Ариана Франклин
О чем рассказали мертвые

От автора

Создать увлекательный роман о XII веке и не допустить ни одного анахронизма – дело почти немыслимое. Дабы не путать читателя, я использую современные наименования и титулы. К примеру, Кембридж вплоть до четырнадцатого столетия, даже после основания знаменитого университета, назывался Грантбриджем. А «докторами» в описываемое время именовали исключительно преподавателей логики, а не медиков.

Однако описанная во второй главе операция отнюдь не анахронизм. Любой мужчина вспотеет от ужаса при мысли о тростнике, который использовали в качестве катетера для освобождения мочевого пузыря. Некогда же это было единственным спасением, если увеличенная простата передавливала мочеиспускательный канал. Известный профессор-уролог заверил меня, что эту процедуру проделывали с незапамятных времен – соответствующие рисунки найдены на древнеегипетских фресках.

Насколько я знаю, ни один манускрипт того времени не описывает опиум как обезболивающее средство. Церковь весьма решительно отвергала любое смягчение страданий, ибо они посланы Богом. Однако в Англии, особенно в Болотном краю, опиум производили еще на заре истории – и нетрудно предположить, что какие-то менее набожные и добросердечные лекари тайком использовали его для уменьшения боли. Точно известно, что корабельные медики применяли опиум не раздумывая.

На моей совести перемещение места действия в Кембридж и количество убитых детей. Однако почти всеми деталями истории, связанной с убийством Петра Трампингтонского, я обязана рассказам хронистов о таинственной гибели в 1144 году восьмилетнего Уильяма Норвичского, за которой последовало обвинение английских евреев в совершении ритуального убийства.

Нет никаких сведений о том, побывал ли меч королевского первенца в Святой земле, но достоверно известно, что после безвременной кончины следующего сына Генриха Второго – тоже Генриха, прозванного Молодой Король, – его меч пропутешествовал в Иерусалим на спине королевского конюшего Уильяма. Мальчик, таким образом, стал крестоносцем посмертно.

Право иметь свои кладбища повсеместно было пожаловано английским евреям действительно именно при Генрихе Втором, а именно в 1177 году.

Есть ли подземные шахты в холме Вандлбери – не знаю, не имела возможности проверить. Впрочем, это не слишком большая натяжка: в каменном веке в тех краях было вырыто много шахт в поисках кремня для ножей и топоров. Древние штольни находят по сей день, однако редко и случайно.

Ради занимательности я перекинула из-под Норфолка в графство Кембриджшир знаменитые тредфордские катакомбы – сеть из более чем четырехсот подземных туннелей. Эта древняя каменоломня была обнаружена только в XIX веке – благодаря многочисленным проседаниям почвы, которые поначалу объясняли древними захоронениями. Сейчас тредфордские катакомбы открыты для всех желающих. В один из туннелей ведет вертикальная шахта с тридцатифутовой веревочной лестницей.

Ну и последнее: епископатов в XII веке было меньше, чем теперь, зато они были огромны. Поэтому Кембридж, к примеру, был подчинен одно время епископу Дорчестерскому. А святой Альбан – чистейшая выдумка.

Пролог

Ну вот и они. Стоя у подножия холма, мы слышали позвякивание сбруи и видели, как в ясное весеннее небо поднимались клубы пыли.

Пилигримы возвращались из паломничества в Кентербери. Шляпы и плащи украшали образки с ликами преподобного мученика, святого Фомы. Должно быть, кентерберийские монахи на них неплохо заработали.

Кавалькада ярко выделялась в потоке крестьянских телег, запряженных измученными быками. Паломники были упитанны и шумно вели себя – сразу заметно действие благодати, обретенной ими в результате посещения святого места.

Но один из этой компании – убийца детей. А милосердие Господа на детоубийц не распространяется.

Во главе процессии на большой чалой кобыле ехала крупная женщина. К ее мантилье был пришпилен серебряный образок. Мы знали, что это настоятельница женского монастыря Святой Радегунды, расположенного в Кембридже. Она громко о чем-то говорила. Матушку сопровождала молчаливая монахиня на верховой лошади, которая смогла позволить себе только оловянное изображение Фомы Бекета.

Между ними на послушном боевом коне скакал рослый рыцарь. На надетом поверх кольчуги плаще был изображен крест – знак того, что воин побывал в Святой земле. Рыцарь тоже прикупил себе образок и в настоящий момент комментировал словоизлияния приорессы. Та его не слышала, но у молодой монахини замечания рыцаря вызвали нервную улыбку.

За этой группой катилась запряженная мулами телега, на которой покоился единственный предмет прямоугольной формы. Видимо, именно его охраняли рыцарь-крестоносец и некий сквайр. Предмет был спрятан под покровом с геральдическими изображениями, однако от тряски ткань сползла, и мы увидели окованный чеканным золотом угол – то ли большая рака, то ли маленький гроб. Сквайр наклонился и поправил материю – так, чтобы ящик был закрыт полностью.

А вот и королевский чиновник. Достаточно общительный мужчина, правда, излишне полный для своих лет. Одет как обычный горожанин, но сразу понятно, кто он такой. Во-первых, при нем слуга, на камзоле которого вышиты анжуйские леопарды. Во-вторых, из переполненной седельной сумки выглядывали счеты и набитый монетами кошелек.

Чиновник со слугой ехали в некотором отдалении от кавалькады. Сборщиков податей мало кто жаловал.

Далее следовал знакомый нам приор в фиолетовой сутане, какую носят последователи святого Августина.

Жоффре служил настоятелем монастыря августинцев в Барнуэлле; его обитель располагалась на высоком берегу реки Кем как раз напротив женского монастыря Святой Радегунды и словно возносилась над последним. Приора сопровождали три монаха, рыцарь-крестоносец и сквайр.

Смотрите-ка, да ведь настоятель болен! Ему следовало бы возглавить процессию, но с его обширным чревом что-то не в порядке. Жоффре стонал и отмахивался от клирика с тонзурой, который пытался привлечь его внимание. Бедный аббат – здесь ему никто не поможет, поблизости не было даже постоялого двора. Придется мучиться до лазарета в своем аббатстве.

Краснолицый горожанин и его жена суетились возле приора и давали советы монахам. За ними ехал верхом менестрель, певший под лютню какую-то песню. Далее появился охотник с дротиками в сопровождении собак. Показались навьюченные мулы и толпа слуг – обычный сброд.

А в самом конце процессии – достойное дополнение пестрой компании. Крытая повозка, разрисованная кабалистическими знаками. На передке – двое мужчин, большой и маленький. Оба смуглые. У того, что покрупнее, на голове мавританский тюрбан. Похоже, шарлатаны-знахари.

А на задке повозки, болтая босыми ногами, сидела женщина. Она с интересом смотрела вокруг. Ее взгляд перебегал с дерева на клочок травы и словно вопрошал: «Как тебя зовут? На что ты годишься? А если бесполезен, то почему?» Такие вопросы задает председатель суда.

На широком пространстве, разделявшем нас и этих людей (в 1171 году вдоль Великой Северной дороги не осталось ни одного дерева, растущего ближе, чем на расстоянии выстрела из лука – их вырубили, чтобы под ними не могли спрягаться разбойники), стояла маленькая придорожная часовня – скромный деревянный приют Богоматери.

Некоторые всадники собирались проехать мимо, ограничившись поклоном в знак почтения к Деве Марии, но настоятельница подозвала конюха, чтобы тот помог ей спешиться. Тяжело ступая по траве, приоресса приблизилась к часовне, опустилась на колени и начала молиться. Громко. Мало-помалу к ней присоединились остальные паломники. Некоторые делали это нехотя. Приор Жоффре слез с коня со стоном, мученически закатив глаза.

Даже трое из повозки слезли и преклонили колени, хотя, кажется, тот мужчина, что посмуглее, обратился с молитвой в сторону востока. Господь слышит всех, сарацинам и прочим неверным по милости Генриха Второго разрешено открыто исповедовать свою религию.

Губы шептали молитву Богоматери, а руки клали крестное знамение. Господь, конечно, страдал на распятии, но не позволял грешным людям осенять себя крестом без серьезных последствий.

Кавалькада продолжила путь и свернула к Кембриджу. Постепенно болтовня паломников стихла вдали, и мы, оставшись на дороге, слышали только громыхание груженных зерном телег и щебет птиц.

Клубок уже в наших руках, и скоро ниточка приведет к убийце детей. Но чтобы его размотать, нам придется вернуться на двенадцать месяцев назад…

Глава 1

Англия, 1170 год

…1170 год. Год воплей и стенаний. Кентерберийские монахи оцепенели от ужаса, когда рыцари Генриха Второго разбрызгали мозги архиепископа по его же кафедре.

Папа грозил покарать короля. Английская церковь торжествовала: теперь Плантагенет был у нее в руках.

И далеко в Кембридже плакал ребенок. Слабый, почти неслышный крик прозвучал в унисон с остальными.

Поначалу в детском плаче присутствовала надежда. То был сигнал, означавший: «Придите, помогите – я боюсь!» До тех пор взрослые оберегали ребенка от опасности, от пчел, кипящих горшков и огня в кузнечном горне. Они должны были оказаться рядом, как всегда.

Олени, которые паслись на залитой лунным светом лужайке, услышав детский крик, подняли головы и посмотрели по сторонам. Их детеныши щипали рядом травку, и олени снова занялись своим делом. Лисица замерла на месте, подняв одну лапу и стараясь понять, не угрожает ли ей опасность.

Горлышко, издавшее крик, было слишком слабым, а место – слишком удаленным, чтобы кто-то поспешил на помощь. Надежду сменило отчаяние, и крик превратился в поскуливание, похожее на негромкий свист, которым охотник подзывает собак.

Олени сорвались с места и поскакали меж деревьев, виляя во тьме белыми хвостиками – словно кто-то бросил в ночной лес пригоршню костяшек домино.

Крик стал молящим, он будто просил мучителя или Бога: «Не надо, пожалуйста, не надо!» – а потом перешел в монотонный, безнадежный стон.

Когда наконец крик оборвался, в воздухе разлилась благодать, наполненная звуками ночного леса. Свежий ветер шевелил листья и ветви, о чем-то ворчал барсук, временами вскрикивали мелкие зверушки и птахи, попавшие в лапы хищников.

По замку Дувра стремительно шагал старик, в мгновение ока забывший о ревматизме. Огромный холодный замок был наполнен пугающими звуками. Несмотря на быструю ходьбу, старик замерз – от испуга. Судебный пристав вел его к человеку, державшему в страхе всю страну.

Они шли по каменным коридорам мимо открытых дверей, из которых лились свет и тепло, доносились болтовня и звуки виолы; и мимо закрытых, за которыми старику мерещились непристойные сцены.

Замковые слуги прятались по углам, чтобы их не смели с пути. За двумя мужчинами оставались опрокинутые подносы, разбитые ночные горшки, то и дело слышались сдавленные крики боли.

Последний виток каменной лестницы – и они оказались в длинной галерее, ближний конец которой занимали выстроившиеся вдоль стен конторки. В центре стоял массивный стол, крытый зеленым сукном. Его поверхность была разделена на квадраты, а на них высились стопки фишек разной высоты. Десятка три чиновников корпели в галерее, наполняя воздух скрипом перьев и шуршанием пергамента. Костяшки счетов скользили по проволоке, со стуком ударяясь друг о друга, и казалось, что в галерее трудились усердные сверчки.

В помещении бездельничал только один человек – он сидел на подоконнике.

– Аарон из Линкольна, ваше величество, – объявил посыльный.

Старик опустился на распухшее колено, коснулся лба пальцами правой руки и, протянув руку ладонью вверх, замер в позе покорности, склонившись перед сидевшим на подоконнике человеком.

– Ты знаешь, что это такое?

С трудом повернувшись, Аарон посмотрел через плечо на большой стол и промолчал. Безусловно, он знал, но Генрих Второй задал риторический вопрос.

– Это не бильярдный стол, – произнес король, – а моя казна. Квадраты – графства Англии, а фишки на них показывают, какой доход они должны приносить. Встань.

Он поднялся, подвел старика к столу и указал на один из квадратов.

– Это Кембриджшир. – Король повернулся к Аарону. – Зная твою финансовую хватку, хочу спросить: здесь достаточное количество фишек?

– Не совсем, ваше величество.

– Правильно, – согласился Генрих. – Прибыльное графство Кембриджшир. Обычно прибыльное. Несколько унылое, но производит значительное количество зерна, мяса, рыбы и хорошо платит казне. Многочисленное еврейское население не скупится на налоги. Обычно. По-твоему, фишки на этом квадрате верно отражают благосостояние графства?

Старик промолчал.

– А почему? – вопросил Генрих.

Аарон с трудом заговорил:

– Полагаю, из-за детей, ваше величество. Смерть детей – всегда горестное событие…

– Действительно горестное. – Генрих уселся на край стола и поболтал ногами. – А когда оно начинает влиять на хозяйство, то становится разрушительным. Крестьяне Кембриджа бунтуют, а евреи… где они?

– Прячутся в замке, милорд.

– А что им остается делать, – согласился Генрих. – Конечно, прячутся. В моем замке. Едят мой хлеб за мой счет и тут же испражняются, потому что слишком напуганы. И все это говорит о том, что они не приносят мне дохода, Аарон.

– К сожалению, милорд.

– А мятежные крестьяне сожгли восточную башню замка, в которой хранились долговые расписки, полученные евреями. Значит, и мной. Народ уверен, что евреи истязают и убивают их детей.

Впервые в душе измученного мрачными предчувствиями старика промелькнула надежда.

– Но вы так не считаете, милорд?

– Не считаю чего?

– Вы же не думаете, что детей убили евреи?

– Я не знаю, Аарон, – вкрадчиво произнес король. Не сводя глаз с лица старика, он поднял руку. Подбежал клерк и вложил в королевскую ладонь пергамент. – Вот отчет некоего Роже Эктонского, который утверждает, что это ваша обычная практика. По его словам, каждую Пасху евреи истязают до смерти как минимум одного христианского ребенка, помещая его в бочку, изнутри утыканную гвоздями. – Король заглянул в донесение. – Ребенка сажают в бочку, закрывают ее, и гвозди входят в плоть несчастного. Потом изверги собирают капающую кровь в посудину, чтобы приготовить тесто для опресноков. – Генрих сверился с пергаментом. – Неприятно, Аарон. – Он снова посмотрел в отчет. – А в ходе истязаний вы громко смеетесь.

– Вы знаете, что это неправда, милорд.

Король обратил на слова старика не больше внимания, чем на щелканье счетов.

– Но с этой Пасхи, Аарон, с этой Пасхи вы их начали распинать. Блаженный Роже Эктонский пишет, что найдено тело распятого ребенка – как его имя?

– Петр из Трампингтона, милорд, – подсказал клерк.

– Итак, Петра из Трампингтона распяли. Та же судьба, вероятно, постигла еще двух пропавших детей. Распятие, Аарон. – Король произнес могущественное и страшное слово негромко, но оно понеслось по холодной галерее, набирая силу. – И уже раздаются голоса, предлагающие причислить маленького Петра к лику святых, словно их у нас не хватает. Двое детей пропали, и одно обескровленное, изуродованное тело обнаружено в моих владениях. Не слишком ли много для теста, Аарон?

Генрих соскочил со стола и зашагал по галерее. Старик последовал за ним, оставляя за спиной стрекотание сверчков. Король вытащил из-под подоконника табурет и ногой подвинул еще один Аарону.

– Садись.

В этом конце галереи было спокойнее. Через незастекленное окно поступал сырой горький воздух, и вскоре старик начал дрожать. Из них двоих Аарон был одет богаче. Генрих Второй одевался как не привыкший к аккуратности охотник. Придворные дамы мазали волосы цветочными маслами, чтобы от них приятно пахло. От Генриха же несло потом и лошадьми. У него были грубые руки, а коротко стриженные рыжие волосы делали голову похожей на пушечное ядро. Но вряд ли кто-то не узнает в нем короля, правителя державы, раскинувшейся от Шотландии до Пиренеев.

Аарон мог бы полюбить Генриха, если бы тот не был столь ужасающе непредсказуем. Когда король приходил в ярость, он рвал и метал, и вокруг летели головы.

– Бог ненавидит вас, евреев, Аарон, – произнес Генрих. – Вы убили Его Сына.

Старик закрыл глаза и ждал.

– Бог ненавидит и меня.

Аарон открыл глаза.

Вопль короля, подобный реву трубы, заполнил галерею:

– Боже милосердный, прости несчастного, полного раскаяния короля! Ты знаешь, как боролся против меня Фома Бекет, как выступал против моих начинаний, и я в гневе призывал погибель на его голову. Я согрешил, потому что рыцари неправильно поняли мой гнев и убили Бекета, рассчитывая на признательность. И за это прегрешение Ты справедливо отвратил свой лик от меня. Я червь, каюсь, моя вина, моя вина, моя вина… Я корчусь под бременем Твоего гнева, а архиепископ Фома пребывает в лучах Твоей славы и сидит по правую руку Твоего Милосердного Сына, Иисуса Христа.

Лица клерков повернулись к королю. Счеты замолкли, перья зависли над пергаментами.

Генрих прекратил бить себя в грудь и с расстановкой сказал:

– Но я надеюсь, Господь сочтет его большой занозой в заднице, какой Фома был и для меня. – Король подался вперед, протянул руку и пальцем мягко подцепил нижнюю челюсть Аарона, поднимая голову старика. – В тот момент, когда эти ублюдки зарубили Бекета, я сделался уязвимым. Церковь алчет возмездия, она жаждет получить мою печень, горячую и дымящуюся. Также она жаждет – и всегда жаждала – изгнания вас, евреев, из христианского мира.

Клерки вернулись к работе.

Король помахал документом перед лицом старика:

– Вот петиция, Аарон, требующая изгнания евреев из моих владений. В настоящий момент юродивый из Эктона готовит ее копию, пусть черти оторвут ему яйца! Возможно, она уже на пути к папе. Убитый в Кембридже ребенок плюс двое пропавших – повод для того, чтобы требовать изгнания твоего народа, и теперь, когда Бекет мертв, я ничего не могу поделать. Если попробую сопротивляться, его святейшество отлучит меня от церкви и наложит на королевство интердикт. Ты знаешь, что это значит? Погружение в беспросветную тьму. Нельзя крестить детей, заключать браки, хоронить умерших без разрешения церкви. Любой выскочка в испачканных дерьмом штанах может подвергнуть сомнению мое право на власть.

Генрих встал, прошелся, задержался у стены и поправил завернувшийся от порыва ветра гобелен. Спросил через плечо:

– Разве я не хороший король, Аарон?

– Лучший, милорд. – Правдивый ответ.

– Разве я не был добр к евреям?

– Были, милорд. На самом деле. – И это правда. С помощью податей Генрих доил евреев, как хороший фермер – коров. Но ни один монарх не был с ними так справедлив, и нигде евреи не чувствовали себя настолько безопасно. Из Франции, Испании, Руси и стран, в которые вторглись крестоносцы, они ехали в Англию Плантагенетов, где получали привилегии и наслаждались спокойной жизнью.

«Куда же нам податься? – думал Аарон. – О Боже, не дай нам снова попасть к дикарям! Если не получим Земли обетованной, то позволь по крайней мере жить при этом короле, который оберегает и защищает нас».

Генрих покивал.

– Ростовщичество – порицаемый церковью грех, который грязнит христианские души. Оставь его евреям. Конечно, церковь сама занимает у тебя… Сколько храмов ты построил на собственные деньги?

– В Линкольне. – Аарон принялся загибать дрожавшие, изуродованные артритом пальцы. – В Петрборо церковь Святого Альбана, затем не менее девяти цистерцианских аббатств, потом…

– Да-да. Седьмая часть моих ежегодных доходов поступает от евреев. А церковь требует, чтобы я от вас избавился. – Снова по галерее раскатился яростный рев анжуйца. – Разве я не установил в этом королевстве мир, какого раньше не знали?! О Господи, разве они понимают, какой ценой достигнуто благополучие?

У самых нервных клерков перья попадали из рук.

– Вы добились этого, милорд, – подтвердил Аарон.

– Но не молитвой и постом, вот что я тебе скажу. – Генрих снова успокоился. – Мне нужны деньги на содержание армии, на плату судьям, на подавление мятежей и, черт побери, на прихоти моей супруги. Мир – это деньги, Аарон, а деньги – мир. – Король взял старика за грудки и потянул к себе. – Кто убивает этих детей?

