Юрий Николаевич Безелянский
Коктейль «Россия»

Вступление ко второму изданию

С развитием человеческой цивилизации меняется понятие времени. Если в ранние века оно тягуче тянулось, а в средние – уже бежало, то сегодня, в начале XXI века, время стремительно летит. Сокращаются расстояния. События налезают одно на другое. Идет глобализация мира. Огромные международные миграции не идут ни в какое сравнение с Великим переселением народов в прошлом. Миллионы людей перебираются из одной страны в другую, попадая в иную среду – в чужой народ, чуждые традиции, чуждую культуру, язык… И начинаются проблемы. Большие проблемы. Процесс неприятия и отторжения, выраженный в злободневном ворчании: «Понаехали тут!..»

На международных конференциях и форумах, посвященных современным проблемам человеческого общежития, звучат призывы: «Самое главное – уважать в „другом“ человека». Но практика от этих призывов и заклинаний не меняется. Приехавший человек из одной страны в другую не только чужак для коренного населения, он становится чем-то вроде врага. И сегодня не важно, кто он по национальности – армянин, еврей, чукча, таджик, грузин, цыган и так далее, – он для местных жителей всего лишь пришелец. Неприятель. Враг. А раз так, то возникает ксенофобия. Она ярко цветет и горько пахнет. Она идет от страха, что чужой окажется сильнее и лучше и вытеснит тебя из привычной ниши.

К чему все сказанное? Всего лишь 10 лет назад я работал над книгой «Пятый пункт, или Коктейль „Россия“» (изд. «Радуга», 2000), и в ней выделялась, почти выпирала этническая тема (тема почвы и крови): кто в России русский? К тому же эта тема была связана с графой в паспорте: пятый пункт – национальность. Я, как автор, полемизировал со злободневным криком-рыданием «Россия для русских!». И пытался разобраться, кто же такие русские и откуда они появились. Кого считать русским, а кого – нет, кого славить, а кого презирать. И оказалось, что все обстоит не так-то просто. Жизнь – штука сложная.

Прошло десять лет, и ситуация в России резко изменилась и не в лучшую сторону (всего десять лет, но какой вихрь времени!). В паспорте нет уже 5-го пункта, и молодое поколение даже не знает, сколько горечи и неприятностей многим приносил этот пресловутый пункт! Но сама национальная проблема не исчезла, к ней добавилось новое противостояние: местные и чужие. Понаехавшие. Без особой акцентировки на этническую принадлежность. Зазвучало новое словечко «гастарбайтер», которое воспринимается как какая-то новая национальность. Гастарбайтер – человек, приехавший из других мест в поиска заработка и работы. Мигрант.

Мигрантов стало угрожающе много. Как правило, их воспринимают в штыки. И как следствие: кипение страстей, взрывы ненависти, волны насилия, пролитая кровь… «Наши деньги – нашим людям!», «Россия для русских!» – отовсюду несутся истерические крики. Но есть и другое мнение, выраженное в одном анекдоте.

Настоящий русский националист должен быть категорически против лозунга «Россия для русских». Пусть другие тоже мучаются!

О чем это говорит? Россия погрязла во многих других проблемах, не только в национальных и демографических, – вспомним строки Андрея Белого:

Россия – Ты?.. Смеюсь, и – умираю…
И – ясный взор ловлю…
Невероятная, – Тебя я знаю:
В невероятностях люблю.

Невероятности (подчас очень трудно уловить логику в происходящем в России) и проблемы завязаны в тугой узел. Его необходимо цивилизованно развязать. В какой-то степени может помочь история. Как было раньше? Как Россия справлялась с потоком иностранцев? И кем они были – врагами или друзьями? Чьи имена мы с гордостью вспоминаем сегодня? Об этом и о многом другом – данная книга.

Юрий Безелянский.

Сентябрь 2009 г.

* * *

У каждого возраста свой интерес. В юности нас привлекает любовь. Помню, как лихорадочно читал Мопассана и выискивал сцены «про это». В зрелые годы начинаешь размышлять над социальной проблематикой: как складывается жизнь – из каких кубиков и кирпичиков; кто бедный и кто богатый и откуда возникает такое неравенство; как строятся отношения между художником-творцом и властью; какова роль интеллигенции в развитии общества и т. д. К старости тяготеешь уже к метафизическим вопросам: смерть и вечность, родина и чужбина, национальная проблема. Последняя тема и есть то зерно, из которого выросла эта книга.

Национальность. Гены. Коктейль кровей. «Чистые» русские и «нечистые». Пресловутый пятый пункт в анкете. Положение разных национальностей в России. Антисемитизм и прочие «анти». Прошлое, настоящее и будущее России как конгломерата национальностей. Русская национальная идея. Славянофильство и западничество. Русский национальный характер и новое полюбившееся всем словечко «менталитет». И прочее-прочее в этом же национальном русле. Хотя какое может быть русло? Все затронутые темы безбрежны, и никогда никому не добраться, наверное, до берегов Истины.

Тем не менее я предпринял дерзкую попытку хоть как-то разобраться в этих весьма жгучих и непростых вопросах. Сначала я написал, так сказать, «в стол» небольшое исследование о национальных корнях и назвал его «Западный ветер в восточную сторону» – 75 машинописных страничек были отпечатаны весною 1986 года. Затем работу эту я отложил и стал добирать материал, все время мучаясь мыслью: надо это делать или не надо? Я отчетливо понимал, что тема эта чрезвычайно взрывоопасная. Но она жгла и манила, тем более что я сам не из «чистых», во мне смешаны пять кровей – русская, украинская, еврейская, польская и французская. И таких полукровок, четвертькровок и так далее в России, без всякого преувеличения, миллионы. И все они, в той или иной степени, сталкиваются с национальным вопросом.

Я однажды услышал разговор маленькой девочки с подружкой:

– А у тебя какая национальность?

– Не знаю.

– Ну какая?

– Детская.

Прекрасный ответ, за такую национальность никто не будет дразнить во дворе.

И еще из детских разговорчиков:

– Ваня, папа у тебя украинец, а мама русская. Ты тогда кто у нас?

– Русиянец.

Тоже замечательный ответ. Ныне в паспорте нет графы «Национальность», но, к сожалению, это не означает, что всем более чем 100 нациям и национальностям легко дышится в России. Все время поднимается этот подлый крик: «Россия – для русских!» Но кто высчитывает эту русскость? Один только пример: Николай II, русский самодержец, был русским на ¹/₁₂₆, а наследник Алексей, соответственно, на ¹/₂₅₂.

Однажды Александр III уединился с историком Барсковым и долго его расспрашивал, причем шепотом, не дай бог кто услышит! Императора интересовало, чьим же сыном был его ближайший предок Павел I. Барсков, досконально знавший XVIII век, ответил, смущаясь: «Скорее всего, графа Салтыкова». – «Слава тебе Господи! – воскликнул царь. – Значит, во мне есть хоть немного русской крови!»

Я, конечно, не Барсков, но мне тоже захотелось выяснить, кто каких кровей в русской истории, а заодно узнать, кто откуда пришел в Россию, да и вообще – что такое Россия. Как складывались ее отношения с Европой? Кто на кого и как влиял? Целый букет вопросов. Разные цветы и лепесточки. Такой разговор-разбор. Что знаю, о том вспоминаю, что собрал, из того и делаю выводы, уж не судите меня за это строго. Если вам не хватает моих доказательств и аргументов, добудьте их сами: библиотеки с их миллионными томами раскроют свои тайны. Мой замысел скромен: не пытаться объять необъятное, а лишь обозначить тему. Расставить вешки. А вы уже сами по ней гуляйте, по этой территории, имя которой – Россия.

Перед вами не академическое исследование, не трактат и не теоретическая заумь. Я предлагаю вам живой разговор на животрепещущую тему. Свое видение проблем высказывают наши великие знаменитости, к услугам которых я прибегаю, от Пушкина до Розанова, от Тютчева до Губермана. В книге собрано много стихов и прозаических высказываний, отчего она несет на себе и отпечаток некой антологии или грандиозного дайджеста из различных книг и статей. Честно говоря, я даже сам затрудняюсь с определением ее жанра. Это, конечно, не беллетристика. Вроде бы и не филология. Может быть, публицистика? Или, возможно, публицистика с эссеистикой пополам? Возникает и другой вопрос: на кого рассчитана книга? Мне кажется, на самую широкую аудиторию, на всех тех, дня кого понятие Россия не пустой звук.

«Что такое Россия? – задавал вопрос Федор Иванович Тютчев в статье „Россия и Германия“. – Каков смысл ее существования, ее исторический закон? Откуда явилась она? Куда стремится? Что выражает собою?..»

Будем любопытны… Кто есть кто?

Зодчий Карл Иваныч Росси
И художник Левитан,
Как ответить, если спросят,
Кто вы были меж славян…
Тюрки, немцы или греки,
Из каких вы родом стран.
Имена теряют реки,
Образуя океан.

Так формулировал проблему поэт Александр Городницкий. Предлагаю отправиться в плаванье по этому океану. И Бог вам в помощь.

Часть первая

И что они там все выдумывают про нас?

Начну с перифраза: нет, я не Тацит, я другой!..

Не Тацит, не Плутарх, не Плиний, не Карамзин, не Соловьев, не Ключевский, не Тарле с Манфредом, не Солженицын… Я не историк. Поэтому прошу всех профессионалов-историков отложить книгу в сторону и поберечь тем самым свою нервную систему. Автор книги – всего лишь журналист, собиратель и обработчик фактов, писатель – сочинитель историй и просто любознательный читатель. А интерес к России, к русскому народу, к пресловутому пятому пункту, к графе «Национальность» постоянно неизменен, ибо все это суть моей жизни, впрочем, как и вашей – по крайней мере, я так предполагаю. Ну, а теперь пригоршня эпиграфов:

Там царь Кащей над златом чахнет;
Там русский дух… там Русью пахнет!

Александр Пушкин. «Руслан и Людмила»

Мы, Лизавета Егоровна, русской земли не знаем, и она нас не знает.

Николай Лесков. «Некуда»

Человек, ненавидящий другой народ, не может любить и свой собственный.

Николай Добролюбов

Смысл России я предвидел.
Водка. Кнут. И стон в степи.

Андрей Вознесенский. «Жуткий Crisis Suner Star»

Как нас учили в советские времена? Профессиональный историк Юрий Афанасьев, ректор Российского гуманитарного университета, говорит о том, что вся история России нашпигована мифами и фикциями, что русским человеком давно и успешно манипулируют: «…И началось это гораздо раньше советской власти. Православие поработало очень сильно для того, чтобы не возникало в голове лишних вопросов. То же досоветское образование. Возьмем „Историю Государства Российского“ Карамзина: одна-единственная версия событий, и никак иначе. Ключевский – куда как либерал, но и у него то же самое. Советская школа: знание – это нечто, что можно и надо в тебя впихнуть. Иди в школу за знаниями, как за продуктами в распределитель. В итоге получается человек, готовый к тому, чтобы им манипулировали…

Преподаваемое знание очень часто ни на чем, кроме господствующей идеологии, не основано. А имя этой идеологии – официально насаждаемый государственный патриотизм. Спросите у любого человека: кто такой Дмитрий Донской? Куликовская битва, освобождение от татар… Если бы самому Дмитрию Донскому сказали эти слова – «освобождение от татар», – он бы с ума сошел. Потому что царем, которого он признавал, был именно татарский царь. А Мамай, которого побил, был самозванец, узурпатор, от которого он этого самого царя защищал. И ничего даже близкого „освобождению от татар“ у него в голове не было. А ведь это – святая святых нашей истории.

То же самое Александр Невский. Герой, святой, наше знамя… Он убивал русских, обрезал им носы и уши так, как не делали этого сами татары. Причем сознательно. Он сказал татарам: я вам соберу дани больше, чем вы сможете. Но за это подмогните побить моих соседей. Подмогли и побили. И дали титул великого князя.

А война…»

Прервем Юрия Афанасьева и его монолог-рассказ «Вздыбленная Россия» («Общая газета», 1998, 17 сентября). Одно дело, когда говорят свои (своим мы все прощаем), а другое – когда вещают другие. Или когда нам «подбрасывают», как любил выражаться Михаил Горбачев. А подбрасывают, подкидывают регулярно.

В 1980 году в издательстве «Инзель» (Франкфурт-на-Майне) вышла книга «Москва. От лесного поселения до столицы мировой державы». Ее автор Хедди Просс-Верт задался целью выявить роль «творческого потенциала иностранцев в русской духовной истории».

Естественно, что подобная книга не осталась без внимания, и журнал «Собеседник», издаваемый «Московским рабочим», в декабре 1985 года расценил ее как идеологическую диверсию Запада и выдал ответный залп:

«Автор многократно упоминает о направлении на учебу в Западную Европу юношей из дворянства и знати, особо подчеркивая привлечение на Русь в различные эпохи специалистов (золотых и серебряных дел мастеров, литейщиков, часовщиков, архитекторов, артиллеристов и механиков) из Болоньи, Милана, Венеции, Рима, Неаполя, а затем из Германии, Франции и Австрии. Он даже доходит до утверждения, что Иван Грозный, ценя иностранных специалистов, во время Ливонской войны запретил продавать немецких военнопленных за границу».

Подумать только, до чего прытки и нахальны эти западные авторы!

«Одним росчерком пера Просс-Верт перечеркивает все раннее московское белокаменное и деревянное зодчество, объявляя, что до привлечения иностранцев, в частности Аристотеля Фиораванти, оно было, по существу, профанацией…»

И журнал «Собеседник» выносит окончательный приговор книге, вышедшей в ФРГ: это все, мол, разгул антисоветизма, проявление реваншизма и прочее, прочее. Словом, крепко обиделся «Собеседник», за которым стояла сама власть, за самобытность русской духовной истории: и что они там еще пишут про нас – про каких-то иностранных пришельцев с более высокой культурой? При чем тут они? Подумаешь, благодетели! Мы сами с усами и щи хлебаем не лаптями.

Сами-то, конечно, сами. Но откуда все же появилась Русь? Кто ее основал? И как Русь перешла в более объемное понятие Россия и как Россия превратилась в Российскую империю? На эти вопросы существует множество ответов, но все они в основном из области предположений, легенд, мифов.

Современный писатель Анатолий Ананьев 20 лет занимался русской историей и в результате выпустил несколько книг о Рюриковичах и о тысячелетней загадке России. Ананьев говорит, что Русь и славяне – это разные вещи. «Славяне (анты, венеды, сербы, белые хорваты, мордва) издревле занимали огромную территорию от Днепра до Рейна. Греческие историки относят к восточным славянам племена антов и венедов. Затем они разделились на полян, древлян, радимичей, кривичей и т. д. Издавна славяне подвергались нашествиям варягов с севера. Варяжские дружины приходили с мечом и взимали дань. Эти дружины назывались русью. Поэтому, когда пришли Рюриковичи «со всей русью», то они и назвали славянскую территорию Русью (Русь Киевская). В какой-то мере это напоминает США, где народ называет себя американцами, но такой нации нет, а есть французы, немцы, англичане и т. д. Так и мы именуем себя русскими (россиянами), но эта общность состоит из татар, мордвы, славян и т. д. Это должно нам говорить о многом…» («Книжное обозрение», 1999, № 40).

А хазары, которые, по определению Пушкина, были «неразумными»? По свидетельству «Повести временных лет», до образования Киевской Руси земля полян вместе с Киевом входила в состав Хазарского каганата. Первое упоминание о Русском государстве встречается в «Вертинских анналах», соответственно можно сделать вывод об основании Киевской Руси, или Русского каганата, не позднее 838 года.

Борис Альтшулер в своей книге «Последняя тайна России» (1996 г.) утверждает, что иудаистское государство тюрков и славян, занимавшее весь юг европейской части будущей России, воевавшее то с халифатом арабов, то с норманнами, то с Византией, собиравшее с полян и древлян дань мечами, не было «эфесеридой». Под его крылом выросла и оперилась молодая Русь.

Альтшулер также полагает, что некогда на месте Киева был иудейский город со школами и академиями, в коих преподавали Писание…

Киев и Талмуд! Даже не верится!.. Сердцевинными землями Хазарии считаются Нижнее Поволжье и северное побережье Каспия. Назывались они Страной Лебедей. О «Стране Лебедии» писал Велимир Хлебников, родившийся в этих краях.

Еще одна книга, вышедшая в Германии, «История Российской империи», принадлежит перу Михаила Геллера, эмигрировавшего из СССР во Францию в 1969 году. Как отмечает французский журналист Ален Безансон: «Направляющая идея книги такова: Россия родилась не как нация. Она родилась как властный центр. Политическая линия великих князей, начиная с Александра Невского, заключалась в использовании системы правления монгольской империи, в опоре на Орду при противостоянии с другими князьями Центральной Руси, при сопротивлении влиянию, проникавшему из Польши, Литвы, Швеции или Пруссии. Православная церковь – по своему ли собственному почину или потому, что рано оказалась в подчинении у государства, – всеми силами поддерживала эту линию. Политическое устрашение Запада совместилось с религиозным устрашением латинской ереси, и духовенство сакрализовало национальную мегаломанию – „третий Рим“.

Петр Великий и петербургские императоры, – продолжает мысль Ален Безансон, – сделали этот странный конгломерат светским, выдвинули свою кандидатуру на место в ряду европейских держав, сохранив, однако, при этом основополагающую двусмысленность. Самодержавие – это наименование политического строя, и его легитимность проверяется постоянным завоеванием новых территорий. В XIX веке ни умеренные, ни либералы, ни даже левые революционеры не ставили под вопрос экспансию в Польше, на Балканах, в тюркских странах и в Китае. Им в голову не могло прийти, что существует украинский или прибалтийские вопрос. Для самодержавия это не имперские захваты, а естественное, неизбежное и необходимое объединение стран, которых само историческое призвание влечет под сень русского самодержавия…

Самодержавие пало в 1917 году по стечению случайных обстоятельств. Коммунистический режим, перед которым стояли свои задачи и захватнические аппетиты которого были еще универсальнее, тем не менее сохранил приемы старого режима и тот же принцип легитимности – территориальную экспансию. Настал его черед, пал и он…»

Жак Амальрик во французской газете «Либерасьон» (перепечатка в «Русской мысли», декабрь, 1997 г.) так откликнулся на книгу Михаила Геллера:

«Конечно, щепетильному славянофилу прошлое России может показаться малопривлекательным. Само формирование монолитного русского народа среди необъятной равнины с неясно очерченными, а значит, вечно зыбкими естественными границами трудоемко, если не сказать проблематично. Особенно тяжелым грузом легло монгольское наследие Золотой Орды, с которым мирно уживалось столько русских князей. До конца его не сгладит даже православие, выбранное тысячу лет тому назад князем Владимиром, который отдал ему предпочтение перед чересчур стеснительным католицизмом и перед слишком строгим к спиртному исламом. Сочетание этих двух ингредиентов, монгольской „азиатчины“ и византийской системы, проложило путь к „евразийскому“ самодержавию, с которым Россия рассталась только в 1917 году, ухнув в мессианскую диктатуру коммунизма. При этом мы еще не знаем, чем она ответит на вызов, который ставит перед ней история теперь».

Возвращаемся к прошлому. К норманнским корням. Как писал поэт-сатирик Сергей Сатин:

Тащи, девки, сажу, сурик,
Ложь на рожу макияж.
Едет к нам с Европы Рюрик —
Первый князь законный наш.

Шведы называют Рюриком принца Эрика Светлоокого. Якобы космический импульс пришел на землю будущей России в ночь с 6 на 7 июля 862 года, а точнее, в 22.32 (!). В тот год, когда Рюрик начал княжить в Новгороде. Рюрик Новгородский и Рюрик Ютландский – одно и то же лицо.

И опять вопросы: от кого пошла Русь? От норманнов – варягов? Однако есть и другие версии: от прибалтийских славян, от финнов. Есть историки, которые выводят русское имя от литовцев, мадьяр, хазар, готов, иранцев, кельтов, евреев и т. д. Еще немного, и нам придется читать о происхождении Руси из Родезии или с Соломоновых островов. Существует и какая-то загадочная Велесова, или Влесова, книга. Одни говорят, что это подделка, другие – что в ней содержится истина.

Но хватит гаданий, откуда пошли русы и кто они такие, спорить можно до бесконечности. Лучше поговорим немного об империи, о том, как она образовалась. И снова яростные споры. Одни утверждают, что собирание земель шло исключительно мирно и даже дружелюбно, «володейте нами» – и все тут! Другие историки и эксперты считают, что империя собиралась кровью и порохом. Впрочем, когда началась великая держава? На итальянской карте Андрео Бьянки 1436 года вся Северо-Восточная Русь обозначалась как «imperio Posi Magno». Но это была еще не империя. «А вся империя с помпой „мирового величия“ начинается с России и Ивана Грозного», – полагает русско-американский профессор Александр Янов. Значит, с Казани, с завоевания Казанского ханства?

В сборнике «Русская историческая песня» есть и такая («Взятие Казани»):

Ох вы гости, гости званые,
Гости званые, гости браные,
Сказати ли вам, гости, про диковинку,
Про диковинку, такую не про маленьку:
Еще как государь-царь Казань-город брал…

Ну, а далее про подвиги «пушкарщиков-зажигальщиков»… Оглядываясь назад, на наше славное историческое прошлое, Юрий Афанасьев говорит:

«Над Россией вдоволь поиздевались сначала цари, потом большевики. Поиздевались в том смысле, что пригибали, требовали от нее чего-то. Что было нужно Петру I, Николаю II, Сталину, Брежневу? Нужно было все это пространство завоевать, а потом удержать. Вся историческая жизнь России на это и ушла – завоевать и удержать».

Но зато какая гордость: одна шестая часть суши! «От края и до края, от моря и до моря», – как пелось в одной патриотической песне уже советского времени.

А Новгород?! Новгород и Псков свободно торговали с Западом, новгородские купцы ездили по всеми миру. Но вот пришел конец этой новгородской вольнице. В декабря 1477 года Иван III в последний раз осадил Новгород.

«Какую власть желаешь иметь над нами?» – спросили царя новгородцы.

«Хочу властвовать в Новгороде, как властвую в Москве… Знайте же, что в Новгороде не быть ни Вечевому колоколу, ни посаднику, а будет одна власть – государство» – такой был им ответ.

И прощай, новгородская демократия! Как писал Карамзин: «Московитяне изъявили остервенение неописанное: новгородцы-изменники казались им хуже татар».

В 1570 году Иван Грозный с бандой опричников (а разве не банда?) отправляется в Новгород и устраивает там кровавую баню. Как свидетельствует Николай Костомаров: «Иван приказал привести к себе в городище тех новгородцев, которые до его прибытия были взяты под стражу. Это были владычные бояре, новгородские дети боярские, выборные городские и приказные люди и знатнейшие торговцы. С ними вместе привезли их жен и детей. Собравши всю эту толпу перед собой, Иван приказал своим детям боярским раздевать их и терзать „неисповедимыми“, как говорит современник, муками… потом он велел измученных, опаленных привязывать сзади к саням, шибко везти вслед за собой в Новгород, волоча по замерзшей земле, и метать в Волхов с моста. За ними везли их жен и детей; женщинам связывали назад руки с ногами, привязывали к ним младенцев и в таком виде бросали в Волхов: по реке ездили царские слуги с баграми и топорами и добивали тех, которые всплывали…»

Вот «что у нас было на святой Руси» (первоначальные слова еще одной исторической песни – «Правеж»).

А польские дела? Восемь разделов Польши – и тоже кровь, страдания людей, а потом мы удивляемся: почему не утихает русско-польская вражда? Поляки на нас. Мы на поляков. Михаил Муравьев, заклейменный общественным мнением как «вешатель».

А Крым? Четыреста лет русские пытались овладеть Тавридой, наконец это удалось князю Григорию Потемкину, ставшему Таврическим. А затем все русские императоры, за исключением Павла, и все советские властители, за исключением Ленина, нежились в Крыму. Вспомним, кто основал Севастополь. Контр-адмирал Томас Макензи (Фома Фомич – на русский манер) и архиепископ Словенский и Херсонский Евгений Булгарис. В «Описании обороны города Севастополя» под редакцией Эдуарда Тотлебена (еще один чужестранец на службе России) четко сказано: «Макензи принадлежит честь основания Севастополя».

Где нынче русский город Севастополь? Это уже, как говорят юристы, другая новелла.

Необъятные просторы Сибири. Российская империя проглотила их в сказочно короткий срок, за 67 лет, считая со дня похода Ермака до основания в 1649 году на Тихоокеанском побережье Охотского острога. С присоединением Сибири Россия получила месторождения золота и серебра, которых у нее не было; сибирской пушниной оплачивались все гигантские реформы.

Как присоединилась к империи Сибирь? А как Кавказ? Что писал классик про гору Казбек?

Видит странное движенье,
 Слышит звон и шум.
От Урала до Дуная,
 До большой реки,
Колыхаясь и сверкая,
 Движутся полки;
Веют белые султаны,
 Как степной ковыль,
Мчатся пестрые уланы,
 Подымая пыль;
Боевые батальоны
 Тесно в ряд идут,
Впереди несут знамены,
 В барабаны бьют…

Это всего лишь поэтическая картинка. А в действительности – снова кровь, снова людские страдания, убитые и раненые, разоренные дома, беженцы, нужда и нескончаемые слезы…

На историю можно всегда смотреть с двух сторон: со стороны победителя и со стороны побежденного, со своей стороны и со стороны врага, – и как разнятся эти два взгляда! Что хорошо для одних, то плохо или просто ужасно для других. Читатель возразит: все это лишь слова, риторика. Увы, нет! Как видят нас, россиян, латышские патриоты? Один из них, Юрис Рудевскис, в исследовании «Культурно-исторический феномен России» писал:

«Россия… Не только латышам, но и другим народам, которым судьба определила жить рядом с таким соседом, Россия вечно приносила только зло – смерть, геноцид, русификацию, насилие, сеяла все мыслимые и немыслимые пороки. В конце тысячелетия баланс не радует: с земной поверхности исчезли многие народы, убиты миллионы человек – эстонцы, чеченцы, поляки… А Россия по-прежнему угрожает существованию и безопасности всего мира, внешне кичась своей военной мощью, но не в состоянии прикрыть свою материальную и духовную наготу, нищету и тупость…» («Независимая газета», 1998, 18 марта).

