Мануэль Пуиг
Поцелуй женщины-паука

Часть первая

Глава 1

– Сразу видно, что она какая-то странная, не похожа на других. На вид довольно молодая, ну лет двадцать пять, может чуть больше, в лице что-то кошачье, оно скорее круглое, чем овальное, носик маленький, вздернутый, лоб высокий, скулы широкие и резко сужаются книзу, как у кошки.

– А глаза?

– Светлые, по-моему, зеленые, немного прищуренные – ей так легче рисовать. Она смотрит на черную пантеру – она ее рисует. Пантера поначалу спокойна, лежит, растянувшись на полу клетки. Но тут девушка чем-то скрипнула, то ли этюдником, то ли стульчиком, и пантера сразу вскочила. Ходит туда-сюда, рычит на девушку, но та этого не замечает, она смотрит уже на рисунок – ей нужно правильно наложить тень.

– А чего пантера ее раньше не учуяла?

– В клетке большой кусок мяса, она чует только его. Мясо специально кладется рядом с решеткой и перебивает все другие запахи. Наконец девушка замечает, что пантера пришла в ярость, и начинает торопиться, ее рука движется все быстрее и быстрее, и на бумаге появляется странная морда: не то зверь, не то дьявол. А пантера (это, кстати, самец) наблюдает за девушкой, и тут непонятно: она хочет разорвать ее на куски и сожрать, или ею движет еще более низменный инстинкт.

– В зоопарке больше никого нет?

– Никого. Зима, промозгло, деревья голые. Дует холодный ветер. Так что девушка практически одна – сидит на раскладном стульчике, перед ней этюдник с листом бумаги. Хотя нет, не одна, поодаль, у клетки жирафа, группа школьников с учителем, но они довольно быстро уходят – слишком холодно.

– А ей что, не холодно?

– Да нет, ей не до того, она будто в другом мире, она вся в себе, ее интересуют лишь пантера и рисунок.

– Вся в себе и одновременно в другом мире? Бред какой-то.

– Понимаешь, это одно и то же. Она впервые открывает в себе другой мир – свой внутренний мир. Она сидит нога на ногу, черные туфли на высоких толстых каблуках с открытыми носами – ногти покрыты темным лаком, а блестящие чулки такие тонкие, что непонятно – чулок это или шелковистая розоватая кожа.

– Но-но, мы, кажется, договорились: без эротики. Не нужно.

– Ладно, как хочешь. Пошли дальше. Одну перчатку она сняла – так удобнее рисовать. Ногти у нее длинные, на них почти черный лак, а пальцы белые, даже чуть синеватые – от холода. Она прерывается на минуту и, чтобы согреть руку, засовывает ее за пазуху. Пальто теплое, черное, с высокими плечами, из ткани с густым ворсом, знаешь, как шерсть персидской кошки, нет, даже еще гуще. И вот кто-то останавливается у нее за спиной. Этот кто-то пытается прикурить, но ветер тушит спичку.

– Кто это?

– Погоди. Она слышит чирканье спички, пугается, оборачивается и видит симпатичного мужчину, не красавца, но вполне ничего, на нем мешковатое пальто и очень широкие брюки, поля шляпы опущены. Он дотрагивается до шляпы, как бы здороваясь и в то же время извиняясь, и говорит, что рисунок просто замечательный. Она понимает, что перед ней человек неплохой: спокойный и добрый – это написано у него на лице. Она поправляет прическу, растрепанную ветром. У нее завитая челка и волосы до плеч с маленькими локонами внизу, по тогдашней моде, вроде перманента.

– Постой, сейчас угадаю: она брюнетка, невысокая, с хорошей фигурой и двигается, как кошка. Настоящая красотка.

– Ты же не хотел эротики…

– Ладно, давай дальше.

– Она говорит ему, что не испугалась. И в этот момент ветер подхватывает рисунок и уносит. Мужчина бежит за ним, ловит, приносит назад и просит прощения. Она говорит: ничего страшного, и по акценту он догадывается, что она иностранка. Девушка объясняет ему, что она беженка, изучала изобразительное искусство в Будапеште, а когда началась война, уехала в Нью-Йорк. Он спрашивает, не скучает ли она по родному городу, и тут будто туман застилает ей глаза, взгляд меркнет, и она отвечает, что приехала не из города, что выросла в горах. В Карпатах.

– А-а, родина Дракулы.