– Мы не знаем.

Несколько долгих секунд пронзительные синие глаза яростно стремились проникнуть в душу Аарона.

– Значит, не знаете? – переспросил король, отпустив старика. Тот встал на ноги и поправил сбившийся плащ.

Генрих низко склонился к уху Аарона и ласково прошептал:

– По-моему, следует узнать. И побыстрее.

Когда слуга короля вел Аарона из Линкольна к лестнице, старик услышал голос короля:

– Я рискую потерять вас, евреев.

Старик обернулся и увидел, что Генрих улыбается. Во всяком случае, скалит в каком-то подобии улыбки крупные зубы.

– Но вы, евреи, рискуете сильнее, так как можете потерять короля.

Спустя несколько недель в Южной Италии…

Гординус Африканский посмотрел добрыми глазами на посетителя, поморгал, затем помахал в воздухе пальцем. Гостя представили с большой помпой: «Из Палермо, представитель нашего милостивейшего короля, Мордехай бен Берахия». Лицо вошедшего было знакомо Гординусу, хотя он запоминал людей только по их болезням.

– Геморрой, – радостно произнес он. – У вас был геморрой. Как себя чувствуете?

Мордехая бен Берахия трудно было вывести из себя. Личный секретарь сицилийского короля и хранитель монарших секретов славился невозмутимостью. Конечно, он был оскорблен – геморрой не та вещь, о которой стоит кричать на людях, – однако полное лицо осталось бесстрастным, а голос – спокойным.

– Я приехал узнать, благополучно ли отправился в путь Симон Неаполитанский.

– Куда отправился? – спросил Гординус.

С гениями всегда трудно иметь дело, подумал Мордехай. А когда они стареют, как в данном случае, почти невозможно. Гость решил использовать увесистое королевское «мы».

– Отправился в Англию, Гординус. Симон Менахем из Неаполя. Мы посылали его в Англию, чтобы разобраться с неприятностями тамошних евреев.

На помощь пришел секретарь Гординуса. Он подошел к стеллажам со свитками пергамента. Секретарь разговаривал с хозяином снисходительным тоном, словно с малым ребенком.

– Вы же помните, господин, было письмо от короля… О боги, куда же он его подевал…

Казалось, на поиски потребуется время. Тяжело ступая, Мордехай прошелся по мозаичному полу, изображавшему купидонов, занятых рыбной ловлей. Судя по древнеримской мозаике, это была одна из вилл Адриана.

«Неплохо живут доктора!..» Мордехай не думал о том, что в его собственном палаццо в Палермо полы отделаны мрамором и золотом. Он присел на тянувшуюся вдоль балюстрады каменную скамью и стал любоваться прекрасным видом на город и бирюзовые волны Тирренского моря.

Гординус, временами забывчивый, но обычно по-врачебному внимательный, позвал секретаря.

– Нашему гостю требуется подушка.

Появилась подушка, затем финики и вино. Гай осторожно спросил:

– Подходит, милорд?

Окружение короля, как и Сицилийское королевство, изобиловало представителями разных рас и народов. Арабы, ломбардцы, греки, норманны и евреи придерживались своих традиций. Религиозное чувство гостя можно было оскорбить, просто предложив освежающий напиток.

Лорд кивнул, разом почувствовав себя лучше. Подушка удобно легла под спину, морской бриз освежал, а вино было приятным на вкус. Не стоит сердиться на непосредственность старика. К разговору о геморрое можно будет вернуться, выполнив поручение. В последний раз Гординус быстро вылечил проклятую хворь. В конце концов, Салерно – город лекарей, и если кого-то и признать дуайеном большой медицинской школы, так только Гординуса Африканского.

Мордехай наблюдал, как старик, словно забыв о нем, вернулся к чтению манускрипта. Увядшая смуглая кожа на руке разгладилась. Лекарь потянулся пером к чернильнице, чтобы сделать пометку. Кто он? Тунисец? Мавр?

Приехав на виллу, Мордехай спросил у слуги, следует ли ему снять обувь перед входом в помещение.

– Я забыл, какую веру исповедует ваш хозяин.

– И он не помнит, милорд.

«Только в Салерно, – подумал Мордехай, – люди забывают о своих привычках и богах и полностью отдаются искусству врачевания».

Он сам не понимал, одобряет ли происходящее здесь. Отбросив косные уложения, лекари Салерно расчленяли тела людей, помогали при трудных родах женщинам, им же разрешали заниматься медицинской практикой.

К сотням врачевателей больные люди ехали со всех концов земли в надежде на исцеление.

Глядя вниз, на скопление крыш, шпилей и куполов, и попивая вино, Мордехай не в первый раз поражался тому, что именно этот город, а не Рим, не Париж, не Константинополь и не Иерусалим стал мировым центром медицины.

Вдруг раздался перезвон монастырских колоколов, перемешивающийся с криками муэдзинов, с высоты минаретов зовущих мусульман на молитву, и с голосами канторов из еврейских синагог. Нараставший шум поднялся по холму и достиг ушей сидевшего на балюстраде человека.

Конечно, так и есть. Сплав. Суровые и жадные норманнские авантюристы, создавшие Сицилийское королевство, были дальновидными прагматиками. Если человек действовал в общих интересах, им не было дела до его веры. Если они хотели обеспечить мирную жизнь – а значит, и процветание, – то следовало достичь слияния завоеванных народов. Не должно остаться второсортных сицилийцев. Арабский, греческий, французский, латинский – равноправные языки. Продвижение и успех – человеку любой веры.

«И мне жаловаться не к лицу, – думал Мордехай. – В конце концов, я, еврей, сотрудничал и с греческой ортодоксальной церковью, и с папскими католиками короля-норманна. Приплыл сюда на сицилийской военной галере, которой командует араб».

Внизу на улице перемешались халаты и рыцарские кольчуги, кафтаны и сутаны, а их обладатели не только не плевали друг на друга, но и обменивались приветствиями, новостями и идеями.

– Вот, милорд, – произнес Гай.

Гординус взял письмо.

– Ах да, конечно. Теперь вспомнил… «Симону Менахему отплыть со специальным поручением»… хм… «…евреи Англии оказались в затруднительном и угрожающем положении… Христианских детей истязают и убивают…» О Господи! «…а ответственность возлагают на иудеев…» О Боже, Боже… «Вам поручается разобраться и послать с вышеуказанным Симоном человека, сведущего в причинах смертей, говорящего на английском и иудейском языках и не склонного верить слухам».

Врач улыбнулся секретарю.

– И я послал, не так ли?

Гай наклонился к нему:

– Тогда возник один вопрос, милорд…

– Конечно, послал, я прекрасно помню. И человека, не только отлично разбирающегося в лечении болезней, но и владеющего также латинским, французским и греческим. Первоклассного специалиста. Я сказал это Симону, потому что он был несколько смущен. Я заверил, что лучше никого не найти.

– Замечательно. – Мордехай встал. – Прекрасно.

– Да, – гордо подтвердил Гординус. – Полагаю, мы в точности выполнили требования короля, не так ли, Гай?

– Совершенно верно, милорд.

В поведении слуги сквозило нечто странное – Мордехай привык подмечать подобные вещи. В голову пришла мысль: почему Симон Неаполитанский был смущен личностью человека, назначенного ему в спутники?

– Кстати, как дела у короля? – поинтересовался Гординус. – С той маленькой неприятностью справились?

Не обращая внимания на вопрос, Мордехай в упор посмотрел на Гая:

– Кого он послал?

Слуга перевел взгляд на возобновившего чтение хозяина и ответил, понизив голос:

– Выбор посланца – дело ответственное…

– Послушай, любезный, миссия в высшей степени деликатная. Надеюсь, хозяин выбрал не выходца с Востока? Желтокожего, заметного в Англии, как лимон?

– Нет, нет. – Гординус решил лично принять участие в беседе.

– Хорошо, так кого же вы послали?

Лекарь назвал.

Не веря своим ушам, Мордехай переспросил:

– Вы послали… кого?

Гординус повторил.

Ко всем стенаниям тревожного года прибавился вопль Мордехая:

– Ах ты, старый дурак!

Глава 2

Англия, 1171 год

– Наш приор умирает. – Монах был юн и сильно напуган. – Приор Жоффре умирает, а его даже положить не на что. Во имя Господа, одолжите вашу повозку.

Вся кавалькада наблюдала, как монашек спорил со своими собратьями возле приора, страдающего от мучительной боли и доживающего, возможно, последние минуты. Двое монахов склонялись в пользу легкой повозки настоятельницы и даже согласны были оставить приора на земле – только бы не везти его на крытой повозке язычников, торгующих снадобьями.

Толпа одетых в черное людей, обступившая несчастного аббата, донимала его советами и больше походила на стаю воронья над падалью.

Маленькая монахиня, сопровождающая настоятельницу, совала приору какой-то предмет.

– Ваше преподобие, вот сустав пальца святого. Молю, попробуйте еще раз. Может быть, чудодейственные свойства…

Ее мягкий голос тонул в громких возгласах юродивого по имени Роже Эктонский. Последний докучал аббату чуть ли не от Кентербери.

– Сустав пальца настоящего святого. Только верьте…

Даже настоятельница внесла лепту и посоветовала:

– Только прикладывайте его к телу с усерднейшей молитвой, приор Жоффре, а уж святой маленький Петр сделает свое дело.

Решение принял сам несчастный страдалец, который между стонами и богохульством промычал, что готов направиться хоть к язычникам, только подальше от настоятельницы, надоедливых клириков и прочих ублюдков, которые способны лишь стоять и таращить глаза на умирающего человека. Несколько оживившись, приор заявил, что не желает доставлять им удовольствия зрелищем того, как он испустит дух. Тем временем к богомольцам присоединилась часть проезжавших мимо крестьян. Селяне смешались с пилигримами и с интересом наблюдали за извивающимся на земле аббатом.

Оставалась только повозка шарлатанов-язычников. Поэтому монашек и обратился на норманнском диалекте французского языка к едущим на ней мужчинам. Отрок надеялся, что его поймут – до тех пор двое мужчин и женщина общались на неизвестном языке.

На мгновение они растерялись. Затем женщина – неброско одетое миниатюрное создание – спросила:

– Что с ним случилось?

Монах отмахнулся:

– Отойди, девушка, этот разговор не для женских ушей.

Тот из язычников, что был пониже, с некоторой озабоченностью посмотрел на девушку, но произнес:

– Само собой, э…

– Брат Ниниан, – представился монах.

– А я Симон Неаполитанский. Этого господина зовут Мансур. Само собой, брат Ниниан, наша повозка в вашем распоряжении. Чем захворал благочестивый человек?

Монашек объяснил.

Выражение глаз сарацина не изменилось, однако Симон Неаполитанский выразил глубочайшее сочувствие. Можно ли представить себе более мучительное заболевание?

– Пожалуй, мы сумеем оказать большую помощь, чем вы рассчитываете, – сообщил он. – Меня сопровождает доктор из медицинской школы Салерно…

– Доктор? Он доктор? – Монах бегом бросился к своему аббату и толпе, на ходу крича: – Они из Салерно. Этот смуглый – лекарь из Салерно.

Название города подействовало как лекарство. Известие, что троица приехала из Италии, потрясло всех.

Женщина из повозки снова присоединилась к своим спутникам.

Мансур бросил на Симона косой взгляд.

– Здесь какой-то умник сказал, что я салернский доктор.

– Разве? Разве я это сказал? – Симон всплеснул руками. – Повторяю: меня сопровождает…

Мансур перевел взгляд на женщину.

– Неверный не может помочиться, – сообщил он ей.

– Бедняга, – сказал Симон. – Уже одиннадцать часов мучается. Говорит, что лопнет. Вы в состоянии помочь, доктор? Знаете о таких случаях?

Аделия слышала о подобном. Неудивительно, что приор сильно страдает. Его мочевой пузырь действительно может лопнуть. Она видела на анатомическом столе труп мужчины, умершего от разрыва мочевого пузыря. Гординус ставил посмертный диагноз и говорил, что пациента можно было спасти, если бы… если бы… ага, вот. Ее приемный отец рассказывал, что видел в Египте настенную роспись, изображавшую ту же процедуру.

– Хм, – промычала она.

Симон возрадовался:

– О Боже, если мы его вылечим, то извлечем неисчислимые выгоды для нашей миссии! Приор Жоффре – влиятельный человек.

Плевать на влияние. Аделия видела только страдающего пациента и понимала, что если не вмешается, то несчастный будет мучиться, пока не лопнет мочевой пузырь и урина не отравит его организм.

А если она ошиблась с диагнозом? Существуют и другие причины задержки мочеиспускания.

– Хм, – произнесла Аделия снова, но уже другим тоном.

– Рискованно? – Симон встревожился. – Приору грозит смерть? Доктор, давайте еще раз все взвесим…

Аделия не обращала на него внимания. Она собиралась обернуться и даже открыла рот, чтобы спросить совета у Маргарет, и снова остро ощутила свое одиночество. Пространство, которое некогда заполняла тучная кормилица, опустело навек. Маргарет умерла в Уистрхеме.

Вместе с болью накатило чувство вины. Маргарет не следовало покидать Салерно и отправляться в дальнее путешествие, но она настаивала. Аделия любила кормилицу, ей требовалась спутница, однако она и мысли не допускала, что рядом может быть кто-то, кроме дорогой нянюшки. После долгих уговоров Аделия уступила. Плавание – почти тысяча миль по Бискайскому заливу, ужасные штормы – оказалось слишком трудным для старой женщины. Ее хватил апоплексический удар. Маргарет, двадцать пять лет служившая опорой Аделии, осталась в могиле на крошечном прибрежном кладбище возле Орна. А воспитанница вынуждена была добираться в Англию в одиночестве и действовать, как Руфь в стане врага.

Что бы посоветовала ей любящая душа?

«Не знаю, зачем спрашиваешь, ты все равно никогда меня не слушалась. Хочешь помочь несчастному, милая, так не интересуйся мнением, с которым никогда не считалась».

Аделия грустно улыбнулась, вспомнив энергичный девонширский говор кормилицы. Маргарет всегда была готова выслушать и утешить Аделию.

– Может, нам лучше уехать, доктор? – спросил Симон.

– Человек умирает, – бросила она. Как и Симон, Аделия понимала, что им грозит, если операция пройдет неудачно. Сойдя на берег незнакомой страны, они сразу почувствовали отчуждение окружающих. В подобной обстановке легко спровоцировать проявления враждебности. Однако если приор выздоровеет, выгоды перевесят возможные угрозы. Аделия была доктором, а рядом умирал человек. Выбора не оставалось.

Аделия осмотрелась по сторонам. Дорога, похоже, римская, протянулась прямо, как указующий перст. Налево, к западу, шли пустоши, с которых начинались болотные низины Кембриджшира. На горизонте тянулась багрово-золотистая линия заката. Справа поднимался поросший лесом склон невысокого холма, вверх по которому меж деревьев бежала узкая дорожка. Никаких признаков жилья – ни дома, ни хижины, ни лачуги пастуха.

Глаза Аделии остановились на канаве, напоминавшей неглубокий ров, что была проложена между дорогой и склоном холма. Салернка задумалась о содержимом низины. Она всегда так поступала, рассматривая творения природы.

Им потребуются уединенное место, свет и кое-что из содержимого канавы.

Аделия приняла решение.

Появились трое монахов, ведущих под руки страдальца приора. Рядом топал протестующий Роже Эктонский, по-прежнему настаивавший на действенности реликвии настоятельницы.

Старший из монахов обратился к Мансуру и Симону:

– Брат Ниниан говорит, что вы доктора из Салерно. – Нос у него такой, что можно поцарапать кремень.

Симон посмотрел на Мансура поверх головы стоявшей между ними Аделии. Твердо решив говорить только правду, он заявил:

– Между нами говоря, сэр, мы обладаем внушительными познаниями в медицине.

– Поможете мне?! – завопил приор, корчась от боли.

Симон почувствовал, как его толкнули локтем в бок, и храбро сказал:

– Да.

Брат Гилберт вцепился в руку больного, не желая отдавать своего благодетеля.

– Ваше преподобие, мы даже не знаем, христиане ли эти люди. Вам потребуется утешение молитвой, я останусь.

Симон покачал головой:

– Таинство излечения должно вершиться в уединенном месте. Только доктор и пациент.

– Во имя Христа, облегчите мою боль! – Приор Жоффре снова положил конец спорам. Брат Гилберт и христианское утешение были отброшены в сторону, двух других монахов приор оттолкнул и велел остаться, а рыцарю приказал стоять на страже. Качаясь на непослушных ногах, приор добрался до откидного задка повозки, где его подсадили Симон и Мансур.

Роже Эктонский побежал за повозкой:

– Ваше преподобие, если бы вы только попробовали чудесные качества пальца маленького святого Петра…

Раздался вопль приора:

– Я пробовал, но не могу помочиться!

Телега покатила по каменной дороге, поднимаясь по склону, и скрылась за деревьями. Аделия набрала чего-то в канаве и последовала за ней.

– Мне страшно за него, – промолвил брат Гилберт; в голосе прозвучало больше ревности, чем тревоги.

– Колдовство! – воскликнул Роже Эктонский. Других слов он подыскать не смог. – Лучше умереть, чем ожить в лапах Вельзевула.

Оба были готовы следовать за повозкой, но рыцарь приора, сэр Джервейз, любивший поддразнить монахов, внезапно преградил им путь:

– Он сказал «нет».

Сэр Джоселин, рыцарь настоятельницы, тоже проявил твердость:

– Полагаю, мы должны позаботиться о его покое, брат.

Они стояли плечом к плечу, с рыцарскими цепями на кольчугах – крестоносцы, воевавшие в Святой земле, служившие Богу и защищавшие слабых.

Дорога вела к странному холму. Подпрыгивая на ухабах, повозка ползла по склону, поднимаясь к округлой травянистой площадке, что высилась над деревьями. Ее освещали последние лучи заходящего солнца, и в их свете она напоминала чудовищную лысую, покрытую травой и приплюснутую голову.

Паломники тем временем решили не ехать дальше, а расположиться лагерем на расстоянии крика от рыцарей.

– Что это за место? – спросил брат Гилберт, продолжавший смотреть в ту сторону, куда уехала повозка.

Один из сквайров, снимавший седло с лошади приора, повернулся к монаху.

– Там, вверху – Вандлбери, брат. Это холмы Гога и Магога.

Гог и Магог – британские великаны-язычники, такие же мерзкие, как и их имена. Компания христиан сдвинулась ближе к огню. Люди постарались сбиться еще плотнее, когда из-за деревьев через дорогу до них долетел протяжный крик сэра Джервейза:

– Кро-о-ова-вая жертва! Сюда скачет Дикая Охота, господа. О ужас!

Охотник приора Жоффре, размещавший собак на ночевку, надул щеки, выдохнул воздух и покачал головой.

Мансуру место тоже не нравилось. Проехав примерно до середины пути, ведущего вверх, он увидел широкую площадку – часть склона была скрыта. Решив, что они добрались, Мансур выпряг мулов – их беспокоили доносящиеся из повозки стоны приора, – привязал так, чтобы животные могли пастись, и занялся разведением костра.

Принесли таз, в котором плескались остатки кипяченой воды. Аделия положила туда найденное в канаве и прополоскала.

– Тростник? – удивился Симон. – Зачем?

Она объяснила.

Симон побледнел.

– Это… приор не позволит… Он монах.

– В первую очередь – пациент. – Аделия перебрала стебли тростника и, отобрав два, стряхнула воду. – Подготовь его.

– Что?! Ни одного мужчину к этому не подготовишь. Доктор, моя вера в вас абсолютна, но… могу я спросить… вы раньше делали такую процедуру?

– Нет. Где моя сумка?

Симон пошел следом за салернкой по траве.

– Но вы по крайней мере видели, как это делается?

– Нет. Раны Господни, света совсем мало!.. – Повернувшись к повозке, Аделия крикнула: – Два фонаря, Мансур! Повесь их внутри под пологом. Так, теперь тряпки. – Она начала рыться в сафьяновой сумке, в которой хранила все необходимое.

– Кажется, стоит прояснить вопрос, – настаивал Симон, пытаясь сохранить спокойствие. – Вы не делали подобной операции и даже не видели, как ее делают?