Что это – навет? Хула? Или горькая правда?.. Лично я воздержусь от ответа и приведу-ка лучше высказывания нашего российского литератора и философа Александра Кацуры. В статье «Генетическая жажда» он, ссылаясь на Льва Гумилева, отмечает, что российский этнос молодой, ему чуть более шести веков, а поэтому он-де еще бродит и готов на любые экспансии:

«В чем исторический смысл жадного, страстного расширения России? От Московского княжества – за считаные столетия – до гигантской империи от Балтийского до Японского моря. Один из факторов – генетическая жажда. При генетической самоизоляции вятичи и кривичи были обречены. Готов был уйти в небытие (и отчасти ушел) тот прекрасный славянский тип – рослый кудрявый голубоглазый блондин, некая смесь Леля с Алешей Поповичем или Василия Буслаева с Садко…

Итак, русичи из своих княжеств бросились во все концы за дополнительным генетическим материалом (заодно – за культурным, географическим, климатическим). Запад и Юг были сложноваты для штурма – пошли на Восток. После татарского нашествия и соответствующего генного вливания это было естественным. Гумилев любил подчеркивать генетическую гибкость россиян, их готовность к смешиванию, некую этническую небрезгливость. Именно это позволило с относительной легкостью не только дойти до Тихого океана, но и закрепиться на колоссальных пространствах. Не это ли имел в виду Блок в своих грубовато-ярких строках:

Да, скифы – мы! Да, азиаты мы, —
С раскосыми и жадными очами!

…Все народы мира живут на завоеванных землях – еще один излюбленный тезис Гумилева…» («Независимая газета», 1996, 26 сентября).

О национальных ощущениях впереди еще много-много страниц. А сейчас вновь о России.

В марте 1801 года на российский престол взошел Александр I. Ему досталось тяжелое наследство: Россия находилась в состоянии войны сразу с пятью странами. Молодой император прекратил все войны и назначил главою Кабинета иностранных дел своего ближайшего друга и единомышленника 32-летнего Виктора Кочубея. Кочубей вскоре направил Александру I следующую весьма интересную записку:

«Россия достаточно велика и могущественна пространством, населением и положением, она безопасна со всех сторон, лишь бы сама оставляла других в покое. Она слишком часто и без малейшего повода вмешивалась в дела, прямо до нее не касавшиеся.

Никакое событие не могло произойти в Европе без того, чтобы она не предъявила притязания на участие в нем. Она вела войны бесполезные и дорого ей стоившие. Благодаря счастливому своему положению император может пребывать в дружбе с целым миром и заняться исключительно внутренними преобразованиями, не опасаясь, чтобы кто-нибудь дерзнул потревожить его среди этих благородных и спасительных трудов.

Внутри самой себя предстоит России совершить громадные завоевания, установив порядок, бережливость, справедливость во всех концах обширной империи, содействуя процветанию земледелия, торговли и промышленности.

Какое дело многочисленному населению России до дел Европы и до войн, из нее проистекающих? Она не извлекла из них ни малейшей пользы».

Какой замечательный совет! Не вмешиваться в чужие дела и устанавливать порядок в собственном доме, лелеять бережливость и укреплять справедливость. Только где все это?! Двести лет прошло, а «воз и ныне там». И снова нас жгуче интересует чужое Косово, а внутри страны… Впрочем, об этом поговорим в главе «Современная Россия: за упокой или во здравие?..» в третьей части книги. Ясно одно: непрерывные качели вниз-вверх и никакого гармонического равновесия.

Под весенним небосводом
Непрерывные качели
Между босховским уродом
И весенним Боттичелли, —

как написала Лариса Миллер. Но, увы, так мало Боттичелли, а в основном ужасы и химеры Хиеронимуса Босха. Мало нам внешних войн и кровавых столкновений извне, а еще постоянные внутренне разборки, подавление соперников в борьбе за власть, социальные потрясения (от всеми забытого Соляного бунта до нынешней приватизации). И по известной поговорке: «Бей своих, чтобы чужие боялись». Своих уж совсем не жалко…

Все историки сходятся на том, что в России в 20-х годах XIX столетия выросло и окрепло по-европейски мыслящее, блестящее поколение молодых людей, которые захотели перемен в стране. Апофеозом этих устремлений и надежд стало восстание на Сенатской площади 14(25) декабря 1825 года.

Декабристы. «Синие гусары», как назвал свое стихотворение Николай Асеев:

Глухие гитары,
 высокая речь…
Кого им бояться
 и что им беречь?
В них страсть закипает,
 как в пене стакан…

Что касается декабристов и их жажды перемен, то мудрый Тютчев в стихотворении «14-е декабря 1825» писал:

О жертвы мысли безрассудной,
Вы уповали, может быть,
Что станет вашей крови скудной,
Чтоб вечный полюс растопить!
Едва, дымясь, она сверкнула
На вековой громаде льдов,
Зима железная дохнула —
И не осталось и следов.

Вечный полюс. Громада льдов. Вот что такое Россия. Сколько было попыток реформировать сложившуюся систему в России – и царями, и большевиками, и посткоммунистами, – все бесполезно. Россия никак не хочет становиться европейским государством, европейским обществом и жить по законам европейской и мировой цивилизации. Все у нас – «особая стать». И «особый путь».

Ну а после восстания декабристов «Петербург стал суше и холоднее прежнего, общего разговора об общих человеческих интересах решительно не было» (Петр Вяземский). Николаевская реакция властно утвердилась, «шествуя путем своим железным» (Евгений Баратынский).

Патриоты и державники того времени виновниками событий признали… западные сочинения. Николай Греч доносил начальству: «Внушения к этим затеям произошли от книг немецких и французских… Эти замыслы были чужды русскому уму и сердцу…»

Свобода и демократия чужды. А вот рабство и холопство – это прямо по сердцу. Не оттащишь. Лакомство души!..

Простимся с XIX веком и перейдем в век XX.

«Японская и Первая мировая война, а затем революция физически уничтожили значительную часть национальной аристократии и интеллигенции. Революция заставила оставшихся покинуть страну или исключила из активного общественного процесса. Это еще раз существенно ухудшило и качество генофонда, сократив количество элитного наследственного материала до такого уровня, когда он уже практически не влиял на качество популяции…»

Это выдержка из статьи «Убийственная генетика» Эрнста Черного в «Литературной газете» от 2 февраля 2000 года.

В ней же приведены слова видного российского генетика Владимира Эфраимсона о советском периоде: «На протяжении 60–70 лет шел очень интенсивный отбор, по которому вверх поднимались прохвосты и мерзавцы».

Это мы наблюдаем с вами и сегодня – что в последнем Верховном Совете СССР, что в последующих российских Государственных думах. Решают судьбу народа в основном люди, заботящиеся и пекущиеся исключительно о своих корыстных интересах, ратующие за выгоды определенных экономических и финансовых групп, депутаты-лоббисты. Но все они очень красиво научились говорить о России. Они ее любят. Защищают. И главное, спасают. Спасители Отечества! Имена и фамилии называть не хочется – противно…

Но вернемся к теме России. Война 1941–1945 годов. Долгие стратегические маневры Сталина. Все хотел переиграть в политических шахматах Гитлера, итог – «вероломное нападение на нашу Родину». Вернее, не итог, а начало. Окончательный же итог: 27 миллионов погибших – плата за «величие». Плата за победу. Наверное, можно было бы избежать войны, а соответственно, и ненужной победы. Или по крайней мере значительно уменьшить потери. Но «цена» Россию никогда не пугала…

Все, кто правили нашей страной после 1917 года, конечно, большие стратеги: уничтожили старую Россию, в крови построили новую и довели народ, как говорится, до ручки. Известный биолог Николай Кольцов пытался выяснить, кто нами правит, и опубликовал статью «Родословная наших выдвиженцев». Подобное «раскрытие карт» стоило ученому жизни.

Маленький реестр правителей России

Кажется, самое время поговорить о правителях России. О старых, не новых. И не подробно, а очень бегло и схематично. Восстановить в памяти всего лишь царственную канву без всяких вышивок и деталей (ибо это потребует тысячи и тысячи страниц). Итак, объявляю императорский пробег – от Ивана III к Николаю II. Почему от Ивана III? А потому, что именно при нем образовалось и укрепилось централизованное государство: хотя он именовался как Великий князь Московский и всея Руси, но это уже была Россия.

Во-первых, Иван III был женат вторым браком на византийской принцессе Софье Палеолог. Женитьба эта состоялась по предложению Рима. Вместе с женой Иван III приобрел и герб Византии – двуглавый орел (символ раздела Римской империи на Западную и Восточную Византию). Иван III считал себя преемником Рима и Византии, которая пала под ударами турок. В его царствование возникла доктрина (или концепция) «Москва – третий Рим» (после Рима и Константинополя). Третий Рим – и все! Поистине имперские амбиции.

При Иване III в Россию приехало много иностранцев, в основном архитекторов, строителей, врачей, богословов.

Иван IV, первый венчанный царь, получил за свои кровавые деяния прозвище «Грозный». О его зверствах написаны десятки, а то и сотни книг. Женолюб. Восемь официальных жен, целый гарем наложниц, перед смертью собирался жениться на шведской принцессе. Про правление Ивана Васильевича Николай Карамзин писал: «Никогда еще Россия не управлялась хуже…» Но – взял Казань, овладел Астраханью, основал новые города на Волге. При Иване Грозном завоевано Сибирское ханство. В Европе именем Ивана Грозного пугали детей. Как писал Алексей Константинович Толстой:

Едет царь на коне, в зипуне из парчи,
А кругом с топорами идут палачи —
Его милость сбираются тешить:
Там кого-то рубить или вешать…

А вот строки современного поэта – Олега Чухонцева:

Между тем у противоположной стены
беглый маятник маялся в сумраке спертом.
Были сумерки длинны, как были длинны
списки выбитых при Иоанне Четвертом…

К Ивану Грозному теплые чувства питал Иосиф Сталин (родственные натуры?). Обсуждая вторую серию фильма «Иван Грозный», Сталин говорил Сергею Эйзенштейну, что он не осуждает царя за жестокость и террор, напротив, считает его великим и мудрым правителем, который защитил страну от проникновения иностранных влияний и стремился к объединению России. То есть главное – Россия, а народ можно рубить и гноить. При встрече с кинематографистами Сталин по поводу Петра I выразил сожаление: «Петруха не дорубил!»

Следующий правитель – Борис Годунов, род которого ведется из Золотой Орды. В принципе выдающийся политик и государственный деятель, но на царствие его пришелся страшный голод, когда россияне ели «траву, мертвечину, псину, кошек, кору липовую и дубовую» и даже «ядоша друг друга». А тут еще началась смута, активизировались поляки, появился самозванец, Лжедмитрий. Над Борисом Годуновым постоянно висел роковой вопрос: убивал он маленького Дмитрия или не убивал? И – «мальчики кровавые в глазах»…

По мнению историков, Борис Годунов в искусстве политических комбинаций не знал себе равных, прикармливал элиту и все же не смог завоевать любовь подданных. Сошлемся на Пушкина:

…он правит нами,
Как царь Иван (не к ночи будь помянут).
Что пользы в том, что явных казней нет,
Уверены ль мы в бедной жизни нашей?
Нас каждый день опала ожидает,
Тюрьма, Сибирь, клобук иль кандалы,
А там – в глуши голодна смерть иль петля.

Борис Годунов внезапно умер, и «сия безвременная кончина была небесною казнию для России еще более, нежели для Годунова: он умер по крайней мере на троне… Россия же, лишенная в нем царя умного и попечительного, сделалась добычею злодейства на многие лета», – писал Карамзин.

А далее пошла печально знаменитая российская смута: Лжедмитрий I, Лжедмитрий II, Василий IV Шуйский, правление семи бояр-изменников («Лучше Грозный царь, чем семибоярщина», – говорили в народе). Спасли Россию Козьма Минин и князь Дмитрий Пожарский, возглавившие народное ополчение.

После завершения смуты начался новый роман России – с Романовыми. Он длился 304 года, с февраля 1613 года по февраль 1917-го. Родоначальником царствующей династии стал болезненный 16-летний отрок Михаил Романов-Юрьин, отнюдь не титан духа, воли и ума, но человек добрый и податливый, что и решило его избрание. Первые годы за Михаила Романова правил его отец, патриарх Филарет, человек «нравом опальчив и мнителен». Главной заботой нового правительства было собирание сил на борьбу с польскими и шведскими захватчиками.

«Государство запутывалось в нарождающихся затруднениях, – отмечает Василий Ключевский. – Правительство, обыкновенно не предусматривавшее и не предупреждавшее, начинало искать в обществе идей и людей, которые выручили бы его, и, не находя ни тех, ни других, скрепя сердце обращалось к Западу…»

Ну как, знакомая история?..

Ну а далее пропустим других владык и выделим Петра I (1682–1725). 22 октября 1721 года он принял титул императора. «Великий человек» – по Фридриху Энгельсу. «Великий преобразователь» – по Сергею Соловьеву.

О Петре I написаны монбланы книг, но лично мне близка характеристика Петра, которую дал Александр Герцен в работе «О развитии революционных идей в России» (1850):

«Под императорской порфирой в Петре всегда чувствовался революционер… непреклонная воля и жестокость террориста… Чтобы совсем порвать со старой Россией, Петр I оставил Москву, восточный титул царя и переселился в порт на Балтийском море, где принял титул императора. Открывшийся таким образом петербургский период не был продолжением исторической монархии – то было началом молодого, деятельного, не знающего узды деспотизма, равно готового и на великие дела и на великие преступления.

Одна-единственная мысль служила связью между петербургским периодом и московским – мысль о расширении государства. Все было принесено ей в жертву: достоинство государей, кровь подданных, справедливое отношение к соседям, благосостояние всей страны… Только в этом и состояло сходство, в остальном же Петр Великий являл собой непрерывный протест против старой России».

Ну и, конечно, не обойтись без «Медного всадника» Александра Пушкина:

…На крыльце,
С подъятой лапой, как живые,
Стояли львы сторожевые,
И прямо в темной вышине
Над огражденною скалою
Кумир с простертою рукою
Сидел на бронзовом коне.
…………………………………..
Ужасен он в окрестной мгле!
Какая дума на челе!
Какая сила в нем сокрыта!
А в сем коне какой огонь!
Куда ты скачешь, гордый конь,
И где опустишь ты копыта?
О мощный властелин судьбы!
Не так ли ты над самой бездной,
На высоте уздой железной
Россию поднял на дыбы?

Гениальный образ – Россия, поднятая на дыбы. Так с тех пор Россия и стоит в этой крайне неудобной и обременительной позе!.. В поэме Максимилиана Волошина «Россия» говорится:

Великий Петр был первый большевик,
Замысливший Россию перебросить,
Склонениям и правам вопреки,
За сотни лет, к ее грядущим далям.
Он, как и мы, не знал иных путей,
Опричь указа, казни и застенка,
К осуществленью правды на земле…

А вот мнение нашей современницы, Валерии Новодворской: «…Он был то плотником, то мясником, то моряком, то реформатором. Он не требовал лавров, он тащил из болота своего несчастного бегемота – Россию. Он был спасателем, пожарником, поджигателем гражданского мира, палачом и новатором, убийцей и мессией. С его царствования и до самого заката империи, до эсеров-максималистов, в стране будут две группы, претендующие на звание героев, два стандарта.

Стандарт и канон государственной власти с мешком на голове в качестве символов, мученики которой начиная с Александра II, бесчисленных губернаторов и градоначальников, вплоть до Столыпина… Стандарт и канон террористов, имеющих в виде символики кинжал, бомбу и револьвер и начинающих свой иконостас со „светлого образа“ Ивана Каракозова. Далее – везде. Иван Каляев, боевики 1905 года, Виталий Бонивур, Павлик Морозов…» («Иностранец», 1998, № 17).

И совсем оригинальное мнение – впрочем, для нынешних ура-патриотов оно не оригинальное, а вполне типичное: «Первым русским русофобом, возненавидевшим Московскую Русь, стал Великий Петр». Это голос из журнала «Молодая гвардия». Там собрались ребята, люто ненавидящие евреев и Запад.

И на закуску. «Я уверен, – писал Алексей Николаевич Толстой, – что Петр не сын Алексея Михайловича, а патриарха Никона. Никон был из крестьянской семьи, мордвин… был честолюбив, умен, волевой, сильный тип… У меня есть маска Петра, снятая с живого трупа. В ней есть черты сходства с портретом Никона…»

К Петру I мы еще непременно вернемся в связи с прорубленным окном в Европу. А пока идем дальше по царскому списку. Екатерина I, Петр I.

Неожиданная смерть Петра II – и Верховный тайный совет сажает на российский престол, вопреки завещанию Екатерины I, свою ставленницу – дочь Ивана V, племянницу Петра I Анну Иоанновну, вдовствующую герцогиню Курляндскую. Она была замужем за герцогом Вильгельмом Курляндским, но вскоре овдовела и тихо жила в провинциальной Митаве и в России не показывалась. И вот – вызов в блистательный Петербург. Она – российская императрица. С ума можно сойти от счастья! Десять лет правления Анны Иоанновны – не самые удачные годы для России и русского народа. Слово Василию Ключевскому:

«…Не доверяя русским, Анна поставила на страже своей безопасности кучу иноземцев, вывезенных из Митавы и из разных немецких углов. Немцы посыпались в Россию, точно сор из дырявого мешка, облепили двор, обсели крестьян, забрались на все доходные места в управлении. Этот сбродный налет состоял из „клеотур“ двух сильных патронов, „канальи курляндца“, умевшего только разыскивать породистых собак, как отзывались о Бироне, и другого канальи, лифляндца, подмастерья и даже конкурента Бирону в фаворе, графа Левенвольда, обер-шталмейстера, человека лживого, страстного игрока и взяточника. При разгульном дворе, то и дело увеселяемом блестящими празднествами, какие мастерил другой Левенвольд, обер-гофмаршал, перещеголявший злокачественностью и своего брата, вся эта стая кормилась досыта и веселилась до упаду на доимочные деньги, выколачиваемые из народа».

Одним словом, бироновщина. К прибалтийским дворянам-немцам, которые всем верховодили в России, следует прибавить и придворного банкира еврея Липмана, который, как пишет Петр Долгоруков, «торговал своим влиянием, продавая служебные места». Предтеча российских олигархов конца XX – начала XXI века?..

При Анне Иоанновне (или Ивановне) флот и армия пришли в упадок. Россия потеряла часть ранее завоеванных территорий, в частности Азербайджан и Дагестан.

После смерти царицы русским царем был провозглашен малолетний Иван VI, от имени которого правили сначала Бирон, затем фельдмаршал Миних и мать юного царевича Анна Леопольдовна, жена немецкого принца Антона-Ульриха Брауншвейгского. Все это было очень кратко: Ивана VI убили, а мать Анну Леопольдовну с ее принцем Антоном-Ульрихом сослали в Холмогоры.

Новая смена власти – на престоле младшая дочь Петра I и Екатерины I Елизавета Петровна. Когда ей было 22 года, испанский посланник в России так описывал принцессу Елизавету: «…такая красавица, каких я никогда не видал. Цвет лица ее удивительный, глаза пламенны, рот совершенный, шея самая белая и удивительный стан. Она высокого роста и чрезвычайно жива. Танцует хорошо и ездит верхом без малейшего страха. В обращении ее много ума и приятности».

Замечательная характеристика. Но что сделала Елизавета для России, став императрицей? Сергей Соловьев писал:

«Царствование Анны… навсегда останется самым темным временем нашей истории XVIII века, ибо дело шло не о частных бедствиях, не о материальных лишениях: народный дух страдал… чувствовалось иго с запада, более тяжкое, чем прежнее иго с востока – иго татарское. Полтавский победитель был принижен, рабствовал Бирону, который говорил: „Вы, русские…“ От этого ига избавила Россию дочь Петра Великого. Россия пришла в себя. На высших местах управления снова явились русские люди, и когда на место второстепенное назначали иностранца, то Елисавета спрашивала: разве нет русского? Иностранца можно назначать только тогда, когда нет способного русского…»

Александр Хомяков, отчаянный славянофил, считал, что с новой императрицей началась «лучшая эпоха».

Ключевский назвал Елизавету Петровну «умной и доброй, но беспорядочной и своенравной русской барыней», соединившей «новые европейские веяния» с «благочестивой стариной».

Императрица отменила смертную казнь, но сохранила Тайную канцелярию. При ней Россия воевала с Турцией и Австрией, вела успешную Семилетнюю войну с Пруссией, был взят даже Берлин. Однако жизнь простого народа не претерпела значительных изменений в лучшую сторону. Вот культуре и науке повезло куда больше (деятельность Михаила Ломоносова, открытие Московского университета и т. д.).

Но больше всего изменился царский двор: он стал пышнее и шумнее. «Дщерь Петрова» любила веселые кутежи, любила токайское, при ней процветал фаворитизм. Не любила соперниц и однажды весьма жестоко поступила с красавицей Лопухиной. Об этих «подвигах» написал стихотворение Николай Агнивцев:

Ау, века! Ах, где ты, где ты —
Великий век Елисаветы,
Одетый в золото и шелк,
Когда в ночи, шагая левой,
Шел на свиданье, как Ромео,
К императрице целый полк;
Когда на царском фестивале
Сержанты томно танцевали
С императрицей менуэт…

Любила очень веселиться
Веселая императрица
Елисавет.

Балы, пиры требуют все больше денег. Бесконечно повышаются налоги, растут цены. Ширятся волнения, а тем временем Елизавета Петровна выпускает особый манифест, в котором утверждается «цветущее состояние государства Российского, равного которому оно никогда не переживало». Мало этого! Императрица ставит балет «Радости русского народа при появлении его Астреи». Фея Астрея – это Елизавета Петровна.

И еще одно: языком общения при русском дворе стал французский.

Елизавета Петровна правила Россией 20 лет. С ее смертью (умерла она в 52 года) практически прекратилась и женская линия династии Романовых. После Елизаветы Россией фактически правили Голштейн-Готторпские герцоги, которые только считались Романовыми. Елизавета выписала из Киля 13-летнего сына Анны Петровны Петра-Ульриха, крестила его по православному обряду, нарекла великим князем Петром Федоровичем и объявила его наследником трона Романовых. В 15 лет женила Петра на «захудалой» немецкой принцессе Софии-Фредерике-Августе Ангальт-Цербстской, которая при переходе в православие названа была Екатериной (будущая Екатерина Великая).

Итак, на российском троне Петр III. Немец по природе, он был отчаянным пруссофилом и поклонялся Фридриху II. Как отмечает Ключевский, Петр Федорович «боялся всего в России, называл ее проклятой страной и сам выражал убеждение, что в ней ему непременно придется погибнуть, но нисколько не старался освоиться и сблизиться с ней, ничего не узнал в ней и всего чуждался…».

Конечно, такой царь не смог долго усидеть на русском престоле. И вот настал день 28 июня 1762 года. Ранним утром в петергофском павильоне Монплезир Алексей Орлов разбудил супругу императора Екатерину: «Пора вставать, все готово, чтобы провозгласить вас».

Будущая императрица быстро надела будничное черное платье, села в карету, и лошади помчали ее в Петербург. А дальше дворцовый переворот, арест Петра III. Император был перепуган, и лицо его перекосилось.

«– Они хотят меня убить? – спросил он полушепотом. – Что я сделал?.. Я согласен на все ваши условия… Я согласен…

– Друг мой, – сказала Екатерина, волнуясь не меньше его, – вам ничто не грозит. Так было угодно Богу и России… Ничего не бойтесь, друг мой…

– Я на вас не сержусь, – сказал он жалобно. – Я хочу уехать в Пруссию.

– Нет, вы поедете в Ропшу, – произнесла она неожиданно твердо» (Б. Окуджава, О. Арцимович. «Мы любили Мельпомену…»).

В Ропше Петр III был задушен – такой вот простенький финал дворцового переворота, не первого в России и не последнего. Фридрих II возмущенно говорил, что Петр III «позволил свергнуть себя с престола, как ребенок, которого отсылают спать».

Хорошо. А как позволил себя «свергнуть» Михаил Горбачев?..

На троне – Екатерина II. Екатерина Алексеевна (кто вспоминает, что она София-Фредерика-Августа?). И вот что самое удивительное: немка Екатерина с годами стала русской патриоткой, уверовавшей в богоизбранность русского народа и его особую историческую миссию… В основе императорского сознания лежала убежденность в праве России – наследницы Византии – распоряжаться судьбами других народов…

Тридцать четыре года владычествовала Екатерина II. И что? Николай Карамзин писал:

«Главное дело сей незабвенной монархини состоит в том, что ею смягчилось самодержавие, не утратив силы своей… Екатерина очистила самодержавие от примесов тиранства. Следствием были спокойствие сердец, успехи приятностей светских, знаний, разума… Внешняя политика сего царствования достойна особой хвалы: Россия с честию и славою занимала одно из первых мест в государственной европейской системе. Воинствуя, мы разили. Петр удивил Европу своими победами – Екатерина приучила ее к нашим победам…»

Разумеется, это всего лишь выдержки из текста. О, Екатерина Великая! О ней столько можно рассказать и, главное, уже рассказано! Повторяться не имеет смысла. Вот только несколько штрихов. В письме Вольтеру императрица писала: «В России нет мужика, который не ел бы курицы, когда ему угодно, а с некоторого времени они предпочитают индеек курам».

Какая красивая пропагандистская ложь! Но иногда Екатерина была и предельно откровенной. «Меня обворовывают точно так же, как и других, – писала она г-же Бьелке в 1775 году, – но это хороший знак и показывает, что есть что воровать». Так и хочется добавить, что воровство в России продолжается, и значит, мы еще не дошли до самого дна своих богатств. Это утешает…

Царствование Екатерины зовут «золотым веком дворянства». Империя существенно расширилась. Были одержаны блистательные победы: Кагул, Ларгу, Фокшаны, Рымник, Очаков… К России отошли часть Финляндии, Западная Украина и Западная Белоруссия, Литва, Курляндия, вассалом России стала Грузия…

А были ли негативы? Сколько угодно! Война с Емельяном Пугачевым. Репрессии против первых русских революционных демократов Радищева и Новикова. Извечная российская коррупция и система фаворитизма. Зарождение в России еврейского вопроса.

Собственно, до разделов Речи Посполитой еврейского населения в России практически не было. После первого раздела Речи Посполитой (т. е. Польши) в состав российской империи попали земли с довольно значительным еврейским населением. Поначалу Екатерина декларировала полное равенство всех подданных. Однако позднее русское купечество стало активно возражать против конкуренции со стороны еврейских торговцев. В результате в 1791 году была установлена черта оседлости…

Но хватит, пожалуй, о Великой Екатерине, тем более, как писал Александр Герцен, «тяжелую, старушечью, удушливую атмосферу последнего екатерининского времени расчистил Павел».