– Да-да. Там темные леса, там дикие звери, зимой они сатанеют от голода и спускаются с гор в поисках пищи. Люди в деревнях трясутся от страха, кладут для них у дверей туши овец и других животных и твердят заклинания, чтобы защитить себя. Потом мужчина говорит, что хотел бы встретиться с ней снова, и она отвечает, что на следующий день опять придет сюда и будет рисовать – всю зиму она работает здесь, когда на улице солнечно. И на следующий день мы видим его в мастерской (он архитектор) в окружении коллег. И видим его помощницу – молодую девушку. В три часа, когда на улице вот-вот начнет смеркаться, он откладывает в сторону циркуль и линейку, чтобы отправиться в зоосад – а тот прямо напротив мастерской, в Центральном парке. Помощница спрашивает, куда он собрался и почему такой веселый. Видно, что она влюблена в него, но пытается это скрыть, а он относится к ней как к другу.

– Она уродина?

– Совсем нет, приветливое лицо, каштановые волосы, не красавица, но довольно миловидная. Он уходит, так и не сказав куда. Она расстроена, но виду не подает и с головой окунается в работу, дабы окончательно не пасть духом. Он в зоопарке. Еще не стемнело, и вообще свет какой-то немного странный для зимы – все видно довольно отчетливо: черные решетки, стены клеток из белого кирпича, гравий – он тоже кажется белым, и серые деревья, на которых не осталось листьев. И налитые кровью глаза зверей. Но девушки, которую зовут Ирена, там нет. Проходят дни, архитектор все не может забыть ее, и однажды, когда он идет мимо витрины художественной галереи на одной из центральных улиц, что-то вдруг притягивает его взгляд. В витрине выставлены работы какого-то художника, на рисунках одни пантеры. Архитектор заходит в галерею и видит Ирену, ее все поздравляют… Я подзабыл, что там дальше.

– Ну давай вспоминай…

– Погоди-ка… Кажется, уже там с ней здоровается какая-то женщина, которая ее пугает… В общем, архитектор тоже поздравляет девушку и замечает перемену: похоже, она счастлива, и тот прежний тусклый взгляд исчез. Он приглашает ее в ресторан, и они уходят из галереи вместе, сбежав от гостей. Она выглядит так, будто в первый раз идет по улице, будто ее долго держали взаперти, а теперь она вольна идти куда хочет.

– Он же в ресторан ее повел, а не куда она хочет?

– Ты все слишком буквально воспринимаешь. В общем, когда он подходит к дверям ресторана, венгерского или румынского – что-то в этом роде, – она опять становится сама не своя. Он-то хотел доставить ей удовольствие, потому и привел туда, где собираются ее соотечественники, но получилось наоборот. Он видит: что-то не так, и спрашивает, в чем дело. В ответ она явно лукавит, говорит о воспоминаниях, связанных с войной, что они все еще сильны. Тогда он предлагает пойти в другое место. Но она понимает, что у него не так много времени – всего лишь обеденный перерыв – и он должен вернуться в мастерскую, поэтому делает над собой усилие, и они входят в ресторан. И все прекрасно, ресторан вполне приличный, еда неплохая, и она снова начинает чувствовать, как же хороша жизнь.

– А он?

– А он доволен, видя, что она пересилила себя, лишь бы угодить ему, ведь и он тоже хотел угодить ей. Так бывает, когда два человека встречаются и между ними что-то возникает. И она ему очень нравится, он даже не возвращается на работу после обеда, а остается с ней. Начинает рассказывать, что в галерее очутился случайно, что на самом деле был занят совершенно другим – искал подарок.

– Той самой помощнице?

– Откуда ты знаешь?

– Догадался.

– Ты смотрел фильм.

– Да ничего я не смотрел. Давай дальше.

– И девушка, Ирена, говорит, что они могли бы пойти за подарком вместе. И он прикидывает, хватит ли у него денег купить два подарка – один для помощницы ко дню рождения, а другой для Ирены – так она ему нравится. По дороге она говорит, что сегодня ей почему-то не так грустно наблюдать, как в три часа дня уже темнеет. Он спрашивает, почему она не любит вечер, может, потому, что боится темноты? Она задумывается на секунду и потом отвечает, что да, боится. И вот они подходят к магазину, и она растерянно смотрит на вывеску. Это лавка, где продают птиц, очень красивых, снаружи видно, как они в клетках летают с жердочки на жердочку и сидят на обручах; много-много птиц, ну просто все возможные виды. Они клюют зерна, листья салата, пьют свежую водичку, которую им постоянно меняют…

– Стой, а у нас есть вода?

– Есть, я налил, когда выходил в туалет.

