийство Распутина.

– Скажите, ma tante, а отец хорошо знал Распутина? – осторожно, а на самом деле весьма неосторожно спросил я.

– Хватит и того, что я его знала, – отрезала тетя Маша, замыкая себе уста спасительной папироской.

Тем не менее стихи отца я узнал именно от нее. Она знала их наизусть, выдавая своим чтением скрытое, но неискоренимое восхищение:

Сожгли дома, разрушили дворцы
И разослали смерть во все концы.
Старик Июль дышал медовым зноем:
Разрушили дворцы. А что построим?

Лишь статуя безмолвная немая,
Ни радостей, ни горестей не зная,
Наверное, навеки сохранит
Сухую бледность мраморных ланит.

– А что это за статуя? – простодушно спросил я.

– Неужели вы не поняли, mon enfant? – горько улыбнулась тетушка. – Статуя, c'est moi.

Я не решился расспрашивать дальше, но кое-что заподозрил. А моя тетушка-бабушка уже не могла удержаться.

– Представляешь себе (она даже сбилась на «ты»): этот человек, истинный поэт… по-моему (это значило, не столько «по моему мнению», сколько «на мой лад»), и этот поэт пытался найти общий язык с властью, Ахматовой начитался; она печаталась при них:

Твоя действительность неодолима;
Ты жизнь, ты власть, позволь же мне и впредь

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания