# О начинающих писателях

Максим Горький

«Недавно в газете „Читатель и писатель“ было сообщено, что у нас, „по самым скромным подсчётам, людей, именующих себя писателями, пятнадцать тысяч человек“. Разумеется, это не очень много для страны с населением в сто пятьдесят миллионов, но нельзя не сказать вместе с автором сообщения товарищем Белецким:

„Лучше поменьше, да – получше“».

[1]

Недавно в газете «Читатель и писатель» было сообщено, что у нас, «по самым скромным подсчётам, людей, именующих себя писателями, пятнадцать тысяч человек». Разумеется, это не очень много для страны с населением в сто пятьдесят миллионов, но нельзя не сказать вместе с автором сообщения товарищем Белецким:

> «Лучше поменьше, да – получше».

Усердно наблюдая за работой этой массы потребителей бумаги и чернил, я, с великим сожалением, должен признать, что основными качествами большинства их являются два: малая грамотность и великое самомнение. Вот несколько иллюстраций грамотности, беру их по одной из различных книг:

> «Вавилонская башня, у которой смешались языки».

> «Отец умер, когда ему было девять лет».

> «Она ему нравилась с головы до кончика ножек»,

– если она – не инвалид, так у её ножек два «кончика».

> «Он отказал рабочему, у которого умирал ребёнок, в незначительном авансе».

> «Бывало бы, когда ещё бабы домотканые сарафаны носили, а мужики штаны и рубахи посконные, туда сюда, а теперь обойди всё Синеборье наредь в какой избе стан увидишь, ситцем да миткалем обходились, а как пришла нужда и о нём вспомнили».

Очевидно, литератор этот убеждён, что пишет «народным» языком. Но что значит «бывало бы»? Почему не сказать вместо «наредь» простое – редко? «Наредью» именуется крупнопетельная сеть, а также половики. «Станом» в некоторых губерниях зовутся четыре колеса телеги.

Знание русского языка у нас отчаянно плохо. Молодой поэт пишет: «Может быть, вы будете смеяться около моих стихов».

Увы! Даже признанные поэты пишут стихи так, что можно смеяться, например:

> «О вещи! Дано вам могущество власти, дано вам отталкивать, радовать, сечь».

Должно быть, поэта мало секли, и он не знает, что стулом, шкафом или сундуком – не секут.

Рецензент упрекает стихотворца в том, что стихотворец, «нагоняя» лишние строчки, «рубит» стихи.

…Товарищ писатель,
как-никак,
как ни кричи
и ни хныкай,
на наших заводах
и рудниках
имеется ваша
книга…

Итого восемь строк!

Зачем это? Гораздо проще было бы написать и для удобочитаемости и, наконец, просто из этических и эстетических побуждений:

Товарищ писатель, как-никак,
Как ни кричи и ни хныкай,
На наших заводах и рудниках
Имеется ваша книга.

Кто станет доказывать, что в содержании, музыкальности, красоте расположения и так далее «рваные строки» выигрывают?

Но критик не замечает, не слышит, что «как ни» не только в повелительном наклонении, но и фонетически не «музыкально». Могут указать: в первых строках «Воскресения» Лев Толстой трижды в одной фразе допустил «как ни». Но в этом случае даже и Толстому не следует подражать.

Молодые писатели ничего, кроме газет, не читают и, оглушённые сухим треском языка статей газетных, совершенно не слышат звуковых капризов языка живой речи.

Указывая одному литератору, автору большого романа, на то, как из двух слов, неосторожно поставленных рядом, образуется ненужное и, часто, смешное третье, я напомнил ему поговорку: «Кишка кишке кукиш кажет». Он опубликовал беседу со мною и повторил поговорку в таком виде: «Кишка кишке кажет кукиш», не заметив, что из двух последних слов поговорки в третий раз образована «кишка-же», – игра языка, которая и делает поговорку интересной помимо её образности. Такая глухота весьма обычна у молодых писателей. В одной рукописи читаю:

> «Сняв комнату на день раньше её»…

В другой:

> «Он писал стихи, хитроумно подбирая рифмы, ловко жонглируя пустыми словами»,

– автор не слышит в своей фразе хихиканья, не замечает «мыло».

Третий пишет:

> «Сквозь чащу кустарника продирался мокрый Василий и истошно кричал: „Братцы, щуку пымал, ей-богу!“ Первая щука – явно лишняя. Признаки такой глухоты неисчислимы в „творчестве“ начинающих писателей».

Социальная их малограмотность кажется ещё ниже литературной. Историю литературы они не знают, классиков читают мало, действительность изучается ими по газетам и как будто лишь для того, чтобы выудить из газетной статьи тему для стишков «на злобу дня». Их письма ко мне и записки, которые они подают на собеседованиях со мною, поразительно анекдотичны. Так, например, один из них жалуется:

> Я написал:

> Шумит весной зелёный бор,
> Гудит зелёный бор весной,

> а редактор сказал: это из Некрасова, которого я не читал ещё.

> Как реагировать на ошибку редактора?

Можно бы посоветовать: прочитайте Некрасова, но на записки такого рода обыкновенно не отвечаешь, не желая, чтоб стихотворца осмеяли. Довольно часто спрашивают:

> «Неужели для писателя необходимо иметь дарование или талант?»

Или так:

> Что же должен делать каждый писатель, чтобы дойти до конечного оформления? Неужели нужно изучать математику, астрономию и ещё нечто в этом роде?

Есть и такие вопросы:

> Каков ваш взгляд на женщин-писателей, действительно ли они писатели?

Записки, которые подавались мне на собраниях в разных городах, делятся на две группы. В одной преобладают интересы, так сказать, ремесленного, «цехового» характера: заявления обид на редакторов, на соседствующие литературные группы, на недостаток в «советской общественности» внимания к молодой литературе. Спрашивают:

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru

# Примечания

1

Впервые напечатано в газете «Известия ЦИК СССР и ВЦИК», 1928, номер 216, 16 сентября.

Статья включалась во все издания сборника статей М. Горького «О литературе».

Печатается по авторизованному тексту второго издания указанного сборника, сверенному с рукописями (Архив А. М. Горького), с учётом поправки, сделанной автором в «Известиях», 1928, номер 218, 18 сентября.