– Говорю же, нет. – Аделия посмотрела на собеседника. – Гординус как-то упоминал. А Гершом, мой приемный отец, рассказывал о процедуре после поездки в Египет. Он видел ее на фреске в древней гробнице.

– Рисунок в какой-то древнеегипетской гробнице. – Симон сделал ударение на каждом слове. – Цветной хоть?

– Не вижу причин отказываться от задуманного, – сказала она. – Насколько я знаю мужскую анатомию, логично поступить именно так.

Аделия повернулась и решительно зашагала к повозке. Симон бросился следом и остановил женщину.

– А если мы немного разовьем логическое построение, доктор? Вы готовы приступить к операции, возможно, смертельно опасной?..

Салернка быстро кивнула.

– …над прелатом, имеющим влияние. Там ждут его друзья… – Симон Неаполитанский указал во тьму у подножия холма, – и далеко не все они рады нашему вмешательству. Мы чужеземцы, не обладающие в их глазах положением в обществе. – Чтобы продолжить, Симону пришлось преградить Аделии дорогу, потому что она сделала движение в сторону повозки. – Может случиться так, что сподвижники приора Жоффре, следуя собственной логике, повесят нас троих сушиться на веревках. И потому я снова спрашиваю: стоит ли вмешиваться в естественный ход вещей?

– Этот человек умирает, господин Симон.

– Я… – Мансур зажег фонари, свет упал налицо Аделии, и Симон смиренно отступил. – Да, моя Бекки поступила бы так же. – Ребекка была его женой и являлась образцом, на основании которого Симон судил о людском милосердии. – Прошу, доктор.

– Мне понадобится ваша помощь.

Симон покорно опустил голову:

– Я готов. – Он зашагал рядом с ней, вздыхая и бормоча: – Разве разумно нарушать естественный ход вещей? Господи, я только хотел спросить, вот и все.

Мансур подождал, пока Аделия и Симон забрались в повозку, потом оперся о нее спиной и сложил руки на груди – очевидно, он намеревался бодрствовать всю ночь.

А внизу, у дороги, от сгрудившейся вокруг костра компании отделилась рослая фигура. Казалось, человек отошел по нужде. Сделавшись невидимым в темноте, он пересек дорогу, с удивительной для его комплекции ловкостью перескочил канаву и исчез в кустарнике у обочины дороги. Тихо проклиная рвущую плащ ежевику, таинственный мужчина начал карабкаться к площадке, на которой остановилась повозка. Он принюхивался, стараясь уловить запах мулов и определить направление, а временами шел на отблески костра, высматривая их между деревьев.

Человек остановился, прислушиваясь к разговору двух рыцарей, которые застыли на дороге, словно статуи, преграждающие путь к повозке. Металлические полосы, опущенные со шлемов налицо и защищающие нос, делали воинов неотличимыми друг от друга.

Один из рыцарей упомянул о Дикой Охоте.

– …вне всякого сомнения, дьявольское место, – ответил второй крестоносец. – Местные сюда не подходят, и нам не следовало соваться. Лучше каждый день биться с сарацинами.

Человек перекрестился и пошел выше, непонятно как выбирая в темноте путь. Он незамеченным миновал араба – еще одну статую в лунном свете. Наконец достиг места, с которого видел повозку сверху. В свете фонарей она напоминала мерцавший на черном бархате опал.

Он прислушался. Вокруг в подлеске кипела своя, равнодушная к людским заботам жизнь. Над головой пронзительно крикнула вылетевшая на охоту сова.

Внезапно от телеги долетел несвязный говор. Ясный женский голос:

– Лягте на спину, это не больно. Господин Симон, поднимите его одежды.

Резкий голос приора Жоффре:

– Что она там творит?

Увещевания мужчины, которого называли господином Симоном:

– Лягте и закройте глаза, ваше преподобие. Будьте уверены, леди знает, что делает.

Панический возглас приора:

– Ну уж нет! Я стал жертвой ведьмы! Помилуй Бог, эта женщина вынет мою душу!

Снова женский голос, но уже посуровевший, приказной:

– Проклятие, да успокойтесь же! Хотите, чтобы лопнул мочевой пузырь? Держите пенис вверх, господин Симон. Вверх, я сказала, мне нужно раскрыть проход.

Раздался вскрик приора.

– Симон, таз. Таз, быстро. Держите вот так.

Далее следует звук – словно струя бьет в воду бассейна – и стон удовлетворения, какой мужчина издает, занимаясь любовью или освобождая мочевой пузырь от переполняющей его жидкости.

Замерев над площадкой, королевский сборщик податей широко открыл глаза, разинул рот, потом кивнул своим мыслям и начал спускаться с холма.

Слышали ли это рыцари? Скорее всего нет. Они носили под шлемом смягчающие шапочки, которые наверняка заглушали звуки. Кроме того, крестоносцы находились достаточно далеко от повозки. Значит, только он, не считая тех, кто был в повозке, и араба, является обладателем частички загадочного знания.

Возвращаясь тем же путем, которым пришел, мытарь несколько раз был вынужден хорониться во тьме. Удивительно, но даже ночью многие пилигримы бродили по холму.

Он заметил брата Гилберта, который, похоже, тоже хотел выяснить, что происходит в повозке. Затем увидел охотника приора Хью, который то ли интересовался тем же, что и Гилберт, то ли искал звериные норы. А неясная тень, скользнувшая меж деревьев, – не принадлежала ли она женщине? Жена торговца ищет место, чтобы справить нужду? Или это монахиня?

Глава 3

Встающее солнце застало расположившихся у дороги паломников продрогшими и раздраженными. Когда рыцарь подошел к настоятельнице и поинтересовался, как спалось госпоже, та набросилась на него с упреками:

– Сэр Джоселин, где вы были?

– Охранял приора, мадам. Он находился в руках чужеземцев, ему могла потребоваться помощь.

Настоятельнице ответ не понравился.

– Приор Жоффре сам принял решение. Если бы вы не оставили меня беззащитной минувшим вечером, я бы продолжила путешествие. До Кембриджа осталось всего четыре мили. Маленький святой Петр слишком долго ждет раку, в которой упокоятся его останки.

– Вам следовало захватить их с собой в Кентербери, мадам.

Приоресса не просто совершала паломничество в Кентербери – она ездила за ракой, заказанной златокузнецу обители Фомы Бекета год назад. Пока кости нового святого лежали в ее монастыре в скромном гробу. Скоро они упокоятся в драгоценном ларце, отделанном чеканным золотом, и с этой переменой приоресса связывала большие надежды.

– Я захватила с собой чудодейственный сустав от пальца святого, – сварливо возразила настоятельница, – и если бы вера приора Жоффре была достаточно крепка, он бы излечился.

– Матушка, не могли же мы бросить его в руках чужестранцев? – тихо спросила маленькая монахиня.

Сама настоятельница Джоанна сделала бы это не задумываясь. Она любила приора не больше, чем он ее.

– Разве у него нет собственного рыцаря?

– Чтобы стоять на страже всю ночь, требовалось два человека, мадам, – пояснил сэр Джервейз. – Один бдит, второй спит. – Он едва сдерживал раздражение. У обоих рыцарей были воспаленные, покрасневшие глаза, словно они вообще не отдыхали.

– Будто я спала! Всю ночь кто-нибудь вскакивал и ходил туда-сюда. И почему именно ему требуется двойная охрана?

Неприязненные отношения между приором монастыря августинцев в Барнуэлле и приорессой женской обители Святой Радегунды объяснялись тем, что, по мнению матушки Джоанны, приор Жоффре завидовал ее монастырю, где кости нового святого уже начали являть чудеса. Теперь останки поместят в новую, богато украшенную раку, и слухи о реликвии разойдутся, как круги на воде. Паломники повалят валом, пополняя казну обители, и доходы матушки будут расти как на дрожжах. По мнению настоятельницы, приору Жоффре оставалось только кусать локти от досады.

– Мы не станем ждать, пока он полностью оправится. Выезжаем немедленно. – Она оглянулась. – Где Хью с моими собаками? Черт возьми, надеюсь, он не пошел на холм?

Сэр Джоселин отправился на поиски своевольного охотника. Поскольку в своре Хью были и собаки сэра Джервейза, тот решил присоединиться к соратнику.

Приор хорошо поспал ночью и теперь набирался сил. Он сидел на бревне, ел яичницу из закрепленной над костром сковородки и не знал, с чего начать разговор с человеком из Салерно.

– Я изумлен, господин Симон, – произнес приор.

Невысокий мужчина, сидевший напротив, сочувственно кивнул:

– Понимаю, ваше преподобие. Certum est, quia impossibile[1].

Приор изумился еще сильнее – ничтожный торгаш цитирует Тертуллиана! Кто эти люди? Тем не менее собеседник прав – теперь ситуация не кажется невероятной. Что ж, попробуем выяснить побольше.

– Куда она пошла?

– Аделия любит бродить по холмам, слушать природу и собирать растения.

– Ей следует быть осторожнее: местные жители обходят это место стороной, предоставив его овцам. Они убеждены, что Вандлбери посещают ведьмы и Дикая Охота.

– С ней рядом всегда Мансур.

– Сарацин? – Приор Жоффре считал себя человеком с широкими взглядами и был достаточно образован, но все же не удержался и спросил: – Значит, она все-таки ведьма?

Симон поморщился.

– Ваше преподобие, прошу вас… Если можно, не употребляйте этого слова в ее присутствии. Аделия – великолепный врач.

Симон помолчал, затем, стараясь разъяснить собеседнику непривычное для него явление, добавил:

– Медицинская школа Салерно разрешает женщинам практиковать.

– Я слышал об этом, – отозвался приор. – Но не поверил, как и в летающих коров. Теперь придется чаще смотреть в небо.

– Возможно.

Приор отправил в рот еще одну ложку яичницы и посмотрел вокруг, радуясь весенней листве и щебетанию птиц. Давненько он не обращал внимания на природную красоту. Прелат сидел и размышлял о том, что приходится вносить поправки в сложившиеся представления. Оказывается, компания не внушающих доверия оборванцев состоит из образованных людей. Отсюда следует, что они не те, за кого себя выдают.

– Господин Симон, лекарка спасла мне жизнь. Ее обучили данной операции в Салерно?

– Насколько мне известно, это опыт лучших египетских врачей.

– Невероятно. Сколько я должен?

– Аделия не возьмет денег.

– В самом деле? – Бескорыстность салернки показалась еще более невероятным явлением. Ни мужчина, ни женщина не попросили пока и шиллинга. – Господин Симон, а ведь она меня обругала.

– Примите извинения, ваше преподобие. Боюсь, Аделии не хватает врачебного такта.

– Вот-вот. – Насколько успел заметить приор, ей недоставало и женского стыда. – Простите стариковское нахальство, но к кому из вас она… привязана?

– Ни к кому. – Торговец совсем не обиделся, вопрос его только позабавил. – Мансур – ее слуга. К несчастью, он евнух. Сам я верен оставшимся в Неаполе жене и детям. По странному стечению обстоятельств мы с Аделией и Мансуром оказались союзниками.

Вопреки присущему скептицизму приор поверил собеседнику, однако его любопытство только возросло. «Черт побери, что же эта троица здесь делает?»

Вслух прелат твердо, со строгостью заметил:

– С какой бы целью вы ни ехали в Кембридж, столь странная компания не может не привлечь внимания. Госпоже доктору следовало бы захватить компаньонку.

Теперь удивился Симон, и приор понял, что собеседник действительно способен воспринимать женщину только как коллегу.

– Вы правы, – ответил Симон. – Когда мы отправлялись с миссией, компаньонка была – кормилица, нянчившая Аделию с детства. Но в дороге старая женщина умерла.

– Советую найти другую. – Приор помолчал, затем спросил: – Вы упомянули о какой-то миссии. Могу я поинтересоваться, в чем она состоит?

Симон замялся.

Приор Жоффре произнес:

– Господин Симон, полагаю, вы проделали путь из Салерно не только для того, чтобы продавать лекарственные снадобья. Если ваше поручение носит деликатный характер, можете смело мне довериться. – Неаполитанец продолжал колебаться, и приор от досады прищелкнул языком. – Вы, образно говоря, держите меня за яйца. Разве можно обмануть ваше доверие? Вы можете сообщить городскому глашатаю, что я, каноник августинского монастыря, известный в Кембридже человек… льщу себя надеждой, что и во всем королевстве, не только доверил самый интимный орган рукам женщины, но и позволил ввести в него стебель растения. Перефразирую бессмертного Горация, как бы это сыграли на сцене в Коринфе?

– Эх, – только и произнес торговец снадобьями.

– В самом деле, господин Симон. Расскажите, удовлетворите любопытство старика.

И Симон поведал, что они приехали выяснить, кто истязает и убивает детей в Кембридже. Их группа вовсе не намерена узурпировать полномочия местных властей, «но проводимое должностными лицами расследование чаще затыкает людям рты, чем отворяет их. Мы же действуем инкогнито и со всей осторожностью…». Симон сделал особый упор на то, что речь не идет о вмешательстве. Однако если поиски убийцы затянутся… вероятно, это опасный и коварный злодей… возможно применение специальных мер.

– Пославшие нас господа, похоже, решили, что мы с Аделией обладаем необходимыми знаниями.

Приор Жоффре из рассказа понял, что Симон Неаполитанский – еврей, и сразу запаниковал. Как крупный церковный деятель он нес ответственность за судьбы мира и за то, в каком состоянии он перейдет в руки Божьи в день Страшного суда – а он может наступить когда угодно. Что ответить Всемогущему, который предупреждал: в мире есть только одна истинная вера? Как объяснить существование необращенных, подобно болезни разъедающих тело церкви, которое должно быть единым и совершенным?

Гуманизм боролся с образованием семинариста – и победил. Приор никогда не выступал за истребление евреев и за то, чтобы их души были низвергнуты в геенну, – если, конечно, они у евреев есть. Приор Жоффре не просто мирился с фактом присутствия евреев в Кембридже – он защищал их, хотя и обличал церковников, занимавших у жидов деньги и способствующих распространению греха ростовщичества.

Теперь он тоже превратился в должника – еврей спас ему жизнь. Если этот человек – не важно, какой веры, – хочет разгадать ужасные преступления, потрясшие Кембридж, он сделает все, чтобы помочь. Зачем только Симон взял с собой доктора, тем более женщину?

Приор Жоффре слушал Симона и удивлялся его искренности и открытости. Этих качеств он прежде не встречал у представителей еврейского народа. Не вранье, не наглую ложь – неаполитанец говорил чистую правду.

Прелат думал: «Бедный дурачок, несколько ободряющих слов – и ты раскрыл все секреты. Ты слишком простодушен и не способен на обман. Кто решил послать такого простака?»

Симон замолчал, и наступила тишина. Лишь с дикой вишни доносилась песня черного дрозда.

– Тебя послали евреи?

– Вовсе нет, ваше преподобие. Первоначальный толчок делу дал сицилийский король, а он норманн, как вам известно. Я сам был удивлен. Кроме того, нельзя было не почувствовать участия других влиятельных сил: в Дувре не спросили паспорта, словно английские власти ожидали нашего приезда. Будьте уверены, если евреи Кембриджа виновны в злодеяниях, я сам затяну петли на шеях негодяев.

Ладно. Приор принял это к сведению.

– А зачем вам понадобилась женщина-доктор? Наверняка подобная rara avis[2], если о ее прибытии станет известно, привлечет нежелательное внимание.

– Я поначалу тоже сомневался, – подтвердил Симон.

Да нет, он был ошеломлен. О том, что его будет сопровождать женщина, Симон узнал, когда Аделия со своими спутниками уже поднялась на борт отплывающего в Англию корабля. Протестовать было слишком поздно, но Симон бунтовал. Гординус Африканский, величайший из докторов и самый наивный из людей, лишь сердечно помахал в ответ на отчаянные жесты неаполитанца. А полоса воды между причалом и кормой быстро расширялась, унося ученика от учителя.

– Я сомневался, – повторил Симон. – Но оказалось, что Аделия уверенно говорит по-английски. Кроме того… – Торговец радостно улыбнулся, отчего морщины на лице стали глубже, а приор удвоил внимание – наверное, сейчас он узнает о каком-то особенном таланте лекарки. – Как сказала бы моя жена, у Господа свои цели. Значит, не зря Аделия оказалась рядом, когда вы в ней нуждались.

Жоффре медленно кивнул. На все воля Бога. Настоятель уже преклонил колени и возблагодарил Всевышнего за спасение.

– До прибытия в город, – негромко произнес Симон Неаполитанский, – я бы хотел узнать как можно больше о гибели ребенка и о пропаже двух других детей… – Еврей оборвал предложение, и оно словно повисло в воздухе.

– Дети, – тяжело вымолвил приор Жоффре после долгого молчания. – Ох, господин Симон, ко времени нашего отъезда в Кентербери исчез третий ребенок. Если бы я не принял обет совершить паломничество, то ни за что бы не покинул Кембридж – из страха, что в мое отсутствие количество пропавших возрастет. Да спасет Бог их души, но все мы боимся, что малышей постигла участь первого мальчика, Петра. Распятого.

– Евреи не распинают детей.

Однако именно иудеи распяли Сына Божьего, подумал приор. Бедный дурачок! Будучи евреем, отправился туда, где его разорвут в клочья. И врачевательницу вместе с ним.

«Проклятие, – думал приор, – я должен их спасти».

Он предупредил:

– Народ настроен против евреев. Люди боятся, что дети и дальше будут пропадать.

– А расследование? Какие доказательства вины евреев найдены?

– Обвинение было предъявлено почти сразу, – заговорил приор Жоффре, – и не без оснований…

Симон Менахем из Неаполя потому и являлся гениальным исследователем, сыщиком, посредником и шпионом – сильные мира сего использовали его во всех ипостасях, – что люди всегда видели в нем того, кем Симон казался. Никому и в голову не приходило, что нервный, невзрачный маленький человечек, который с большой охотой, даже рвением, делится информацией, способен обвести вокруг пальца. И только после заключения сделки выяснялось, что Симон достиг именно того, ради чего его послали хозяева. «Но ведь он же дурачок», – недоумевали люди.

Именно простаку, который постиг характер приора и понимал, что Жоффре чувствует себя обязанным, церковник рассказал все, что знал.

Это случилось год назад. Пятница шестой недели Великого поста. Восьмилетний Петр, мальчик из Трампингтона – деревни, расположенной к северо-западу от Кембриджа, – по просьбе матери пошел за ветками вербы, «заменявшими в Англии пальмовую ветвь».

Петр не захотел ломать дерево рядом с домом и побежал вдоль реки Кем на север, чтобы набрать веток на берегу возле монастыря Святой Радегунды. Считалось, что там растет по-настоящему чудотворная верба, которую якобы посадила сама покровительница обители.

– Можно подумать, что женщина из Германии, жившая в «темные века», поехала в Кембридж, чтобы посадить дерево, – с горечью произнес приор, прерывая рассказ. – Впрочем, эта гарпия… – так он называл приорессу монастыря Святой Радегунды, – еще и не такое может выдумать.

В тот же день несколько еврейских семейств – из числа самых богатых и влиятельных в Англии – собрались в доме Хаима Леониса, чтобы отпраздновать свадьбу его дочери. Петр мог увидеть праздничное гулянье с другого берега реки, когда бежал за вербой.

Поэтому он не стал возвращаться домой той же дорогой, которой ушел, а побежал коротким путем, через мост и огород, в еврейский квартал. Петр, видимо, захотел посмотреть на разукрашенные экипажи и лошадей в богатой сбруе, на которых к Хаиму приехали гости.

– Дядя мальчика служил у Хаима конюхом.

– Разве христианам разрешено работать на евреев? – спросил Симон, словно не знал ответа на свой вопрос. – Подумать только!

– О да. Евреи – надежные работодатели. А Петр посещал конюшни регулярно, как и кухню, где повар Хаима – тоже еврей – иногда давал ему что-нибудь вкусненькое. Этот факт позднее был расценен как заманивание и подтвердил вину еврейского семейства.

– Продолжайте, ваше преподобие.

– Итак, дядя Петра Гудвин в связи с наплывом гостей был слишком занят, чтобы присматривать за мальчиком, и велел ему идти домой. Гудвин думал, что мальчик его послушался. Только поздно вечером, когда мать Петра пришла в город и принялась разыскивать сына, стало ясно, что он пропал. Подняли по тревоге городскую стражу и речных смотрителей – думали, что мальчик упал в Кем. Обшарили берег вниз и вверх по течению. Ничего.