Павел I – официально сын Петра III и Екатерины II, а по некоторым версиям – сын бедной чухонки (эстонки или финки). Первая его жена – принцесса Вильгельмина, в православии Наталья Алексеевна; вторая – принцесса Софья-Доротея Вюртембергская, в православии Мария Федоровна.

Как только ни называли Павла I: и русский Дон Кихот, и русский Гамлет. Многие высказывались о нем крайне негативно:

«Об этом злосчастном императоре можно сказать без всяких преувеличений, что он был тщеславным болтуном, со своим прусским капральством и тем сверхъестественным значением, какое придавал своему сану…» (Екатерина Дашкова).

«Одно понятие – самодержавие, одно желание – самодержавие неограниченное – были двигателями всех действий Павла. В его царствование Россия обратилась почти в Турцию. Павел Петрович был горяч в первом движении до исступления. Личное самовластие в непременном исполнении самым скорым образом его воли, хотя бы какие дурные последствия от того ни произошли, было главным его пороком. Он не столько полагался на законы, сколько на собственный произвол…» (П. И. Ковалевский).

Пушкин называл Павла «романтический наш император». Павел I увлекался Шекспиром, оказывал финансовую помощь Бомарше. Конечно, такой император был для многих весьма странным, и поэтому в народе о нем ходило много анекдотов как о дураке.

Во внешней политике Павел I стал сближаться с Наполеоном и разорвал отношения с Англией. Именно ставленники англичан Пален и Беннигсен участвовали в заговоре против Павла I. Еще одна мрачная страница в русской истории: в ночь с 11 на 12 марта 1801 года в Михайловском замке Павел I, который правил Россией 3 года и 3 месяца, был убит.

Страница перевернута, и на новой написано: Александр I, 23-летний сын Павла I.

России император новый!
На троне будь благословен.
Сердца пылать тобой готовы,
Надеждой дух наш оживлен…

Это писал Карамзин, и он же называл Александра I «гением покоя» и «солнцем просвещения».

Потом восторги поубавились… «В России канцелярия и казарма», «Все движется около кнута и чина» – в таких афоризмах выразил Тютчев (приехавший в Россию в 1825 году на краткий срок из Мюнхена) свои впечатления от аракчеевского режима последних лет царствования Александра I.

Александра I угнетала мысль о беспорядке в государственных делах. Ему казалось, что он будет не в состоянии управлять огромной страной. «В наших делах, – писал он Кочубею, – господствует неимоверный беспорядок. Грабят со всех сторон; все части управляются дурно; порядок, кажется, изгнан отовсюду, а империя стремится лишь к расширению своих пределов… При таком ходе вещей, – задавался вопросом император, – возможно ли одному человеку управлять государством, а тем более исправлять укоренившиеся в нем злоупотребления?»

И тут же отвечал сам себе: «Это выше сил не только человека, одаренного, подобно мне, обыкновенными способностями, но даже и гения».

И какой выход? Призвать талантливых советников и помощников. Ими стали Михаил Сперанский, Адам Чарторыйский, еще Строганов, Кочубей, Новосильцев. Впрочем, вскоре все реформы и либеральные изменения были прерваны, и вторая половина царствования Александра I получила название «аракчеевщина» по имени консерватора и солдафона графа Александра Аракчеева.

В эпоху Александра I велись войны, и главным образом шло противоборство с наполеоновской Францией. Вторжение войск Наполеона в Россию, взятие Москвы, Бородино и изгнание французов из пределов России.

Забил заряд я в пушку туго
И думал: угощу я друга!
Постой-ка, брат мусью!
Что тут хитрить, пожалуй к бою;

Уж мы пойдем ломить стеною,
Уж постоим мы головою
За родину свою!..

Это – незабвенный Михаил Юрьевич!.. «Да, были люди в наше время, / Могучее, лихое племя…» А далее – взятие Парижа, казаки во французской столице, Венский конгресс (1815), на котором решалась судьба посленаполеоновской Европы. К России присоединены новые земли. Казалось бы, полный триумф! У Александра I военные успехи, мировая слава, а российского императора терзает мысль об отречении от престола. Парадокс? Конечно.

А затем на долгие 30 лет российский престол занял Николай I, младший сын Павла I и брат Александра I. Он был женат на прусской принцессе Шарлотте, принявшей имя Александры Федоровны.

Итак, Николай Павлович по прозвищу Палкин. «Революция на пороге России, – заявил он. – Но, я клянусь, она не проникнет в Россию, пока во мне сохранится дыхание жизни».

Это был крепкий царь, который говорил: «Нам не нужны гении, нам нужны верноподданные».

«Краеугольным камнем, на котором была построена идеология николаевского царствования, стала мысль о превосходстве православной и самодержавной России над „гниющим Западом“. Эта мысль была понятна всем, от ученого до невежды, она изначалилась в гимназических учебниках и на театральной сцене, ее утверждали журналисты и университетские профессора, и она оказала глубокое и пагубное воздействие на русскую общественность, ибо поощряла настроения, которые язвительный князь Петр Вяземский назвал „квасным патриотизмом“» (из книги «Сергей Соловьев», серия ЖЗЛ. М., 1990).

Царствование Николая I было временем развития чиновничества, знати, табели о рангах. По поводу различных проектов крестьянской реформы Николай говорил, что «лучше не трогать ни части, ни целого», потому что «так мы, может быть, дольше проживем».

Мудрое замечание. В наши дни Михаил Сергеевич попытался затронуть «части», и вся империя рухнула. При Николае империя сохранялась, и император зорко смотрел, а что делается в Европе, нет ли каких-то революционных волнений. Разгромил польское восстание. Осуществил карательный поход в Венгрию. И таким образом Россия стала «жандармом Европы».

Когда революционные события 1848 года захлестнули Западную Европу, император, обращаясь к гвардейским офицерам, произнес историческую фразу: «Седлайте лошадей, господа, в Европе революция!» И принялся преследовать просвещение, образование в России – все, в чем подозревал дух свободы и независимости. «Писать было запрещено, путешествовать запрещено, можно было думать, и люди стали думать», – писал о николаевском времени Герцен.

Столь величавый
В золоте барм.
– Пушкинской славы
Жалкий жандарм.

Автора – хаял,
Рукопись – стриг.
Польского края
Зверский мясник… —

писала Марина Цветаева в стихотворении «Поэт и царь». Да, цензурные преследования, деятельность созданного Третьего отделения, которое ведало политическим сыском (вот откуда идут истоки наших советских органов – ЧК, ГПУ, НКВД, МГБ, КГБ). Возглавляли Третье отделение при Николае I жандармские генералы Александр Бенкендорф и Леонтий Дубельт (русские люди с иностранными вкраплениями).

С литературой и литераторами расправиться было легко, а вот с казнокрадством!..

«Наши администраторы подняли страшное воровство по России. Высшая власть стала их унимать, а они, движимые духом оппозиции, заворовали еще сильнее» (А. Никитенко. Из дневника 1847 года).

Во время Крымской войны Николай I, возмущенный обнаружившимися хищениями, в разговоре с наследником выразился так:

«Мне кажется, что во всей России только ты да я не воруем».

Среди позитивных сторон царствования Николая I: начало строительства железных дорог, некоторый рост промышленности. Но в целом установленная им система (самодержавие, православие, народность) не выдержала испытания в ходе Крымской войны.

Существует версия, что Николай I покончил с собой, не перенеся позора поражения в Крымской войне. А может быть, просто сломился физически. Император, всегда хваставший своей бодростью и неутомимостью, вдруг сдал. Когда пришла весть о поражении под Евпаторией, он плакал, клал земные поклоны перед иконами, а потом слег. Он умер в возрасте 58 лет.

Царствование Николая I было самой разрушительной из всех эпох, какие довелось пережить России после великой разрухи Смутного времени. Внешнее величие, поддерживаемое грозной армией и заносчивой самонадеянностью, рухнуло в Восточную войну, отмечает Ключевский.

Не Богу ты служил и не России,
Служил лишь суете своей,
И все дела твои, и добрые и злые, —
Все было ложь в тебе, все – призраки пустые:
Ты был не царь, а лицедей, —

писал Тютчев.

«Середина века в России наступила в 1855 году – в год смерти Николая, в год падения Севастополя, в год, когда в тысячах деревень оплакивали убиенных и надеялись на близкое дарование земли и воли… Землицы и волюшки… К середине века вдруг „повзрослела“ Россия. Капитализм наконец-то пробился к ее бескрайним, волнующе богатым просторам – силою английских винтовок, жаркою силой пароходов и паровозов, вязкою и сладкою силою доступного (пока лишь избранным) комфорта…» (Ю. Лошиц. «Гончаров». М., 1977, с. 132).

После Николая I российским императором стал его старший сын Александр.

Получив в наследство постылое крепостное право и поражение в Крымской войне, новый император вынужден был пойти на либеральные преобразования.

«Что побудило нового Александра, заведомого консерватора, вступить на путь коренных преобразований? – задавал вопрос Василий Ключевский и отвечал на него: – Начинала ли в нем, питомце Жуковского, мерцать обидная мысль, что он – повелитель невольничьей страны, в которой вся идея государства как народного блага извратилась в нечто совершенно противогосударственное, и ему с таким знаменем трудно будет вращаться в кругу европейских государей?

По обилию ли фальши вокруг себя или по природной прямоте, а может быть, и беспечности он не был расположен много работать над своим обращением с людьми. Он заметно отличался от своих ближайших предшественников отсутствием наклонности играть в царя. Александр II по возможности оставался самим собой и в повседневном, и выходном обращении… Он не хотел казаться лучше, чем был, и часто был лучше, чем казался.

Воображение и воля у него не шли дружно рядом, а вели постоянную взаимную борьбу, поочередно торжествуя друг над другом…»

Александр II в 1861 году провел отмену крепостного права – подписал «Всемилостивейший манифест о даровании помещичьим крестьянам прав свободного состояния и земельных наделов», за что получил прозвище Освободитель.

У царской реформы были и плюсы и минусы, но в целом это была великая реформа. Император проводит ряд и других полезных для России начинаний, отчего страна по темпам промышленного развития выходит на 1-е место в мире; в годы правления Александра II начинается самая настоящая железнодорожная лихорадка, благодаря дорогам Россия собирается в единое целое. Но началась новая смута в Польше, последовало жестокое подавление восставших. И на этом фоне подняли голову шовинисты и террористы, не последнюю роль в революционном подъеме сыграл Николай Чернышевский со своим романом «Что делать?». Созрела идея народничества: построение социализма в стране, минуя капитализм, на базе крестьянской сельской общины, тот самый особый «русский» путь к социализму, якобы к свету, правде и справедливости. Община – как идеал устройства русской жизни! Эта идея спокойно дожила до сегодняшнего дня – мол, народ у нас общинный, артельный, и нам западный индивидуализм ни к чему!..

В России появились группы и партии: «Земля и воля», «Черный передел», «Освобождение труда» и другие. Сначала «ходили» в народ с уговорами, а затем стали бросать бомбы.

1 марта 1881 года бомбисты «Народной воли», которую возглавляли Софья Перовская и Андрей Желябов, оборвали жизнь российского императора. Это было седьмое по счету и последнее покушение на Александра II.

«Все рассказы носили тогда одинаковый характер – ужас перед свершившимся и абсолютное осуждение преступников – террористов, тогда как до того нигилисты были почти в моде», – вспоминает художник Александр Бенуа.

А теперь стихи Александра Блока:

 – Все ли спокойно в народе?
 – Нет, император убит.
Кто-то о новой свободе
На площадях говорит.
 – Все ли готовы подняться?
 – Нет, каменеют и ждут.
Кто-то велел дожидаться:
Бродят и песни поют.
 – Кто же поставлен у власти?
 – Власти не хочет народ.
Дремлют гражданские страсти:
Слышно, что кто-то идет…

Этот «кто-то» – новый российский император Александр III, второй сын Александра II. И сразу о семье. Александр III был женат на дочери датского короля Христиана IX Луизе-Софии-Фредерике-Дагмаре (в православии Мария Федоровна). У них было пятеро детей: Николай (впоследствии император Николай II), Георгий (умер в юношеском возрасте), Ксения (умерла в эмиграции), Михаил (расстрелян большевиками в 1918 году в Перми) и Ольга (провела остаток жизни в изгнании).

И снова нам не обойтись без Ключевского. В данном случае цитата несколько восторженная и весьма патриотическая:

«…Мы отвели от Западной Европы и вынесли на своих плечах ряд нашествий, угрожавших миру порабощением, начиная от Батыя и кончая Наполеоном I, и Европа смотрела на Россию, как на Переднюю Азию, как на врага европейской свободы. В царствование императора Александра II мы на глазах одного поколения мирно совершили в своем государственном строе ряд глубоких реформ, какие стоили Западной Европе вековых и часто бурных усилий, а эта Европа все продолжала видеть в нас представителей монгольской косности, каких-то навязанных приемышей культурного мира. Под гнетом такого взгляда и Россия привыкла косо и недоверчиво смотреть на Западную Европу.

Прошло 13 лет царствования императора Александра III, и чем торопливее рука смерти спешила закрыть его глаза, тем шире и изумленнее раскрывались глаза Европы на мировое значение этого недолгого царствования… Наука отведет императору Александру III подобающее место не только в истории России и всей Европы, но и в русской историографии, скажет, что он одержал победу в области, где всего труднее достаются победы, победил предрассудок народов и этим содействовал их сближению, покорил общественную совесть во имя мира и правды, увеличил количество добра в нравственном обороте человечества, ободрил и приподнял русскую историческую мысль, русское национальное сознание, и сделал это так тихо и молчаливо, что только теперь, когда его уже нет, Европа поняла, чем он был для нее».

Западная «Пэлл-Мэлл газетт» в унисон с Ключевским отмечала: «…желание императора Александра III было – не быть великим государем, но правителем великого народа, царствование которого не было запятнано войною. Он желал мира, но не ценой национальной чести и интересов своего народа».

Действительно, Александр III не вел ни одной войны и поддерживал шаткое европейское равновесие, за что при дворе получил прозвище Миротворец. Да, войн открытых и масштабных при Александре III не велось, но внутри России покоя уже не было никакого. Новый император начал с того, что казнил бомбистов, «первомартовцев». А 29 апреля 1881 года обнародовал манифест об укреплении самодержавия, то есть снова наступило время мрачное и «малопросветное».

Как отмечают в работе «Правители России. 862—1917» современные исследователи С. Белов и М. Печерский, для борьбы с революционерами была создана добровольная Священная дружина – прообраз Черной сотни, ужесточено национальное преследование, особенно поляков, евреев, жителей Средней Азии, поощрялись еврейские погромы, инспирировались уголовные дела, связанные с преследованием «иноверцев». Уничтожена автономия университетов, ограничена автономия Финляндии, принят закон о запрещении поступать в высшие учебные заведения лицам низших сословий («Закон о кухаркиных детях»). Резко повысилась плата за обучение…

Будучи еще наследником, Александр записывал в дневнике: «Просто ужас, что за милое время!» А уж при его царствовании время это стало еще «милее»: революционное брожение в стране не прекращалось, – и самодержцу ничего не оставалось, как отсиживаться во дворце, за что он получил еще одно прозвище: Гатчинский пленник.

По словам графа Витте, Александр III был человеком «совершенно обыденного ума, пожалуй, можно сказать, ниже среднего ума, ниже средних способностей и ниже среднего образования». И в то же время Витте отмечает, что «при нем великие князья ходили по струнке. Император держал их в респекте и не давал возможности вмешиваться в дела, их не касающиеся».

«Россия для русских», – произнес Александр III лозунг для внутренней жизни России. Во внешних отношениях: «Россия никого не теснит, но требую, чтобы и Россию никто не теснил».

В своих воспоминаниях Александр Бенуа пишет: «Александра III заела склонность к семейному уюту, к буржуазному образу жизни. И все же несомненно его (слишком кратковременное) царствование было в общем чрезвычайно значительным и благотворным. Оно подготовило тот расцвет русской культуры, который, начавшись еще при нем, продлился затем в течение всего царствования Николая II – и это невзирая на бездарность представителей власти, на непоследовательность правительственных мероприятий и даже на тяжелые ошибки…»

А вот краткая картина, сделанная Ильей Эренбургом:

«Россия была еще неподвижной. Александр III, разгромив „Народную волю“, несколько успокоился. Правда, 1 мая в Петербурге была маленькая маевка. Правда, в Самаре Ленин читал Маркса. Но могло ли это смутить всемогущего царя?..»

Смутила смерть…

«Александр III умер в Ливадии в 12 ч. 15 м. 20 октября 1894 года. В тот же день на площадке перед церковью Малого дворца присягнула Николаю вся царская фамилия. Думал ли он, какой смертью погибнет сам и вся его семья! И вообще, что может быть страшней судьбы всех Романовых, и особенно старой царицы, воротившейся после всего пережитого опять в Данию, старухой, почти нищей, и умершей там!..» (Иван Бунин).

304-летнее правление династии Романовых завершил представитель Голштейн-Готторпской линии Николай II. Когда он вступил на российский престол, он был сильно англизированным молодым человеком с беглой английской и несколько натянутой русской речью. К тому же он не умел вдохновить людей, а это весьма существенный недостаток для правителя.

Николай II хотел укрепить и возвысить самодержавие, себя, империю, но своей политикой и делами превратил царский режим в ненавистный почти для всех. О том, что он стал не нужен стране, писал в дневнике бывший военный министр Куропаткин: «Так плохо жилось всему русскому народу, до такой разрухи дошли правительственные слои, так стал непонятен и ненавистен Государь, что взрыв стал неизбежен».

«Безвольный», «трусливый», «лживый», «коварный» – вот эпитеты, которыми сопровождал имя Николая II граф Витте. «В общем, Государь был человеком среднего масштаба», – писал генерал Данилов. По мнению многих современников, Николай II проявлял непонятное безразличие к судьбе державы и ее народа, главным для него было сохранение самодержавия. Люди, близко знавшие императора, отмечали его упрямство, равнодушие, религиозность, переходящую в мистицизм, и неожиданную для государя вежливость и корректность. Он увлекался историей, рисованием, фотографированием. Много читал – и классику, и бульварные романы.

Во время переписи населения в 1897 году на вопрос о звании Николай II ответил: «Первый дворянин». В графе «Род занятий» записал: «Хозяин земли Русской». Не переносил слова «интеллигент», однажды сказал, что прикажет Академии наук изгнать это слово из русского языка.

Как известно, царствование Николая II началось с массовой гибели людей на Ходынском поле. Поэт Бальмонт предрекал:

Кто начал царствовать с Ходынкой,
Тот кончит, встав на эшафот!..

Тогда казалось, что это поэтическое преувеличение. Помимо Ходынки, в эпоху Николая II были и другие потрясения: Кровавое воскресенье 9 января, погромы, чинимые Союзом русского народа (членом которого был сам царь), позорное дело Бейлиса и т. д. Неудачная Русско-японская война и совершенно гибельная война против Германии. «Это война сумасшествия, – писал граф Витте. – Зачем России воевать? Наш престиж на Балканах, наш святой долг перед братьями по крови? Это романтическая, устаревшая химера…»

Война с Германией удивительна и загадочна, война между ближайшими родственниками – Николаем II и Вильгельмом II, между Ники и Вилли. Они постоянно переписывались, и Вилли, как старший по возрасту, давал младшему Ники советы, как управлять Россией. Но каждый из кузенов – российский император и немецкий кайзер – вынашивал свои планы. Лелеял свои имперские амбиции. А результат? Россия за годы войны потеряла 2 миллиона убитыми. Русский царь со своим правительством надеялся захватить Галицию у Австро-Венгрии и средиземноморские проливы Босфор и Дарданеллы у Турции, водрузить «крест над Софией», а в итоге Россия получила жесточайший экономический и политический кризис и как следствие – революцию.

В 70-х годах ходил такой анекдот: Брежнев посмертно наградил Николая II орденом Октябрьской революции за создание революционной ситуации в России.

В дневнике от 17 октября 1905 года Николай II записал почти крик: «Господи, спаси и умири Россию!» (Радзинский в своей книге об императоре ошибочно написал глагол «усмири», но «усмири» – это не «умири»). Однако было уже поздно. Не помог и манифест «Об усовершенствовании государственного порядка» от 17 октября 1905 года. Как ни странно, манифест еще более взбудоражил российское общество. Все негодовали, спорили, возмущались, требовали… Один лишь император был спокойным. В дневнике 28 октября 1905-го он записывал: «Стоял тихий хороший день, к вечеру вышло солнце и стало подмораживать. Докладов не было…»

Доклады пошли косяком, когда разразилась Русско-японская война: Порт-Артур, Мукден, Цусима… Бессмысленные жертвы. Тупость начальников. Воровство интендантов. Как писал Саша Черный:

От русского флота остались одни адмиралы,
Флот старый потоплен, а новый пошел по карманам.

Царствование Николая II – весьма противоречивая эпоха. С одной стороны, бурно развивался русский капитализм, проводились глубокие реформы (Сергей Витте, Петр Столыпин), по многим показателям развития Россия оказалась на передовых позициях в мире. Россия уверенно шла к европейскому процветанию. С другой стороны, внешнеполитические просчеты, приведшие к войнам, неумение и нежелание реформировать политическую систему и перейти от самодержавия к более демократическим институтам плюс постоянные скандалы и неразбериха в высших эшелонах власти (достаточно назвать только одного Григория Распутина). И конечно, слишком мягкая борьба с поднявшими голову революционерами. Вот все это и привело к падению самодержавия. 2 марта 1917 года Николай II отрекся от престола. Детали отречения и последовавшие затем события широко освещены в учебниках и исторических исследованиях.

Упомянем лишь страшную дату: в ночь с 16 на 17 июля 1918 года в подвале дома Ипатьева в Екатеринбурге были зверски уничтожены Николай II и члены его семьи. Гнусное, отвратительное преступление большевиков! Впрочем, это всего лишь одна из многих тысяч подобных людоедских акций новой власти…

Наш маленький реестр правителей России подошел к концу. Что было дальше? Этот период знаком нам более: революция, Временное правительство, Александр Керенский, Ленин со Сталиным, как два неразлучных сокола, или, лучше сказать, как два орла-стервятника, разорвавшие в клочья старую Россию. И большая путина – новые властители, от Никиты Хрущева до Владимира Путина…

Но хватит о наших правителях. Поговорим на другую тему: об иностранцах. Оказали ли они влияние на развитие России? Способствовали ли ее прогрессу? Процветанию? Или, напротив, погубили любезную славянофилам Святую Русь и Московию?..

Русь как ученица в школе Запада

В данной книге очень трудно соблюсти хронологический принцип. Поэтому не судите строго за постоянное нарушение хронологии. А что остается делать, когда все уже написано, изучено и давно пылится на установленных полочках. Поэтому я внимаю совету литературного героя Эренбурга Хулио Хуренито:

«Когда весь сад давно обследован, тщетно ходить по дорожкам с глубокомысленным видом и ботаническим атласом. Только резвясь, прыгая без толку по клумбам, думая о недополученном поцелуе или о сливочном креме, можно случайно наткнуться на еще неизвестный цветок…»

Что ж, слова, может быть, игривые, но вполне уместные. Поэтому отбросим совет другого мудреца – Карамзина – постричься в историки и не будем доставать старинные фолианты и со священным трепетом погружаться в их древние тексты. Поболтаем немного вольно.

То и дело мы слышим «Древняя Русь». Но какая же она древняя? Когда славяно-руссы впервые заявили о себе, Европа давно пользовалась обильными плодами цивилизации. Во второй половине XII века в Англии был создан первый университет в Оксфорде, за ним последовал Кембриджский. Готические соборы в Чичестере и Линкольне воздвигнуты в XI веке. В XI–XII столетиях во Франции закладывалась архитектура романского стиля. В XII веке в Германии в моде была куртуазная литература, воспевавшая подвиги рыцарей и их служение даме. Не говоря уже о действительно древних цивилизациях Египта, Рима и Греции.

Мир стал узнавать о Руси в X веке в связи с походами киевских князей Олега, Игоря и Святослава на могущественную Византию. То была первая проба голоса на большой сцене всемирной истории… После некоторых таких проб на Западе заговорили о дремучей, иррациональной, хитрой и жестокой Московии.

Жители Руси были язычниками и приняли христианство лишь в 989 году. И тогда же Русь получила доступ к наследию Античности, к древней и богатой византийской культуре. Укрепились торговые связи славян. Караваны русских купцов потянулись на Запад и на Восток. «Хождение за три моря» тверского купца Афанасия Никитина и другие дальние вояжи.

Ну а теперь раскроем том Василия Ключевского и послушаем, что пишет достопочтенный наш историк:

«Как взглянул русский разумный человек на просвещенный мир сквозь привозные книги, так и впал в крайнее уныние от собственного ничтожества, от умственного и правового убожества. Русская земля показалась ему таким бедным, заброшенным уголком Вселенной, где ни Христос не учил, ни пророки не пророчествовали, ни апостолы не походили своими стопами…»

«Оказалось, что легче перенести татарское иго, чем собственное величие, – отмечал Ключевский. – … то, что знал он (русский человек. – Ю. Б.), оказалось ненужным, а что было нужно, того он не знал. Он знал возвышенную легенду о нравственном падении мира и о преображении Москвы в третий Рим, а нужны были знания артиллерийские, фортификационные, горнозаводские, медицинские…»

Доведись Ключевскому дожить до нашего времени (ну в порядке геронтологического бреда), то получил бы он сполна за эти свои крамольные непатриотические высказывания. Как посмел? На кого руку поднял? На русского человека?! И такие последовали бы раскаты грома и сверкнули бы молнии – не приведи Господи!..

А между тем у Ключевского, читаем мы дальше, ввинчена фразочка и похлеще: «Запад для нас и школа, и магазин полезных изделий, и своего рода курс исторических уроков».

У Алексея Хомякова есть примечательные строки:

О грустно, грустно мне! ложится тьма густая
На дальнем Западе, стране святых чудес…

Эти чудеса привлекали не одного русского царя, еще задолго до того, как Петр I прорубил окно в Европу. Привлекали потому, что сулили быстрые сдвиги и прогресс в социально-экономической и культурной жизни.