– Тогда ладно.

– Тебе дать? Водичка что надо.

– Нет, хотел убедиться, что утром будет чай. Ну, дальше.

– Не беспокойся. Воды хватит на целый день.

– А я забыл, когда ходил в душ. Если б не ты – сидеть нам без воды.

– Я же говорю – ее полно… Так вот, когда они заходят в магазин, начинается что-то невообразимое, будто туда сам дьявол зашел. Птицы мечутся как безумные, в страхе бьют крыльями. Владелец не знает, что делать. Птицы кричат, и крик такой, будто это не маленькие пташки, а стервятники. Она хватает архитектора за руку, и они выбегают на улицу. Птицы тут же успокаиваются. Она спрашивает, не обидится ли он, если она сейчас уйдет. Тогда они договариваются о свидании и прощаются до следующего вечера. Он снова входит в магазин, и птицы не обращают на него никакого внимания, он покупает маленькую канарейку. А потом… не помню, что дальше. Наверное, устал.

– Ну еще немного.

– Очень спать хочется, поэтому не могу вспомнить. Может, отложим до завтра?

– Ну если совсем ничего не помнишь, давай до завтра.

– Тогда днем продолжим.

– Вечером, днем мне и так есть о чем подумать, не об этой же ерунде.

– Если я не читаю и при этом молчу, значит, я думаю. И не обижайся, ты тут ни при чем.

– Да нет, все в порядке. Я не буду тебя отвлекать, не волнуйся.

– Рад, что понимаешь. До завтра.

– Спокойной ночи. Пусть тебе приснится Ирена.

– Уж лучше помощница.

– Я так и знал. Чао.

– До завтра.

* * *

– Мы остановились на том, как он вернулся в магазин, а птицы на него и внимания не обратили. Значит, они боялись ее.

– Это ты сам додумал, я такого не говорил.

– Ну хорошо, чего там дальше?

– Они продолжали встречаться и полюбили друг друга. Она свела его с ума, потому что была совсем не такая, как все; ну вот представь: смотрит на него ласково-ласково, видно, что любит, обнимает нежно-нежно, а как только он попытается поцеловать ее, она отстраняется, не позволяет прикоснуться к себе губами, говорит, что сама будет его целовать. И целует, но очень осторожно, сжатыми губами, словно ребенок, и губы у нее детские – мягкие и нежные.

– В те времена секса в кино еще не было.

– Погоди, не торопись. Однажды он снова ведет ее в тот ресторан – помнишь? – не первоклассный, но вполне ничего. На столах скатерти в клетку, всё из темного дерева, нет, из камня, нет, подожди, сейчас вспомню, ага, кажется, так: внутри это как деревенский дом – газовые лампы, на столах свечи. Он поднимает стакан с вином за ее здоровье, потому что сегодня он, влюбленный без памяти, собирается сделать ей предложение и надеется, что она его примет. Ее глаза наполняются слезами. Слезами счастья. Они молча чокаются, пьют, и он берет ее за руку. И вдруг Ирена резко руку высвобождает – она видит, что кто-то приближается к их столику. Это женщина, довольно красивая на первый взгляд, но буквально через секунду замечаешь что-то странное в ее лице. Что-то пугает тебя в нем, но что – сразу не понять. Потому что лицо женщины одновременно похоже и на кошачью морду. У нее раскосые глаза, и самое невероятное, даже не знаю, как передать, – нет белков. Глаза совершенно зеленые с черными зрачками посередине, и больше ничего. Кожа очень бледная, словно под толстым слоем пудры.

– Ты же сказал, что она красивая.

– Да-да, очень красивая. Одета по-европейски, волосы уложены короной.

– Что еще за корона?

– Ну, это когда… как бы тебе объяснить? Когда заплетают косу и укладывают ее вокруг головы.

– Ладно, неважно, давай дальше.

– Ну, может, я ошибаюсь, но мне запомнилось что-то вроде косы вокруг головы, что-то необычное, как носят в той стране. Длинное платье до пола, а на плечах лисья накидка. Она подходит к столу и смотрит на Ирену с ненавистью или, скорее, словно гипнотизируя ее, но в любом случае смотрит недобро. И вдруг начинает говорить на каком-то странном языке. Архитектор, будучи истинным джентльменом, встает, как только она подходит к их столику, но женщина даже не смотрит в его сторону и обращается исключительно к Ирене. Та отвечает ей на том же языке, и видно, что она очень напугана. Архитектор не может понять ни слова из их разговора. Потом, явно для того чтобы и он слышал, женщина внятно произносит: «Я сразу тебя узнала, и ты понимаешь почему. Еще увидимся…» И она уходит, так ни разу и не взглянув на него.