Более недели о мальчике не было никаких известий. Жители города и селяне на коленях ползли к приходским церквям, припадали к кресту Господа нашего и молили о возвращении Петра из Трампингтона.

В пасхальное воскресенье небеса дали страшный ответ на молитвы. Тело Петра нашли в реке возле дома Хаима.

Приор пожал плечами:

– Сперва никому и в голову не пришло обвинять евреев. Дети спотыкаются, падают в реки, колодцы, ямы. Все сочли гибель Петра несчастным случаем. А потом на сцене появилась прачка по имени Марта. Живет она на Мостовой улице, и среди ее клиентов числится Хаим Леонис. Марта сказала, что в тот вечер, когда исчез Петр, она доставила корзину выстиранного белья к задним дверям дома Хаима. Увидев, что дверь открыта, она решила зайти…

– Марта принесла белье поздно вечером? – удивился Симон.

Приор Жоффре наклонил голову.

– Марту обуяло любопытство. Она никогда прежде не видела еврейской свадьбы. Как и любой из нас, конечно. В общем, женщина вошла. Комнаты задней части дома были пусты. Празднество перенесли в расположенный перед домом сад. Дверь оказалась слегка приоткрытой…

– Еще одна открытая дверь? – изумился Симон.

Приор начал сердиться:

– Я излагаю уже известные вам факты?

– Прошу прощения, ваше преподобие. Умоляю, продолжайте.

– Так вот, Марта заглянула в зал и увидела распятого на кресте мальчика. Она страшно перепугалась, но сделать ничего не успела, потому что внезапно вошла жена Хаима, которая принялась кричать на прачку. Марта захлопнула дверь и убежала.

– И никого не позвала на помощь? Не сообщила стражникам? – поинтересовался Симон.

Жоффре кивнул:

– В самом деле, здесь возникают вопросы. Марта видела – якобы видела – тело в тот день, однако не подняла тревоги. Она никому ничего не сказала, пока Петра не выловили в реке. Тогда Марта обмолвилась соседке о распятом ребенке, а та передала своей соседке; последняя пошла в замок и все рассказала шерифу. А уж потом свидетельства хлынули одно за другим. На лужайке возле дома Хаима нашли разбросанные веточки вербы. Человек, доставляющий в замок торф, показал, что в пятницу на шестой неделе Великого поста он видел с другого берега реки, как двое мужчин – один из них в еврейской шапке – сбросили с Большого моста в Кем узел или мешок. Явились свидетели, утверждавшие, будто слышали доносившиеся из дома Хаима крики. Я сам осматривал тело после того, как его вытащили из реки, и видел оставшиеся после распятия стигматы. – Приор помрачнел. – Конечно, тело мальчика ужасно распухло, но на запястьях виднелись открытые раны, а в подреберье – разрез, словно от удара копьем. Были и другие увечья.

В городе сразу же начались беспорядки. Чтобы спасти от расправы евреев – мужчин, женщин, детей, – власти поспешно переместили их в замок Кембриджа. Шериф и его люди действовали от имени короля, взявшего евреев под свою защиту.

И все же алчущие возмездия люди схватили Хаима и повесили на вербе святой Радегунды. Его жена, умолявшая пощадить мужа, была растерзана толпой. – Приор Жоффре перекрестился. – Мы с шерифом сделали, что могли, но не справились с яростью горожан. – Он нахмурился: воспоминания причиняли ему боль. – Я видел, как вполне достойные люди превращались в зверей, а матери семейств – в разъяренных фурий.

Настоятель снял шляпу и провел ладонью по лысой голове.

– И даже тогда, господин Симон, мы еще были в состоянии погасить страсти. Шериф сумел восстановить порядок, и, поскольку Хаим был мертв, появилась надежда, что остальные евреи скоро вернутся в свои дома. Однако этого не произошло. На сцене появился Роже Эктонский, новый для нас человек, клирик, один из совершавших паломничество в Кентербери пилигримов. Несомненно, вы его заметили – тощий недалекий субъект с постной физиономией, весьма назойливый и, кроме того, нечистоплотный. Господин Роже приходится… – приор посмотрел на Симона так, словно чувствовал себя виноватым, – приходится кузеном настоятельнице монастыря Святой Радегунды. Он жаждет прославиться, строча религиозные трактаты, но они лишь указуют на полное ничтожество автора.

Оба молча покивали головами. На вишне снова запел дрозд.

Приор Жоффре вздохнул.

– Господин Роже услышал страшное слово «распятие» и вцепился в него, как хорек. Это было нечто новое. Не просто обвинение в истязаниях, которое всегда выдвигали против евреев…

– Боюсь, что да, милорд.

– Преступление воспроизводило распятие Христа, поэтому ребенка, перенесшего страдания Сына Божьего, сочли святым и чудотворцем. Я намеревался предать тело земле, но мне помешала ведьма в человеческом облике, которая выдает себя за настоятельницу обители Святой Радегунды.

Повернувшись в сторону дороги, приор погрозил кулаком.

– Она украла тело ребенка, заявив, что оно принадлежит ей, потому что родители Петра живут на земле ее монастыря. Меа culpa, моя вина, ведь мы спорили из-за трупа ребенка. Настоятельница Джоанна, эта дьявольская кошка, видит не детский труп, заслуживающий христианского погребения, а приобретение для логова чертовок, называемого женским монастырем. Она чует источник дохода, хочет привлечь паломников, больных и убогих, жаждущих утешения и исцеления. Выгода, господин Симон. – Приор вздохнул. – Так и вышло. Роже Эктонский разнес слухи. Люди видели, как настоятельница советовалась с менялой из Кентербери о распродаже останков и обрезков маленького святого. Quid non mortalia pectoa codis, auri sacra fames! He разрушай сердца людей стремлением к проклятому золоту!

– Я потрясен, ваше преподобие, – вставил Симон.

– Еще бы, господин Симон. Она взяла с собой сустав от пальца мальчика и вместе со своим кузеном заставляла приложить «реликвию» к телу, обещая немедленное выздоровление. Видите ли, Роже Эктонский жаждал внести мое имя в список исцелившихся, чтобы послать в Ватикан прошение об официальной канонизации маленького святого Петра.

– Понимаю.

– Я не хотел касаться этого сустава, но так страдал, что решил попробовать. Никакого результата. Исцеление пришло оттуда, откуда я менее всего ожидал. – Приор поднялся. – Я выздоровел и сейчас чувствую, что мне необходимо помочиться.

Симон протянул руку, словно хотел удержать собеседника.

– А как же остальные пропавшие дети?

Приор Жоффре немного постоял, будто прислушиваясь к пению дрозда.

– Некоторое время все было спокойно, – ответил он. – Жажда мщения была утолена расправой над Хаимом и Мириам. Евреи собирались покинуть замок. А потом исчез еще один мальчик, и мы не посмели выпустить их.

Настоятель отвернулся.

– Это случилось на День всех святых. Мальчик учился в моей собственной школе. – Голос приора сорвался. – Следующей стала маленькая девочка, дочка охотника. Она пропала на День невинноубиенных младенцев. Господи, помилуй! И не далее как на День памяти святого Эдуарда, короля-мученика, исчез еще один мальчик.

– Но как можно обвинять евреев в их пропаже, ваше преподобие? Разве они не заперты в замке?

– Люди уже приписывают евреям способность вылезать из амбразур замка, похищать детей и пожирать их плоть, а обглоданные кости бросать на пустошах. Советую не признаваться в том, что вы еврей. Видите ли… – приор запнулся, – найдены знаки.

– Какие?

– Их находили в тех местах, где пропавших детей видели в последний раз. Каббалистические символы. Горожане говорят, они напоминали звезду Давида. А сейчас, – приор Жоффре переступил с ноги на ногу, – мне необходимо помочиться. Я оставлю вас ненадолго.

Симон следил, как приор хромает к деревьям.

– Удачи, ваше преподобие.

«Я правильно сделал, что поведал ему правду, – думал Симон. – Мы обрели ценного союзника».

Дорога, по которой можно было подняться на холм Вандлбери, образовалась благодаря оползню, засыпавшему часть рва. Последний был сооружен в глубокой древности в оборонительных целях. Стада овец выровняли и утрамбовали подъем, и всего за несколько минут Аделия с корзиной в руках достигла вершины, даже не запыхавшись. Она попала на круглую травянистую площадку, покрытую следами копыт и кучками овечьего помета. Большие деревья росли несколько ниже и подступали к вершине холма только с восточной стороны, а остальные склоны поросли боярышником и можжевельником. Площадка изобиловала странными впадинами и ямами глубиной в два-три фута. Подходящее место, чтобы сломать или вывихнуть лодыжку.

Восточный склон был пологим, а западный – обрывался почти отвесной стеной.

Аделия распахнула плащ, сцепила пальцы за головой и потянулась, позволив ветру пронизать дешевую тунику из грубой шерсти. Симон Неаполитанский купил ее в Дувре и попросил надеть.

– Нам предстоит общаться с простолюдинами Англии, доктор. Мы должны раствориться среди них, узнать то, что знают они, а для этого необходимо и выглядеть так же.

– Ну да, Мансур просто вылитый саксонский крестьянин, – заметила Аделия. – А как насчет акцента?

Симон настаивал, что это важно, что трое торговцев снадобьями, пусть и чужеземцы, легко найдут общий язык с простыми людьми и смогут узнать больше, чем тысяча инквизиторов.

– Люди не станут сторониться нас. Мы ищем правду, а не уважение.

– В такой одежде, – сказала тогда Аделия, – уважения мы можем не опасаться.

Однако более искушенный в обмане Симон был главой миссии, и Аделии пришлось надеть тунику, представлявшую собой трубу из шерсти, которая застегивалась на плечах булавками. Но шелковое белье салернка сохранила. Не потому, что следила за модой, просто даже ради правителя Сицилийского королевства она не согласилась бы надеть дерюгу на голое тело.

Аделия сомкнула веки. Глаза устали после бессонной ночи и болели от света. Она боялась, что у приора начнется жар, но на рассвете его лоб стал прохладным, пульс – нормальным. В целом процедура прошла успешно. Оставалось выяснить, сможет ли он в следующий раз помочиться самостоятельно и без болезненных ощущений. Пока все идет нормально, как сказала бы Маргарет.

Аделия медленно побрела, высматривая полезные растения. Ходить в дешевых башмаках – еще одно вынужденное неудобство – было неловко, но сейчас она не думала об этом. С каждым шагом салернка улавливала сладкие незнакомые запахи. Здесь находилась настоящая кладовая лекарственных трав – вербена, будра, кошачья мята, дубровка, clinopodium vulgare, который англичане называют диким базиликом, хотя он не похож на базилик и пахнет совсем не так. Как-то раз Аделия купила старый английский травник у монахов обители Святой Лючии – они где-то его нашли, но не смогли прочитать. Аделия подарила его Маргарет как напоминание о родине, а потом забрала, чтобы изучить старинный манускрипт.

И вот перед ней иллюстрации из книги, настоящие, живые, прямо возле ног. Волнующая встреча.

Автор травника, упорно ссылаясь на Галена как крупнейшего специалиста, провозглашал неоспоримые, на его взгляд, истины: лавр – для защиты от молнии, валериана – для отвращения чумы, майоран – для закрепления матки. Словно матка у женщины плавает – то вверх, до горла, то вниз, как вишня в бутылке. Думали бы, что пишут!

Аделия начала собирать растения.

Внезапно она ощутила беспокойство. На круглой площадке никого не было. По небу резво бежали облака, по траве проскальзывали тени. В постоянной игре света и тени Аделия приняла чахлый куст боярышника за фигуру согбенной старухи… Раздался резкий крик сороки, заставивший мелких пичуг сорваться с веток и упорхнуть.

Внутренний голос подсказывал, что надо стать как можно незаметнее, а не торчать столбом на открытом месте. Какая же она все-таки дура! Не смогла побороть искушения собрать травы в уединенном месте. Аделия устала от шумной компании, к которой они пристали в Кентербери, и совершила идиотскую ошибку – велела Мансуру присматривать за приором, а сама отправилась на прогулку. Аделии и в голову не пришло, что на нее могут напасть. А между тем ни Маргарет, ни Мансура нет, и если появится мужчина, то расценит ее одиночество как призыв. Это все равно что повесить на грудь дощечку с надписью «Насилуйте меня». И если кто-то откликнется на «предложение», виновата будет именно она.

Будь проклята тюрьма, в которую мужчины заключают женщин! Аделию тяготила и возмущала навязчивая опека Мансура, который провожал ее в темных коридорах салернских школ. Это выглядело нелепо – она ходила с лекции на лекцию, словно привилегированная персона, выделяясь из общей массы студентов. Но потом Аделии преподали урок. И какой! В тот день она сбежала от Мансура, и очень скоро ей пришлось со всей яростью и отчаянием, царапаясь и кусаясь, отбиваться от одного из студентов. Какое унижение – кричать, звать на помощь, которая, слава Богу, поспела вовремя! Потом Аделии пришлось выслушивать поучения профессоров и назидания Мансура и Маргарет, упреки в беспечности, самонадеянности и безразличии к репутации. Нотации показались девушке еще более унизительными.

Никто не выдвигал обвинений против того молодого человека, хотя впоследствии Мансур сломал ему нос – очевидно, желая обучить хорошим манерам.

Аделия сильно встревожилась, но заставила себя пройти немного дальше, держась ближе к деревьям. Она сорвала несколько растений и посмотрела вокруг.

Никого. Трепещут на ветру цветы боярышника, все так же бегут по траве тени облаков.

Громко хлопая крыльями и пронзительно крича, из травы в воздух поднялся фазан. Аделия резко обернулась.

Он словно вырос из-под земли и шел к ней, отбрасывая длинную тень. Не какой-нибудь прыщавый студент, а один из ехавших с пилигримами рыцарей – крупный, самоуверенный воин-крестоносец. Под плащом позвякивала кольчуга, губы улыбались, но глаза были холодны, как покрывающая голову сталь.

– Так-так, вот и встретились, – приговаривал он, предвкушая развлечение, – вот и свиделись, милая.

Аделия почувствовала вдруг глубочайшую усталость – из-за собственной глупости, из-за того, что сейчас произойдет. В башмаке был спрятан маленький острый стилет, который ей дала приемная мать, решительная женщина, советовавшая вонзить оружие в глаз нападающему. Приемный отец, еврей, предложил более мягкие приемы обороны: «Предупреди, что ты доктор, и скажи, что озабочена его внешним видом. Объясни, что по всем признакам он болен чумой. От подобного известия у любого мужчины флаг опустится».

Аделия сомневалась, что уловка сработает против надвигающейся окольчуженной массы. Нет, учитывая характер миссии, нельзя признаваться в том, что она доктор.

Аделия выпрямилась и постаралась принять неприступный и высокомерный вид.

– Да? – резко произнесла она.

Возможно, это произвело бы впечатление, находись Везувия Аделия Рахиль Ортез Агилар в Салерно. Увы, на пустынном лугу она была всего лишь бедно одетой шлюхой-чужестранкой, разъезжающей в повозке в компании двух шарлатанов-мужчин.

– Вот это мне нравится, – произнес рыцарь. – Женщина, которая говорит «да».

Он подходил все ближе. Никаких сомнений в его намерениях не оставалось. Аделия нагнулась, нащупывая стилет в башмаке.

Далее произошло сразу два события.

Из рощи вылетел предмет и, с характерным звуком разрубая воздух, понесся в их сторону. Небольшой топор вонзился в землю как раз между рыцарем и Аделией.

В то же время до площадки донесся крик:

– Во имя Господа, Джервейз, позовите ваших собак и давайте спускаться. Старуха себе все локти искусала.

Аделия заметила, как изменилось выражение лица рыцаря. Наклонившись, она с усилием вытащила топор из земли, выпрямилась и, крепко сжав его руками, улыбнулась.

– Должно быть, это магическая вещица, – сказала она по-английски.

Второй крестоносец продолжал звать товарища, умоляя его поторопиться с собаками и идти к дороге.

Досада на лице Джервейза сменилась выражением, похожим на ненависть. Он постарался сыграть полное безразличие, развернулся и зашагал на голос приятеля.

«Здесь ты друга не приобрела, – сказала себе Аделия. – О Боже, как я презираю страх! Будь он проклят! И будь проклята эта страна! Я с самого начала не хотела сюда ехать».

Ругая себя за дрожь в коленях, она двинулась в сторону затаившейся под деревьями тени.

– Я же приказала тебе оставаться у повозки, – произнесла Аделия по-арабски.

– Верно, – согласился Мансур.

Она отдала сарацину топорик, называемый хозяином Parvaneh (бабочка). Мансур засунул оружие за пояс и прикрыл полой халата. На виду оставался только традиционный кинжал в красивых ножнах. Метательный топор – оружие, которое встречается у арабов довольно редко, однако Мансур принадлежал к племени, которое в далеком прошлом познакомилось с викингами. Последние продали предкам Мансура не только топоры, но и секрет литья высокопрочной стали для их изготовления.

Госпожа и слуга вместе пошли между деревьев в сторону дороги, причем Аделия то и дело спотыкалась, а Мансур шел легко, словно по ровному месту.

– Что это за козий помет? – поинтересовался Мансур.

– Джервейз. Второй, кажется, Джоселин.

– Крестоносцы, – процедил Мансур и сплюнул.

Аделия тоже была невысокого мнения о воинах-паломниках. Салерно располагался на одном из путей в Святую землю и время от времени имел «удовольствие» принимать рыцарей – как идущих на Восток, так и возвращающихся оттуда. Туда ехали энтузиасты, горящие желанием потрудиться во славу Божию, спесивые и понятия не имеющие о том, что их ждет; для них была непостижима гармония, в которой жили в Сицилийском королевстве самые разные племена и народы – евреи, мавры и христиане. Не способные понять и принять действительность, чужаки зачастую вступали с ней в конфликт. Оттуда чаще всего возвращались озлобленные, больные и обнищавшие люди; очень немногие обретали то, к чему стремились, – богатство или духовную благодать.

Аделия знала, что некоторые рыцари вообще не покидали Салерно, отказавшись от намерения воевать в Святой земле. Они жили в городе, пока не кончались деньги. А потом уезжали домой, чтобы примерять лавры «борцов за веру», рассказывать истории о боях и походах и демонстрировать плащи крестоносцев, купленные по дешевке на салернском базаре.

– Ну и напугал ты его, – сказала Аделия. – Хороший бросок.

– Плохой, – возразил араб. – Я промахнулся.

Аделия повернулась к арабу:

– Послушай, Мансур. Мы здесь не для того, чтобы убивать людей.

Аделия замолчала. Она достигла дороги и прямо внизу увидела второго крестоносца, сэра Джоселина, защитника настоятельницы. Рыцарь поймал одну из собак и пристегивал поводок к ее ошейнику, браня стоявшего рядом охотника.

Когда они приблизились, воин поднял голову, улыбнулся, кивнул Мансуру и пожелал Аделии доброго дня.

– Рад вас снова видеть, мадам. Однако здесь не то место, где красивым женщинам следует гулять в одиночестве. Впрочем, как и остальным.

Никакого упоминания об инциденте на вершине холма, лишь тонкий намек – попытка оправдать товарища, не принося извинений напрямую, и одновременно порицание опрометчивости. Но почему Джоселин назвал ее красивой? Разве мужчины обязаны льстить? Если так, то этот рыцарь наверняка пользуется успехом у дам.

Джоселин снял шлем и шапочку. Густые черные волосы были влажными от пота. «Какие у него выразительные синие глаза, – подумала Аделия. – Поразительно, что обладающий высоким положением в обществе мужчина отменно учтив с женщиной-простолюдинкой».

Охотник молча стоял поодаль и угрюмо наблюдал за ними.

Сэр Джоселин поинтересовался самочувствием приора. Указав на Мансура, Аделия ответила, что доктор надеется на выздоровление пациента.

Рыцарь поклонился арабу, и Аделия пришла к выводу, что уже чему-чему, а манерам сэр Джоселин за время крестового похода научился.

– О да, арабская медицина, – произнес рыцарь. – Мы стали уважать ее – те, кто побывал в Святой земле.

– Вы с другом вместе там были? – Аделию заинтриговала разница в поведении двух рыцарей.

– В разное время, – ответил Джоселин. – Довольно странно, мы оба из Кембриджа, а встретились только после возвращения на родину. Восток огромен.