В «Истории России с древнейших времен», в главе о начале царствования Федора Алексеевича, Сергей Соловьев пишет: «Русская земля всколебалась и замутилась, русский народ после осьмивекового движения на восток круто начал поворачивать на запад; поворота, нового пути для народной жизни требовало банкротство экономическое и нравственное. Раздавались голоса о необходимости приобрести средства, которые бы сделали народ сильным, снискали ему уважение других народов…»

Из «Хронологии российской истории» (Сорбонна, 1992) узнаем: 1680 год – число иностранных предпринимателей в русской экономике постоянно растет. Голландец Денис Иорис и датчанин Питер Марселис ведут разработку Олонецких медных рудников. Немец Тильман Акема устраивает железоделательный завод близ Калуги. Француз Миньо открывает фабрику по изготовлению зеркал в Москве. На все эти предприятия специалисты нанимаются за границей. В 1716 году вблизи Петербурга, в Дудергофе, была открыта первая в России бумажная фабрика. Управлять ею пригласили немецкого мастера. Впрочем, это уже происходило в правление Петра I, который сделал невиданное доселе на Руси: построил город на болоте и перенес туда столицу.

…И думал он:
отсель грозить мы будем шведу.
Здесь будет город заложен
Назло надменному соседу…

Не для себя, не для России, а токмо «назло надменному соседу». «Назло» – это наш российский менталитет. Назло и уши отморожу!..

До Петра I, как считает историк Николай Костомаров, Россия погружена была в невежество и, хвастаясь своим ханжеским обрядовым благочестием, величала себя «новым Израилем», а на самом деле никаким «новым Израилем» не была вовсе…

Просветитель и горячий панславист Юрий Крижанич (хорват по происхождению) писал в XVII веке по поводу русских, среди которых жил: «Мы ленивы к работе и наукам, а они (европейцы. – Ю. Б.) промышленные не проспят ни одного прибыльного часа…»

Господи, сегодня все это можно видеть своими глазами!..

Уместно заметить, что Крижанич писал эти свои нелестные слова в наш адрес за два столетия до того, как Гончаров создал два полярных образа: ленивого Обломова и деятельного Штольца.

«В славянском характере, – отмечал Герцен, – есть что-то женственное; этой умной, крепкой расе, богато одаренной разнообразными способностями, не хватает инициативы и энергии. Славянской натуре как будто недостает чего-то, чтобы самой пробудиться, она как бы ждет толчка извне…»

«Русский ум всего ярче сказывается в глупости» – еще одно нелицеприятное высказывание Ключевского.

«Мы ленивы и не любопытны», – сказал Пушкин.

«Всякое исследование есть труд, а мы ленивы; всякая правда есть труд души, иногда страдание души, – для чего же будут беспокоиться Обломовы?..» – рассуждал Василий Розанов.

Ну, а Левша, который блоху подковал, это что – исключение?..

Мы пугаем. Да, мы – дики,
Тёсан грубо наш народ, —

утверждал Валерий Брюсов в стихотворении «Только русский». Все это писалось и говорилось не из-за ненависти к русскому народу, а именно из-за любви к нему, от обиды за него.

Итак, России требовались, как сказали бы сегодня, специалисты, мастера, профессионалы своего дела. Разного рода умельцы, а не лежащие на диванах Обломовы или только рассуждающие о деле Маниловы.

Есть вопрос – будут предложения. И хлынули в Россию-матушку косяком иностранцы, бросились они в эту Калифорнию величайших возможностей, ведь здесь, в заснеженной стране, можно было почти на ровном месте создавать, строить, возводить, претворять планы, организовывать различные предприятия, а заодно и набивать карманы.

Первым, кто широко распахнул ворота перед иноземцами, был царь-плотник в узком голландском камзоле, Петр Великий. Именно при нем в Россию хлынули европейские господа в львиных париках – Брюс (знаменитый Брюсов календарь), Лефорт, Грейс, Гвин, Блюментрост… Лаврентий Блюментрост был лейб-медиком, заведовал петровской библиотекой и кунсткамерой, затем стал первым президентом Петербургской академии наук. Швейцарец Франц Лефорт (оставивший нам в память район Лефортово в Москве) являлся для Петра «любезным другом» (тогдашним «другом Колем»). «Первый талант и дебошир», Лефорт был незаменим и в веселых компаниях с дамами, и во всех серьезных начинаниях Петра I. И не было у царя более верного и мудрого советчика. Когда Лефорт скончался, то Петр искренно плакал, идя за его гробом.

Почему Петр так полюбил иностранцев? В «Истории России» Сергей Соловьев так отвечает на этот вопрос: «Тяжелая мысль давила Петра и увеличивала раздражение, при сравнении того, что он видел за границею, и того, что нашел в России, страшное сомнение западало в душу: можно ль что-нибудь сделать? Не будет ли все сделанное с громадными усилиями жалким и ничтожным по сравнению с тем, что он видел на Западе?..»

Давая оценку деятельности Петра I, Сергей Соловьев говорит: «Одно из величайших событий европейской и всемирной истории свершилось: Восточная Европа вошла в общую жизнь с Западною…»

И сразу современная авторская ремарка: вошла-то она вошла, но все время дергается и норовит повернуть обратно.

А теперь к Петру. Может быть, он и сомневался в душе, но тем не менее Петр Алексеевич энергично поднял Россию на дыбы. По возвращении из-за границы он издал указ о брадобритии и ношении западноевропейского платья, отменил старый способ летоисчисления от Сотворения мира и повелел перейти на календарь, принятый в Западной Европе, – от Рождества Христова. Провел реформы почти во всех сферах политической и общественной жизни. Все эти нововведения круто повернули страну к Западу. Кстати говоря, последний русский император Николай II не любил Петра I за увлечение западной культурой и попрание всех чисто русских обычаев.

Однако поворот на Запад не был полным. Кто-то из поэтов писал:

Петр Первый рубил, рубил,
щепки летели,
прорубил в Европу окно,
а дверь – не успел.

У Ключевского есть следующие соображения:

«При Петре как-то само собой установилось довольно неопределенное отношение к Западной Европе. Бросив споры и сомнения насчет того, опасно или нет сближаться, он вместо робких заимствований предшественников начал широкою рукою забирать плоды европейской культуры, усовершенствования военные, торгово-промышленные, ремесленные, сманивать мастеров, которые могли бы всему этому научить его русских невежд, заводить школы, чтобы закрепить в России необходимые для всего этого знания. Но, забирая европейскую технику, он оставался довольно равнодушен к жизни и людям Западной Европы. Эта Европа была для него образцовая фабрика и мастерская, а понятия, чувства, общественные и политические отношения людей, на которых работала эта фабрика, он считал делом сторонним для России…»

Мысль Ключевского подтверждает и записка Петра, найденная в бумагах Остермана. В ней такие довольно циничные слова: «Нам нужна Европа на несколько десятков лет, а потом мы к ней должны повернуться задом».

Словом, Петр I и сам по себе, и в своих действиях был натурою крайне противоречивою. Мережковский считал, что Петр I – соединение «марсова железа и евангельских лилий». Таков вообще русский народ, который, по Мережковскому, в добре и зле «меры держать не умеет», но «всегда по краям и пропастям блудит».

Сравнивая деятельность Петра I и Екатерины II, князь Вяземский писал: «Великий росс хотел сделать из нас немцев, великая немка – русских».

Именно при Петре I расцвела Немецкая слобода в Москве, возникшая еще при Иоанне IV. Именно среди немцев молодой царь задумал «переделать все в отечестве своем». А тут еще на честолюбивые мечты наложилась любовь-страсть к Анне Монс, «девице изрядной и умной». Эта Анхен десять лет владела сердцем Петра и кружила ему голову. Итог известен: страшная расправа с любовником Монс майором Глебовым и самой Монс.

Немецкая слобода стала для многих русских хорошей и основательной школой промышленных дел и ремесел. Служить у иноземцев православным запрещалось, а вот учиться у них тому или иному ремеслу не только не возбранялось, но и всячески поощрялось.

По примеру московской в XVIII веке и в Архангельске оформилась Немецкая слобода, которую населяли выходцы из западных стран. Они внесли весомый вклад в экономику Севера. Девять жителей Немецкой слободы в период с 1793 по 1910 год удостаивались избрания на пост городского головы: Менсендейк, Брандт, Фонтейнес, Мейер и другие.

Итак, при Петре I возникла следующая картина: русские частенько пасовали, ленились и устранялись от дел кипучих, а иностранцы добросовестно и усердно служили. Но сталкивались интересы различных групп, и вот уже закружилась политическая карусель интриг и переворотов. Примечательно, что во всех дворцовых переворотах первой половины XVIII столетия главенствующую роль играли немцы, пригретые царем Петром. Так, Остерман окончательно утвердил Анну Иоанновну на престоле, Миних – Анну Леопольдовну, Лесток – Елизавету Петровну. То есть немцы «крутили колеса», народ понимал это, и отсюда пошло почтительное имя и отчество немцев на Руси: Иван Иванович.

Все эти лже-Иван Ивановичи железной рукой правили Россией. Взять того же Остермана. Генрих Иоганн Фридрих был по-народному переиначен в Андрея Ивановича. Так было проще, понятнее, роднее, однако немецкий нрав и немецкий кнут Остермана от этого не стали более русскими. Остерман руководил дипломатией, Миних командовал войсками, Шемберг главенствовал в горной промышленности, Мегден – в коммерц-коллегии и т. д. А правление Эрнста Бирона (бироновщина) с братьями Густавом и Карлом? Последний был, между прочим, московским генерал-губернатором…

Руки иностранных специалистов не раз и не два крутили и самый главный штурвал российского корабля. Сорок лет, к примеру, возглавлял внешнюю политику России горбоносый карлик Карл Нессельроде, по происхождению португальский еврей.

Управляющий Третьим отделением Леонтий Дубельт, с именем которого связаны гонения на Пушкина, расправа с петрашевцами и Шевченко, по материнской линии был родственником испанским Бурбонам…

Бедная Россия! Ее душили не только доморощенные Бурбоны типа Аракчеева, но и настоящие – из далекой Испании…

Но не всегда русские безропотно терпели этот иностранный гнет. Недаром иностранный, по Далю, – не свой, чужой, не родной. Чужаков ненавидели. На радостях, что кончилась бироновщина и сброшено иноземное засилье, московское купечество воздвигло Красные ворота в конце Мясницкой, на Земляном валу. Исчез страх перед самодурством временщиков, и в Москву потянулось знатное дворянство – свои, исконные, родные – Шереметевы, Юсуповы, Долгорукие, Голицыны, Трубецкие, Волконские…

Но даже у исконных и родных, если их тщательно поскрести, можно обнаружить отметины неславянского происхождения. Например, Юсуповы. Их княжеский род – это потомки ногайского князя Юсуфа. Возьмите наугад несколько княжеских родов из книги «История родов русского дворянства»: Аганины, Алачевы, Барашевы, Еникеевы, Ишеевы, Сулешевы, Черкесские и т. д. – все это инородческие фамилии, выходцы из Золотой Орды, служившие русским царям.

Жозеф Артюр де Гобино, автор знаменитой работы «Опыт о неравенстве рас», считал, что о чистоте славянской расы говорить не приходится. Она, полагал Гобино, безнадежно испорчена всевозможными примесями. Оно и понятно! Триста лет монгольского ига. А немцы и прочие западники из Немецкой слободы? Они что, святые были? Коктейль «Россия» намешивался веками. И русские люди собирались и формировались из различных разнородных национальных элементов. Иван Бодуэн де Куртенэ признавал национальную принадлежность человека явлением социальным, культурным, а не биологическим. Позвольте-позвольте, а кто это – Бодуэн де Куртенэ? О, Иван Александрович – великий русский лингвист, родоначальник так называемой Казанской, позже Петербургской лингвистической школы. Родился в Польше. Потомок французских крестоносцев. Переиздал «Толковый словарь живого великорусского языка» Владимира Даля.

Итак, по Куртенэ, человек – явление социальное и культурное. Современный писатель Вячеслав Пьецух пошел дальше, заявив, что русские – это не национальность, а настроение.

Владимир Солоухин последние десять лет своей жизни упрямо твердил, что и русского народа уже нет, а есть лишь население.

Разговор о русском народе, о национальном русском характере и прочих русских размахах ждет нас впереди, в третьей части книги. Пока же вернемся к теме бунта, вернее, к его вспышкам.

Историческая ночь с 24 на 25 ноября 1741 года, когда был свергнут Иван VI и на престол взошла дочь Петра Елизавета, – что тогда было!.. Несколько дней подряд гуляла улица. Убивали и грабили всех без разбора – голштинцев, вестфальцев, мекленбуржцев, силезцев, баварцев, саксонцев, пруссаков, курляндцев. А заодно калечили голландцев, шотландцев, итальянцев, испанцев и прочих. Ученики в школе взбунтовались и дубасили своих учителей.

Хватит, попили русской кровушки. Довольно!.. Но все эти варфоломеевские страсти все же не были в состоянии искоренить иностранное засилье. Уж очень сильные и глубокие корни оно пустило: пришельцы из различных стран Европы осели в России прочно, основательно, овладели языком, приобщились к русским обычаям, достаточно ассимилировались, обрусели… Да и вообще, как можно было вымести иностранцев из России, когда в жилах русских царей текла немецкая кровь? Более трехсот лет царили на Руси Романовы и Гогенцоллерны – старинный царско-кайзеровский международный клуб.

В 1917 году, когда пала монархия, а вместе с ней и немецкая династия, Николай Агнивцев упоенно писал в сатирическом стихотворении «Фрау Алиса, ауфвидерзейн»:

Как вначале, так и дале,
Между всяческих вещиц,
Все нам немцы поставляли:
От подтяжек – до цариц!
Коль вглядеться в дело близко,
Этот экспорт – что бельмо!
– На царице всероссийской —
«Made in Germany» клеймо!!!

– Надо Алисе
Ехать назад!..
– Адрес для писем:
«Гессен-Дармштадт»!..
– Фрау Алиса
Едет «нах Рейн»,
– Фрау Алиса,
Ауфвидерзейн!..

Да, это было бы цивилизованно: Александра Федоровна с семьей спокойно бы уехала на Запад, домой, в Европу. Но, к горькому сожалению, этого не произошло (и поэт об этом даже не мог помыслить): всю царскую семью, и Николая II, и его любимую Алису, жестоко убили. «Ауфвидерзейн» вышел весьма кровавый.

А что касается немцев, то рассказывают, как-то на фронте Николай II прогуливался около своего царского поезда и спросил у дядя Николая Николаевича, главнокомандующего российскими войсками: «Далеко ли отсюда немцы?» – «В двух шагах!» – ответил Николай Николаевич Романов, показывая на министра двора барона Фредерикса, стоявшего в дверях вагона.

Мирное тевтонское нашествие

Заговорили о немцах – так надо продолжать. Немец-перец-колбаса! Полезная эта немецкая колбаса?

Западный советолог американец Уолтер Лакер написал работу, посвященную истории взаимоотношений Германии и России. В ней он, естественно, описывает Петровские реформы и тех иностранцев, которые вскоре по приезде достигли высоких должностей в государственном аппарате и армии. Все это, разумеется, вызывало негативное отношение со стороны старого дворянства и новых помещиков. А тут еще Шлецер и Миллер – немецкие историки, переселившиеся в Россию, вовсю раскручивали «норманнскую теорию» зарождения российской власти. Короче говоря, немцев недолюбливали, но с ними мирились, ибо они были нужны России как технические специалисты, и особенно в армии и администрации.

А далее выдержка из работы Уолтера Лакера:

«Самые высокие посты обычно доставались балтийским немцам, тогда как учителями, инженерами и ремесленниками были выходцы из собственно Германии. Русская аристократия и нарождающаяся интеллигенция не слишком рвались к государственной службе: она и оплачивалась не так уж хорошо, и не считалась достойным занятием; отсюда – растущее число немцев на государственной службе. Некоторые цари, например Николай I, совершенно справедливо полагали, что немцы – более подходящее орудие для проведения угнетательской и непопулярной политики, чем русские, которые ценили свою независимость гораздо выше. Особенно высока была доля лиц немецкого происхождения среди армейского офицерства: в 1812 году не менее 60 генералов были немецкого происхождения. Даже в 80-е годы, в период наибольших успехов панславистской пропаганды, около 40 процентов постов в высшем командовании занимали русские немецкого происхождения. В некоторых министерствах их доля была еще выше: в Министерстве иностранных дел – 57 процентов, в Военном министерстве – 46 процентов, в Министерстве почты и телеграфа – 62 процента. В целом треть всех высших государственных чиновников, армейских и морских офицеров и членов Сената были людьми немецкого происхождения, в то время как немцы составляли не более 1 процента населения в России.

Разумеется, немецкое имя отнюдь не означало с неизбежностью, что его носителям недоставало патриотизма. Все они были верноподданными царя. Большинство немецких семейств были ассимилированы во всех отношениях, кроме имен, а некоторые даже приняли православие. Но, как правило, преданность царю была чисто личной, и никакого самоотождествления с нарождающимся националистическим движением у этих людей не было. По существу, дело было не только в именах. И Герцен, и ранние славянофилы, нападая на немцев, были готовы признать, что многие из них служили России, что Горчаковы, Шуваловы и прочие чистокровные русские работают намного хуже, чем какой-нибудь прибалтийский барон. То, против чего они стояли, была „вся немецкая“ система – „разрез между сердцем и головой нации, яд, впрыснутый в самые чувствительные ткани тела“, „кнуто-германская империя“, по выражению Бакунина…» («Родина», 1995, № 6).

Прервем рассуждения Уолтера Лакера и приведем еще одно высказывание историка того времени Мишле: «В России не существует народа; есть только канцелярия и кнут. Канцелярия – это немец, кнут – казак». Но, господин Мишле, сразу зададим вопрос: а где же русский народ?! Явные перехлесты в оценках.

Что касается параллельной службы русских и «русских немцев», то на память приходит пример из русской дипломатической миссии в Мюнхене, в которой служили рядком Федор Тютчев и барон Александр Крюденер. Оба ухаживали за красавицей Амалией фон Лерхенфельдт, но ее семья отдала предпочтение Крюденеру, именно за него вышла замуж Амалия и впоследствии блистала при русском дворе. Семья рассчитала верно: Крюденер – настоящий служака. Ну, а Федор Иванович – он ведь в душе был поэтом. Ему только и оставалось писать после встречи с Амалией фон Крюденер:

Я встретил вас, и все былое
В отжившем сердце ожило…

Но это так – всего лишь лирическая сценка, чтобы несколько рассерьезнить страницы. Хотя к «сериозу», как говорили раньше, придется вернуться вновь. Как вам нравится такое мнение, высказанное Тютчевым в письме к А. Аксаковой:

«Современное русское общество – одно из самых бесцветных, самых заурядных в умственном и нравственном отношении среди тех, что когда-либо появлялись на мировой арене, а заурядности не свойственно чем-либо живо интересоваться. Там, где нет стремлений, даже зло мельчает. Быть может, мы еще дойдем до того, что будем с грустью вспоминать о бреднях нигилизма…» (Петербург, 28 сентября 1872 г.).

О крымской военной кампании Тютчев выразился еще резче: «Это война кретинов с негодяями» (Из письма Э. Тютчевой, 27 июля 1854 г.).

Пушки и барабаны

Кстати, поговорим немного об армии. О доблестной, храброй, уникальной русской армии. Солдатушки-ребятушки – это, понятное дело, народ, и народ в основном русский, а вот отцы-генералы? Деды-фельдмаршалы? Судя по книгам, офицерский корпус всегда был многонациональным. Поляки, немцы, армяне, украинцы, молдаване, латыши, татары, финны и прочие нации верно и исправно служили России, российскому флагу. И отдавали свои жизни за царя-батюшку (позднее за Сталина – какая разница!..). Известны лишь ограничения по вероисповеданию – офицерами могли стать только христиане или принявшие христианство.

Золотые имена русских полководцев и флотоводцев: Суворов, Кутузов, Нахимов, Ушаков, не удостоенный внимания советской власти фельдмаршал Петр Румянцев и т. д.

Александр Васильевич Суворов – архирусский человек, который, по выражению Дениса Давыдова, «положил руку на сердце русского солдата и изучил его биение». Полководец гениальный: «В едино лето взял полдюжины он Трой».

Одною пищею с солдатами питался.
Цари к нему в родство, не он к ним причитался.
Был двух империй вождь; Европу удивлял;
Сажал царей на трон – и на соломе спал, —

такую эпитафию в стихах на гробнице Суворова сделал Александр Шишков. Все правильно: блестяще воевал с врагами России, но и подавлял восстания Емельяна Пугачева и Тадеуша Костюшко. А как все-таки с анализом крови? Оказывается, по материнской линии Суворов был армянином (представляете в порядке бреда фамилию Суворян?); и насмешливый князь Потемкин-Таврический находил, что «солдатские шутки Александра Васильевича явно отзывают кавказским балагурством».

Лично меня это нисколечко не смущает. Главное, чтобы люди, родившиеся в России или за ее пределами, любили ее и служили ей. А состав крови придает этому служению лишь какой-то свой эмоциональный окрас. Вспомним 1790 год, взятие крепости Измаил. Кто ковал победу русского оружия, помимо Суворова и Кутузова? Генерал-майор де Рибас, генерал-майор Ласси, генерал-майор Мекноб, бригадир барон Вестфазен. Нужны ли комментарии?

А Отечественная война 1812 года, которой мы так гордимся? Да, Кутузов, да, казаки Платова, да, Денис Давыдов, но были и другие герои. Петр Багратион, которого Наполеон назвал «лучшим генералом русской армии». Петр Иванович из рода грузинских царей Багратиони. Как храбро он сражался!

Тщетны россам все препоны:
Храбрость есть побед залог.
Есть у нас Багратионы:
Будут все враги у ног! —

так писал кто-то из современников.

Еще один полководец – Михаил Барклай де Толли. Происходил из шотландского рода, переселившегося в Ригу в XII веке.

Историки раскопали интересный документ, составленный французским капитаном де Лонгерю, в котором даны некие разведывательные характеристики на русских генералов и офицеров. Характеристики опустим, а вот некоторые имена приведем. Кто служил под русскими знаменами? Генерал Витгенштейн, принц Евгений Вюртембергский, принц Мекленбургский… Нет, трудно удержаться все же от оценки французского разведчика, вот что он писал по поводу принца Мекленбургского:

«…Довольно хороший генерал, очень храбр в огне, но глуповат; любим своими офицерами и солдатами, любит много выпить; когда идет в огонь, то имеет обыкновение поить своих солдат допьяна. Состояние незначительное…»

Забавно, не правда ли?.. Далее – генерал граф Сен-При, генерал Милорадович, генерал Паскевич, генерал Росси, барон Розен, генерал Капцевич, генерал Депрерадович, шеф кавалергардов. Еще генералы Ланжерон, Гампер, Эссенз, Засс, Балла, Мантейфель, Паулуччи. Последний – генуэзец, был на французской службе, вышел в отставку и перешел на службу в России. Все эти Эммануилы Францевичи Сен-При и Иваны Васильевичи Мантейфели служили России не за страх, а за совесть. Вот был такой Литинский, вице-президент департамента римско-католических дел юстиц-коллегии. Он умер в 1797 году и похоронен в Петербурге. Эпитафия на памятнике гласит:

Колыбель – Житомир,
Париж – мой учитель,
Я, по вояже, петербургский житель;
Что ни приобрел,
То все от мозолу,
Служба двадцать лет
Российскому престолу.
На сем месте покрыл мои кости
Год семисотый седьмой девяноста.

«От мозолу» – так вот и служили…

Но вернемся к военным. Герой Бородина и Кавказа генерал Алексей Ермолов. Его род происходил от некоего мурзы Аслана-Ермола, выехавшего в 1506 году из Золотой Орды в Москву и крестившегося там.

Неудачная Крымская война. Но и в ней были свои герои. И опять же немало военных начальников с иностранным звучанием фамилий: Александр Адлерберг, Эммануил Эбелинг, Евгений Григораш, генерал Лидере…

Последний царский период. Военный призыв Николая II, адмиралы и генералы. Вот только некоторые фамилии: Арвелан, Альтфатер, Бильдерлинг, Бострем, Висмунд, Вендрих, Галл, Гейден, Герард, Гершельман (кстати, московский генерал-губернатор), Гриппенберг, барон Икскуль фон Гильденбандт, Кауфман, Келлер, Клейгельс, Леер, Ломен, Мейндорф, Рихтер, Рооп, Фрезе, Эттер… И это только часть.

Лично мне кажется, что генерал Каульбарс (был такой) звучит даже грознее, чем, скажем, генерал Иванов. Если говорить о военных, то дело тут не в именах, не в национальных корнях. Все сводится к их профессиональным воззрениям. У всех военных особый взгляд на мир. Царский министр Гире (министр иностранных дел) жаловался премьеру графу Витте: «Беда с военными, которые непременно хотят создавать события, вызывающие войну!»

Что ж, война – это их профессия.

О Витте, Гирсе и других достойных россиянах

Самое время представить и других, гражданских лиц с иностранно звучащими фамилиями, которые много полезного сделали для России. Игнорируя хронологию и временные рамки, начнем с Сергея Юльевича Витте. Граф Витте был, пожалуй, самым удачливым министром финансов России. Именно ему в конце XIX века страна была обязана расцветом промышленности, конвертируемым рублем, строительством Транссибирской магистрали, Портсмутским миром (после неудачной Русско-японской войны), Конституцией 17 октября 1905 года и подавлением первой русской революции. Президент США Теодор Рузвельт говорил, что, родись Витте в США, непременно стал бы президентом Америки.

Но Витте родился в России, в Тифлисе, а учился в Одессе, где закончил физико-математический факультет и где про него говорили, что этот Витте не глупее Рафаловича, а сам банкир Рафалович (одесская поговорка тех времен: «Ты что, умнее Рафаловича?») утверждал, что и умнее.

Витте – это русский Бисмарк. По отцу он был потомком выходцев из Голландии, а по матери находился в родстве с княжеским родом Долгоруких. Голландская прародина – это аккуратность и скрупулезность в делах. Он многое сделал для России и в своих деяниях опирался на опыт немецкого экономиста, предпринимателя Фридриха Листа и государственного практика легендарного князя Отто Бисмарка. Граф Витте сочетал в себе редкие для России качества – теоретика и практика и, более того, умел маневрировать. Вот как формулировал роль государства в экономике Сергей Витте:

«Роль государства в развитии капитализации далеко не является исчерпывающей. Государство не столько созидает, сколько восполняет, истинными же созидателями являются все граждане. Чем дальше идет прогресс, тем сложнее становятся все отправления производственного процесса и тем труднее роль его участников – всех граждан. Чтобы справиться с этой ролью, они должны обладать не только капиталами, но и личными качествами – предприимчивостью и энергиею, развивающимися на основе самодеятельности. Не налагать руку на самодеятельность, а развивать ее и всячески помогать ей, создавая благоприятные для ее применения условия, – вот истинная задача государства, в наше время все усложняющегося народного хозяйства» (из лекции, прочитанной великому князю Михаилу Романову в 1900–1902 годы).