Ирена сидит как неживая, глаза полны слез, но не прозрачных, а мутных, будто грязная вода из лужи. Не говоря ни слова, она встает, набрасывает на голову газовый шарф, а он оставляет на столе деньги и, взяв ее за руку, уводит из ресторана. Оба молчат, он видит, что она смотрит в сторону Центрального парка и в ее глазах страх. Медленно идет густой снег и приглушает все звуки улицы: машины скользят совсем бесшумно, слабый ветер неслышно покачивает фонари, и они выхватывают из темноты белые хлопья снега, в тишине еле различимо рычание диких зверей, клетки неподалеку – в Центральном парке. Ей трудно идти, она просит обнять ее. Он прижимает ее к себе, она дрожит, то ли от холода, то ли от страха, хотя звери уже вроде затихли. Почти шепотом она говорит, что боится возвращаться домой и ночевать в одиночестве. Он останавливает такси, они садятся в машину, не произнося ни слова, едут к нему домой и молчат всю дорогу. Он живет в старом, но хорошо сохранившемся доме: высокие потолки с балками, везде ковры, резная лестница из темного дерева, а внизу, где начинаются ступеньки, стоит гигантская пальма в великолепном китайском горшке, во всяком случае рисунки на нем китайские. Пальму отражает зеркало в резной деревянной раме под стать лестнице. Ирена напряженно смотрит на себя в зеркало, словно пытается отыскать что-то необычное в своем лице. Лифта нет, они поднимаются на второй этаж. Их шаги по лестнице почти не слышны – звуки тонут в ковре, как в снегу. Квартира у архитектора огромная, мебель прошлого века, все очень благородно – раньше тут жила его мать.

– Ну и что он? Что он делает?

– Ничего, он понимает, что с Иреной что-то происходит, что-то ее мучает. Он предлагает ей кофе. Она отказывается и просит его присесть – хочет кое-что рассказать. Он закуривает трубку и смотрит на нее мягким, добрым взглядом, как он смотрит на нее всегда. Она же не может заставить себя взглянуть ему в глаза и сидит потупясь, потом обнимает его и начинает рассказывать страшную легенду своей родной деревушки – эта история с детства внушала ей ужас. Вот тут я точно не помню, что-то там связано со средневековыми войнами, когда все мужчины ушли на войну, и деревня оказалась на многие месяцы отрезанной от остального мира снежными завалами, и жители умирали от голода, а дикие звери в поисках пищи подбирались прямо к людскому жилью… Точно не помню, но, по-моему, именно тогда в селении появился дьявол и сказал его обитателям, что, если им нужна еда, они должны отдать ему одну женщину. И тогда самая храбрая из жительниц вышла к нему и увидела, что рядом с дьяволом сидит голодная черная пантера. Так вот, чтобы остаться в живых, эта женщина заключила с дьяволом какой-то договор, и не знаю, что произошло, но спустя некоторое время у нее родилась дочь с лицом кошки. С тех пор время от времени в деревне рождались женщины-пантеры. А когда солдаты вернулись с войны и муж этой женщины тоже пришел домой и хотел, как водится, поцеловать свою жену, она, словно свирепая пантера, разорвала его на куски.

– Что-то я не все понимаю, слишком уж много неясного.

– Просто я не очень хорошо помню. Но это не имеет значения. Важно, что дальше, а дальше я помню. Друг погибшего воина узнал о случившемся и явился к его жене, но она скрылась от него в заснеженной чаще. Он пошел по ее следам и, когда подошел к лесу, обнаружил, что следы женщины превратились в следы пантеры. Он шел очень долго, забрел далеко в лес и не заметил, как наступила ночь. И вот в темноте он увидел два светящихся зеленых глаза – кто-то, затаившись, поджидал его. Он сложил меч и кинжал в виде креста и держал перед собой, и тогда пантера превратилась обратно в женщину. Она лежала словно в полусне, как загипнотизированная, и вдруг воин в ужасе отступил – к женщине, учуяв ее, с грозным рычанием подбирались дикие звери. Еле живой от страха, он вернулся в деревню и все рассказал жителям. Так вот, легенда о женщине-пантере не умерла в этой глухой деревушке до сих пор. По легенде женщину-пантеру можно встретить где угодно, с виду это обычная женщина, но стоит мужчине поцеловать ее, как она превращается в дикого зверя.