Судя по дорогим сапогам и тяжелому золотому кольцу на пальце, сэр Джоселин преуспел за время странствий на чужбине.

Аделия кивнула и пошла дальше, и только когда они с Мансуром отошли достаточно далеко, она вспомнила, что ей следовало поблагодарить рыцаря. Но через несколько секунд салернка напрочь забыла о сэре Джоселине и его опасном товарище. Аделия вновь превратилась в доктора, и все ее мысли занимал пациент.

Когда приор в прекрасном расположении духа вернулся в лагерь у дороги, то обнаружил, что женщина уже пришла и сидит у затухающего костра, а сарацин укладывает вещи в повозку и запрягает мулов.

Жоффре боялся встречи. Такой солидный и влиятельный человек, как он, лежал полуобнаженный, хныкающий от страха, перед этой женщиной, и в тот момент вся его солидность и влиятельность гроша медного не стоили.

Только чувство признательности и ясное понимание того, что без ее помощи он бы умер, удержали приора от малодушного бегства. Настоятель монастыря не мог уехать незаметно, не поговорив с ней.

Услышав шаги, Аделия подняла голову.

– Вы помочились?

– Да, – коротко ответил он.

– Без болей?

– Угу.

– Хорошо, – заключила она.

И тут приор вспомнил один случай. К воротам аббатства пришла нищенка, бродяжка, у которой начались схватки, и заведовавшему монастырским лазаретом брату Тео пришлось принимать роды. На следующее утро приор с братом Тео отправились навестить мать и новорожденное дитя. Жоффре гадал, кто из них испытывает больший стыд – женщина, явившая мужчине самые интимные органы, или монах, которому пришлось иметь с ними дело.

Ни один из них вообще не испытывал стыда. И никакого смущения. Они смотрели друг на друга с гордостью.

То же самое было и теперь. В сверкающих карих глазах, направленных на него, не было ни намека на похоть. Приор почувствовал себя боевым соратником Аделии – возможно, младшим по званию. Они вместе сражались против врага и победили.

Не меньше, чем за избавление от страданий, приор был благодарен доктору за это чувство. Он бросился к женщине и, целуя руку, прошептал:

– Puella mirabile, удивительная женщина.

Будь Аделия импульсивна, она бы непременно обняла приора. Она давно не занималась общей медицинской практикой и уже начала забывать, какое это невероятное удовольствие – видеть человека, излеченного твоими руками. Как бы там ни было, приора необходимо предупредить о возможном развитии болезни.

– Не более удивительная, чем все случившееся с нами, – ответила салернка. – Подобное может повториться.

– Проклятие! – не сдержался приор. – Проклятие, проклятие! – Здесь он спохватился: – Прошу прощения, доктор.

Взяв приора за руку, Аделия усадила его на бревно, а сама устроилась на траве, поджав под себя ноги.

– У мужчин есть железа, соединенная с детородным органом, – начала Аделия. – Она окружает ту часть мочевого пузыря, от которой отходит мочеиспускательный канал. Полагаю, у вас данная железа увеличена. Вчера она сдавила уретру с такой силой, что мочевой пузырь мог лопнуть.

– Что же мне делать? – спросил приор.

– Вам следует научиться облегчать мочевой пузырь – если такая необходимость возникнет – так, как это сделала я. Используя тростинку в качестве катетера.

– Катетера? – Она применила греческое слово вместо простого «трубка».

– Вам следует потренироваться. Я могу помочь.

«Боже милостивый, – подумал приор, – она действительно будет помогать. Для нее это всего лишь медицинская процедура. Я обсуждаю подобные вещи с женщиной!»

По пути из Кентербери приор ее едва замечал и воспринимал как одну из группы оборванцев. Сейчас он вспомнил, что во время остановок на постоялых дворах Аделия не оставалась в повозке с мужчинами, а вместе с монахинями ночевала на женской половине гостиниц.

Прошлой ночью, когда Аделия, хмурясь, осматривала его гениталии, она была похожа на добросовестного переписчика, сосредоточившегося над непонятным манускриптом. И в это утро ее профессионализм позволил им подняться над мутными водами пошлости. И все же Аделия была женщиной, простой и открытой, как ее речь. Женщиной, которая растворялась в толпе, казалась заурядным существом, серой мышкой. Теперь лекарка полностью занимала мысли приора Жоффре, и положение спасительницы казалось ему несправедливым. У Аделии были мелкие, но правильные черты лица. Укутанное плотным плащом тело было миниатюрным, но изящным. Слегка смуглая кожа покрыта светлым пушком, как это бывает у выходцев из Северной Италии и Греции. Белые зубы. Волос не видно – голова покрыта шапочкой с опущенными до ушей полями. Сколько ей лет? Еще молодая.

Солнце освещало лицо, на котором ясно читалось преобладание разума над чувствами, проницательности над женственностью. Ни намека на фальшь или неискренность. Приходилось признать, что она чиста, как выскобленная стиральная доска. С Аделии можно писать образ Девы – настолько невинным и искренним было это создание.

Аделия же смотрела на приора и думала о том, что он слишком тучен, как и большинство высокопоставленных иерархов церкви. Но в данном случае обжорство не являлось компенсацией отсутствующей половой жизни. Приор вовсе не расценивал женщин как гарпий или соблазнительниц. Аделия сразу поняла, что настоятелю не чужды утехи любви, что он не изнуряет плоть и не склонен смирять ее розгами. Наверняка у приора есть близкая женщина, подруга, тихо живущая рядом с ним. Этот слуга Божий был способен прощать мелкие прегрешения, в том числе и свои собственные. Конечно, Аделия его заинтересовала – как и всех мужчин, которые удосужились ее заметить.

Выглядел приор Жоффре прекрасно, и Аделия почувствовала некоторое раздражение. Она всю ночь провела у его ложа, и теперь он обязан прислушаться к совету.

– Вы слышите меня?

– Простите, мадам? – Приор выпрямился.

– Я могу показать, как пользоваться катетером. Процедура несложная.

– Полагаю, мадам, придется подождать, пока возникнет необходимость.

– Очень хорошо. Кстати, у вас избыточный вес. Следует делать больше физических упражнений и меньше есть.

Уязвленный настоятель заявил:

– Я охочусь каждую неделю.

– Верхом на коне. Вы должны следовать за собаками пешком.

Командует, подумал приор Жоффре. И она приехала из Салерно? У него был опыт общения с сицилийскими женщинами – краткий, но незабываемый, напоминавший скачку на чистокровных арабских скакунах. Темные глаза улыбаются ему поверх вуали… прикосновение пальцев с накрашенными хной ногтями… Речь мягкая, как их кожа, а запах…

Страсти Христовы, подумала Аделия, и почему они придают такое значение мишуре?

– Меня это не волнует, – резко сказала она.

– А?

Она недовольно пожала плечами:

– По вашему мнению, господин приор, женщина, пусть даже и доктор, должна выглядеть более импозантно. Не вы один так думаете. – Салернка посмотрела ему в глаза. – Если вам нужна внешняя красота, идите к кому-нибудь другому. Поверните за тот камень. – Аделия указала пальцем на ближайший валун. – И вы встретите шарлатана, который затуманит вам мозги благоприятным расположением Меркурия и Венеры, расскажет о будущем и продаст подкрашенную воду за один золотой. Я же говорю только правду.

Уверенная ясность ее речи застала приора Жоффре врасплох. В конце концов, Аделия не водопроводчик, которого вызвали починить прорвавшую трубу. Практичность все же не должна идти вразрез с учтивостью.

– Вы всегда так прямолинейны с пациентами? – спросил он.

– Обычно мне не хватает выдержки, – ответила Аделия.

– Не удивлен.

Женщина рассмеялась.

Восхитительна, думал приор, любуясь ею. Ему вспомнился Гораций: «Dulce ridentem Lalagen amabo». – «Полюблю Лалагу, радостно смеющуюся». Смех сразу сделал молодую женщину уязвимой и невинной, и он до такой степени не сочетался с жесткой нотацией, прочитанной незадолго до этого, что приора переполнило чувство… отеческой нежности. «Я должен ее защитить», – решил приор.

Аделия протянула ему листок.

– Я прописала вам диету.

– Бог мой, бумага! – удивился приор. – Где вы ее достали?

– Арабы знают секрет ее изготовления.

Настоятель взглянул на лист и с трудом разобрал ужасный почерк.

– Вода? Кипяченая вода? Восемь чашек в день? Мадам, вы моей смерти хотите? Поэт Гораций говорил, что от людей, пьющих воду, нельзя ожидать ничего стоящего.

– Обратитесь к Марциалу, – возразила Аделия. – Он прожил дольше. Non est vivere, sed valere vita est. Жить – это не только оставаться живым, но и быть здоровым.

Приор потрясенно покачал головой. Потом робко спросил:

– Как вас зовут?

– Везувия Аделия Рахиль Ортез Агилар. Или, если желаете, просто доктор – так в Салерно называют женщин, получивших профессорское звание.

– Везувия? Красивое имя, очень необычное.

– Аделия, – возразила она. – Просто меня нашли на Везувии.

Врачевательница протянула руку, словно хотела коснуться его ладони. У приора перехватило дыхание.

Но она взяла его запястье, положив большой палец сверху и прижав остальные к основанию ладони. У нее были коротко стриженные чистые ногти.

– Меня ребенком оставили на склоне вулкана. В глиняной посудине. – Аделия говорила отстраненно, и приор видел, что женщина не рассказывает, а просто старается отвлечь и успокоить его, пока слушает пульс. – Два доктора, которые нашли и вырастили меня, считали, что я гречанка, потому что именно греки бросают нежеланных младенцев женского пола.

Отпустив запястье приора, лекарка покачала головой.

– Учащенный, – сообщила она. – Вам действительно необходимо сбросить вес.

Невероятные события, произошедшие за последние часы, вызвали у настоятеля легкое головокружение. Бедная… Вдали от привычной обстановки Аделия уязвима, как улитка без раковины.

– Вас вырастили двое мужчин?

Аделия обиделась, словно Жоффре намекнул на ущербность подобного воспитания.

– Они были женаты, – сказала строго салернка. – Моя приемная мать – тоже доктор. Христианка, уроженка Салерно.

– А приемный отец?

– Еврей.

Ну вот, опять. И почему они, не задумываясь, признаются в этом?

– Значит, вы воспитаны в иудейской вере? – Для приора это имело значение. Аделия стала его факелом, и он не мог допустить, чтобы тот преждевременно сгорел.

– Я верю только в то, что доказано, – сообщила Аделия.

Прелат был ошеломлен.

– Вы не верите в сотворение мира и замысел Божий?

– Творение, конечно, имело место. А вот насчет замысла я ничего не знаю.

«Боже мой, – думал приор, – помилуй ее и прости. Она нужна мне, хоть и не ведает, что говорит».

Аделия поднялась. Евнух уже развернул повозку и был готов отправиться в путь. Показался Симон.

Поскольку даже отступнику положено платить (а Аделию он полюбил всем сердцем), приор сказал:

– Госпожа Аделия, я ваш должник. Одно слово – и с Божьей помощью я выполню любое пожелание.

Врачевательница повернулась и оценивающе посмотрела на приора. Светлый взгляд, пытливый ум, врожденная доброта. Жоффре ей понравился. Но как профессионала ее привлекало лишь тело – не сегодня, конечно, но когда-нибудь… Железа, ограничивающая функцию мочевого пузыря. Взвесить бы ее, сравнить…

Симону уже был знаком этот взгляд Аделии. Ее интересует только медицина, сейчас салернка попросит его тело – само собой, после смерти. Он бросился к ним.

– Милорд, – заспешил Симон, – убедите настоятельницу позволить доктору взглянуть на останки маленького святого Петра. Возможно, Аделия прольет свет на обстоятельства его смерти.

– Правда? – Приор Жоффре внимательно посмотрел на Везувию Аделию Рахиль Ортез Агилар. – И как же?

– Я доктор мертвых, – ответила она.

Глава 4

Подъезжая к главным воротам аббатства в Барнуэлле, они увидели в отдалении Кембриджский замок. Крепость была расположена на единственном холме посреди абсолютно плоской равнины. Год назад одна из башен была сожжена. Сейчас ее огородили лесами, нарушавшими благородные очертания цитадели. По мнению Аделии, замок был пигмеем по сравнению с нависающими над склонами Апеннин твердынями, и все же наличие крепости придавало пейзажу величественный вид.

– Кембридж основали римляне, – сообщил приор Жоффре. – Они возвели крепость, чтобы охранять переправу через реку, но укрепление не остановило ни викингов, ни данов, ни Вильгельма, герцога Нормандии. Последний был вынужден сначала разрушить, а потом заново отстроить цитадель.

Численность кавалькады заметно сократилась – настоятельница вместе с монахиней, своим рыцарем и кузеном Роже Эктонским уехала вперед. Горожане свернули по направлению к Черри-Хинтон.

Приор Жоффре снова был на коне и возглавлял процессию. Склонившись в седле, он беседовал со своими спасителями, ехавшими в запряженной мулами повозке. Рыцарь настоятеля, сэр Джервейз, ехал позади и был чрезвычайно мрачен.

– Кембридж удивит вас, – разглагольствовал приор. – У нас прекрасная школа Пифагора, в которую приезжают студенты со всей страны. Несмотря на внутреннее положение, город является одним из крупнейших портов и почти не уступает Дувру. Причем в нем гораздо меньше французов. Воды Кема текут медленно, зато он судоходен до слияния с рекой Уз, впадающей в Северное море. Почти все страны Востока шлют сюда корабли с товарами, которые затем развозят по Англии, используя римские дороги.

– А вы что вывозите за море, милорд? – спросил Симон.

– Шерсть. Превосходный товар из Восточной Англии. – Приор Жоффре самодовольно улыбнулся – стада прелата давали значительную долю экспорта. – Копченую рыбу, угрей и устрицы. О да, господин Симон, вы можете считать Кембридж процветающим торговым центром и, смею сказать, городом-космополитом.

Сердце приора сжималось от дурных предчувствий, когда он смотрел на ехавшую в повозке троицу. Эти люди не могли остаться незамеченными даже в городе, привыкшем к приезду усатых викингов, обитателей Нижних земель, которые носят башмаки на тонкой деревянной подошве, узкоглазых русов, вернувшихся из Святой земли тамплиеров и госпитальеров, кудрявых мадьяров и заклинателей змей. Посмотрев вокруг, Жоффре склонился и тихо спросил:

– Кем вы намерены представиться?

Симон посмотрел на него невинными глазами.

– Поскольку наш добрый Мансур уже известен как врач, я собираюсь придерживаться этой версии. Мы с Аделией назовемся его ассистентами и обоснуемся возле рынка. Необходимо иметь центр, из которого будет вестись расследование.

– Из убогой повозки? – Наивность Симона Неаполитанского вызвала у приора приступ негодования. – Хотите, чтобы уличные торговки плевали на леди Аделию? Чтобы ее домогались грязные бродяги? – Прелат заставил себя успокоиться. – Необходимо скрыть ее профессию. В Англии понятия не имеют о том, что женщина может быть врачом. Наверняка Аделию сочтут странной. – «Даже более странной, чем она есть», – подумал приор. – Нельзя допустить, чтобы на нее глазели, как на шлюху, разъезжающую с шарлатанами. Это респектабельный город, господин Симон, и мы в состоянии предложить вам лучшие условия.

– Благодарю, милорд. – В знак благодарности Симон коснулся пальцами лба.

– Также неразумно сообщать о вашем вероисповедании – или отсутствии такового, – продолжил приор. – Кембридж сейчас напоминает заряженный арбалет: одно неосторожное движение – и полетит стрела. – А подобное вполне может произойти, размышлял настоятель, если эти трое начнут бередить незажившие раны.

Приор замолчал. К ним подъехал сборщик податей, подстраивая рысь своего коня к иноходи мулов. Почтительно поклонившись Жоффре, чиновник кивнул Симону и Мансуру, затем обратился к Аделии:

– Мадам, мы так долго едем вместе, но еще не знакомы. Сэр Роули Пико, к вашим услугам. Позвольте поздравить вас с успешным излечением нашего доброго приора.

– Поздравлять следует этого джентльмена, сэр, – быстро отреагировал Симон, указав на правившего повозкой Мансура. – Доктор – он.

Сборщик податей заинтересовался:

– В самом деле? Один человек сказал, что слышал голос женщины, руководившей операцией.

«Один человек? Кто?» – подумал Симон. Он толкнул локтем Мансура.

– Скажи что-нибудь, – потребовал он по-арабски.

Сарацин не обратил на него внимания.

Симон исподтишка толкнул его коленкой.

– Поговори с ним, верзила!

– Что я должен сказать этому жирному куску дерьма?

– Доктор говорит, что очень рад услужить его преподобию, – сообщил Симон сборщику податей. – Он надеется, что будет полезен любому жителю Кембриджа, который обратится к нему за советом.

– Вот как? – Сэр Роули Пико решил не сообщать, что тоже знает арабский язык. – У него поразительно высокий голос.

– Совершенно верно, сэр, – согласился Симон. – Его голос вполне можно принять за женский. – Он перешел на доверительный тон: – Господина Мансура, когда он был еще ребенком, подобрали монахи. Оказалось, что у него замечательный певческий голос, и они… сделали так, чтобы тембр с возрастом не изменился.

– Бог мой, так он кастрат! – произнес пораженный Пико.

– Поэтому Мансур полностью посвятил себя медицине, – сообщил Симон. – Но до сих пор ангелы плачут от зависти, когда он поет хвалу Господу.

Мансур услышал слово «кастрат» и разразился проклятиями, осуждая христиан вообще и оскопивших его венецианских монахов в частности; последних он попутно уличил в том, что их матери вступали в противоестественные половые сношения с верблюдами. Пылкая речь, произносимая дискантом на арабском языке, напоминала пение птицы или перезвон колокольчиков.

– Видите, сэр Роули? – спросил Симон. – Несомненно, именно его голос кто-то принял за женский.

– Вполне возможно, – кивнул Пико. Затем виновато улыбнулся, словно извиняясь. – Должно быть, так.

Сборщик податей продолжал ехать рядом с повозкой, пытаясь завязать разговор с Аделией, но она отвечала неохотно и односложно. Надоедливый англичанин мешал ей – внимание салернки привлекла местность, по которой они проезжали. Аделия провела жизнь в гористой стране, и обширное пространство равнины было ей внове. Бескрайнее синее небо, одинокое дерево, дымок из далекой трубы, высокая колокольня у церкви – каждая из этих разрозненных деталей придавала пейзажу особенное значение. Буйство трав позволяло надеяться на открытие новых, незнакомых растений. Поля были поделены на черные и изумрудно-зеленые участки и напоминали шахматную доску.

Пейзаж дополняли ивы, росшие вдоль рек, ручьев, рвов и обрамлявшие луга. Ива ломкая укрепляла корнями берега. А еще были ивы золотистая, белая, серая, козья (в народе прозванная брединой), гибкая, из которой плетут корзины, и миндальная. Последняя особенно красива, когда сквозь ее крону пробиваются лучи солнца, и замечательна тем, что отвар из коры облегчает боли в желудке.

Мансур резко осадил мулов, и Аделию бросило вперед. Вся процессия мгновенно остановилась, потому что приор Жоффре поднял руку и начал молиться. Миряне сняли шляпы и прижали их к груди.

В ворота аббатства въезжала заляпанная грязью повозка. Судя по форме, под старой холстиной, покрывающей телегу, покоились три небольших свертка или узла. Ломовой извозчик, повесив голову, вел лошадей под уздцы. За ним шла женщина. Она плакала навзрыд и непрерывно вытирала слезы платком.

Пропавшие дети нашлись.

Стены церкви Святого Эндрю в обители августинцев в Барнуэлле покрывали резные и живописные изображения во славу Божию. Имевший около двухсот футов в длину храм был прекрасен, однако в тот день яркое весеннее солнце озаряло не только высокую черепичную крышу и выстроившиеся вдоль стен каменные статуи бывших приоров, но и статую святого Августина, изукрашенный алтарь, кафедру и триптихи.

Солнечный свет заливал также три маленьких катафалка, установленных в нефе и покрытых кусками фиолетовой ткани, и головы коленопреклоненных мужчин и женщин, собравшихся вокруг.

Останки всех троих детей были найдены на овечьей тропе возле Флим-Дайка. Наткнувшийся на них на рассвете пастух до сих пор дрожал.