Господи, почему у современной России нет своего Витте?! Поэтому и давят самодеятельность граждан, топчут частную инициативу, не дают дышать свободно, а вместе с гражданами губят всю Россию. Но это так, риторический всплеск из набившей оскомину серии «За державу обидно!».

О Сергее Витте надо писать книги, ну а в нашей он, увы, мимоходом. Выделю лишь то, что к Витте как к реформатору относились плохо. Левая пресса клеймила его кличкой предателя и грабителя кошельков простых людей (Гайдар и Чубайс могут утешиться). «Витте сделал громадную ошибку, настояв на конституции. Русский народ еще в полудиком состоянии», – писали газеты. «Где живет Витте? Идемте! Убьем его!» – кричали на сборищах патриоты образца 1905 года. Атаки на Витте шли и справа. Консерваторы никак не могли примириться с тем, что вторым браком Витте был женат на еврейке Матильде Ивановне, инкриминировали ему контакты с евреями, с банкирским домом Ротшильдов, распускали слухи о тайном сговоре с масонами и т. д.

Знакомые песни, не правда ли? Все по Библии: «Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, – и нет ничего нового под солнцем». Это – Экклесиаст.

Короче говоря, съели графа Сергея Витте, спровадил его царь в отставку и позолотил пилюлю, наградив орденом Александра Невского – звездой, украшенной бриллиантами и увенчанной надписью: «За труды и Отечество».

Однако реформы в России нельзя уже было остановить, и за графом Витте пришел Петр Столыпин. Так что Петр Аркадьевич, признанный великим реформатором, трудился не на пустом месте. Какие-то уже реформаторские шаги при Александре II и Александре III делал генерал Лорис-Меликов. Михаил Тариелович. Явно из кавказцев. Затем следует упомянуть графа Рейтерна Александра Христофоровича (из немцев), долголетнего министра финансов и председателя кабинета министров (1882–1886). При нем пошел процесс капиталистической индустриализации России. И конечно, еще один обрусевший немец (да еще лютеранин!) Николай Христианович Бунге, хотя если быть точным, то род Бунге происходил из Швеции. Будучи еще профессором Киевского университета, Николай Бунге читал лекции Александру III и будущему императору Николаю II. Он – автор многих теоретических работ, в том числе таких, как «Основания политической экономики», «О восстановлении постоянной денежной единицы России», и других. Как написал о нем Юрий Бунда:

«Либерал-консерватор западного толка, требовавший химически чистой свободы для рынка; националист-протекционист, неуклонно и неустанно отстаивающий интересы русской промышленности и хозяйства; обрусевший немец горожанин, который более других, кроме, может быть, Столыпина, сделал в интересах русского крестьянства; государственник и монархист высшей пробы, последовательно формировавший в России гражданское общество…» («Независимая газета», 1999, 23 марта).

Николай Бунге был самым настойчивым реформатором России в XIX веке. При нем было построено 3,5 тысячи верст железных дорог, активно развивалась промышленность и успешно действовал главный фактор развития России – конкуренция.

Анна Ахматова вспоминала, как у нее на глазах менялась окраска русского общества: откуда-то появились замечательные, умные, образованные, предприимчивые мальчики в форменных тужурках, читавшие Апухтина и строившие дамбы, заводы, дороги, строившие новую Россию. Эх, если бы и дальше Россия пошла по пути

Бунге и Витте – как это было бы замечательно для всех последующих поколений россиян! Но… Ах, это злосчастное «но»! Россия пошла по пути, указанному Лениным. И вместо тонкого management of change (управления изменениями или, лучше, управляемые перемены) произошли перемены кровавые – прикладом по шее и пуля в затылок…

Еще одна не очень-то известная фигура для рядового и массового читателя – Михаил Герценштейн, экономист-теоретик и финансист-практик, работавший в аграрной комиссии Думы (той, царской). Про Михаила Яковлевича Герценштейна Павел Милюков писал: «…в этом вместительном черепе уживались и срастались в одно жизненное целое такие стороны вопроса, которые никак не могли поместиться рядом в других головах и от разъединения которых происходило и происходит все зло и вся невозможность мирного решения вопроса».

Итак, у Герценштейна была ясная и светлая голова. Но разве черносотенным силам России такая голова была нужна? И вечером 18 июля 1906 года Михаил Яковлевич был убит двумя выстрелами в спину во время прогулки с дочерью. Была голова – и нет головы… «Дело Герценштейна» потрясло тогда многих в России. Владимир Короленко вспоминал, как однажды, когда он проезжал мимо дачи убитого думца, извозчик, простой русский мужик, ему сказал: «Знали, подлецы, кого убивали. Даром что родом еврей, а о православном народе вот как старался».

Старался для России и Николай Гирс, много лет служивший в российском МИДе, а с марта 1882 года – министр иностранных дел. Именно при нем оформился русско-французский военно-политический союз, что многим германофилам в России пришлось не по душе. Высшее общество в Петербурге было недовольно и отсутствием знатного имени и крупного состояния у нового министра, ставили ему в упрек и нерусское происхождение (предки Гирса были выходцами из Швеции) и лютеранское вероисповедание. Не спасло положение и то, что он был женат на княжне Ольге Кантакузен (племяннице всесильного Горчакова) – православного, как и шестеро их детей, вероисповедания.

Николай Карлович Гирс был бессменным министром иностранных дел при Александре III. Проводимую политику понимал так: «Извлекать из всего все, что нужно и полезно для России, и меньше женироваться (т. е. стесняться. – Ю. Б.) для извлечения этой пользы, а действовать прямо и решительно».

Хорошие советы. Но почему-то хорошее всегда забывается. И каждый политик, пришедший во власть, непременно желает ездить на велосипеде собственной конструкции.

Гирс был очень осторожным министром, никогда «не зарывался», как говорили о нем современники, избегал всяческих конфликтов и столкновений. Недаром немецкий посол в Петербурге Бюлов сказал о нем: «Гире прекрасно знает, что в России в случае внешнего поражения вспыхнет революция, по сравнению с которой Парижская коммуна покажется детской забавой».

Первая мировая война произошла уже после Гирса… К ней Россия оказалась практически не готова, о чем и заявил Николаю II его военный министр генерал от инфантерии Александр Федорович Редигер. Патриоты, естественно, возмутились: как это мы не можем воевать?! Можем-можем! Редигер ушел в отставку, и война была вчистую проиграна. За состояние армии отвечал, конечно, не Редигер, и он многое делал для ее укрепления, но не все оказалось в его силах. Всевластие, писал Редигер в своих воспоминаниях после отставки, кружит голову: «В отношении армии это выразилось в том, что на нее стали смотреть как на полицию, точно она не имела других задач, кроме восстановления порядка в стране!»

Итак, карательные функции армии. Вам это ничего не напоминает, любезный мой читатель?..

Для данной книги мы выделим, однако, другое. То, что предки военного министра Николая II были немцами на русской военной службе; отец, воспитанный в Финляндском кадетском корпусе, попал в кампанию жалования дворянства всем генералам-финляндцам. У сына, Александра Редигера, с отличием окончившего Пажеский корпус и Академию Генерального штаба, куда бы его ни бросала судьба, не возникало и намека на проблемы с национальностью или вероисповеданием. Сначала Редигер был лютеранином, а позже совершенно спокойно принял православие – религию своей второй жены.

Адмирал Александр Колчак. Для советской истории – враг (в Энциклопедическом словаре 1954 года есть заметка «колчаковщина», но нет персоналии «Колчак»). А для истории России? Александр Федорович многое сделал хорошего и полезного для русского флота. А корни рода? По семейным преданиям, род Колчаков имеет сербское или хорватское происхождение. Возможно, так оно и есть, но в России Колчаки оказались в Русско-турецкую войну: болюбаша Колчак сражался против войск Петра I. Впоследствии, уже при Елизавете Петровне, Колчаки получили русское подданство, дворянство и герб, и с той поры род Колчаков служил своей новой родине не за страх, а за совесть. Что добавить? Потомки убиенного большевиками адмирала Александра Колчака живут ныне во Франции.

Испанец Хосе Рибас во времена Екатерины II познакомился с русским графом Алексеем Орловым-Чесменским и принял его предложение вступить на российскую службу. И вот уже Хосе Рибас переиначен на русский лад: Осип Михайлович де Рибас. Де Рибас, вояка по натуре, с большим удовольствием принимает участие в делах «времен очаковских и покоренья Крыма». И сразу – ордена, повышение в чинах. Александр Суворов пишет письмо де Рибасу: «Милостивый государь мой Осип Михайлович! С победою ваше превосходительство над Гаджибеем имею честь поздравить. Усердно желаю, продолжая и далее побеждать неверных, заслужить лавры».

Слава де Рибаса росла, и о нем даже узнал лорд Байрон: в 7-й главе «Дон Жуана» упоминается фамилия бывшего испанского подданного, а затем русского адмирала де Рибаса. Де Рибас овладел неприступным Измаилом и стал закладывать новый город – Одессу. Суворов – де Рибасу: «Ваш план и проект устройства нового города очень хорош. Вы там начальник и хозяин, а я ваш помощник».

Итак, адмирал де Рибас создал Одессу на пустом месте. Одессу, которая впоследствии одарила русскую литературу целым созвездием литературных талантов, от Валентина Катаева до Михаила Жванецкого. А скрипачи, пианисты, музыканты! А Леонид Утесов! В память испанского адмирала до сих пор шумит и ликует главная улица Одессы Дерибасовская. «На Дерибасовской открылася пивная…» Господи, чего только не открывали на Дерибасовской!..

Ну а какова судьба адмирала? При строительстве Одессы он немножко злоупотребил финансами и был отозван в Петербург. Сумел обаять Павла I и получил в управление Лесной департамент. Затем отставка, полный афронт и смерть от простуды. Да, есть еще версия, что де Рибас вместе с вице-канцлером Паниным участвовал в заговоре против Павла I. Вполне может быть, ведь де Рибас был обижен…

Впрочем, кого только не обижали в России, даже честнейшего и милейшего доктора Федора Петровича Гааза, того самого, который следовал девизу: «Спешите делать добро». Он и спешил, работая в тюремной больнице, которую впоследствии стали именовать Гаазовской. Фридрих Гааз родился в немецком городе Мюнстерейфеле, приехал в Москву в 1806 году и полвека прожил в России. Став Федором Петровичем, он верно служил своей новой родине. «Такие люди, как Гааз, – отмечал Василий Жуковский, – будут во всех странах и племенах звездами путеводными; при блеске их, что б труженик земной ни испытал душою, он не падает и вера в лучшее в нем не погибнет».

Гааз убеждал людей не злословить по поводу ближнего, не смеяться над его несчастьями и никогда не лгать. «Самый верный путь к счастью, – писал он, – не в желании быть счастливым, а в том, чтобы делать других счастливыми».

Зададимся вопросом: а много ли среди нас, русских, таких, как немец Гааз, и все ли мы поступаем по-христиански в отношении других людей?..

А знакомо ли вам имя Альфонса Романовича Варгаса де Бедемара? Если вы никак не связаны с лесоустройством, то, конечно, нет. Этот датчанин из 86 лет своей жизни 61 год трудился в России и удостоился за свои труды семи российских орденов, в том числе ордена Св. Анны трех степеней. Альфонс Романович Варгас де Бедемар многое сделал, чтобы ширились и шумели российские леса.

Капитальный труд «Каталог флоры средней России» составил другой иностранец, но вполне обрусевший Василий Яковлевич Цингер.

Первым историком русского искусства был немец Якоб Штелин, родившийся в небольшом южногерманском городке Меммингене. Учился он в Лейпциге. Директор Петербургской академии наук И. А. Корф (тоже немец?) пригласил его в Россию, где он прожил 50 лет. Штелин многое сделал для русского искусства и упокоился в Петербурге на Волковом кладбище, покинув сей бренный мир 25 июня 1785 года.

Адмирал царя Петра I Корнелиус Крюйс тоже закончил свой жизненный путь в Петербурге (его прах был перезахоронен в Амстердаме). Как он попал в Россию? Очень просто. Молодой царь предложил Крюйсу должность вице-адмирала своего флота с окладом в три раза больше, чем тот имел в Голландии. И Корнелиус легко поменял родину, более того, завербовал для русского флота еще около 500 моряков различного ранга – от капитанов и штурманов до матросов, которых доставил в Россию морем через Архангельск. Легко предположить, что все голландцы вскоре обзавелись русскими подружками и семьями. Пошли дети русско-голландского происхождения… А что касается Корнелиуса Крюйса, то он 30 лет служил в России и активно участвовал в проведении Петровских реформ, и в частности на флоте. Стал одним из составителей Морского устава (1720). Как написал биограф адмирала: «От Бога дан был ему великий дар организатора. Широкий ум и необыкновенная энергия засверкали особыми красками именно в России».

Прибавим и еще одного голландца, которого в России величали как Андрея Андреевича Виниуса, ближайшего сподвижника Петра I. Дипломат и металлург, оружейник и навигатор, фортификатор и артиллерист, знаток почтового дела и глава Аптекарского приказа, геолог и интендант, Виниус был и видным экономистом своего времени. Где он мог раскрыть свои таланты? Только в России! Именно Андреем Виниусом была осуществлена первая государственная программа развития металлургического производства на Урале и в Забайкалье, крайне необходимая России.

Вспомним и появившихся в России при Петре I голландских купцов Адольфа и Ивана (?) Гутманов, которые сначала открыли торговый дом в Вологде, а осев в России – и в Ярославле.

А теперь перенесемся в XIX век. Как отмечает Даниил Гранин, «Петербург – это заводы Сименса, Ла-валя, Эриксона, Нобеля. У нас были сотни иностранных предприятий, и город процветал…» (ЛГ, 1998, 18 ноября).

В 1830-е годы англичане Ригли и Гоппер открыли «механическое заведение для приготовления машин». Оно выросло в один из крупнейших заводов Москвы. Первые паровые машины. Завод Гоппера, впоследствии Михельсона, а ныне электромеханический завод им. Владимира Ильича. Хотя, возможно, его уже и переименовали…

Пошли по заводам? «Серп и молот». А раньше завод Гужона. Француз Юлий Гужон приехал в Россию в 1870 году и быстро сделал здесь предпринимательскую карьеру. С 1907 по 1917 год был бессменным председателем Московского общества заводчиков и фабрикантов. Его Московский металлургический завод (ММЗ), в просторечье именовавшийся Гужоновским, был одним из лучших в России.

И сегодня многим не нравится капиталистический путь развития России, и тогда, во времена Гужона, были недовольные. Но Гужон говорил: «И русский народ не смог избежать и не избежит в своем экономическом развитии той исторической дороги, по которой шли его соседи, и никакими усилиями, никакими искусственными мероприятиями не остановить движения России к промышленной эре».

А сегодня – к технотронной.

Юлия Гужона тревожила ограниченность внутреннего рынка России: «Известно, как ограничены потребности русского человека; благодаря своей темноте и неразвитости он доводит их до минимума, сводя к тому, чтобы быть только сытым, об удобствах же, о запросах ума он имеет смутное лишь представление…»

И еще о менталитете российского народа: «Чем ниже уровень умственного развития страны и ее граждан, тем менее продуктивен их труд и тем более ограничены их жизненные потребности. Однако есть минимум труда и минимум потребностей. У русского обывателя из народа, к сожалению, минимум потребностей, и в этом отношении идти ему далее некуда, если он хочет жить, хочет существовать; работает он также лишь столько, сколько нужно ему, чтобы не умирать с голоду…»

Как вам такая оценка? Правильна она или нет? На мой взгляд, правильна. Более того, за годы советского правления у людей совсем отбили охоту трудиться по-настоящему: власть делала вид, что платит рабочим, а те делали вид, что работают.

Юлий Петрович Гужон был вообще пропитан проамериканскими настроениями, он был слишком богат, чересчур западник и, разумеется, не мог избежать черной зависти. Он ушел от мести большевиков, но его настигла смерть от офицеров белого движения на юге. В один из декабрьских вечеров 1918 года в Ялте, у себя на даче, Юлий Гужон был убит в присутствии своей семьи офицерами-добровольцами из отряда полковника Гершельмана.

Бессмысленно и жестоко? Но зато по-русски…

Лювигу Кнопу повезло больше: он скончался от старости еще до революционных разборок, 16 августа 1894 года. Сегодня кто знает Кнопа? А когда-то была даже поговорка: «Где церковь – там поп, а где фабрика – там Кноп». Предприимчивый уроженец немецкого города Бремена, Людвиг Густав Иоганн Кноп прибыл в Россию в нежном 18-летнем возрасте в качестве помощника представителя манчестерской фирмы «Де Джерси» Для оживления здесь сбыта английской пряжи. Шел 1839 год. Людвиг Кноп был быстр и сообразителен и сразу понял, что в Москве главное – неформальные отношения с клиентами и заказчиками. Он быстро научился пить водку, но при этом никогда не пьянел. За водкой и делались дела. Сначала ему удалось оборудовать английскими машинами фабрику Саввы Мамонтова, затем последовали Реутовская, Гусевская и другие фабрики.

Первые машины, выписанные при посредничестве Кнопа, прибыли с полным комплектом специалистов не только для сборки и установки оборудования, но и для работы на нем. По мнению многих современников, именно появление с машинами целой колонии англичан решающим образом повлияло на дальнейший успех Кнопа. Заказы Льву Герасимовичу, как стали звать Кнопа в России, посыпались со всех сторон. К концу жизни немецкого предпринимателя насчитывалось 122 кноповские прядильные фабрики. Торговал Кноп и хлопковым сырьем.

Был ли Кноп эксплуататором или, наоборот, благодетелем? Вопрос этот чисто риторический. Людвиг Кноп перестал быть для России иностранным чужеродным элементом, он сделался частью отечественного национального истеблишмента.

Вписалась в российскую экономику и реалии и семья предпринимателей Прове. Один из династии, Иван (Иоганн) Карлович Прове, родом из прусского города Торн, стал сотрудничать с Людвигом Кнопом. С 1883 года он возглавил дирекцию знаменитой Кренгольмской мануфактуры. Иван Карлович Прове не только ковал деньги, скупал недвижимость в Москве, но занимался и благотворительностью. Вот что писал о нем в дневнике Иван Цветаев, основатель Музея изящных искусств имени Александра III, а ныне – Пушкина:

«Нынешний день был очень счастливым (1 марта 1898 года. – Ю. Б.). Виделся с Ив. Карл. Прове, который оказался человеком очень любезным и расположенным к музею… Он признал особую полезность нашего музея и обещал взять стоимость целого зала на себя… Разговаривали мы с Прове о том, почему русские капиталисты и природные москвичи, вроде Саввы Морозова, не идут к нам в Комитет и отказываются помогать возникновению музея, тогда как московские же коммерсанты с западноевропейскими фамилиями, напротив, охотно принимают участие в нашем деле, вызывающем их на материальные жертвы. Причина одна: большая культурность иностранцев в сравнении с нами. Наши купцы – большей частью внуки простых мужиков, иностранные же коммерсанты имеют за собой, во всяком случае, более культурных предков».

Иван Карлович Прове умер 23 января 1901 года. Его дело продолжали сыновья: Рудольф (Роман), Карл Александр (Кирилл), Теодор Фердинанд (Федор). Роман Иванович Прове – солидный биржевик, крупный банкир и промышленник. Карл (Кирилл) Иванович – московский купец второй гильдии. Федор Иванович пошел по линии коллекционирования и был избран председателем Московского нумизматического общества. Революция лишила семейство Прове всяких перспектив: у них отобрали состояния, особняки, доходные дома и имения. Взамен – ссылка, Казахстан, Соловки…

Кого еще следует упомянуть? Густава Ивановича Листа. Его завод, производивший трубы, был расположен на Софийской набережной против Тайницкой башни Кремля. Родился Лист в Берлине. Свою фирму Лист основательно расширил за годы, проведенные им в России, но все заводы его – в дальнейшем «Борец» и «Красный факел» – после революции пережили страшный упадок… Кстати, именно при Густаве Ивановиче на заводе была создана уникальная техническая библиотека, открыто конструкторское бюро, рабочие с семьями выезжали на устраиваемые Листом пикники в Подмосковье… Но революционеры все решили иначе, и эра Густава Листа в России закончилась. Настала эра красных директоров…

В 1893 году ныне забытый автор Мартьянов выпустил в Петербурге книжку «Цвет нашей интеллигенции. Словарь-альбом русских деятелей XIX века в силуэтах, кратких характеристиках, надписях к портретам и эпитафиях». Среди «деловиков» эпиграмм удостоились ученый-агроном А. Энгельгардт, банкир А. Блокк, предприниматель И. Блиох, неведомый нам ныне А. Зевеке, про которого написано:

По Волге «монстры-пароходы»
Американские завел.
Пошли в ход «монстры» в дальни воды, —
И с ними в ход он сам пошел.

Есть в той книжке эпиграмма и на барона Г. Гинцбурга:

Банкир и гешефтмахер, биржевой Ваал,
Израильтян кагала – туз-магнат,
Под Севастополем составил капитал
За счет народа и солдат.

Банкирский дом семейства Гинцбургов занимал видное место в истории России. Гинцбурги из рода раввинов. Габриэль и Евзель Гинцбурги прекрасно заработали на Севастополе. Банкирский дом «И. Е. Гинцбург» был крупным банкирским домом в Петербурге. Дочь одного из Гинцбургов, Горация, вступила в брак с самим бароном Ротшильдом. Гораций Гинцбург финансировал золотопромышленность России. Затем на финансовой сцене начали действовать сыновья Горация – Александр и Альфред. Однако они не были финансовыми спрутами, которые душили Россию, напротив, это были представители либерально настроенной интеллигенции, недаром с Гинцбургами дружили критик Стасов, музыкант Рубинштейн, писатель Тургенев…

Еще один видный банкир России – Лазарь Поляков. Целую банкирскую империю основал этот сын еврея из-под Орши. Сын кустаря-одиночки оказался весьма успешным финансистом. Лазаря Соломоновича Полякова знали и уважали во всей России, памятником ему служит шикарное здание Московского международного торгового банка на углу Кузнецкого моста и Рождественки, которое ему построил архитектор С. Эйбушитц в 1898 году. Но рухнула империя. Сам Лазарь Поляков ушел из жизни в январе 1914 года. Еще раньше скончался его брат Самуил Поляков, «железнодорожный король», как его называли. Современник записал в дневнике, «что, кроме царских похорон, мне никогда не случалось видеть такой массы народа, как на проводах Полякова. Все пространство от его дома через Сенатскую площадь до моих окон было густо наполнено народом…».

Значит, ценили. Любили. Скорбели. Ну, помимо, конечно, вечно любопытствующих…

«Железнодорожные короли» – их было несколько. Помимо Самуила Полякова – Карл Федорович фон Мекк. Это по-русски, а так – Карл Отгон Георг, из семьи остзейских немцев. Молодой талантливый инженер-путеец женился на Надежде Филаретовне, урожденной Фроловской, которую мы хорошо знаем по ее отношениям с Петром Ильичом Чайковским. После смерти Карла Федоровича Надежда Филаретовна вступила в права наследства и стала поддерживать творчество Петра Ильича. Чайковский благодарственно писал ей:

«Надежда Филаретовна, каждая нота, которая отныне выльется из-под моего пера, будет посвящена вам! Вам я буду обязан тем, что любовь к труду возвратилась ко мне с удвоенной силой, и никогда, ни на одну секунду, работая, я не позабуду, что вы даете мне возможность продолжать мое артистическое призвание».

Короче, Надежда фон Мекк явилась Чайковскому «средь шумного бала, случайно…». Этот романс Петра Ильича знают все. А вот этот?

Говорит султанша канарейке:
«Птичка! Лучше в тереме высоком
Щебетать и песни петь Зюлейке,
Чем порхать на западе далеком…»

Слова написал Лев Мей. И романс по теме книги: свой собственный терем и далекий непонятный запад…

Возвращаясь к фон Меккам, вспомним и внуков Карла Федоровича: Владимир Владимирович был участником объединения «Мир искусства», а Александр фон Мекк стал основателем и первым председателем Русского горного общества и стоял у истоков русского альпинизма. После революции потомки фон Мекков кто погиб в лагере, кто был расстрелян, но, как отмечает Солженицын в «Архипелаге ГУЛАГ», «…они доказали, что можно сопротивляться и можно устоять…».

Продолжая разговор о российской железной дороге, нельзя пройти мимо еще одного «короля» – Павла Григорьевича фон Дервиза, сына выходца из Нижней Силезии. Умный, волевой, дерзкий, Павел фон Дервиз превратил Московско-Рязанскую дорогу в одну из самых доходных в России. К сожалению, глава эта затянулась и нет текстового пространства, чтобы подробно рассказать о деятельности «русского Монте-Кристо», как называли Павла фон Дервиза. Но вот одну выдержку из его сочинения о России привести необходимо. Фон Дервиз писал Победоносцеву как одному из вершителей судеб России:

«Деньги вам дроги – так не сорите ими понапрасну; не тратьте их ни на войско, для войны непригодное, ни на чиновников, воду толкущих, а то и вовсе ничего не фабрикующих, ни на благотворительные учреждения, устаревшие и вместо пользы вред приносящие… Деньги вам дроги, так не давайте в обман ни гарантированным железнодорожникам, ни другим „от казенных дел“ мастерам. Деньги вам нужны, так уничтожьте неподатные сословия, обложите капитал, да и в поземельных взиманиях сделайте различие между беднеющим родовым помещиком и кулаком-промышенником, наступившим ему на горло и скупающим его земли… И нет им конца, этим громадным тратам, безжалостно тяготящим государственную казну, как, быть может, нет конца и источникам дохода, ныне бесследно пропадающим. Посчитайте-ка все это, да тогда и решайте: стоит ли всерьез поминать о нашей бедности?..»

Как это ни печально, но советы Павла фон Дервиза не потеряли своей актуальности и сто лет спустя. Снова мы кричим о всеобщей бедности и не знаем, откуда взять деньги. Единственное, что научились, – это клянчить их у МВФ…

Переведем дух и послушаем оппонентов. Говорите, много иностранных фамилий? А где, мол, вклад русских купцов и предпринимателей – Мамонтовых, Морозовых, Прохоровых, Щукиных, Рябушинских, Бахрушиных, Тарасовых?.. Да, конечно, и они тоже внесли немалую лепту в развитие России, никто с этим не спорит.

Вот только Тарасовы, откуда они? Оказывается, у истоков «Мануфактуры братьев Тарасовых» стояли их предки из древней Армении Торосяны, которые на русский манер стали Тарасовыми. Но это так, как говорится, по ходу пьесы.

Оставим мануфактуры, заводы, банки и железные дороги. Поговорим о вещах сугубо бытовых: о парфюмерии, о музыкальных инструментах, о грампластинках, о кондитерских изделиях, о банях и аптеках. Кто все это привнес в Россию?

Начнем с бань. Сандуновские бани – краса и гордость Москвы. Кто их основал? Сила Сандунов. А кто его предки? Его дед Мосе Зандукели приехал в Москву вместе с двором грузинского царя Вахтанга VI. Если бы не дед-грузин, то, может быть, в Москве и не появились Сандуновские бани и популярный трактир «Петровское кружало»…

Перепарились. Перепили. Болит голова. И куда надо бежать? В аптеку, и лучше в центральную – к Феррейну. Свою первую аптеку Карл Иванович Феррейн (из немцев, вестимо) открыл на Мясницкой улице в 1832 году, а затем перевел ее на Никольскую. Его сын Владимир основал товарищество «Феррейн и Ко», которое объединяло все: магазины, склады, лаборатории, фабрики по производству лекарств и препаратов. Все, что продавалось у Феррейна, было со знаком качества.

Итак, голова у нас уже не болит. И хочется послушать музыку и покружиться, скажем, в вальсе. Знаменитые рояли и фортепиано: «Дидерихс», «Шредер», «Мюльбах», «Ратке»… Все по именам владельцев музыкальных фабрик. Выделим одного: Якова Беккера, приехавшего из Германии в Россию и ставшего здесь Яковом Давыдовичем. Он наладил выпуск роялей, про которые Чайковский говорил: «Я нахожу, для большой залы следует предпочесть новые беккеровские рояли…»

Беккер, Беккер и Беккер! На Всемирной выставке в Антверпене рояли «Беккер» получили Гран-при. После революции фирма «Беккер» стала «Красным Октябрем», и звук стал совсем иным, не серебристым и не чистым, а шероховатым и революционным. Сломать легко. Восстановить все трудно.

Апрелевский завод грампластинок основали в 1910 году два немца Фогель и Моль. Когда грянула революция, они, естественно, уехали домой в Германию, восвояси, а Апрелевский завод продолжил свой граммофонный, а затем патефонный путь уже в советской России. И вместо прежних душещипательных романсов типа:

Не уезжай ты, мой голубчик!
Печальна жизнь мне без тебя…

с черного диска пластинок неслось уже совсем другое:

Каховка, Каховка – родная винтовка,
Горячая пуля, лети!..

Нет, про пули и винтовку говорить не хочется. Лучше про духи, одеколон и пудру. Московскую парфюмерную фабрику основал французский предприниматель Эмиль Степанович Бодло. И сразу все красавицы России резко захорошели. Это выражение Анны Ахматовой. Она говорила: «Раз гости – значит, надо хорошеть!»

Кроме Эмиля Бодло, был еще один француз – Генрих Брокар. Он построил фабрику в Москве на углу Арсеньевского переулка и Мытной улицы (ныне фабрика называется «Новая заря»). Фирма Брокара выпускала разнообразные духи: «Альпийский вереск», «Вишневый цвет», «Восхищение», «Дикая яблоня», «Клематит», «Мое сердце», «Мое желание», «Мальмезон» и «Вера-Виолетта» (очень дорогие, флакон 42 рубля). Ну а самым популярным одеколоном был «Цветочный».

Генрих Афанасьевич Брокар был не только искусным парфюмером, но и большим любителем книг и собирателем картин. 21 марта 1891 года Брокар открыл выставку своих коллекций, от которой все разом ахнули. Газета «Новости дня» писала: «Можно смело сказать, что после Эрмитажа, как богатейшего собрания в России вообще, после Третьяковской галереи, совмещающей русскую и новейшую школы, галерея Г. А. Брокара является самой обширной и ценной из доступных обозрению публики частных художественных сокровищ не только в России, но и в Европе».

Брокар скончался 3 декабря 1900 года. А что стало с его бесценной коллекцией? Часть разошлась по разным музеям, а часть бесследно пропала. Вот «Новая заря» уцелела, и «Тройной одеколон» пользуется особой популярностью у российских выпивох. И – адью, Брокар!..

И снова про «Красный Октябрь», но уже про кондитерский, который так сладко пахнет со стороны стрелки Каменного острова. Эти красные корпуса фабрики построены в 1907 году, а сама кондитерская фабрика «шоколада, конфектъ и чайных печений» появилась значительно раньше. Ее «придумал» Фердинанд Теодор фон Эйнем, отпрыск довольно знатного прусского рода: его предок кавалерийский офицер фон Эйнем отличился при Ватерлоо. Но Фердинанд Теодор пошел не по военной горькой линии, а по кондитерской сладкой. К тому же взял себе в компаньоны опытного финансиста Юлиуса Фердинанда Хойса, тоже из Пруссии, – и дела у них пошли великолепно. До этого в Москве процветали две фабрики – Абрикосова и Сиу, а с созданием фабрики Эйнема кондитерское дело пошло с еще большим успехом: москвичи и гости Белокаменной поголовно становились сластенами.

– Алло! Это дядя Эйнем, да?
Пришлите, пожалуйста, сюда
Чудесное какао ваше.
Оно понравилось мамаше,
Наташе – малому ребенку
И Ваське – нашему котенку, —

так рекламировалась продукция фабрики «Эйнем». Какао «Золотой ярлык», конфеты «Пьяная вишня», карамель «Дюшес» и другие виды продукции – «Трюфели», «Мишки», «Белочки» и прочее-прочее – пользуются большим спросом и по сей день. Уже в наши дни на «Красный Октябрь» приезжал потомок основателя Карл Рудольф фон Эйнем. Ему торжественно вручили, как писала пресса, 5 акций предприятия «Красный Октябрь». Мне кажется, в душе он рыдал…

Рыдал не рыдал, а фотографии на память были сделаны. Кстати, о «фотках». Одним из лучших русских фотографов второй половины XIX века был итальянец Карл Иванович Бергамаско, его модное ателье находилось в Петербурге, на Невском, 12. На Международной выставке фотографии в Берлине перед работами Бергамаско всегда стояли толпы поклонников его искусства.

Другой корифей фотографии – Карл Карлович Булла. Он прибыл в Петербург из Германии еще мальчишкой, сбежав от родителей. Нанялся лаборантом-учеником в мастерскую Дюранта (еще один иностранец), где стал осваивать технологию изготовления фотопластин. Затем подучившийся лаборант стал владельцем фотоателье и основателем целой династии фотомастеров

Булла. Ему помогали сыновья – Александр и Виктор. Булла и сыновья не просто фотографировали, они проявили себя как подлинные фотоживописцы – всем известны портреты Анны Павловой, Шаляпина, Чехова, Репина и других деятелей русской культуры. Карл Карлович Булла и сыновья – это была громкая фирма! После революции сыновья Буллы служили советской власти, хотя в целом жизнь у них была далеко не безоблачной.

Мало кто из старой интеллигенции, особенно из иностранных родов, добровольно пошел служить новой власти. Многие эмигрировали, потеряв в России почти все, некоторые молодые воевали с большевиками в Гражданскую войну, и среди них «черный барон» Петр Врангель. Врангели – древний род пересекающихся прусских и шведских линий, к тому же включающий в себя и Ганнибалову ветвь. Врангели очень гордились, что в их жилах текла та же кровь, что и у Пушкина.

Петр Врангель был одним из злейших врагов «рабоче-крестьянской республики». Его родителям пришлось бежать из России, а надо заметить, что его отец Николай Егорович Врангель был замечательным коллекционером и в эмиграции, в Берлине, подготовил к изданию свои «Воспоминания (От крепостного права до большевиков)».

О, Россия! Страна дикости и культуры. Страна варваров и гениев!..

Они и мы. Восток и Запад

Смотри, как запад разгорелся
Вечерним заревом лучей,
Восток померкнувший оделся
Холодной, сизой чешуей!
В вражде ль они между собой?
Иль солнце не одно для них
И, неподвижною средою
Деля, не съединяет их?

Федор Тютчев, 1838

От персоналий вернемся к общим рассуждениям. Сделаем еще один заход, чтобы вникнуть в суть исторического процесса, хотя, конечно, окончательно понять и разобраться в России невозможно. Русь всегда находилась под давлением западного и исламского мира. «Латинщики хуже татар», – утверждал еще Александр Невский.

Восток и Запад постоянно боролись в России. Споры и распри шли веками. Страсти то накалялись, то ослабевали. Особенно бурно развивались события вокруг реформы Никона в 1654 году. Протопоп Аввакум и часть бояр полагали, что русские обряды «старой веры» ближе к первоисточникам христианства.

Старообрядческий митрополит Московский и всея Руси Алимпий говорит:

«Если посмотреть на современную карту России, то увидим, что она находится в границах 50—60-х годов XVII века, то есть в дониконовских пределах. А все то, что было присоединено к нашей стране после никоновской церковной реформы, оказалось непрочным, не удержалось под властью правителей России. Эта реформа принесла исконное Православие в жертву имперскому строительству…» («АиФ», 1999, 11 авг.).

То есть раздел СССР был заложен в XVII веке? Еще один любопытный взгляд.

Затем, спустя почти два века, схлестнулись в горячих разногласиях западники и славянофилы. Грановский, Кавелин, Чаадаев считали, что надо следовать по пути западных стран. Славянофилы резко возражали. Они исходили из мысли, что русский народ особенный, то есть такой, которому указаны другие пути, чем народам западноевропейским. У тех – индивидуализм и борьба личности с личностью за счастье, у нас – община; у тех – политическая свобода, нам этого не надо и т. д.

Проповедник славянофильства Константин Аксаков жаловался на порчу нравов и винил в ней Европу. «Назад», «домой» – вот символ его веры. Эта же идея питала и почвенничество. Его представители (Достоевский, Страхов, Григорьев) утверждали, что Россия, мол, оторвалась от «почвы», то есть народа. Короче говоря, не утихал спор, по какому пути идти, – извечная душевная мка и головная боль лучших умов России.

В лекции 1890 года Ключевский отмечал, что русский народ оказался прилежным учеником Запада, хотя иногда «вдруг закроет свои учебники и, высоко подняв голову, начинает думать, что мы вовсе не отстали, а идем своею дорогою, что Россия сама по себе, а Европа сама по себе и мы можем обойтись без ее наук и искусств своими доморощенными средствами. Этот прилив патриотизма и тоски по самобытности так могущественно захватывает наше общество, что мы, обыкновенно довольно неразборчивые поклонники Европы, начинаем чувствовать какое-то озлобление против европейского и проникаемся верой в необъятные силы своего народа…».

Встанет Россия, да, встанет Россия,
Очи раскроет свои голубые,
Речи начнет говорить огневые, —
Мир преклонится тогда перед ней!

Встанет Россия, все споры рассудит…
Встанет Россия – народности сгрудит…
И уж у Запада больше не будет
Брать от негодной культуры росток.

И кто, вы думаете, такое мог написать? Не поверите! Игорь Северянин в 1923 году, будучи уже не в России, а за ее пределами и ностальгически страдая по родине. И он же афористически выдохнул:

Моя ползучая Россия,
Крылатая моя страна!

Такие вот «капризные пароксизмы»!

Сгинь, Запад, – Змея и Блудница, —
Наш суженый – отрок Восток! —

выражал мысли определенно настроенной части России в начале XX века Николай Клюев.

Бывали времена, когда русское общество (не народ, а высшие его слои) находилось буквально в плену французских идей, романов, речи. Даже появился глагол «французить», т. е. делать все на французский манер. У Сумарокова, к примеру, Иванушка французит: «Ваш резонеман справедлив…»

Это преклонение перед чужеземным высмеял поэт Иван Мятлев:

Вот в дорогу я пустилась:
В город Питер дотащилась
И промыслила билет
Для себя э пур Анет.
…………………………………..
Берег весь кишит народом
Перед нашим пароходом:
Де мамзель, де кавалье,
Де попы, де зофисье,
Де коляски, де кареты,
Де старушки, де кадеты —
Одним словом, всякий сброд…

Типичный пример смеси французского с нижегородским. Алла Кторова, русская писательница и американская гражданка, написала даже статью «Происхождение простонародных русских собачьих кличек от иностранных слов». В ней она доказывает, что ни одна кличка не имеет русского корня.

– Ну, а как же Жучка?

– От французского «жу-жу».

Ну, это народ. А там, наверху? В высшем обществе кумир Вольтер. Он избран почетным членом Петербургской академии наук. Его переписка с Екатериной II способствовала распространению среди русских дворян вольтерьянства. Вольтера ценили Новиков и Радищев, Рылеев и Пестель. Вольтер был любимым поэтом молодого Пушкина («Ума и мод вождь пронырливый и смелый», – писал российский гений про гения французского). «Сделай милость, любезный Пушкин, не забывай, что тебе на Руси предназначено играть роль Вольтера», – писал Пушкину в 1827 году его приятель Туманский.

Среди поклонников Вольтера в России были Белинский и Герцен, последний писал: «Смех Вольтера разрушил больше плача Руссо».

В русском вольтерьянстве, как утверждает академик Нечкина, на первом плане стоит признание человеческого Разума как главного критерия общественной жизни человека.

Итак, разум и свободомыслие. Однако большинство россиян, закоснелых в самодержавии и деспотизме, сторонились идей Вольтера как заразы. Графиня-бабушка в «Горе от ума» в ужасе воскликнула по поводу необычных высказываний Чацкого: «Ах, окаянный вольтерьянец!»

Настроение общества ярко выразил другой персонаж Грибоедова – Скалозуб:

Я князь-Григорию и вам
Фельдфебеля в Вольтеры дам,
Он в три шеренги вас построит,
А пикнете, так мигом успокоит.

Короче, одни проклинали Вольтера как смутьяна русского общества, другие возносили его до небес. У нас всегда крайности. Но Вольтер – это только частица увлеченности России Францией. «Если Россия когда-нибудь кого-нибудь любила, так это – Францию, – утверждает в статье „Галломания“ писатель Виктор Ерофеев. – Она отдала всю свою славянскую душу за Францию. Не спросившись позволения, она бежала за Францией, как дворняжка. Она облизала каждого французского учителя, приехавшего учить барских детей, каждого французского повара. Она любила Францию за бесконечную разницу, которая была между ними, за то, чего в ней никогда не было и не могло быть: за изнеженность носовых дифтонгов, ясность понятий, прогресс, миндалевидные глаза, будуары, за „р“, неподвластное рабской натуре».

«В погоне за Францией, – продолжает Ерофеев, – Россия уже никого больше не встретила, ни на кого не оглянулась, все эти немцы, голландцы и шведы остались на обочине, без должного внимания. Краткая предоктябрьская симпатия к англичанам не смогла развернуться, кроме как в изучении второго языка у питерских барчуков, а климатический рай Италии, помноженный на музеи и простонародный тосканский характер, имел прикладное, художественное значение Юга.

Россия не только говорила по-французски грамотнее, чем по-русски. Она думала по-французски, жила по-французски, пила по-французски, сочиняла стихи по-французски, мечтала по-французски. Каждый русский мужчина считал за счастье спать с француженкой…» («Общая газета», 1999, 29 апреля).

И сразу вспоминается русский писатель и барин А. Сухово-Кобылин. Встретившись в Париже с Луизой Симон-Деманж, дал ей рекомендательное письмо для работы в России. Снова увидел Луизу уже в Петербурге. Любил ее. А в итоге что? Убили бедную француженку. Надоела она. Опротивела. Так что в жизни не все было так восторженно, как представляет почитаемый мной Виктор Ерофеев. Ну а так, на бытовом уровне, конечно, галломания давала о себе знать, достаточно было взглянуть на вывески в дореволюционной Москве: «Ле полотер», «Парикмахер мусью Жорис-Панкратов» и т. д.

Французские парикмахерские расплодились в Москве в начале XX века особенно бурно. «Барон Шарль», «Кузен» на Петровке, «Теодор», «Шамбрун», «Галис» на Кузнецком мосту, «Сильвер», «Невель», «Леон Эмбо» на Тверской, «Гюго и Жозеф» на Мясницкой, «Мишель» на Чистых прудах…

А за сто лет до этого, в 1807 году, вышла нашумевшая брошюра Федора Ростопчина «Мысли вслух на Красном крыльце», в которой автор сетовал и возмущался: «Господи помилуй! Только и видишь, что молодежь, одетую, обутую по-французски, и словом, делом и помышлением французскую! Отечество их на Кузнецком мосту, а Царство Небесное – Париж».

А где теперь, спустя 200 лет, для молодых русских Царствие Небесное – в Нью-Йорке? Американский дух гуляет ныне на Кузнецком…

Но оставим это «ныне» и обратим попристальнее внимание на фигуру Федора Ростопчина, который был назначен Александром I генерал-губернатором Москвы и был, по выражению Льва Толстого, «московским властелином», и властелином довольно суровым. Петр Вяземский давал ему такую характеристику: «Монархист в полном значении слова, враг народных собраний и народной власти, вообще враг так называемых либеральных идей». Но вместе с тем Ростопчин дружил с просветителем Иваном Новиковым. Как так? А просто: «В графе Ростопчине было несколько Ростопчиных. Подобная разнородность довольно присуща русской натуре» (Петр Вяземский).

Родословная Ростопчиных восходит к Борису Ростопче, знаменитому выходцу из Крымской Орды, которого считали даже одним из потомков Чингисхана. В начале XVI века он приехал в Москву, принял крещение и стал служить князю Василию III. Сам Федор Васильевич Ростопчин имел репутацию отчаянного русофила, о чем можно судить по его литературным опусам. В книге «Плуг и соха» он восстал, к примеру, против калужского помещика Полторацкого, который пропагандировал английскую систему земледелия и обработку земли плугом.

Ростопчин везде и всюду заявлял: «Я люблю все русское, и если бы не был, то желал бы быть русским, ибо ничего лучше и славнее не знаю». И в это же время управляющими имениями Ростопчина были итальянец Тончи и швед Брокар, конный завод возглавлял англичанин Андерсон, домашними докторами неизменно были иностранцы, обеды в ростопчинском московском доме готовил повар-бельгиец, а воспитание детей Федор Васильевич без раздумий доверил французу-эмигранту. Вот таким был Ростопчин пламенным русофилом.

Иностранное умонастроение и стремление, особенно ко всему французскому, отрицать невозможно. Многие находились в состоянии помещицы Раневской из «Вишневого сада»: «вечно она будет в вишневом саду, вечно – в Париже, вечно – в любви».

А лакей Яша, так тот просто умоляет Раневскую взять его с собой в Париж: «Что ж там говорить, вы сами видите, страна необразованная, народ безнравственный, притом скука, на кухне кормят безобразно, а тут еще Фирс этот ходит, бормочет разные неподходящие слова. Возьмите меня с собой, будьте так добры!»

Нет, Чехов это не придумал!..

Преклонение перед всем заграничным высмеял еще Фонвизин. Это очень старая русская болезнь: восхищались немецкой техникой, уверяли, что «немец луну сделал», а одновременно повторяли: «Русский немцу задал перцу».

На Руси было всякое влияние: немецкое, французское… Был даже период, когда пошла «байронизация» русского мыслящего общества. И даже Евгений Онегин у Пушкина читал Адама Смита.

Но бывали и другие времена, когда русские боялись Запада, его проникновения и влияния, опасались за свою славянскую невинность.

«Неужели же мы так мало самобытны, так слабы, что должны бояться всякого постороннего влияния и с детским ужасом отмахиваться от него, как бы он нас не испортил?» – этот вопрос задавал Иван Сергеевич Тургенев в 1886 году, и его можно смело повторять и сто с лишним лет спустя. Этот вопрос и сегодня свеж, как роза в саду.

Вот эта двойственность (тяга и одновременно боязнь, приятие и неприятие Запада) вообще характернейшая черта русского народа.

Для Достоевского Европа была кладбищем с дорогими покойниками. Герцен видел грядущую гибель Европы, но не хотел в нее верить. А Ключевский считал, что «западная культура… это не свет, от которого можно укрыться, – это воздух, которым мы дышим, сами того не замечая…».

Лесков основную коллизию нашей российской жизни видел в вопиющем несоответствии между неограниченными возможностями развития страны, обладающей огромными природными богатствами, и ее нищетой и отсталостью по сравнению с передовыми странами Западной Европы.

Александр Скабичевский, оглядывая русское общество 80-х годов XIX века, изрек: «Сердце сжимается, как подумаешь, какая непроглядная средневековая мгла все еще продолжает царить среди нас, несмотря на все наши погони за Западом… Мы до сих пор еще стоим в своем умственном развитии на степени средневековой умственной исключительности, нетерпимости и светобоязненной близорукости» («Вопросы литературы», 1986, № 3).

Ох, уж эта Россия…

«Россия есть игра природы, но не ума», – говорит капитал Лебядкин в «Бесах».

И в заключение этой главы мнение нашего современника, журналиста и дипломата Александра Бовина:

«С Европой у России всегда были трудности. Европа нас не понимала, мы – Европу. Европа боялась русских солдат, Россия не жаловала европейские идеи. И хотя на географических картах Европа всегда была до Урала, на политических картах она заканчивалась где-то на линии Варшава – Прага» («Известия, 1999, 14 октября).

Ветры Октября

К разговору о Западе и Востоке мы еще вернемся. Ключевая тема. А сейчас вновь обратимся к не менее важной теме – к роли творческого потенциала иностранцев в русской духовной истории.

Он рыться не имел охоты
В хронологической пыли, —

процитируем мы классика. И действительно, оставим несколько столетий русской истории позади (тем более что попытка разобраться кое в чем уже была) и махнем сразу в двадцатый век.

Поворотным пунктом российской истории стал октябрь 1917 года. Октябрьские ветры оказались губительными и до основания разрушили Россию царскую. На ее обломках возникла Россия советская.

Какие были надежды в феврале 17-го! Какие иллюзии! Какие были весенние упования!.. «Мы верим: Вселенную сдвинем!» – писал Петр Орешин. Но за февралем пришел октябрь, и вместо свободы Россия получила диктатуру. Жестокую и кровавую.

Все произошло очень быстро. Профессор истории Эдинбургского университета г-н Кернэн высказался так: «Прошлый режим России разрушился, как мумия, выставленная на свежий воздух».

Один белый генерал в отчаянии произнес: «Россия до революции представляла собою горшок с грязью. Революция разбила горшок, осталась одна грязь».

Большевики вызвали к жизни самые темные инстинкты людей, позволили им беспрепятственно творить зло. Ленин и его соратники воплотили в кровавую явь тезис Сергея Нечаева: «Нравственно все, что способствует торжеству революции. Безнравственно и преступно все, что мешает ему…» На историческую арену вышли предугаданные великим Достоевским бесы…

Описывать революцию – не моя задача. Я могу лишь привести отрывок из старого-престарого сочинения Гая Саллюстия Криспы «Заговор Катилины». В нем говорится следующее:

«…в любом государстве неимущие завидуют добрым гражданам и превозносят дурных, ненавидят прежнее, мечтают о новом, из недовольства своим положением стремятся переменить все, пропитание находят без забот – в бунте, в мятеже, ибо нищета – легкое достояние, ей нечего терять…»

Россия в канун революции была и богатой, и нищей.

Кто «делал» революции? Члены организованных партий, рабочие, солдаты, матросы и беднейшие слои крестьян – это известно из учебников. Все правильно. Ну а какой вклад в победу революции внесли представители нерусских национальностей или русские люди, но с примесью какой-то чужеземной крови?

Художник Илья Глазунов как-то в сердцах сказал: «Революцию делали русские дураки, и евреи, и латыши, и китайцы…» (МК, 1998, 23 авг.).

Одна из последних картин Глазунова «Разгром Храма в Пасхальную ночь» и версия художника по поводу погромщиков: подонки больших городов Европы и Америки делали русскую революцию. Возглавлял этот сброд комиссар, чем-то напоминающий Дзержинского, Свердлова и Троцкого.

И все же самый главный – это В. И. Ленин, в оценке которого русский народ никак не может достичь согласия: одни почитают его Мессией и Богом, Чудотворцем и Отцом, другие – главным разрушителем России, безжалостным терминатором и людоедом.

Да, надо признать ум Владимира Ильича. Но, увы, этот ум был направлен не на возрождение России, а в основном на ее разрушение. Злой гений России.

Ну а кто он был по национальности? В анкетах Ленин писал: русский, великоросс. Однако в его жилах клокотал беспокойный коктейль из шведско-калмыцко-еврейско-немецко-русской крови.

Гавриил Попов признавался: «Обозревая этот богатейший букет предков – славянской, еврейской, германской, монгольской и, возможно, угро-финской и тюркской крови, – невольно начинаешь думать, что Ленин был поистине уникальным евразийцем…»

Далее Попов выявляет, что отрицательные черты свои вождь позаимствовал от прадедушки Моисея Бланка, жуткого сутяги. А по линии талантов все шло по немецкой ветви. Среди родственников Ильича в Германии были и генерал-фельдмаршал Модель, и командующий танковыми частями Мантейфель, хорошо известные по Второй мировой войне…

«Я далек от мысли, – пишет Гавриил Попов, – что судьбу человека предопределяют только гены его предков. Чисто умозрительно я отвел бы на генетическое наследство не более 25 % судьбы. Еще 10 % – на космические характеристики момента рождения (на расположение звезд и планет и по китайскому – годы, и по европейскому – месяцы – гороскопу). Процентов 15 зависит от воспитания. А на 50 % человек зависит сам от себя» («Известия», 1998, 18 апреля).

Да, Ленин сделал себя сам. Он даже вместо своей фамилии – Ульянов – взял псевдоним: Ленин. Удивительна тяга революционеров к псевдонимам. Что это? Подсознательное стремление скрыть собственное «я», надеть чужую маску?.. И поэтому Ульянов стал Лениным, Бронштейн – Троцким, Джугашвили – Сталиным, Гольдштейн – Володарским, Губельман – Ярославским, Нахамкис – Стекловым, Кац – Комковым, Залкинд – Землячкой, Бриллиант – Сокольниковым, Скрябин – Молотовым, Костриков – Кировым и т. д. Феодосий Кривобоков сменил и имя и фамилию и стал Владимиром Невским. Один из первых историков большевистской партии, Невский был осужден и расстрелян в 1937 году.