– Клянусь, приор, вечером их там не было. Да и быть не могло. Лисы не успели их тронуть. Лежат себе рядком, спаси Бог их души. Аккуратненько так… – Дальше пастух говорить не мог – его стошнило.

На каждом теле нашли знаки, похожие на те, что были обнаружены в местах пропажи детей. Изготовленные из тростника символы были похожи на звезду Давида.

Приор Жоффре велел занести все три свертка в церковь, не позволив одной из отчаянно моливших его матерей развернуть их. Затем прелат послал в замок, предупреждая шерифа о возможном новом нападении на цитадель, и попросил выслать коронера, чтобы осмотреть тела и начать расследование. Приор старался успокоить людей, но ясно видел, что под тонким слоем золы пышут жаром угли гнева и бунт может вспыхнуть в любой момент.

Настоятель поднялся на клирос, и исполненная веры речь приглушила пронзительные крики и рыдания матерей. Пока он читал слова, обещавшие победу над смертью, плач и стенания перешли в негромкие всхлипывания.

– Не навечно мы погружаемся в сон, и всяк человек изменится в мгновение ока, когда раздастся трубный глас.

Запах цветущих колокольчиков, сочащийся в открытые двери, и густой аромат ладана перебивали идущее от катафалков зловоние.

Звучное пение каноников заглушало жужжание мух, оказавшихся в западне под фиолетовыми покровами.

Слова святого Павла несколько смягчили скорбь приора. Он видел души детей, резвившихся в садах Господних, и печалился лишь о том, что на небеса они вознеслись слишком рано. Двоих детей настоятель не знал, но третий, Гарольд, отец которого продавал угрей, ходил в устроенную при обители августинцев школу. Шестилетний мальчик был необыкновенно умен. Он посещал школу раз в неделю и прилежно обучался грамоте. Гарольда опознали по рыжим волосам. Настоящий маленький саксонец, прошлой осенью воровавший яблоки из монастырского сада.

«И я его за это высек», – подумал приор.

Спрятавшись в тени одной из дальних колонн, Аделия всматривалась в лица окружавших катафалк людей. Странно было видеть такую близость монастырской братии и мирян. В Салерно монахи – даже те, кто выходил за стены аббатства по делам, – держались на расстоянии от горожан.

– Мы же не монахи, – объяснил ей приор Жоффре, – а каноники.

Отличие было трудноуловимым: те и другие жили общинами, принимали обет безбрачия, верили в христианского Бога. Но здесь, в Кембридже, разница между монахами и канониками стала ясна. Когда колокола аббатства разнесли весть о страшной находке, весь город бегом бросился сюда, чтобы объединиться в общем горе.

– У нас не такие строгие правила, как у бенедиктинцев или цистерцианцев, – рассказывал приор. – На молитвы и хоровое пение отводится времени меньше, а на образование, помощь бедным и больным, исповеди и всяческие работы в приходе – больше. – Он попытался улыбнуться. – Согласитесь, доктор, это разумно. Умеренность во всем.

Аделия наблюдала, как Жоффре спускается с клироса, распускает прихожан и вместе с родителями выходит на солнечный свет, обещая им лично отслужить панихиду… «и найти того дьявола, который совершил убийства».

– Мы знаем, кто это сделал, приор, – сказал один из отцов. Окружающие издали согласное ворчанье, похожее на рык голодных собак.

– Евреи все еще заперты в замке, сын мой.

– Каким-то образом они оттуда выбираются.

Спрятанные под фиолетовыми покровами тела положили на носилки и с благоговением вынесли в боковую дверь. Туда же проследовал помощник шерифа со шляпой в руках.

Церковь опустела. Симон и Мансур поступили мудро – они даже не показались возле храма. Еврей и сарацин в священных стенах? И в такой день?

Поставив сафьяновую сумку возле ног, Аделия ждала в тенистом проходе недалеко от могилы Паулуса, приора-каноника обители августинцев в Барнуэлле, отошедшего к Господу в год от Рождества Христова 1151-й. Она знала, что ей предстоит, и потому нервничала.

Аделия никогда не пугалась вскрытия трупов. Не боялась и сейчас. Ведь для этого она сюда и приехала. Гординус сказал:

– Я посылаю тебя с Симоном Неаполитанским не только потому, что ты единственный доктор, знающий английский язык, но и потому, что ты – лучшая.

– Понимаю, – ответила она, – но ехать не хочу.

Однако ей пришлось. Так повелел сицилийский король.

В прохладном каменном зале, который Медицинская школа Салерно отвела под анатомические исследования, у нее под рукой всегда были необходимый инструмент и Мансур в качестве ассистента. Приемный отец, возглавлявший факультет анатомии, докладывал о результатах ее работы властям. Аделия «считывала» причины смерти лучше него и любого другого специалиста в этой области, но официально обследование присылаемых сеньорией трупов проводил доктор Гершом бен Агилар. Даже в Салерно, где женщины допускались к врачебной практике, препарирование трупов с целью выяснения обстоятельств гибели (зачастую оно позволяло найти убийцу) вызывало крайне негативную реакцию церкви.

Пока науке удавалось отбиваться от церковников. Все доктора знали, чем занимается Аделия, и для представителей светской власти это тоже не являлось секретом. Но если бы папа римский получил официальный донос, Аделию навсегда бы изгнали из морга, а возможно, и из самой Медицинской школы. Как бы она ни ненавидела ложь, приходилось лицемерить. Гершом продолжал получать благодарности за чужие успехи.

Подобное положение дел устраивало Аделию. Была и положительная сторона в том, что она оставалась на заднем плане. Во-первых, не попадалась на глаза церкви. Во-вторых, не привлекала внимания публики и была этим очень довольна, потому что не умела разговаривать на интересующие женщин темы – они казались ей скучными. Подобно завернувшемуся в осеннюю листву ежику, Аделия колола своими иголками всякого, кто пытался вывести ее в светское общество.

Конечно, это не распространялось на больных, которых Аделия лечила. Еще до того как она полностью посвятила себя вскрытию трупов, Аделия занималась общемедицинской практикой. Пациенты сумели разглядеть в ней качества, недоступные постороннему взору. Впоследствии они уверяли, что эта женщина – сущий ангел, только без крыльев. Выздоравливающие пациенты-мужчины влюблялись в нее, и приор сильно удивился бы, узнав, сколько предложений руки и сердца получила Аделия. Ни одной из богатых красавиц Салерно не досаждало столько женихов. И всем было отказано. В морге школы поговаривали, что мужчина может заинтересовать Аделию лишь в том случае, если умрет.

На длинный мраморный стол школы из Сицилийского королевства поступали трупы всех возрастов. Их присылали сеньории и претории в тех случаях, когда власти хотели установить, от чего скончался тот или иной человек. Обычно Аделия отвечала на все вопросы. Трупы были объектом ее работы, таким же обычным, как колодка для сапожника. К детским трупам она относилась точно так же, поскольку была убеждена, что тайна смерти не должна уходить в могилу вместе с телом. Но работа с трупами детей изматывала доктора, вызывая острые приступы жалости, а в случаях насильственной смерти – потрясение. Найденные малыши умерли страшной смертью, и работать с их останками будет очень тяжело. Кроме того, требуется сохранить ее занятие в тайне и обойтись без имевшегося в Салерно оборудования, без помощи Мансура и, что хуже всего, без привычных напутственных слов приемного отца: «Аделия, не смей дрогнуть или спасовать. Ты ведешь сражение против бесчеловечности».

Он никогда не говорил, что она борется со злом, по крайней мере не подразумевал «Зло» с большой буквы. Гершом бен Агилар верил, что человек носит в себе злое и доброе начала, а дьявол и Бог здесь совершенно ни при чем. Подобная доктрина могла быть озвучена только в Медицинской школе Салерно, да и то не в полный голос.

Симон Неаполитанский добился невероятного – они получили разрешение на обследование трупов в этом провинциальном городке. За подобные действия местные жители могли забить ее камнями. Приор дал согласие неохотно. Он никак не мог примириться с тем, что вскрытие сделает женщина, и боялся реакции горожан, если те вдруг узнают о чужеземке, которая прикасалась к трупам детей.

– Весь Кембридж сочтет это осквернением покойных.

Симон сказал:

– Ваше преподобие, позвольте нам выяснить, как погибли дети, потому что запертые в замке евреи наверняка не имеют к этому отношения. Мы же передовые люди и знаем, что у человека из спины не растут крылья. Где-то на свободе разгуливает убийца. Разрешите этим маленьким телам поведать нам, кто он. Мертвые говорят с доктором Аделией. Они ей все расскажут.

С точки зрения приора Жоффре, говорящие мертвецы были такой же фантастикой, как и летающие люди.

– Нарушение покоя мертвых противно нашей вере.

В конце концов он уступил – после обещания Симона не препарировать трупы. Аделии было разрешено лишь осмотреть тела.

Симон подозревал, что приор уступил не потому, что поверил в способность мертвых разговаривать с анатомом. Скорее всего Жоффре испугался, что в случае отказа Аделия вернется на родину, и он умрет без ее помощи от разрыва мочевого пузыря.

И вот теперь в чужой стране Аделии предстояло в одиночку противостоять самой страшной бесчеловечности.

– В этом, Везувия Аделия Рахиль Ортез Агилар, и состоит твоя задача, – сказала она себе. В трудную минуту салернка любила перечислить имена, которыми наряду с образованием и невероятными идеями ее одарили приемные родители.

В руках она держала один из трех предметов, обнаруженных на трупах детей. Один передали шерифу, второй в припадке неистовства уничтожил кто-то из отцов, третий сохранил и передал ей настоятель.

Осторожно, чтобы не привлечь внимания, Аделия вытянула руку так, чтобы на предмет падало больше света. Он был изготовлен из тростника, затейливо переплетенного в виде пятиконечной звезды. Если хотели изобразить звезду Давида, то недоставало одного луча. Послание? Кто-то несведущий в иудаизме пытался очернить евреев? Знак? Автограф убийцы?

Она подумала, что в Салерно можно было бы определить круг людей, способных сплести символ из тростника, но в Кембридже он растет повсеместно, и плетение является обычным занятием в любом доме. Даже по дороге в аббатство она видела женщин, сидевших у дверей за изготовлением корзин и ковриков, а мужчины делали из тростника крыши, создавая настоящие произведения искусства.

Нет, на этом этапе расследования звезда ни о чем не говорит.

К ней быстрым шагом подошел приор Жоффре.

– Коронер осмотрел тела и начал официальное расследование.

– Что он сказал?

– Признал их мертвыми. – Аделия захлопала ресницами, и настоятель добавил: – Да-да, такова его обязанность. Коронеров назначают не из сведущих в медицине людей. Я приказал доставить останки в скит Святой Верберты. Там тихо и прохладно; правда, немного темновато, но я уже велел принести лампы. Конечно, придется соблюдать осторожность, пока вы не закончите обследование. Официально вы направляетесь туда, чтобы подготовить тела к погребению.

Аделия снова непонимающе заморгала.

– Это может показаться странным, но я настоятель монастыря, и мои желания – вторые после воли Господа Всемогущего. – Жоффре подтолкнул салернку к боковой двери церкви, торопясь вывести из храма. Трудившийся в монастырском саду послушник с любопытством посмотрел на них; приор заставил его вернуться к работе, щелкнув пальцами. – Я пошел бы с вами, однако вынужден уехать в замок, чтобы обсудить с шерифом последние события. Необходимо принять меры для предотвращения нового бунта.

Приор смотрел вслед маленькой закутанной в коричневый плащ женщине и молился о том, чтобы его чаяния и Божья воля совпали.

Он повернулся к алтарю в надежде выкроить минутку для молитвы, но в этот момент от одной из колонн нефа отделилась большая тень, одновременно испугав и рассердив приора. Настоятель узнал сборщика податей, в руках которого был свиток пергамента.

– Что вы здесь делаете, сэр Роули?

– Пришел умолять вас о милости – осмотреть трупы, ваше преподобие, – ответил чиновник, – но, похоже, меня опередили.

– Это обязанность коронера, и он ее исполнил. Через день-два начнется официальное расследование.

Пико кивнул на боковую дверь:

– Как я слышал, вы направили эту леди для более детального осмотра. Надеетесь, она сообщит вам больше?

Приор с тоской посмотрел по сторонам – помощи ждать неоткуда.

Заинтригованный сборщик податей настойчиво расспрашивал:

– Как? Заклинания? Вызывание духов? Черная магия? Она ведьма?

Он зашел слишком далеко, и приор с достоинством ответил:

– Сын мой, убитые дети для меня святы, как и эта церковь. Можешь идти.

– Простите, ваше преподобие. – Виноватым Пико себя явно не считал. – Я тоже имею отношение к делу, и у меня на руках предписание короля разобраться. – Сэр Роули помахал свитком, чтобы с пергамента свесилась королевская печать. – Кто эта женщина?

Королевская печать перевешивала власть настоятеля аббатства. Жоффре неохотно ответил:

– Она доктор, весьма искушенная в вопросах медицины.

– Ну конечно. Салерно. Следовало догадаться. – Мытарь удовлетворенно присвистнул. – Женщина-врач из единственного города в христианском мире, где ей разрешено заниматься медициной.

– Вы знаете этот город?

– Один раз там побывал.

– Сэр Роули, – приор предостерегающе поднял ладонь, – ради безопасности молодой женщины, ради спокойствия города и его жителей все сказанное мной должно остаться в этих стенах.

– Vir sapitqui pauca loguitor[3], милорд. Первое правило, которому учат сборщика податей.

Не столько умен, сколько хитер, решил приор, но, вероятно, будет молчать. Чего он хочет? Внезапно в голову настоятеля пришла одна мысль, и он протянул руку:

– Дайте взглянуть на предписание. – Прочитав документ, Жоффре вернул его чиновнику. – Это обыкновенный ордер, выдаваемый всем сборщикам податей. Теперь король взимает подати с мертвых?

– Конечно нет, ваше преподобие. – Предположение приора даже обидело сэра Роули. – Но если леди проводит неофициальное расследование, то это повод оштрафовать город и аббатство. Я не говорю, что это неизбежно; но возможно – денежный штраф, конфискация имущества и так далее. – Полное лицо Пико расплылось в лукавой улыбке. – Если, конечно, вы не разрешите мне присутствовать и убедиться, что все делается правильно.

Приор чувствовал себя побитой собакой. Генрих Второй пока не показывал когти, но совершенно ясно, что на ближайшей выездной сессии королевского суда Кембридж будет оштрафован, причем в крупном размере. За смерть одного из богатейших евреев королевства.

Любое нарушение закона давало монарху возможность пополнить казну за счет провинившихся. Генрих прислушивался к сборщикам податей, которые являлись самыми страшными из сонмища мелких чиновников короля. Если сэр Роули расскажет монарху о нарушениях, допущенных в ходе следствия по делу о смерти детей, то неистовый Плантагенет, как кровожадный леопард, выпотрошит город.

– Что вы от меня хотите? – устало спросил приор Жоффре.

– Видеть их тела. – Слова, произнесенные негромко, ударили настоятеля, словно плетью.

Сэр Роули Пико наслаждался прогулкой по парку в полном довольстве собой. Все оказалось легче, чем он ожидал. Сумасшедшая чужестранка, само собой, подчинится его власти, но какое огромное удовольствие он получил, когда прижал к ногтю приора Жоффре, уличив его в преступном сговоре с безумной врачевательницей!

Подойдя к скиту, он остановился. Сооружение напоминало улей чудовищных размеров. О Господи, как же старая карга любила дискомфорт! А вот и доктор – в открытые двери видна фигура, склонившаяся надлежащим на столе телом.

Чтобы убедиться, Пико позвал:

– Доктор!

– Да?

«Ага, – подумал сэр Роули. – Как просто. Все равно что моль поймать».

Пока женщина выпрямлялась и повернулась к нему, он начал:

– Вы меня помните, мадам? Я сэр Роули Пико, которого приор…

– Мне плевать, кто вы, – отрывисто бросила Аделия. – Зайдите сюда и отгоняйте мух. – Она возникла в дверном проеме – человеческая фигура в фартуке и с головой насекомого. Фигура вырвала пук бурьяна и сунула его сборщику податей.

Сэр Роули несколько опешил, но, придя в себя, с трудом протиснулся в «улей».

И сразу же выскочил обратно.

– О Боже!

– Что случилось? – сердито спросила она.

Мытарь согнулся у порога, жадно хватая ртом воздух.

– Иисус всеблагой, помилуй нас. – Запах тления оказался невыносимым. Он был даже ужаснее того, что лежало на столе.

Аделия раздраженно пожала плечами;

– Тогда стойте в дверях. Писать умеете?

Сэр Роули закрыл глаза и кивнул:

– Сборщиков податей этому учат первым делом.

Аделия протянула ему грифельную доску и мел:

– Записывайте то, что я буду говорить. В перерывах отгоняйте мух. – Она начала говорить – монотонно, без всяких эмоций: – Останки маленькой девочки. На голове сохранились пряди светлых волос. Значит, это… – она посмотрела на тыльную сторону ладони, где чернилами были написаны имена, – Мэри. Дочка охотника. Возраст – шесть лет. Пропала в День святого Амброзия, то есть около года назад. Вы записываете?

– Да, мадам. – Мел скрипел по грифельной доске. Сэр Роули старался держать голову на свежем воздухе.

– Кости обнажены. Плоть почти полностью истлела. По остаткам тканей видно, что они контактировали с меловыми отложениями. На позвоночнике – порошкообразное вещество, похожее на высохший ил. Такое же вещество на костях в задней части таза. Здесь поблизости есть ил?

– Мы на границе илистых болот. Детей нашли на краю топи.

– Тела лежали лицом вверх?

– Господи, откуда я знаю?

– Хм, если это так, то следы и должны были остаться на спине. Они едва заметны. Мэри закопали не в иле, а в меловых отложениях. Руки и ноги связаны обрывками черной материи. – Аделия помолчала. – У меня в сумке есть пинцет. Дайте его сюда.

Пико порылся в сумке и протянул женщине тонкие деревянные щипцы. Аделия взяла их, подцепила что-то с материи и поднесла к свету.

– Матерь Божья! – Он вернулся к дверям и принялся махать веником. Из расположенного неподалеку леса донесся голос кукушки, который словно напоминал, что день теплый и ясный, а цветы восхитительно пахнут. «Добро пожаловать, милая. Припозднилась ты в этом году».

– Машите сильнее, – бросила лекарка и снова начала монотонно диктовать: – Обрывки материи – шерстяные. Дайте пузырек… Где вы, чтоб вас разорвало? – Пико выхватил из сумки флакончик, передал ей и принял обратно уже с фрагментом ткани. – В волосах – крошки мела. Кроме того, к локонам что-то прилипло. Хм… в форме ромба. Похоже на вязкий леденец. Сейчас он совершенно застыл. Потребуется дополнительное исследование. Дайте мне еще один пузырек.

Аделия велела ему запечатать оба флакона красной глиной, лежавшей в сумке.

– Красная – для Мэри, другие цвета – для остальных. Не перепутайте, пожалуйста.

– Хорошо, доктор.

Обычно приор Жоффре ездил в замок с помпой, как и шериф Болдуин в монастырь. Люди должны видеть, кто едет – два самых важных человека города. Но сегодня приор был слишком озабочен – он ехал через Большой мост к Замковой горе в сопровождении одного брата Ниниана, не взяв с собой ни Гарольда, ни свиту.

Горожане бежали за ним, цепляясь за стремена. И всем он давал отрицательные ответы. «Нет, это не евреи. Как они могли убить? Успокойтесь. Нет, изверга пока не поймали, но с Божьей помощью непременно схватят. Оставьте евреев в покое, они этого не делали».

Он беспокоился одинаково за евреев и прочих горожан. Еще один мятеж – и на Кембридж обрушится гнев короля.

«И ко всему прочему еще этот сборщик податей, покарай Бог все его племя», – раздраженно говорил себе приор. Он представлял себе наглеца, осматривающего трупы, тыкающего в них пальцем, и думал о том, что может случиться с ним, приором, и Аделией.

«Если выскочка расскажет королю, – размышлял приор, – с нами будет покончено. Аделию обвинят в занятиях черной магией и повесят, а меня… Обо мне сообщат папе и отлучат от церкви». Ну почему он не настоял на своем присутствии, когда тела осматривал коронер? Ведь он так хотел их видеть?