По поводу псевдонимов Никита Богословский как-то пошутил, что ленинизм – сталинизм – троцкизм легче выговорить, чем ульянизм-джугашвилизм и бронштейнизм.

В подготовке революции, ее победе и в дальнейшем становлении советской власти активно участвовали представители различных национальностей: русские Калинин, Молотов, Рыков, Крыленко, грузины Церетели, Сталин, Енукидзе, Орджоникидзе, поляки Дзержинский, Косиор, Уншлихт, украинцы Петровский, Крестинский и Чубарь, финны Куусинен и Штокман, латыши Вацетис, Рудзутак и Эйхе, армяне Камо (Тер-Петросян), Прошьян и Микоян… Этот список длинный-предлинный.

В увесистом томе «Деятели СССР и революционного движения России» (1989) целый интернационал имен.

Еврей Осип Аптекман, который пошел в революцию, начитавшись «Истории иудейских войн» Иосифа Флавия.

Михаил Ашенбреннер. Его дед был немцем, розенкрейцером.

Николай Бух по отцу норвежец. Владимир Дебогорий-Мокриевич – украинец. Анна Прибылова-Корба – один дед немец, другой поляк. Степан Феохари, дед которого – выходец из Греции. Предки знаменитой Веры Фигнер – из Лифляндии. Не менее прославленный советский историк Глеб Кржижановский (ах, ГОЭЛРО, ах, ГОЭЛРО!) по отцу – поляк, по матери – немец.

Отдельная песня – латышские стрелки. Красные латыши не раз спасали советскую власть. Успешно подавили левоэсеровский мятеж 1918 года, в 1919 году остановили поход Деникина на Москву. Ленин высоко ценил своих телохранителей-латышей. На латышских стрелков опиралась ВЧК, формируя отряды особого назначения для борьбы с мятежниками. Много раз спасая советскую власть, латышские стрелки в конце концов были ею и раздавлены. Революция обожает пожирать своих любимых детей!.. В 1937 году 70 тысяч доблестных латышей были уничтожены, в том числе начальник ВВС СССР Я. Алкснис, председатель Центрального совета Осоавиахима Р. Эйдеман, начальник бронетанкового управления Г. Бокий, начальник разведуправления Штаба РККА Я. Берзинь и т. д.

Ну и, конечно, евреи. У них были особые причины бросаться в пучину революционной борьбы. Премьер-министр Витте отмечал, что «еврейский погром в Кишиневе (апрель 1903 года. – Ю. Б.) свел евреев с ума и толкнул их окончательно в революцию. Ужасная, но еще более идиотская политика!..»

«Ни одна национальность не дала России такого процента революционеров, как еврейская», – делал вывод граф Витте.

Приводить фамилии, помимо Льва Троцкого? Лев Каменев (он же Розенфельд). На I съезде Советов заявил, что надо держать курс на мировую революцию, необходимо «разбудить эту дремлющую силу пролетарской революции на Западе». Григорий Зиновьев (Евсей-Герш Аронович Радомысльский). Он пламенно заявлял, что «революционная социал-демократическая Россия всегда мыслила победоносную русскую революцию как пролог, как введение к социалистической революции на Западе…» («Правда», 1917, 8 апреля). Ну а дальше Коминтерн, в котором Зиновьев играл первую скрипку, и огромные деньги, брошенные на подготовку революций в Европе. Но, слава богу, вся эта опаснейшая затея с мировой революцией с треском провалилась.

Еще имена? Осип Коган, Михаил Гендельман, Арон Вайнштейн, Абрам Гоц, Иосиф Блейхман, Рафаил Абрамович… Кто их помнит? Тогда – железный сталинский нарком Лазарь Каганович.

Тема «Евреи и революция» до сих пор не дает покоя нашим патриотам последнего разлива. Накануне III съезда КПРФ Наталья Морозова обратилась ко всем вождям коммунистических фракций, и в частности к Виктору Анпилову, лидеру «Трудовой России»: «Я все жду, когда же вы, Виктор Иванович, стукнете кулаком по трибуне и скажете: „Все! Баста! Ни слова больше о жидах!“ Запомните: Маркс и Эйнштейн были евреями! А сколько евреев составляют гордость нашего искусства, науки: Давид Ойстрах, Эмиль Гилельс, Михаил Ботвинник, Фаина Раневская, Аркадий Райкин… Каждый народ, каждая нация, большая или малая, имеет своих гениев и своих дураков, своих праведников и своих подлецов. Что ж вы, стоящие под красным знаменем, подпеваете Гитлеру! Или забыли, как он сжег в газовых печах сотни тысяч евреев?..» («Правда», 1995, 21 января).

Что добавить? И у большого народа есть свои мерзавцы и негодяи, раздувающие пламя национальной вражды и готовые ради ненависти к инородцам погубить Россию.

Трудное это дело – вычислять, кто есть кто по национальным корням. А кто были Луначарский, Бонч-Бруевич, Цюрупа?.. Читая воспоминания Серебряковой, я натолкнулся на фамилию Бош. Евгения Бош, из обрусевших немцев, вместе со своей сестрой Еленой Розмирович – образованные, холеные, красивые дамы, бросились в очистительный, как им казалось, огонь революции. В 1919 году Евгения Бош руководила ЧК Украины. А что такое – ЧК? Массовые расстрелы…

А каковы корни целой плеяды красных полководцев? Тухачевский, Уборевич, Гамарник, Якир, Блюхер, Муклевич, Корк, Смушкевич, Штейн, Путна… Все они сыграли роль мавров: одержали победы в Гражданской войне и сложили головы в репрессиях 30-х годов.

Были и другие. Михаил Фрунзе – его отец обрусевший румын, мать из воронежских крестьянок. Василий Чапаев – уроженец чувашской глубинки, мордвин. Григорий Котовский – его дед из старинной аристократической польской фамилии. Олеко (Томо) Дундич, о котором пели:

Покачнулся он направо,
Смерть нашла его в строю.
Красный Дундич пал со славой
За Республику свою.

А герои Великой Отечественной войны? Георгий Жуков, как утверждают некоторые историки, имеет греческие корни, ну а Константин Рокоссовский до маршальских погон был варшавским каменотесом.

На этом, пожалуй, и оборвем. Прослеживать советскую историю выходит за тематические рамки данной книги. Моя задача – исследовать, хотя бы поверхностно, национальные корни, которые посеяны и разбросаны по всей огромной территории бывшей Российской и советской империи.

Трудно не согласиться с философом Ильиным, который говорил, что Россия испытывает тяжелое «бремя пространства». На этих пространствах, от Белого и Черного морей и до Тихого океана, цвели и цветут самые экзотические цветы. И не только русские ромашки и сирени. Произрастают и всякие иностранные цветики-семицветики. Но все они составляют украшение большого российского сада. И пусть расцветают сто цветов – неплохой лозунг, когда-то провозглашенный в Китае.

В заключение первой части книги хочу вернуться к мудрому Вольтеру. Он замечательно сказал:

«Моя любовь к отечеству не заставляет меня закрывать глаза на заслуги иностранцев, напротив, чем более я люблю отечество, тем более я стремлюсь обогатить мою страну сокровищами, извлеченными не из его недр».

А в России, в ее недрах, лежит и свое, и чужое…

Часть вторая

Для человеческого ума недоступна совокупность причин явлений. Но потребность отыскивать причины вложена в душу человека.

Лев Толстой

Необходимое объяснение

Трудное это дело – определять национальность человека. В «Герое нашего времени» Лермонтова есть примечательный пассаж: «Нынче поутру зашел ко мне доктор; его имя Вернер, но он русский. Что тут удивительного? Я знал одного Иванова, который был немец».

Прошли целые века, и сколько было за это время всякого: различные войны (а стало быть, захваты и пленения людей), татаро-монгольское иго (полон, изнасилование), не говоря уже о мирных приглашениях, привлечениях иностранцев на русскую службу. Приезжали они, инородцы. Жили. Женились. Размножались. И в результате всех этих немыслимых сочетаний, браков и совместного проживания появлялись на свет какие-то странные русские, совсем не славянского вида: горбоносые, с узким разрезом татарских глаз, с тяжелыми тевтонскими подбородками, с живыми французскими манерами – галльские петушки от русских наседок…

К сожалению, нет под рукой атласа по генеалогии, да и существует ли такой? Не составляются нынче, увы, родословные, и все мы, как правило, Иваны, не помнящие родства. И поэтому никак не решить кроссворда о происхождении того или иного человека, не докопаться до его первоначальных истоков. Одни вопросы: кто он и что он? А ответов нет.

И вот пришла мне в голову идея соединить вместе хотя бы крохи и осколки добытых сведений о происхождении некоторых деятелей русской истории и культуры, кто, без всякого сомнения, оказал влияние на духовное формирование русского народа.

Начнем с литературы. И конечно, с «солнца нашей поэзии» – с Александра Сергеевича Пушкина.

Национальная святыня – Пушкин

Тебя ж, как первую любовь,
России сердце не забудет!..

Федор Тютчев

Он – и жрец и он – веселый малый,
Пророк и страстный человек,
Но в смене чувства небывалой
К одной черте направлен бег.
Москва и лик Петра победный,
Деревня, Моцарт и Жуан,
И мрачный Герман, Всадник Медный,
И наше солнце, наш туман.
Романтик, классик, старый, новый?
Он – Пушкин, и бессмертен он!
К чему же школьные оковы
Тому, кто сам себе закон?

Михаил Кузмин

Кто был по национальности кудесник русской речи? Народная молва гласит: русской крови в нем и капли одной не было, немецкая и арапская кровь была.

А я повеса вечно праздный,
Потомок негров безобразный, —

писал о себе Пушкин.

Юрий Тынянов проследил род Пушкиных от маленького абиссинца, который попал в Россию и женился на пленной шведке. Пошли дети, и 14 абиссинских и шведских сыновей все стали русскими дворянами. «Так началось русское Ганнибальство, веселое, сердитое, желчное, с шутками, озорством, гневом, свирепостью, русскими крепостными харемами, бранью, нежностью, любовью к пляскам, песням, к женщинам…»

Из того предпушкинского времени – в советское: «У моей России вывороченные негритянские губы, синие ногти и курчавые волосы – и от этой России меня отлучить нельзя… В ней, в моей России, намешаны тысячи кровей, тысячи страстей… Меня – русского поэта – „пятым пунктом“ отлучить от этой России нельзя!..» (Александр Галич. «Генеральная репетиция»).

Может быть, Пушкин потому стал Пушкиным, что его далекие предки пришли в Россию, а не жили здесь, на российских просторах, испокон веков, где, как заметил историк Сергей Соловьев, «печальная, суровая, однообразная природа не могла живительно действовать на дух человека, развивать в нем чувство красоты, стремление к украшению жизни, поднимать его выше ежедневного, будничного однообразия, приводить в праздничное состояние, столь необходимое для восстановления сил…».

Это так называемый географический фактор, влияющий на характер и темперамент человека. Французский мыслитель Шарль Луи Монтескье утверждал, что характер народов меняется в зависимости от широты, на которой они живут, и от размеров занимаемой территории.

Это уж точно. Одно дело люксембуржец, живущий на крохотном участке Европы, величиной с носовой платок. И совсем иное – русский человек. Николай Бердяев отмечал, что «в душе русского народа остался сильный природный элемент, связанный с необъятностью русской земли, с безграничностью русской равнины».

«Мы – северные люди, – писал Василий Розанов. – У нас ни пальм, ни баобабов. Сосенки, березки…»

И он же: «По обстоятельствам климата и истории у нас есть один „гражданский мотив“: служи. Не до цветочков».

Этот диагноз российской действительности Василий Розанов поставил в 1913 году.

Итак, Россия – это бесконечные равнины, однообразные леса, так и тянет к лени и запою («Тебе скучно в Петербурге, а мне в деревне…» – писал Пушкин Рылееву в конце апреля 1825 года). А откуда пришли далекие предки Пушкина? Из страны жаркой, экзотической, буйной, своенравной. И передали своим потомкам по генному коду свой бунтующий африканский темперамент; кому досталась порция поменьше, кому – побольше, а Александру Пушкину – аж с лихвой!

«Нервы его ходили всегда как на шарнирах», – давала характеристику Пушкину его родная сестра.

«Я числюсь по России», – гордо говорил поэт. Возможно, это придуманная кем-то фраза из анекдотов о Пушкине, но она точна, она выражает пушкинскую суть.

Однажды Александр I, обходя лицейские классы, спросил: «Кто здесь первый?» Пушкин ответил: «Здесь нет, Ваше Императорское Величество, первых. Все – вторые».

Пушкин в жизни был противоречив и многозначен. Он и монархист, он и тираноборец, друг декабристов и верноподданный царя. Сочувствуя карбонариям-революционерам, в то же время он был на стороне либерального государственничества, или, как бы сказали сегодня, просвещенного либерализма. Пушкин – прежде всего законопослушник (бунтарь он только в стихах). Василию Жуковскому он писал из Михайловского 7 марта 1826 года: «… Каков бы ни был мой образ мыслей политический или религиозный, я храню его про самого себя и не намерен безумно противоречить общепринятому порядку и необходимости».

Хотя поэту многое не нравилось и со многим он не мог мириться. «Душа моя, меня тошнит с досады – на что ни взгляну, все такая гадость, такая подлость, такая глупость – долго ли этому быть?..» (из письма к Льву Пушкину, Одесса, январь 1824 г.).

Еще раньше князю Вяземскому, Кишинев, конец 1822 года: «Я барахтаюсь в грязи молдавской; черт знает, когда выкарабкаюсь. Ты барахтайся в грязи отечественной и думай: Отечества и грязь сладка нам и приятна.

А. П.».

И наконец, хрестоматийно известный взрыд Александра Сергеевича: «Черт догадал меня родиться в России с душой и талантом! Весело, нечего сказать».

Помимо множества проблем, поэта угнетало его материальное положение: «Словом, мне нужны деньги, или удавиться…» (Льву Пушкину, 28 июля 1825 г.). «Деньги, деньги: вот главное…» (П. Плетневу, 13 января 1830 г.).

Литература не приносила дохода: «Что мой „Руслан“? Не продается?..», «„Цыгане“ мои не продаются вовсе» и т. д. А Николай I при встрече с поэтом говорил ему: «…Служи родине мыслью, словом и пером. Пиши для современников и для потомства. Пиши со всей полнотой вдохновения и с совершенной свободой, ибо цензором твоим буду я!»

О загадке Пушкина как великого национального поэта говорит Фазиль Искандер: «Тяжелая глыба империи – и легкий, подвижный Пушкин. Тупость огромного бюрократического аппарата – и ненатужная мудрость Пушкина. Бедность умственной жизни – и пушкинский гейзер оригинальной мысли. Народ все почесывается да почесывается – а Пушкин действует, действует. Холодный пасмурный климат – а у Пушкина очаровательная средиземноморская теплота в описании зимы…»

«Я убежден, – писал Петр Чаадаев Пушкину весною 1829 года, – что Вы можете принести бесконечное благо этой бедной, сбившейся с пути России. Не измените своему предназначению, друг мой…»

Пушкин не изменил. Пушкин оказался даже более патриотом, чем Чаадаев. В неотправленном письме Чаадаеву (19 октября 1836 г.) Пушкин писал:

«…Что же касается нашей исторической ничтожности, то я решительно не могу с Вами согласиться. Войны Олега и Святослава и даже удельные усобицы – разве это не та жизнь, полная кипучего брожения и пылкой и бесцельной деятельности, которой отличается юность всех народов? Татарское нашествие – печальное и великое зрелище. Пробуждение России, развитие ее могущества, ее движение к единству (к русскому единству, разумеется), оба Ивана, величественная драма, начавшаяся в Угличе и закончившаяся в Ипатьевском монастыре, – как, неужели все это не история, а лишь бледный и полузабытый сон? А Петр Великий, который один есть целая всемирная история! А Екатерина II, которая поставила Россию на пороге Европы? А Александр, который привел Вас в Париж? И (положа руку на сердце) разве не находите Вы чего-то значительного в теперешнем положении России, чего-то такого, что поразит будущего историка? Думаете ли Вы, что он поставит нас вне Европы? Хотя лично я сердечно привязан к Государству, я далеко не восторгаюсь всем, что вижу вокруг себя; как литератора – меня раздражают, как человек с предрассудками – я оскорблен, – но клянусь честью, что ни за что на свете я не хотел бы переменить отечество или иметь другую историю, кроме истории наших предков, такой, какой нам Бог ее дал…»

Нет, Пушкин не хотел уезжать из России. Другое дело – выехать куда-то в Европу на короткое время. Побродить. Помыслить. Понаслаждаться… «Петербург душен для поэта. Я жажду краев чужих…» – писал Пушкин князю Вяземскому весною 1820 года. Эта мечта о «чужих краях» жила в Александре Сергеевиче с самой юности, с лицейских лет. Он свободно говорил по-французски, выучил английский, понимал немецкий язык. Он дышал воздухом европейского Просвещения, Байрон был ему как брат.

В пушкинское время поехать на Запад было легко, но только не Пушкину. За свое свободомыслие и прочие грехи он был, выражаясь современным языком, невыездной. Не то что в Париж, а даже и в Пекин, куда направлялась российская дипломатическая миссия, его не пустили. Запретным местом был для него и Кавказ. Ему удалось доехать только до речки Арпачай, служившей границей между Россией и Турцией. «Арпачай! наша граница… – писал Пушкин не без волнения. – Я поскакал к реке с чувством неизъяснимым. Никогда еще не видал я чужой земли. Граница имела для меня что-то таинственное; с детских лет путешествия были моею любимою мечтою… Я весело въехал в заветную реку, и добрый конь вынес меня на турецкий берег. Но этот берег был уже завоеван: я все еще находился в России».

Легко представить эту картину и печально разочарованного поэта. Россия как магический круг, за пределы которого нельзя выскользнуть. Конечно, служи Пушкин, скажем, по ведомству Бенкендорфа (что ему активно предлагали, но он все эти предложения отверг), то поэт не только увидел бы берег турецкий, но и бродил бы по набережным Сены и Темзы. Но… Как с горечью написал Василий Жуковский после смерти поэта всесильному Александру Христофоровичу Бенкендорфу о тяжелой участи Пушкина: «Ему нельзя было тронуться с места свободно, он лишен был наслаждения видеть Европу».

Интересное определение нашел Пушкину писатель Амфитеатров – «святогрешный!». Святой и грешник одновременно, ибо «в народном представлении без греха живет только Господь Бог на небесах».

«Пушкин, – писал Амфитеатров, – тип русского святогрешного праведника: огромная широкая душа, смолоду бесстрашно открытая опыту всякой страстной земной греховности; а чем взрослее, чем зрелее, тем, шаг за шагом, ближе к просветленной жизни лучами самопознания, через моральную и религиозную поверку своего бытия. Поэт, написавший „Воспоминание“ („Когда для смертного умолкнет шумный день“), уж не грешник, а сегодня покаянен, завтра – почти готовый беглец от мирской суеты и, может быть, уже искатель заоблачной кельи, в соседстве Бога, на царственном шатре Казбека…»

Но до кельи Пушкин не дошел. На пути к ней вышла дуэль… Убитый во цвете творческих сил, Пушкин породил лавину легенд и мифов. Все бросились вспоминать и писать СВОЕГО Пушкина.

До, во время и после

Среди архивных бумаг Владислава Ходасевича есть множество высказываний о Пушкине. Вот одно из них: «„Русская литература началась с Пушкина“. Вздор. Она им кончилась. От былин и песен до Тредияковского, Ломоносова – этап. От Ломоносова до Державина – другой. От Державина до Пушкина – третий. Уже „плеяда“ ему сотрудничала – небольно. После него – одно вращение вокруг „солнца“ все по тому же кругу. Ни у одного из последующих нет ничего, что, хотя бы в зародыше, не было уже в Пушкине…»

Не будем спорить с Ходасевичем, а воспользуемся цитатой, чтобы приглядеться к литературным фигурам до Пушкина, ну а затем перейти к современникам Александра Сергеевича.

Василий Тредиаковский. Родился в Астрахани в семье священника. Православного ли?.. Ответа не знаю, известно лишь то, что учился юный Тредиаковский в школе католических монахов-капуцинов. Так что, наверное, о стопроцентной русской крови говорить не приходится. Но разве это важно? Важно то, что Тредиаковский внес большой вклад в развитие русской литературы, достаточно вспомнить один из его ранних трактатов «Новый и краткий способ к сложению российских стихов» (1735). А его «Разговор об ортографии» – первый в русской науке опыт изучения фонетического строя русской речи!

Поэтом нулевого цикла
Я б Тредиаковского назвал.

Еще строенье не возникло —
Ни комнат, ни парадных зал.

Еще здесь не фундамент даже —
Лишь яма, зыбкий котлован…

Когда на камень камень ляжет?
Когда осуществится план?..

Он трудится, не зная смены,
Чтоб над мирской юдолью слез

Свои торжественные стены
Дворец Поэзии вознес.

И чем черней его работа,
Чем больше он претерпит бед —

Тем выше слава ждет кого-то,
Кто не рожден еще на свет.

Так писал о Василии Тредиаковском наш современник Вадим Шефнер.

Еще один фундаменталист-строитель: Антиох Кантемир, сын молдавского господаря, писателя и ученого-энциклопедиста Дмитрия Кантемира. Антиох Кантемир – один из основателей русского классицизма и новой сатирической поэзии.

Василий Капнист, сын украинского помещика, русский поэт и драматург, прославился сатирической комедией «Ябеда» (1793) о суде и судейских, запрещенной цензурой. Капнист оказал влияние на Грибоедова.

Далее. Денис Фонвизин, драматург, автор бессмертного «Недоросля» и такого типично русского персонажа, как Митрофанушка. «Все в этой комедии кажется чудовищной карикатурой на все русское, – отмечал Гоголь в „Выбранных местах…“. – А между тем нет ничего в ней карикатурного: все взято живьем с природы…»

Ну а сам-то он кто, Фонвизин? Свой род ведет с рыцаря-меченосца Фон-Визина, который при Иване Грозном в Ливонскую войну был пленен и затем сражался уже на стороне русских… Вот вам еще одно биографическое коленце!.. И все же, несмотря на немецкую частицу «фон», как писал Пушкин в письме к брату, «он русский, из нерусских русский».

Попутно вспомним еще об одном «нерусском русском» – о немце Якобе Штелине (родился 9 мая 1709 года). Именно Штелин был первым историком русского государства.

Идем, как говорится, дальше. Кто благословил Пушкина? Кто открыл дорогу в русской поэзии живому «подлому» языку? Гаврила Державин. Он любил подчеркивать, что происходит от татарского мурзы Багримы. Пушкин критиковал Державина и писал, что «его гений думал по-татарски, а русской грамоты не знал за недосугом». Но это писал зрелый Пушкин, а вначале и он преклонял голову перед музой Державина.

Гром победы, раздавайся!
Веселися, храбрый росс!

Это не могло не нравиться. В крови Державина явственно виден отблеск старых русско-татарских сеч и битв, да и характер у поэта был воинственный. Не без отваги Державин заявлял, что необходимо писателю «истину с улыбкой говорить…». И кому? Царям! На такое заявление нужна действительно солдатская доблесть, ибо сказал – и пал в бою. Хотя, конечно, «владыки света – люди те же».

Заглянем в родословную другого большого русского поэта XIX века Василия Жуковского. От кого произошла «небесная душа», как звал Жуковского Пушкин? Отец Жуковского – русский богатый помещик Афанасий Бунин, мать – пленная турчанка Сальха, взятая в полон русскими при штурме Бендер в 1770 году. Турчанку привезли в Россию и подарили (а что церемониться?!) помещику Бунину, ее крестили и нарекли Елизаветой Турчаниновой. Она жила в доме в качестве няньки при младших детях Бунина, а когда родила сына, то помещик распорядился, чтобы его усыновил Андрей Жуковский, живший на хлебах у Буниных. Когда Василий Жуковский подрос, то стоило немало сил причислить его к дворянскому званию. Первый учитель будущего русского поэта был немец-гувернер Яким Иванович, как его звали в доме.

Происхождение, национальные корни – все это, по всей вероятности, сыграло определенную роль в становлении характера Василия Жуковского, не отсюда ли минорные ноты в его творчестве?

Смотри… очарованья нет;
Звезда надежды угасает…
Увы! кто скажет: жизнь иль цвет
Быстрее в мире ичезает?

И вообще, «мне рок судил брести неведомой стезей».

Жуковский пел про «Лаллу Рук», про «Освальда», но вместе с тем и живописал простые бытовые картинки:

Раз в крещенский вечерок
 Девушки гадали:
За ворота башмачок,
 Сняв с ноги, бросали…

Старше Пушкина были Карамзин, Гнедич, Греч, Булгарин, Вяземский…

Свои истоки Николай Карамзин находил у татарского мурзы Карамурзы. Как там у Блока?

Дико глядится лицо онемелое,
Очи татарские мечут огни…

Эти огни частенько зажигали русскую литературу и историю. Как историк и летописец, Карамзин создал «Историю государства Российского», за которую у современников заслужил прозвище Наш Тацит. Написанные Карамзиным «Страницы об ужасах Иоанновых» потрясали современиков. Сам Карамзин печально глядел на современный ему мир. «Наше время заставляет более мыслить, нежели веселиться», – отмечал он. И еще говорил: «Век конституций напоминает век Тамерланов: везде солдаты в ружье».

Карамзин не только историк, но и поэт, глава сентиментализма, сделавший открытие, что «и крестьянки любить умеют». Карамзин понимал искусство как средство перевоспитания «злых сердец». Наивный человек! Но он был именно таким. А главное, Карамзин много сделал для сближения русской и европейской культур.

Николай Гнедич – русский поэт и переводчик, несомненно, украинских корней, он даже родился в Полтаве. Двадцать два года своей жизни отдал Гнедич переводу «Илиады», перевел так, что Пушкин воскликнул: «Русская „Илиада“ перед нами!» Был одним из первых в России, кто переводил Шекспира, в частности трагедию «Леар» («Король Лир»). Обращаясь к Пушкину, Гнедич писал:

Пой, как поешь ты, родной соловей!
Байрона гений, иль Гёте, Шекспира —
Гений их неба, их нравов, их стран, —
Ты же, постигнувший таинство русского духа и мира,
Пой нам по-своему, русский Баян!

Николай Греч, в отличие от Гнедича, был более «иностранным» человеком – сын онемечившегося чеха, протестанта. Греч завоевал популярность у читающей публики, будучи редактором знаменитого журнала «Сын отечества» и соредактором Булгарина по газете «Северная пчела». Пушкин относился отрицательно и к Гречу, и к Булгарину, считая их «грачами-разбойниками».