Настоятеля беспокоило и то, что круглое лицо Пико показалось ему знакомым. Сэр Роули… С каких это пор король посвящает в рыцари сборщиков податей? По пути из Кентербери приор не раз задумывался об этом.

Когда копыта лошади застучали по крутому подъему, ведущему к замку, перед мысленным взором приора возникла сцена, разыгравшаяся на этом самом холме год назад. Люди шерифа старались удержать обезумевшую толпу, пытавшуюся добраться до ненавистных евреев. Сам он вместе с Болдуином тщетно призывал горожан к порядку.

Паника и ненависть, невежество и насилие. В тот день сатана посетил Кембридж.

И сборщик податей тоже. Только сейчас приор вспомнил, что видел в толпе его лицо. Искаженное, как и остальные. Он боролся… но с кем? Против людей шерифа или за них? В хаосе звуков, мельтешении рук и ног невозможно было разобрать.

Жоффре щелкнул кнутом, понукая коня.

Присутствие этого человека на Замковой горе в тот день само по себе не было зловещим. Где шериф – там и сборщики податей. Первый собирает налоги для короля, а второй следит, чтобы не было украдено слишком много.

Приор въезжал в ворота замка. Гораздо позже он видел сэра Роули на ярмарке возле монастыря Святой Радегунды. Жоффре даже вспомнил, что Пико аплодировал актеру на ходулях. И как раз тогда пропала Мэри. «Спаси нас, Боже!»

Настоятель пришпорил коня. Надо торопиться. Как никогда важно поговорить с шерифом.

* * *

– Хм… нижние кости таза повреждены. Возможно, случайная посмертная травма, но, поскольку рубцы хорошо видны, а остальные участки таза целы, более вероятно, что повреждения нанесены вонзенным в вагину инструментом.

Сэр Роули ненавидел лекарку и ее спокойный монотонный голос. Она оскорбляла весь женский род, просто произнося эти слова. Неужели нельзя так же, как все нормальные женщины, говорить глупости? Салернка научилась говорить за мертвых и ведет себя как покойница. Преступница или ведьма? Как она может смотреть на тела детей без слез?

Аделия представила себе поросенка. Она училась на свиньях. Из всех домашних животных их внутренние органы в максимальной степени схожи с человеческими. Высоко в горах за крепкими стенами Гординус устроил ферму, на которой хранил мертвых свиней для обучения студентов. Трупы были закопаны в землю, оставлены на воздухе или гнили в деревянных сараях и каменных хлевах.

Абсолютное большинство посетивших ферму смерти студентов не выдерживало омерзительной вони и гудения мириад мух. Эти ученики отсеивались. Но Аделию заинтересовал процесс, в результате которого труп превращался в ничто.

– Даже скелет не вечен и, предоставленный сам себе, неизбежно рассыпается в прах, – говорил Гординус. – Сколь чудесен замысел, благодаря которому планета не завалена немыслимым количеством мертвых тел!

Процесс разложения притягивал Аделию еще и потому, что шел без участия мясных мух, которые неизбежно появлялись, если труп был доступен.

Поэтому, уже получив степень доктора медицины, она принялась осваивать новую специальность на свиньях. Свиньи весной, летом, осенью и зимой – в каждый сезон свои особенности процесса разложения. Как они умерли? Когда? Трупы сидящие, висящие головой вниз, лежащие; захороненные, брошенные, долго пробывшие в воде; старые свиньи, едва рожденные сосунки, боровы, поросята…

Вот лежит поросенок. Аделия в недоумении. Умер недавно; прошло всего несколько дней с момента его появления на свет. Она несет его в дом Гординуса.

– Что-то новое, – говорит она. – Это вещество у него в анусе. Не могу определить какое.

– Наоборот, старое, – отвечает он. – Древнее, как грех. Это мужское семя.

Он ведет девушку на балкон с видом на бирюзовое море, усаживает и подкрепляет силы Аделии бокалом лучшего красного вина, а затем интересуется, желает она продолжить обучение или же вернется к общей медицине.

– Чего ты хочешь – познать истину или бежать от нее?

Учитель читает Вергилия, одну из «Георгик»; Аделия не помнит какую, но стихи уносят ее к первозданным, напоенным солнцем холмам Тосканы, где тучные, опьяневшие от хмельного воздуха овцы скачут, как ягнята, а разомлевшие пастухи слушают божественные звуки дудочки Пана.

– И любой из них может засунуть задние ноги овцы в сапоги, а свой член – в ее задний проход, – объясняет Гординус.

– Нет, – говорит она.

– Или сделать то же самое с ребенком.

– О Боже!

– Даже с младенцем.

– Нет!

– Да, – припечатывает он. – Я такое видел. Теперь «Георгики» тебе отвратительны?

– Теперь мне все отвратительно. – Потом она сообщает: – Я не могу продолжать обучение.

– Человек болтается между адом и раем, – весело говорит Гординус. – Иногда поднимается вверх, иногда падает вниз. Равно глупо отрицать его способность творить зло и подниматься до невиданных высот человеческого духа. Но именно благодаря этому противоречию движутся планеты. Ты открыла для себя пучины людской греховности, а я прочитал тебе стихи поэта, достигшего небес. Иди домой, доктор, и завяжи глаза. Я тебя не стыжу. Но заткни уши, чтобы не слышать крики мертвых. Истина не для тебя.

Аделия ушла – домой, в школы и больницы, чтобы слушать аплодисменты тех, кого она учила и направляла. Теперь у нее были развязаны глаза, открыты уши, и крики мертвых ей до такой степени надоели, что она вернулась к трупам свиней, а когда сочла себя готовой, занялась человеческими телами.

Но в ситуациях, подобных нынешней, Аделия «надевала» на глаза воображаемую повязку, чтобы сохранить способность работать и не позволить усталости и отчаянию взять над собой верх. Она закрывала глаза пеленой, сквозь которую видела не истерзанное разложившееся тело ребенка, а всего лишь труп свиньи.

На костях таза салернка видела отчетливые следы какого-то колющего орудия, отличные от отметин обычного ножа. Судя по всему, клинок инструмента был граненым. Хотелось бы удалить фрагмент таза с повреждениями и унести для более тщательного исследования при хорошем освещении, но она обещала приору Жоффре, что не станет расчленять трупы. Щелкнув пальцами, чтобы привлечь внимание мужчины, Аделия протянула руку за доской и мелом.

Пока женщина делала заметки и рисунки на своей грифельной доске, Пико тайком разглядывал салернку. Косые лучи солнца, проникающие через маленькие зарешеченные окошки скита Святой Верберты, выхватывали из полумрака врачевательницу и ту чудовищную, облепленную мухами бесформенную массу, которую она исследовала. Кисея, наброшенная на голову для защиты лица, превращала женщину в диковинное гигантское насекомое – высоко уложенные косы напоминали усики. И это существо время от времени задумчиво мычало.

Закончив описание первого тела, Аделия молча протянула грифель и доску в сторону сэра Роули, который по-прежнему топтался у входа и наблюдал за ней через дверь. Поскольку мужчина никак не отреагировал, она сухо сказала:

– Да возьмите же!

Как ей не хватало Мансура! Тот бы не стоял столбом. Аделия посмотрела в сторону сэра Роули и поймала взгляд, полный брезгливого ужаса.

Она вздохнула и, разгоняя руками мух, вышла из комнатки.

– Дитя рассказывает, что с ней случилось, – пояснила салернка. – Если нам посчастливится, поведает и где. А в случае еще большей удачи мы узнаем, кто ее убийца. Впрочем, если искать правду вам противно и скучно – я не держу. Только пришлите мне помощника. Настоящего мужчину.

Аделия сбросила кисею с головы и пробежала пальцами по своим светлым волосам. «Моложе меня, – констатировал сэр Роули. – И почти красивая». Однако, на вкус Пико, ее чертам недоставало мягкости. И слишком сухопарая. Глаза – холодные и темные, как камни-голыши, – сильно старили врачевательницу. Удивляться нечему – человек, который постоянно видит такое, не может сохранить невинную веселость взгляда.

Но если она действительно способна читать по покойникам…

– Ну, что решили? – спросила врачевательница, глядя ему прямо в глаза.

Он быстрым движением выхватил доску и грифель из ее руки и сказал:

– Ваш покорный слуга, мадам.

– Тогда вон там есть еще кисея. Покройте голову и заходите наконец внутрь – чтоб от вас был толк!

«Ах, она ко всему еще и груба!» – с досадой думал сэр Роули, пока Аделия шла обратно к трупам с решимостью бывалого солдата, который после краткой передышки возвращается в гущу сражения.

Во втором узле был Гарольд – рыжий сынишка торговца угрями, ученик монастырской школы.

– Сохранился лучше, чем Мэри, – заметила врачевательница. – Тело почти мумифицировалось. Веки и гениталии отрезаны.

Сэр Роули торопливо перекрестился.

Салернка что-то бормотала. Среди всяких загадочных слов он разобрал: «следы веревки», «острый инструмент», «анус – сплошная рана», «мел».

Слово «мел» Аделия повторила несколько раз, и Пико, угадав ее мысли, попробовал подсказать:

– Тут в округе добывают известняк. Из него состоят холмы Гог и Магог, возле которых мы останавливались на молитву.

– У обоих детей в волосах мел. А у Гарольда он даже на пятках.

– И что это значит?

– Его тащили по известняку.

В третьем узле были останки Ульрика. Восьмилетний мальчик исчез в этом году в День святого Эдуарда. Поскольку он пропал позже остальных, то над ним врачевательница особо много мычала и бормотала – сэр Роули уже сообразил, что количество производимых ею звуков прямо пропорционально числу любопытных открытий.

– Опять нет век и гениталий, – сказала она. – Этот труп вообще не был захоронен. Какая погода была в марте?

– Насколько я знаю, во всей Восточной Англии царила сушь. Все кругом плачутся, что озимые плохо взошли. Холодно, но без снега и дождя.

«Холодно, но без снега и дождя». Феноменальная память подсказала Аделии соответствующий пример – свинья номер семьдесят восемь с фермы смерти. Вес примерно тот же, больше. Странно.

– Ну-ка, отвечай, тебя после похищения убили не сразу? – спросила врачевательница у тела, позабыв, что рядом с ней не ко всему привычный Мансур, а сэр Роули. Тот суеверно поежился и воскликнул:

– Господи, что за вопрос?! И к кому? С чего вы взяли, что мальчик еще какое-то время жил?

Аделия ответила цитатой из Экклезиаста, которую часто цитировала своим студентам:

– «Всему свой срок. Есть время рождаться и время умирать. Есть время сеять и время собирать урожай». Разложение тоже повинуется закону времени.

– Стало быть, похититель не сразу лишил его жизни, а долго мучил?

– Не знаю, не знаю… – отозвалась врачевательница.

Бесчисленное количество причин может ускорить или замедлить разложение. Поэтому Мансур не стал бы задавать лишних вопросов. А этот болтает попусту, мешает сосредоточиться.

– Есть время думать и время делать выводы. Второе еще не наступило, – сухо добавила она.

Ступни Ульрика тоже были в мелу.

Когда изучение трупов подошло к концу и можно было дать добро на перекладку в гробы, за стенами скита день уже клонился к вечеру. Врачевательница сбросила кисею и фартук и вышла вон из жуткой комнатки. Сэр Роули задул лампы. И покойники остались в более подходящем для них мраке. Только рои мух гудели вокруг них.

Перед уходом сэр Роули помолился за упокой невинноубиенных и попросил у Господа прощения за свое участие в сомнительном деле изучения трупов.

На церковном дворе врачевательница мылась над тазом – натирала руки пенящейся мыльнянкой, тщательно терла и затем подставляла под струю воды из кувшина, который держала служанка. Сэр Роули последовал ее примеру. Он ощущал великую усталость – трудные и необычные впечатления этого дня умаяли и тело, и душу.

– Вы остаетесь, доктор? – поинтересовался он.

Похоже, эта женщина впервые за все время по-настоящему посмотрела на него.

– Как бишь вас зовут? – спросила она.

Вопрос был почти оскорбительный. Но обижаться не стоило: врачевательница выглядела еще более измотанной, чем он сам.

– Сэр Роули Пико, мадам. Друзья зовут меня Роули.

Аделия коротко кивнула. Было очевидно, что на дружбу с ним она не претендует и Роули звать не собирается.

– Спасибо за помощь.

Она сгребла свои вещи в дорожный мешок, подхватила его и пошла прочь.

Он торопливо кинулся за ней:

– Вы забыли сказать, к каким умозаключениям пришли! Мне кажется, наступило время делать выводы.

Салернка молча шла дальше.

Проклятая гордячка! Раз он записывал реплики во время осмотра трупов, она воображает, что дала ему достаточно материала для правильных заключений. Однако Пико, не будучи человеком скромным, все же отлично понимал, что эта женщина во много раз превосходит его в учености. Сколько ни тужься – вовек столько не узнаешь!

Поэтому он не сдавался:

– А кому вы доложите свои выводы?

Снова никакого ответа.

Они шагали по длинным теням растущих вдоль стены монастыря дубов. Колокол часовни призывал на вечернюю службу. От пекарни и пивоварни к церкви спешила толпа монахов.

– Может, пойдем к вечерне? – спросил Роули. Сейчас он как никогда нуждался во врачующей силе обстоятельной молитвы.

Врачевательница отрицательно мотнула головой.

Роули вышел из себя:

– У вас нет ни малейшего желания помолиться за невинноубиенных детей?

Врачевательница повернула к нему усталое бледное лицо – и ее ответ по ярости не уступал вопросу:

– Я здесь не молиться, а чтоб узнать, кто их убил!

Глава 5

По возвращении из замка в огромный дом, служивший приютом уже не одному настоятелю монастыря Святого Августина, приор Жоффре занялся хлопотами о достойном размещении заморских гостей.

– Она ждет вас в библиотеке, – сухо сообщил брат Гилберт. Он не одобрял общения приора с женщинами с глазу на глаз.

Жоффре быстро прошел в библиотеку и сел в просторное кресло за широким дубовым столом. Он не предложил женщине сесть – все равно не посмеет в его присутствии. Приор даже не поздоровался – было б с кем церемониться! Он сразу приступил к делу: кратко изложил, что гости из Салерно – важные персоны и их следует благоустроить на время пребывания в Кембридже.

Гилта внимательно слушала. Она была среднего роста и хорошего телосложения для своего возраста. Однако мускулистые ручищи, седые волосы, выбивавшиеся из-под захватанного белого чепца, суровое выражение словно вырубленного из камня лица и стальной блеск глаз делали ее похожей на престарелую фурию. Одним своим присутствием Гилта превращала библиотеку в пещеру дикого человека.

– Вот почему я призываю тебя на помощь, – заключил настоятель. – Наши гости нуждаются в тебе.

Гилта какое-то время хмуро молчала. Потом наконец заговорила, почти басом:

– Лето на носу. А об эту пору у меня завсегда с угрями хлопот полон рот!

Каждый год в конце весны Гилта вместе с внуком привозила с болот огромные чаны с водой, в которых клубились бесчисленные серебристые угри. Она выпускала рыб в ручей, бывший притоком Кема, на берегу которого располагалась ее летняя хибарка, крытая тростником. Когда угри достаточно подрастали, Гилта заготавливала их впрок – мариновала, солила и коптила – или готовила по своим секретным рецептам такие блюда и студни, что от покупателей не было отбоя.

– Знаю, знаю, – терпеливо кивнул приор Жоффре. – Но с угрями много мороки и маеты, а ты уже не та, что раньше.

– Да и вы не молодеете! – огрызнулась Гилта.

Женщина могла позволить себе такую фамильярность, потому что они были знакомы с незапамятных времен. И в свое время их связывали близкие отношения. Двадцать пять лет назад, когда молодой священник приехал в Кембридж и возглавил приход Святой Марии, именно Гилта, местная замужняя дама, стала его экономкой. Далеко не красавица, но ладная, работящая и смекалистая. Она могла бы стать и полуофициальной хозяйкой дома, благо муж оставался где-то в болотах: в те достославные времена на нарушение целибата в Англии смотрели сквозь пальцы, – только в последние годы папа римский вдруг залютовал по поводу «живущих во блуде священников».

Пока брюхо молоденького отца Жоффре росло на кушаньях и разносолах Гилты, живот юной крестьянки тоже рос – от переедания или чего другого, история умалчивает. Когда Господь призвал отца Жоффре на службу в капитул монастыря Святого Августина, Гилта исчезла в ту же болотную глушь, откуда явилась работать прислугой в Кембридже. Жоффре предложил ей и ребенку помесячное содержание, от которого она гордо отказалась.

– Соглашайся, – продолжал уговаривать приор Жоффре, – я под твою команду дам пару слуг. Так что надрываться не придется. Будешь немного кашеварить и за всем приглядывать.

– Иноземцы, – возразила Гилта. – Я с чужаками не якшаюсь!

«Экая строптивица!» – сердито подумал приор Жоффре. Еще святой Кутлак, пытавшийся обратить болотных жителей в христианство, сетовал: «Народ неподатливый и себе на уме. Головы у них большие, шеи длинные, лицом бледные, а зубы как у лошадей. Спаси нас, Господи, от варваров!» Но именно у них хватило мужества и сил дольше прочих сопротивляться нашествию Вильгельма Завоевателя.

Гилта отличалась той же смекалкой, что и ее соплеменники. Лучшей домохозяйки для гостей настоятель найти не мог. Своенравна, конечно. Но ее знают в городе, и только Гилта сумеет навести мосты между евреем, арабом, салернкой и здешним опасливо-недоверчивым народом. Лишь бы согласилась, упрямая башка!

Приор Жоффре зашел с другой стороны:

– И твоему внучку Ульфу пошло бы на пользу пожить в городе! Маленько пообтесался бы да поднабрался знаний в монастырской школе.

Гилта белозубо улыбнулась и даже похорошела, напомнив былые веселые времена, когда она заправляла в доме молодого священника.

– Не хочет учиться, пострел! – беззлобно пожаловалась она.

– Ничего, тут привадят!

Об Ульфе приор Жоффре заботился не без задней мысли, что сын Гилты все-таки от него. Служанка всегда уходила от прямых ответов на расспросы.

– А что тут иноземцам понадобилось? – лукаво осведомилась Гилта. – Ну-ка, выкладывай!

– Разве ты не знаешь о моей болезни? Врачевательница спасла мне жизнь.

– Она? Все говорят – смуглокожий.

– Аделия. К тому же она не ведьма и не колдунья. Настоящий лекарь, даже в университете студентов обучает.

Если Гилта согласится опекать иноземцев, она так или иначе все про них узнает. Поэтому лучше сразу удовлетворить ее любопытство.

– Кто их послал сюда, я толком не знаю, – сказал приор. – Однако цель у них благая – выяснить, кто убил детей.

Гилта понимающе кивнула.

– Стало быть, не евреи? – спросила она.

– Нет.

– Я так и думала.

Под крытой галереей, ведущей от дома настоятеля к церкви, покатился призывающий к вечерне звон.

Гилта тяжело вздохнула:

– Ладно. Только дай мне слуг, как обещал. А я буду только еду готовить.

– Beningne. Deo gratias! – радостно воскликнул приор. – Спасибо. Я знал, что ты не подведешь.

Он встал и на радостях проводил Гилту до двери.

– А твой старик по-прежнему растит вонючих мохнатых собак?

– По-прежнему, – усмехнулась Гилта. – И смердят они все так же.

– Прихвати с собой одну. Пусть она будет всегда при лекарке. Нашей гостье из Салерно, похоже, придется бывать в самых разных местах и задавать людям много неприятных вопросов – так что верный пес пригодится. И не забывай – еврей и араб не употребляют в пищу свинину. А еврей – еще и моллюсков. Ну, с Богом!

Он звучно шлепнул Гилту по все еще крепкой заднице и быстрыми шагами пошел в сторону церкви, на вечерню.

Аделия сидела на скамье в любовно ухоженном монастырском саду – вдыхала аромат розмаринов на клумбе у своих ног и слушала доносящиеся из церкви псалмы. Шла вечерняя служба. Лекарка старалась освободить голову от мрачных мыслей, и согласное пение братьев помогало душе очиститься. «Ибо знает Господь путь праведных, а путь нечестивых погибнет, – пели они. – Зачем мятутся народы и племена замышляют тщетное?»