Фаддей Булгарин – литературный и политический противник Пушкина. Поляк по происхождению. Или, как говорили тогда, «поляк на русской службе». Булгарин сражался против русских в рядах польского легиона. Но потом сменил ориентацию и стал верноподданнически служить русскому двору, причем служил истово, донося на неблагонадежных Третьему отделению. В одном из писем на имя Леонтия Дубельта Булгарин утверждал (и верил?), что «Третье отделение Собственной Его Императорского Величества канцелярии всегда было сосредоточием и источником правды, благородства и защиты угнетенных».

Ни больше ни меньше!.. Охранительный порыв Булгарина позволяет его считать родоначальником стукачества в России. И сразу вспоминаются строчки Александра Межирова:

Кураторы мои…
Полуночные звонки,
расспросы про житье-бытье,
Мои родные стукачи России,
Мои осведомители ее.

Но не надо забывать, что Булгарин был еще и литератором. Его роман «Иван Выжигин» – своего рода вызов «Евгению Онегину». России, по мнению Булгарина, нужны были не рефлектирующие и скучающие Онегины, а экономисты, свежие головы и руки, которые постоянно находятся в действии, в изыскании способов для процветания России. То есть Фаддей Булгарин мыслил прагматически. Но этот прагматизм, как считал в советские времена критик Игорь Золотусский, стал началом литературы обслуживания, бросил перчатку высокой духовности в лице Пушкина. Любопытно, продолжает ли так считать Золотусский ныне, или он изменил свое мнение? Высокая духовность и неумение действовать прагматически, вкупе с национальными пороками (лень, воровство, пьянство и т. д.), и привели Россию к жесточайшему кризису. Но, чур-чур, уйдем от этой опасной темы. Наша тема более узкая.

Один из друзей Пушкина – князь Петр Вяземский (он на 7 лет старше поэта). Тоже поэт, «с полным преобладанием ума над эмоцией», как заметил Вересаев. Более холодная кровь? Возможно, ибо прадед Андрей Федорович вступил в брак с пленной шведкой. Стало быть, по линии прабабки Петр Вяземский швед? Отец поэта, Андрей Иванович, много путешествовал и во время одного из путешествий познакомился с ирландкой по фамилии Квин (урожденная О'Рейли), страстно в нее влюбился, увез от мужа в Россию и, добившись для нее развода, решил венчаться. Его родители были, конечно, против подобного экзотического брака, но Андрей Иванович настоял на своем и в 1786 году женился на Евгении Ивановне О'Рейли. Через 6 лет родился сын Петр.

Современник Вигель писал о Петре Вяземском: «…с женщинами был он жив и любезен, как француз прежнего времени; с мужчинами холоден, как англичанин; в кругу друзей был он русский гуляка». И большой похабник, добавляет Вересаев.

Итак, русско-ирландский поэт с примесью шведской крови был все же истинно русским человеком и литератором. В стихотворении «Русский бог» он писал:

Бог голодных, бог холодных,
Нищих вдоль и поперек,
Бог имений недоходных,
Вот он, вот он, русский бог…

И в конце:

Бог бродяжек иноземцев,
К нам зашедших за порог,
Бог в особенности немцев,
Вот он, вот он, русский бог.

О, эти немцы! Одним из ближайших друзей Пушкина (к тому же они вместе учились в лицее, где, кстати, тоже было много иностранных преподавателей – де Бадри, Гауэншильд, Пешель, де Фергюсон и т. д.) был Вильгельм Кюхельбекер, обрусевший немец. Его отец – Карл Кюхельбекер, настоящий немец, учился в Лейпцигском университете одновременно с самим Гёте. Его сын Виля, или Кюхля, был нескладным и смешным, и товарищи-лицеисты вечно над ним издевались. Помните знаменитое пушкинское «и кюхельбекерно, и тошно»? Но это был честнейший и умнейший человек, горевший мечтами о добре и красоте. Бедный Кюхля, как и другие полуиностранцы, инстинктивно стремился растворить чужеземную кровь в русской, чтобы еще более ассимилироваться, русифицировать своих детей, и с этой целью он женился на исконно русской женщине Дросиде Артемовой. Естественно, брак получился неудачным.

Рядом с Кюхельбекером стоит еще один «русский» поэт и друг Пушкина Антон Дельвиг. Свое происхождение Дельвиг вел от старинного, но обедневшего рода прибалтийских баронов. В лицейские годы прославился своей леностью.

Дай руку, Дельвиг! Что ты спишь?
Проснись, ленивец сонный! —

обращался к нему Пушкин.

Дельвиг любил сочинять элегии и идиллии. Писал он и русские песни. И это знаменитое:

Соловей мой, соловей,
Голосистый соловей!..

А его «Русская песня»: «Пела, пела пташечка…»? Умел прибалтийский барон Антон Дельвиг постигнуть русскую душу. Кстати говоря, Прибалтика – родина не одного русского деятеля. Сыном прибалтийского барона Остен-Сакена был Александр Востоков, работы которого являются классическими трудами по русской филологии.

Продолжим про пушкинскую эпоху. Кто стоял рядом с Пушкиным, помимо уже перечисленных? На год моложе были Баратынский и Вельтман.

О Евгении Баратынском Пушкин сказал: «Он у нас оригинален – ибо мыслит». И прозвал его Гамлетом-Баратынским. Род Боратынских (затем «о» перешло в «а») происходил из польского города Боратынь. Древний дворянский польский род. Но это не все. В жилах поэта текла итальянская кровь. Может быть, и финал жизни закономерен: смерть в Неаполе, а не в Петербурге или Москве? Врач-итальянец констатировал смерть «синьора поэта» в 44 года.

Немногим избранным понятен
Язык поэтов и богов, —

утверждал Баратынский.

Александр Вельтман – писатель. Белинский отмечал, что талант Вельтмана самобытен и оригинален в высшей степени. А советский критик Переверзев считал Вельтмана предтечей Достоевского. Роман Вельтмана «Странник» – это калейдоскопическая игра ума, шалость таланта… С национальными корнями писателя все ясно: наполовину швед, наполовину русский. Отец – шведский дворянин – в 1786 году принял русское подданство, а мать – русская женщина Колпачева.

Вельтман был популярен, но еще более популярным был Осип Сенковский, журналист, писатель; писал под псевдонимами Барон Брамбеус, Тютюнджю-оглу и другими. Сенковский был полиглотом. Знал все европейские языки, а еще татарский, монгольский, китайский. Кроме лингвистики, увлекался историей, археологией, этнографией, философией, естествознанием, астрономией, медициной, политической экономией. Никитенко его характеризовал так: «Сенковский весьма замечательный человек. Немного людей, одаренных умом столь метким и острым. Но характер портит все, что есть замечательного в его уме. Нельзя сказать, чтобы он был совсем дурной человек, но он точно рожден для того, чтобы на всё и на всех нападать, – и это не с целью причинить зло, а просто чтобы, так сказать, выполнить предназначение своего ума, чтобы удовлетворить непреодолимому какому-то влечению…»

Короче, многие не любили Сенковского, но нас интересует другое: вклад Осипа Сенковского, поляка по происхождению, в русскую литературу. Сенковский старался приблизить литературный язык к разговорному, вел беспощадную борьбу с устарелыми языковыми формами – «сей», «оный», «упомянутый», «таковой», «младой», «глас» и т. п. После едких насмешек Сенковского, замечает Вересаев в книге «Спутники Пушкина», слова эти совершенно исчезли из журнального обихода.

Если уж мы заговорили о русском языке, то тут бесспорнейшим гигантом является Владимир Даль, «наш Магеллан, переплывший русский язык от А до Я» (выражение Андрея Битова). Даль потратил 35 лет своей жизни на составление словаря и совершил тем самым подвиг во имя русского народа. Сколько замечательных перлов, в которых выразился национальный характер русского народа, он собрал! Вот только некоторые.

«Русский Бог – авось, небось да как-нибудь». «Авось – вся надежда наша». «Наше авось – не с дуба сорвалось». «Иванов, что грибов поганых». «Русский народ – русый народ», «Мордва русеет» и т. д., и т. п. «Толковый словарь» Даля включил в себя около 200 тысяч слов. В нем собрано более 30 тысяч пословиц и поговорок, все эти «Авось да небось – так на Руси повелось».

Владимир Даль писал: «Смышленостью и находчивостью неоспоримо может похвастаться народ наш… он крайне понятлив и переимчив, если дело дойдет до промышленной и ремесленной части; но здесь четыре сваи, на которых стоит русский человек – авось, небось, ничего и как-нибудь…»

А кем был сам собиратель и певец русского языка? Владимир Даль родился в местности Лугань (ныне Луганск) в семье датского врача, впрочем, он был не только врач, но и талантливый лингвист. Екатерина II пригласила датчанина Иоганна Даля в Санкт-Петербург на должность библиотекаря. Приняв русское гражданство в 1799 году, он стал именоваться Иваном. Его жена, а стало быть мать Даля, была немкой по отцу и француженкой по матери. И вот у них 10 (22) ноября 1801 года родился сын Владимир, Владимир Иванович, в жилах которого текла немецко-французско-датская кровь. Не разбираясь в тонкостях происхождения, недруги ругали Даля просто «немцем». Так было понятнее, немец – значит, не наш, инородец. На что Владимир Даль спокойно отвечал:

«Ни прозвание, ни вероисповедание, ни сама кровь предков не делает человека принадлежностью той или другой народности. Дух, душа человека – вот где надо искать принадлежность его к тому или другому народу. Чем же можно определить принадлежность духа? Конечно, проявлением духа – мыслью. Кто на каком языке думает, тот к тому народу и принадлежит. Я думаю по-русски».

Даль – очень уважаемый человек, но мне кажется, тут следует кое-что уточнить. Да, язык формирует национальную культуру человека. Но думать и говорить по-русски – еще не значит быть русским. На характер и темперамент человека существенное влияние оказывают гены близких и дальних предков. Они привносят в кровь определенную окраску, оставляют оригинальные тропы в «энциклопедии наследственности» каждого человека. Кто знает, как завихривается двойная спираль ДНК, то бишь дезоксирибонуклеиновая кислота, носитель наследственной информации? Только специалисты-генетики могут определить влияние чужеземных кровей на формирование личности.

Не проявились ли в самом Владимире Дале при собирании и составлении его «Толкового словаря» типично датские и отчасти немецкие черты, такие как целеустремленность, деловитость и аккуратность?..

Вот что, к примеру, говорила Софья Ковалевская, ученый, писатель, общественный деятель, профессор Стокгольмского университета: «Я получила в наследство страсть к науке от предка, венгерского короля Матвея Корвина; любовь к математике, музыке и поэзии от деда матери с отцовской стороны, астронома Шуберта; личную свободу от Польши; от цыганки прабабки – любовь к бродяжничеству и неумение подчиняться принятым обычаям; остальное от России».

Зададим вопрос: «остальное» – это много или мало?..

Иностранное влияние может сказываться не только через кровь, через передачу генетической информации, но и посредством воспитания. Батюшков, например, получил воспитание во французском пансионе в Петербурге. Иностранные гувернеры воспитывали в детстве Грибоедова. Французский гувернер учил Веневитинова. В иезуитском пансионе проходил воспитание и закалку князь Вяземский, а Полежаев – в пансионе швейцарца Визара в Москве…

И как все это отразилось на творчестве перечисленных русских поэтов (а этот список можно продолжить)? Какие внесло черточки, нотки, детальки, осколки от иностранных манер, привычек, вкусов и, главное, идей? Кто ответит?..

Непроницаемым туманом
Покрыта истина для нас, —

говаривал Карамзин. Увы, это так.

Три классика: Лермонтов, Гоголь, Тургенев

«Пушкин – дневное, Лермонтов – ночное светило русской поэзии» – так определил Дмитрий Мережковский. С Пушкиным мы разобрались. А каким далеким иноземным предкам обязана Россия появлению на поэтическом небосводе «ночного светила»?

Лермонтовы – выходцы из Шотландии. Основатель рода Лермонтовых в России Георг (Юрий) Лермонт Балькоми был «солдатом удачи», то есть военным наемником, и участвовал в Польско-русской войне, а в 1613 году перешел на сторону русских и стал служить России. 9 марта 1621 года русский царь Михаил Романов (основатель династии Романовых) пожаловал Георгу Лермонту (записанному вначале как Лермант) титул дворянства и земли в Чухломской посаде Галицкого уезда Заболоцкой волости, что под Костромой. Так образовался в костромских краях род Лермонтовых, естественно обрусевших и принявших православие. Лермонтовы пересеклись с различными костромскими родами – Перелишиных, Пушкиных, Елецких, Катениных, Волконских, Оболенских, фон Дервиз, Шиповых, Карцевых, Трубецких, фон дер Лауниц, Рузских и т. д.

Все пересеклось и перемешалось. Александр Пушкин был десятиюродным дядей Михаила Лермонтова, а бабушка Лермонтова, урожденная Столыпина, связывала родственными узами поэта и государственного деятеля.

Материнская ветвь Михаила Юрьевича – род Арсеньевых, берущих начало от золотоордынского князя Аслана Мурзы Челебея, который принял православную веру и получил имя Прокопий. Так что и тут национальный коктейль.

В настоящее время насчитывается около 200 представителей рода Лермонтовых, как в России, так и за рубежом. Отделения ассоциации лермонтовских родственников зарегистрированы в Нью-Джерси, Париже, Рио-де-Жанейро, Женеве… Когда-то Михаил Юрьевич жаловался:

И скучно и грустно, и некому руку подать
В минуту душевной невзгоды…

Мне кажется, многочисленные его потомки на одиночество не жалуются: есть кому подать руку и есть где встретиться на планете. Хотя, конечно, кто знает, может быть, и далеким потомкам бывает иногда невмоготу:

И жизнь, как посмотришь с холодным
вниманьем вокруг, —
Такая пустая и глупая шутка…

Что касается самого Михаила Юрьевича, то он мечтал о далекой утраченной родине предков:

На запад, на запад помчался бы я,
Где цветут моих предков поля…

Мотивы свободы и воли, одиночества и странничества пронизывают творчество Лермонтова. Он сам подобно своему демону есть «дух изгнанья». Поэт называл себя странником, «но только с русскою душой». Не случайно и его своеобразное отношение к России:

Люблю отчизну я, но странною любовью!..

«Странною» потому, что отчизна – место, трудное для нормального обитания, где самодержавие душит свободное развитие народа, а у трона жадной толпой стоят «свободы, гения и славы палачи», именно они заправляют всем сущим, эти «наперсники разврата». Они надругались над историей и промотали богатство страны, и поэт пылает пламенным гневом против несостоявшихся отцов. Как сын, он возмущен доставшимся ему наследством, отсюда эта горькая лермонтовская тема: отец и сын.

Другое дело – русская природа, ее картины и ее печаль:

Но я люблю – за что, не знаю сам —
Ее степей холодное молчанье,
Ее лесов безбрежных колыханье,
Разливы рек ее, подобные морям;
Проселочным путем люблю скакать в телеге
И, взором медленным пронзая ночи тень,
Встречать по сторонам, вздыхая о ночлеге,
Дрожащие огни печальных деревень.

Эти строки написаны в 1841 году. Прошло более чем полтора столетия, а русские деревни по-прежнему печальны и заброшенны, лишь иногда по великим революционным праздникам, к которым ныне приравнивается выдача заработной платы и пенсий, можно увидеть «пляску с топаньем и свистом под говор пьяных мужичков».

Пьяные мужички – это вроде забавы, национальная экзотика. А вот верхние, высшие слои русского общества не дают никакой надежды на цивилизованное устройство жизни, не позволяют дышать горним воздухом свободы, скрываться от «всевидящего глаза» и от «всеслышащих ушей» власти. Или, как мы говорим сегодня, властных структур. А раз так, то:

Прощай, немытая Россия,
Страна рабов, страна господ,
И вы, мундиры голубые,
И ты, послушный им народ…

Удивительно, как эти строки не выкинули из собраний сочинений поэта в советские времена! Считалось, что эта инвектива относится лишь к николаевской, царской России, но гении обычно прозорливы и видят ход дальнейших событий через толщу времени. Голубые мундиры сменили свой цвет, их украсили красные звездочки с эмблемой карающего меча другой властной организации и… Об этом «и» вы сами знаете не хуже меня.

А теперь обратимся к Николаю Васильевичу Гоголю, другому нашему классику. Собственно говоря, он не просто Гоголь, а Гоголь-Яновский. Один из предков писателя был поляк. Да и мать до замужества носила не очень русскую фамилию: она была Косяровской и, по преданию, слыла первой красавицей на Полтавщине. Вот такие генетические арабески. Самого Гоголя в детстве звали «таинственным Карлом». Случайно ли?.. Может быть, примесь разных кровей повлияла на характер писателя и сделала его родоначальником иронического настроения в русской литературе. Позволим себе столь дерзкое домысливание.

Выстраивать парад гоголевских цитат вряд ли нужно, достаточно вспомнить один только ужас городничего из «Ревизора»: «Ничего не вижу. Вижу какие-то свиные рыла вместо лиц, а больше ничего…»

Чиновник Министерства юстиции Лебедев, впоследствии сенатор, писал: «Читал „Мертвые души“… Содержание вздор. Он пародирует современный порядок, современный класс чиновников, он не совсем прав и местами немного дерзок. Это портит вкус».

Позднее Василий Розанов утверждал, что Гоголь «погасил» в русском сознании Пушкина – это воплощение нравственного здоровья. Гоголевские «карикатуры» на русское общество нанесли вред национальному самосознанию, способствовали развитию нигилизма…

После «сада» Пушкина – «исключительный и фантастический кабинет» Гоголя. После Пушкина, пишет Розанов, «дьявол вдруг помешал палочкой дно: и со дна пошли токи мути, болотных пузырьков… Это пришел Гоголь. За Гоголем всё. Тоска. Недоумение. Злоба, много злобы…».

Вот так судил Гоголя ретивый Розанов. Несчастье России состояло не в том, что на ее земле родился Гоголь (чья метафизическая исключительность – его беда, а не России), а в том, что Россия поверила в искаженный образ как в достоверный и реальный. Гоголь смутил Россию: «Самая суть дела и суть „пришествия в Россию Гоголя“ заключалась именно в том, что Россия была или, по крайней мере, представлялась сама по себе монументальною, величественною, значительною, – Гоголь же прошелся по всем этим „монументам“, воображаемым или действительным, и смял их все, могущественно смял своими тощими ногами, так что и следа от них не осталось, а осталась одна безобразная каша…» (В. Розанов. «Среди художников»).

Подробно обо всем этом когда-то написал Виктор Ерофеев в исследовании «Розанов против Гоголя» («Вопросы литературы», 1987, № 8).

Еще немножко – и Гоголь разбудил Герцена, а Герцен… А дальше пошло и поехало! Сам Николай Васильевич Гоголь считал, что российские дела запутал «черт путаницы». Соблазнительно привести заключительную фразу из первого тома «Мертвых душ»: «Дело в том, что пришло нам спасать нашу землю; что гибнет уже земля наша не от нашествия двадцати иноплеменных языков, а от нас самих; что уже, мимо законного управления, образовалось другое правление, гораздо сильнейшее всякого законного».

А во втором томе у Гоголя сказано: «…как-то устроен русский человек, как-то не может без понукателя… так и задремлет, так и заплеснет».

Понукатель – это барин, который приедет и рассудит? Или, точнее, накажет? Да?..

Но как при Гоголе, так и после Гоголя, как при самодержавии, так и при социализме, в советские времена и постсоветские Россия – это конгломерат проблем. И непонятно, как вырваться из «ее нынешних запутанностей», как выражался Николай Васильевич.

«…Как полюбить братьев? Как полюбить людей? Душа хочет одно прекрасное, а бедные люди так несовершенны, и так в них мало прекрасного! Как же сделать это?» – вопрошал Гоголь в одном из писем. И сам же ответил: нужно возлюбить Россию.

Гоголь действительно любил Россию, но провинции русской не знал (это доказал Андрей Белый в книге «Мастерство Гоголя»). Семь часов провел в Подольске и неделю, по случаю, в Курске, и Курск его не привлек. Остальную Россию он видел из окошка кареты: по пути в Рим и обратно. Да, Гоголь любил Россию, но любил и путешествовать по Европе, а уж лечиться – и тем более. Но Швейцария и Германия казались ему «низкими, пошлыми, гадкими, серыми, холодными», а вот Италия!.. Он писал с дороги: «Не успел я въехать в Италию, уже чувствую себя лучше. Благословенный воздух ее уже дохнул…»

Через две недели по приезде Николай Васильевич отмечает: «Небо чудное, пью его воздух и забываю весь мир».

И окончательный вывод: «Этот Рим увлек и околдовал меня».

Как отмечает Павел Муратов в «Образах Италии», Гоголь открыл в русской душе новое чувство – ее родство с Римом. Писатель Борис Зайцев подтвердил: существует «вечное опьянение сердца» Италией.

А другой титан русской литературы Иван Сергеевич Тургенев обожал Францию. Но не думайте, что в связи с этим я обрушу на вашу бедную читательскую голову тяжелый груз цитат о Франции и Париже. Нет, только одну-две, не более. Лидия Нелидова в воспоминаниях о Тургеневе писала:

«Были случаи, когда, по словам его близких друзей, что-то будто бы и налаживалось.

Тургенев начинал заговаривать о том, чтобы подольше остаться в России, пожить в Спасском. Молодые и интересные женщины гостили в его деревенском доме.

Затевались общие литературные предприятия, начинались усовершенствования по усадьбе и по школе…

Но достаточно было малейшего подозрения там, в Париже, довольно было одного письма оттуда, из Les Frenes в Буживале или из Rue de Douai в Париже, – и все завязавшиеся связи мгновенно разрывались, и Тургенев бросал все и летел туда, где была Виардо».

Ах, эта сильнейшая страсть русского писателя к иноземке Полине Виардо! Но, справедливости ради, следует отметить и другую причину – политическую. Тургенев был неугоден высшим властям России.

«Приезжал флигель-адъютант Его Величества с деликатнейшим вопросом: „Его Величество интересуется знать, когда вы думаете, Иван Сергеевич, отбыть за границу».

– А на такой вопрос, – сказал Иван Сергеевич, – может быть только один ответ: „Сегодня или завтра“, – а затем собрать свои вещи и отправиться.

Тургенев уехал. (Г. Лопатин. «Воспоминания»).

Но что об этом?! Тема книги требует упоминания о национальных корнях первого русского поэта поэтической прозы. По происхождению Тургенев «был наполовину монгол, наполовину славянин, ариец, но какой русский!» – восклицал Бальмонт.

Корень рода Турген – татарский, в переводе означает: отважный. В 1440 году из Золотой Орды к великому князю Василию приехал татарский мурза Лев Турген. Он принял русское подданство, а при крещении и русское имя Иван. От него и пошла дворянская фамилия Тургеневых. С 1 мая 1848 года род Тургеневых перестает быть иностранным родом и вносится в VI часть Родословной дворянской книги, в ту часть, куда обычно вносили русские «древние благородные дворянские роды». Однако герб рода сохранил знаки татарского происхождения: золотую звезду – символ Орды, серебряную рогатую Луну, олицетворяющую магометанский закон.

Далекий потомок татарских тургаев, Иван Тургенев лучше многих других понимал русскую душу, умел проникать в самые отдаленные ее потайные уголки.

Проникал – и удивлялся безмерно: «Не учился я как следует, да и проклятая славянская распущенность берет свое. Пока мечтаешь о работе, так и паришь орлом: землю, кажется, сдвинул бы с места, – а в исполнении тотчас ослабнешь и устанешь…»

Как это верно и по нынешний день: планы грандиозные, а исполнение – никудышное. И не парит орел в вышине, а лишь кудахчет на земле, наподобие ощипанной курицы. А среди кудахтанья можно различить и гортанные крики: «Караул, братцы! Погибаем!..» А если прислушаться, то можно услышать и другое: «Во всем виноват Запад!» И далее крик-клекот про тех, кто виноват во всех российских несчастьях и несовершенствах: евреи, масоны, сионисты…

В статье «Возле «русской идеи»«(1911) Василий Розанов утверждает, что все русские писатели – Тургенев, Толстой, Достоевский, Гончаров – «возводят в перл нравственной красоты и духовного изящества слабого человека, безвольного человека, в сущности – ничтожного человека, еще страшнее и глубже – безжизненного человека, который не умеет ни бороться, ни жить, ни созидать, ни вообще что-либо делать, а вот видите ли, великолепно умирает и терпит!!! Это такая ужасная психология!.. И что страшно, она так правдива и из „натуры“, что голова кружится…»

И далее Розанов продолжает: «…через безвольных героев Тургенева… проходит один стон вековечного раба: о том, откуда бы ему взять „господина“, взять „господство“ над собою… Это еще от Новгородской Руси: „приходите вол одеть и княжити над нами“».

Жестокие слова! Но и Тургенев находит далеко не лестные слова по отношению к русскому человеку. В письме графине Ламберт он пишет в 1861 году: «История ли нас сделала такими, в самой ли нашей натуре находятся залоги всего того, что мы видим вокруг себя, – только мы действительно продолжаем сидеть на виду неба и со стремлением к нему по уши в грязи…»

И где же надежда? В чем спасение?

«Во дни сомнений, во дни тягостных раздумий о судьбах моей родины, – ты один мне поддержка и опора, о великий, могучий, правдивый, свободный русский язык! – не будь тебя – как же не впасть в отчаяние при виде всего, что совершается дома? Но нельзя верить, чтобы такой язык не был дан великому русскому народу!»

Как считает Бальмонт, Тургенев был откинут на чужбину, на Запад, «русской грубостью и русским кривопониманием». Но русский язык остался с ним…

Ненаглядные наши критики

У Тургенева, по собственному признанию, было только два истинных друга: в России – Белинский, а во Франции – Гюстав Флобер.

Итак, Белинский. Неистовый Виссарион, «отец русской интеллигенции», как считал Сергей Булгаков. Вроде бы чистых русских кровей. Отец – священник из села Белынь Пензенской губернии. Отсюда и фамилия, правда, в студенческие годы Виссарион Белинский ее «смягчил»: не Белынский, а Белинский. Мать – Мария Иванова, дочь матроса. Стало быть, классик критической мысли – русак. Не будем спорить. Только вот потомки Белинского все испортили: покинули Россию и укатили жить в Грецию. Туда отправилась вдова с дочерью Ольгой. Внуки и правнуки Белинского и теперь живут в Афинах.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.