После вечерни пилигримы соберутся за общей трапезой, а это значит, будет шумный многоголосый разговор. Общаться Аделию не тянуло. В ее сафьяновой сумке, на грифельной доске, таились голоса погибших детей. Сегодня она передохнет перед грядущим сражением с погубившим их иродом. Салернке не хотелось портить боевой настрой и разменивать его на пустые разговоры, поэтому Аделия решила остаться без ужина.

Когда стемнело и все разошлись по комнатам – женщины налево, мужчины направо, – Аделия тоже отправилась спать. Ей, как привилегированной особе, выделили отдельное помещение. Комнатка, впрочем, была так мала, что с кровати можно было достать рукой любую стену.

От ужина она, как выяснилось, отказалась зря. На голодный желудок да с беспокойными мыслями не спалось.

Аделия опять корила себя за то, что уступила давлению, очутилась так далеко от солнечной родины и привычной обстановки и теперь обязана вслушиваться в стенания убитых детей.

Когда Гординус впервые обратился к ученице с просьбой поехать на далекий остров, она встала на дыбы:

– Как же я могу оставить своих студентов и исследования?!

Однако выбирать не приходилось. Аделия поерепенилась, но не посмела идти против воли сицилийского короля, подданными которого являются и жители Южной Италии.

– Почему правитель выбрал именно меня?

– Он полагает, что ты подходящий человек для этой работы, – отвечал Гординус. – Я сам не знаю никого, кто справится лучше тебя. Господин Симон будет счастлив.

В действительности оказалось, что Симон Неаполитанский воспринял ее не как Божий дар, а как навязанную сверху досадную обузу – ему ли спорить с сицилийским королем! Хотя Аделия знаменита и уважаема, баба есть баба. Путешествовать в компании женщины-доктора, араба и кормилицы – доброй Маргарет, упокой Господь ее душу! – означало громоздить Пелион затруднений на Оссу взятых им обязательств.

Но долгие годы в университетах, среди тамошней бесцеремонной, горластой и хамоватой публики, научили Аделию прятать женскую природу, не высовываться и попусту в пререкания и конфликты не вступать. Только когда какой-нибудь невежа или невежда ставил под вопрос ее компетентность, она бесстрашно показывала зубы. И профессора, и студенты знали, что Аделии Ортез Агилар палец в рот не клади. На язык остра и способна обложить обидчика не хуже любого студиозуса: подслушанной у школяров бранью она пользовалось умело и лихо.

Правда, Симону не пришлось вправлять мозги: в начале путешествия он был холоден, но подчеркнуто вежлив, зато позже в его отношении к спутнице появилась искренняя теплота. Он с облегчением констатировал, что Аделия «благонравна». Как она давно поняла, благонравной мужчины почитают женщину, которая ниже травы тише воды и не доставляет им никаких хлопот. Образцом для Симона была супруга-еврейка: не видно, не слышно, притом все дела переделаны и все во благо мужа. Черноволосый смуглый спутник Аделии – неверный Мансур тоже оказался добрым малым. Так что к моменту прибытия на французскую землю Симон успел сдружиться и с врачевательницей мертвых, и с ее слугами. Однако во Франции Аделию постигла великая утрата – скончалась Маргарет.

Про то, что она женщина, Аделия вспоминала лишь перед месячными, поэтому можно сказать, что остаток пути Симон путешествовал в веселой мужской компании.

И для Аделии, и для Симона Неаполитанского оставалось загадкой, почему сицилийский король послал их на край света, на далекий, неприветливый и холодный остров, чтобы разобраться со страшным подозрением, павшим на головы евреев. Им было поручено выяснить все обстоятельства происшедших трагедий, найти подлинного убийцу и восстановить доброе имя иудейского народа. Задача благородная, но почему король ею озаботился?

Аделия предчувствовала, что Англия ей не понравится. Так и вышло. В Салерно она была уважаемым преподавателем Медицинской школы с прекрасной репутацией. Кроме желторотых новичков, никто не удивлялся женщине-медику. В Англии на нее смотрели как на ведьму и были не прочь утопить в пруду. А убийства, которые она расследовала, поражали несказанной жестокостью. На своем веку Аделия навидалась убитых, но ей никогда не попадались столь кощунственно обезображенные трупы. Разумеется, это делало Кембридж в глазах доктора еще более мрачным и диким местом. В окрестностях провинциального города разгуливал мясник, который получал удовольствие, убивая и уродуя невинных детей.

Сложность расследования усугублял и тот факт, что она вела его неофициально. В Салерно она знала, к кому обратиться за поддержкой. Кто чинил препятствия Аделии, тому были гарантированы неприятности от сильных мира сего. А здесь на ее стороне был только приор, да и тот страшился признаться в этом публично.

Бесполезно ворочая в голове тяжелые мысли, она наконец заснула.

Одно хорошо – ее не принуждали вставать вместе с другими. То есть ни свет ни заря. Жизнь монахов начиналась с первыми петухами. Брат Светин, отвечающий за монастырских гостей толстый коротышка, пояснил Аделии: «Приор позволил вам пропускать заутрени – чтоб вы не утомлялись с самого утра».

Позавтракала она в кухне. Ветчиной! После долгого странствия в обществе еврея и мусульманина было приятно снова вкусить свинины. Стол ломился. И сыр – у монахов свои овцы. И ароматный хлеб – местная пекарня. Также масло и молоко – коровы обители. А еще всяческие разносолы и кулебяка с угрем.

Пододвигая новые блюда и подливая молока, брат Светин приговаривал:

– Кушай, любезная, кушай. Ты на вид такая хилая! Ну, возвращается душа в тело?

– Возвращается, – смеялась Аделия.

После долгого сна и плотного завтрака ей и впрямь стало лучше: она опять закипела энергией, перестала жалеть себя и возмущаться судьбой-злодейкой, которая забросила ее к непросвещенным дикарям на неприветливый остров у черта на рогах. Беда ли работать в чужом краю! Дети везде нуждаются в опеке и защите. Национальность и вероисповедание не должны играть никакой роли. Мэри, Гарольд и Ульрик хоть и не в Салерно родились, но заслуживают полной отдачи сил, ибо дети, как общее богатство, принадлежат и ей.

Аделия ощутила небывалую решимость довести следствие до победного конца. Мир станет чище, если она избавит его от зверя, убившего Мэри, Гарольда и Ульрика! «А кто обидит одного из малых сих, верующих в Меня, тому было бы лучше, если бы повесили ему мельничный жернов на шею и потопили его во глубине морской».

Преступник еще не подозревает, что ему на шею грядет мельничный жернов в виде Аделии из Салерно, знаменитой «врачевательницы мертвых», которая использует свое искусство и опыт, дабы найти и наказать изувера!

Вернувшись в свою комнатку, салернка села переписывать заметки с доски на пергамент. По возвращении в Салерно она передаст подробный письменный отчет сицилийскому королю – и тот будет волен поступить с ним по своему усмотрению.

Перечисляя на пергаменте увиденные мерзости, Аделия опять слышала в голове детские стоны и крики о помощи. «Умоляю, помолчите! – повторяла она про себя снова и снова. – Вы мешаете помогать вам!» Однако дети не понимали и в смертном ужасе продолжали вопить.

В монастыре троица из Италии привлекала бы к себе слишком много ненужного внимания. По приказу приора им подыскали жилье в городе. Симон и Мансур уехали рано утром. В полдень за ними последовала и Аделия.

Для дела всегда важно знать обстановку, в которой живет убийца. Поэтому лекарке хотелось побыстрее ознакомиться с Кембриджем. К радостному удивлению Аделии, брат Светин, занятый устройством многочисленных пилигримов, и не думал сопровождать ее при переезде. Привычная к тому, что на родине женщины никуда не выходят из дома в одиночку – без мужчины, компаньонки или дуэньи – и всегда прикрываются вуалью, Аделия была приятно поражена свободой на оживленных улицах Кембриджа, где она нисколько не выделялась среди женщин с открытыми лицами и без сопровождающих лиц.

Тут был совсем другой мир. Только ватаги учеников из пифагорейской школы, шумные, в красных шапках, мало чем отличались от салернских школяров, тоже хулиганистых и смешливых.

В солнечном и жарком Салерно, где тень была вожделенным благом, все главные торговые улицы были прикрыты пешеходными мостками, навесами или маркизами. А тут улицы широкие, открытые небу, чтобы поймать каждый луч скупого английского солнца.

Правда, к светлым и кипящим жизнью улицам примыкали узкие переулочки с тесно составленными крытыми соломой хибарами. Но Аделия туда не совалась. Дорогу она спрашивала у прохожих. На родине ей бы это и в голову не пришло: одинокую женщину могли только оскорбить или обобрать.

Проклятием Салерно было варварское солнце. Проклятием Кембриджа – обилие воды. Создавалось ощущение, что город по недоразумению построили в огромной луже. Речушек, ручьев, ручейков и болотец было столько, что почти к любому дому или лавке приходилось проходить по мосткам. Бродящие по городу свиньи то и дело отражались в какой-нибудь луже. Лебеди, похоже, везде чувствовали себя комфортно. Утки плавали у входа в церковь. Ну и, конечно, каждый дом и дерево могли любоваться собой не в одном, так в другом водном зеркале.

Эта веселая игра отражений в другое время, может, и порадовала бы Аделию, но сейчас казалась мрачным внешним соответствием натуре города. У Кембриджа два лица – как у Януса. Ангельская мордашка оказывается в зеркале дьявольской рожей. По широким улицам с невинным видом расхаживает существо, которое и человеком грех назвать, ибо ему в охотку убить ребенка и надругаться над его трупом. Пока он не схвачен, лицо каждого здешнего жителя будет казаться ей маской, за которой скрывается волчья морда.

Опять заблудившись, Аделия в третий раз обратилась за помощью к прохожему:

– Вы не подскажете, как пройти к дому ростовщика Вениамина, что в Иисусовом переулке?

И в третий раз ей отвечали тем же вопросом:

– А на что он вам, милочка?

По университетской привычке не лезть за словом в карман, Аделию всякий раз подмывало огрызнуться: «Хочу устроить в нем дом свиданий!» Но существовал более коварный способ удовлетворить любопытство местных жителей.

– Хочу узнать, где он находится, – с простодушной усмешкой отвечала она.

В нужном переулке дом ростовщика Вениамина искать не пришлось. Напротив него Мансур забирал последнюю поклажу из повозки, которая привезла его и Симона Неаполитанского к новому жилью. Небольшая толпа зевак, в основном оборванцев, глазела на диковинного в этих краях араба. Всех интересовало, что за люди вселяются в опустелое иудейское гнездо.

Приор Жоффре решил поселить гостей из Италии в брошенном доме одного из тех, кого они прибыли защищать от несправедливых обвинений.

На возражение, что немного дальше, в пустом особняке богатея Хаима, гостям было бы уютнее и спокойнее, приор Жоффре отвечал:

– Хоть старик Вениамин был ростовщиком, горожане ненавидели его меньше, чем бедолагу Хаима, который не скрывал своего богатства, ел на золоте и серебре. Вдобавок из дома Вениамина вид на реку лучше.

Стоя посреди еврейского квартала, Аделия поняла, почему прохожие так интересовались, на что ей дом ростовщика Вениамина. После изгнания евреев их разграбленные и оскверненные дома или пустовали, или были незаконно захвачены нищими. Приличные люди это проклятое место обходили стороной.

Аделия печально вздохнула: почему в Кембридже, как и в других селениях этого острова, через которые она проезжала, евреи жили особняком? По собственной воле или их вынуждали? Сами они создавали гетто или их туда загоняли?

В еврейском квартале было много добротных домов. Однако теперь все пустовали. Каменный особняк ростовщика Вениамина выделялся среди мазанок. Массивная дверь, словно рассчитанная выдержать и таран.

На крыльцо помочь Мансуру вышла немолодая женщина. Один из зевак крикнул:

– Эй, Гилта, неверным подалась прислуживать?

– Не твое собачье дело! – огрызнулась она.

– Жидов прогнали, теперь сарацины нагрянули!

– Хрен не слаще редьки! – отозвался другой голос в толпе.

– И хорошо платят басурманы?

– Дурак, это уважаемая персона – сарацинский доктор! – встрял третий голос.

– На черта из преисподней похож их доктор!

– Однако приора нашего исцелил!

Очевидно, уже дошли рассказы о том, что случилось с настоятелем в дороге.

Наконец толпа обратила внимание на Аделию:

– А это кто? Видать, сарацинова зазноба?

– Вовсе нет, – с достоинством возразила салернка, не убавляя шага.

– Ой, да она по-нашенски понимает! Правда, что смуглявый – доктор, мадам?

– Да, и притом не хуже здешних.

На самом деле наверняка лучше. Монастырский врач, как Аделия успела выяснить, лечил только травами, а как хирург и простого нарыва не умел вскрыть. Вся его ученость была из книг, многие из которых она считала шарлатанскими. Остальных жителей Кембриджа скорее всего пользовали знахари, далекие от передовой медицины XII века. Они давали больным всякие мудреные зелья, состав которых не столько лечил, сколько впечатлял невеж экзотичными компонентами.

Тот, кто спрашивал про сарацинского доктора, воспринял ее слова как рекомендацию и сказал:

– Ладно, как-нибудь зайду за советом к этому иноземцу, раз вы его хвалите. Где наша не пропадала! Монастырский лекарь, брат Тео, с моими болячками уж который год не может справиться.

Аделия была рада, что никто не задал вопроса, почему Симон, Мансур и она прибыли в Кембридж. Местные сочли их появление естественным. Разве город на болоте не есть центр мировой цивилизации? Странно только то, что из диких соседних стран люди не валят сюда толпами!

– А не посмотрит ли доктор дитя? – подступила к Аделии женщина с ребенком.

– Доктор сейчас занят, – сказала салернка. – Давайте я взгляну. Что с ним?

Малыш тихо пищал от боли. Очевидно, он кричал так долго, что уже потерял голос.

Аделия быстро осмотрела его, достала из своей сумки пинцет – и вытащила из уха ребенка бусину. Тот сразу же перестал плакать.

Кругом почтительно заахали:

– Знахарка! Ай да молодец!

«Ладно, знахарка так знахарка, – подумала Аделия. – Лишь бы уважали и не совали палки в колеса входе следствия».

Из толпы полетели новые просьбы. Но тут врачевательницу выручила Гилта. Выйдя за ворота, она строго крикнула:

– Проваливайте, охламоны! Заморские гости только что прибыли и еще не разместились. Если кому что нужно от доктора – приходите завтра. И готовьте монеты! Задарма не лечим!

Гилта потянула салернку за руку во двор.

В доме Симон сообщил Аделии, что приор Жоффре любезно направил им свою добрую знакомую Гилту в качестве экономки и поварихи. Она знает об их миссии.

– С ней будет жить ее внук Ульф, – добавил он.

Мальчик неловко поклонился Аделии:

– Здрасьте.

– Ульф! Шапку долой, неучтивец! – зашипела его бабушка. – С дамой разговариваешь!

Мальчик проворно подчинился.

– А это что за животина? – возмущенно спросила Аделия, увидев огромного мохнатого пса. От него несло не то помойкой, не то еще чем. – На что нам грязная вонючая тварь?

– Он, может, и не розами пахнет, – с достоинством возразила Гилта, – однако верный и умный пес. В случае чего обязательно защитит.

Аделия подивилась уродству троицы: женщина и мальчик имели лошадиные, вытянутые физиономии и такие же лошадиные зубы – очевидно, это типичные признаки местных крестьян. Собака походила на перекормленную овцу, на которую плеснули ведро черной краски и изваляли в пыли. Только ни одна овца так не смердит!

– Собаку приор дарит, – лукаво ввернула Гилта. – А кормить ее придется вам самим.

Просторный дом был в ужасном состоянии. Все ценное унесено, часть мебели повалена, другая поломана. Чулан кто-то приглядел в качестве отхожего места. Все предстояло мыть и вычищать.

Аделия в сотый раз пожалела, что согласилась на опасное путешествие. Она тосковала по чистому салернскому дому своих приемных родителей, в котором она жила, не ведая хозяйственных хлопот, по апельсиновым деревьям в саду, по мраморной ванной, по мозаичным полам и вышколенным слугам, по своему положению доктора и университетского профессора… и, конечно, она соскучилась по салатам. В этой стране мясоедов она видела зелень только в садах или в лесу – и никогда на столе!

Однако Гилта оказалась истинным Божьим благословением. К вечеру слуги под ее командой вычистили и вымыли дом до приемлемого состояния, а сама она ухитрилась приготовить чудесный ужин из трех блюд.

Симон и Мансур ели с энтузиазмом и так нахваливали поварское искусство Гилты, что Аделия про себя только плечами пожимала: почему мужчинам так важно вкусно поесть? Будто это главная радость в жизни! Для нее еда была как ветер для парусов. Не больше и не меньше.

Мансур, отвалившись от стола, поглядывал на Гилту почти влюбленными глазами.

Но та за непроницаемым видом таила брезгливую опаску по отношению к новым хозяевам. Перед ужином Симон и Мансур совершили ритуальное омовение – каждый на свой лад. Да и Аделия долго мыла руки (вопреки насмешкам других итальянских докторов она была убеждена, что многие болезни вызваны грязью). Со слов священников Гилта знала – часто моются только те, у кого душа нечистая. Неверные и грешники.

Вслух она этого произнести не смела. Сказала только с ворчливым упреком:

– Остынет же все! Или вам без разницы, есть холодное или горячее?

Будучи слугой, Мансур во время путешествия всегда разделял трапезу со спутниками. Теперь, когда молва сделала его доктором, было бы странно отсылать сарацина ужинать в кухню. Поэтому Симон и Аделия даже перед Гилтой обращались с ним как с равным.

Две девушки, которые прислуживали им за ужином, косились на араба с любопытством и ужасом. Пригожие голубоглазые блондинки были не только внешне похожи, но и откликались на одно имя – Матильда. Поскольку единственным более или менее броским различием была степень их пышнотелости, то за глаза их стали именовать Матильда Сдобная и Матильда Гладкая – вторая была дороднее первой. Сухощавая Гилта, фыркавшая на раскормленных людей, охотно переняла эти прозвища – только стеснялась употреблять.

Мансур налегал на еду с таким рвением, что Аделия втайне сердилась: она знала, что евнухи склонны компенсировать радости жизни чревоугодием и поэтому быстро раздаются в боках. В отличие от Гилты она не имела ничего против толстяков. Однако иметь жирного одышливого и неповоротливого слугу ей не улыбалось.

– Что вы, госпожа моя, как воробей клюете? – в свою очередь, озаботился Мансур. – Такой чудесно приготовленной рыбы грех не отведать! Гилта – дивная волшебница, которая через желудок человека проникает в его душу!

Аделия насмешливо хмыкнула. «Дивная волшебница» – это о седеющей мускулистой мегере!

– Мне что, передать Гилте твою похвалу? Дословно?

Мансур ее сарказма не понял и с энтузиазмом закивал.

– Да, – поддержал его Симон, – Гилта – замечательная повариха. Аделия, дурные впечатления надо непременно хорошенько заесть! Только не говорите, что после осмотра трупов вам неделю кусок в горло не полезет. Я знаю, вы женщина привычная и вас из колеи такими пустяками не выбить.

– Видели бы вы то, что я, потеряли бы желание зубоскалить, – с упреком возразила Аделия. – Однако на мой аппетит это действительно не влияет. Я всегда ем мало – разве вы раньше не заметили? Кроме того, мне жутко не хватает салатов.

– Ах, зелень – славно, это и я люблю, – сказал Симон. – Однако без доброго куска мяса или рыбы ужин не ужин! – Он подлил себе вина (из троих он единственный не избегал алкоголя) и добавил: – Самое время рассказать, что вы узнали.

Аделию не нужно было просить дважды. Она уже давно ждала, когда Симон перейдет к делу.

– Похоже на то, что детей утаскивали в меловые горы, – сказала она, – и убивали именно там. Хотя это может не относиться к Петру, самой первой жертве. Возможно, преступник не сразу выработал план убийств. На подошвах остальных детей следы мела. Руки и ноги каждый раз связывали лентами, оторванными от полотнища. Добротное черное сукно. Я взяла образцы.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Истинно, ибо невозможно (лат.). – Здесь и далее примеч. ред.

Вернуться

2

редкая птица (лат.).

Вернуться

3

Мудр тот, кто мало говорит (лат.).

Вернуться