– Так что, Ирена – женщина-пантера?

– Просто эта история вселяла в нее ужас, когда она была маленькой: а вдруг и она пантера? – и этот страх остался.

– А та, в ресторане, что она сказала?

– Вот и архитектор спрашивает Ирену о том же. А она, исступленно обнимая его, рыдая, говорит, что та подходила лишь поздороваться с ней. Но потом она набирается мужества и рассказывает: женщина говорила на ее родном языке и сказала, что, едва взглянув на лицо Ирены, сразу поняла, что они сестры, и велела ей помнить об этом и остерегаться мужчин. Архитектор смеется: «Разве ты не понимаешь, она узнала тебя, потому что земляки всегда узнают друг друга, куда бы их ни занесло. Если я увижу американца в Китае, я подойду к нему и поздороваюсь. А поскольку она женщина, к тому же несколько старомодная, она и дала тебе такой наказ – остерегаться мужчин».

Он говорит, и Ирена успокаивается. Она больше не нервничает, и глаза у нее начинают слипаться. Он укладывает ее на диван, подсовывает под голову подушку и приносит одеяло со своей кровати. Она быстро засыпает. Он идет к себе в комнату, и сцена заканчивается тем, как он в добротной, но не очень дорогой пижаме стоит на пороге своей комнаты и любуется Иреной. Потом закуривает трубку и продолжает задумчиво смотреть на спящую. Горит огонь в камине, нет, не помню, свет, наверное, идет от лампы на ночном столике. Когда она просыпается, огня уже нет, лишь тлеют угольки. Занимается заря.

– Она просыпается от холода, как и мы.

– Нет, не от холода. Так и знал, что ты это скажешь. Ее будит пение канарейки. Сначала Ирена боится подходить к клетке, но потом ей кажется, что птичка вполне безмятежна, и она решается. Затаив дыхание, приближается и сама успокаивается, видя, что канарейка ее совсем не боится. Ирена идет на кухню, делает тост с маслом, берет хрустящие хлебцы и…

– Не надо о еде.

– И пончики…

– Я серьезно. Никакой еды и никаких голых женщин.

– Ладно, она будит его, и он так счастлив видеть ее у себя в хорошем расположении духа, что спрашивает, не хочет ли она остаться здесь навсегда.

– Он в кровати?

– Да, она принесла ему завтрак в постель.

– А я не любил завтракать в постели – мне надо сначала почистить зубы. Извини, продолжай.

– Так вот, он хочет поцеловать ее, но она не позволяет.

– У него изо рта воняет – он же зубы не почистил.

– Если ты будешь издеваться, всё – рассказ окончен.

– Ладно, прости, я слушаю.

– Он спрашивает, хочет ли она выйти за него замуж. Она отвечает, что да, очень хочет и хочет остаться у него навсегда, ей здесь так хорошо. Она осматривается и видит, что на окнах висят портьеры из темного бархата, она раздвигает их, и свет заливает комнату. А за портьерами – прозрачный тюль. А потом мы видим все старинное убранство комнаты. Она спрашивает, кто выбирал такие красивые вещи, и, кажется, он рассказывает ей, что это его мама, и что он ощущает ее присутствие в этих вещах, и что она вообще была очень хорошей матерью и наверняка полюбила бы Ирену как родную дочь. Ирена подходит к нему и целует его почти с благоговением, знаешь, как целуют икону. В лоб. И просит никогда не покидать ее – она хочет остаться с ним навсегда и каждый день, просыпаясь, видеть его рядом… Но прежде чем стать его женой по-на-стоящему, она просит дать ей немного времени, чтобы прошли все страхи…

– Ты понимаешь, в чем тут дело?

– Она боится превратиться в пантеру.

– А по-моему, она просто фригидна и боится мужчин. Или боится секса и поэтому придумывает невесть что.

– Может, помолчишь немного? Он соглашается, и они женятся. И в первую брачную ночь она спит на кровати, а он на диване.

– Сторожит мамину мебель?

– Говорю серьезно: будешь издеваться – не стану ничего рассказывать. Мне фильм очень нравится. К тому же он мне не просто так нравится, я как раз хотел тебе сказать одну вещь, но теперь не скажу.

– Да ладно, скажи.

– Нет, я хотел, но ты смеешься, а меня это, честно говоря, выводит из себя.

– Почему? Мне фильм тоже нравится, но тебе-то хорошо – ты рассказываешь, а мне ведь тоже иногда хочется хоть слово вставить. Думаешь, легко молча слушать тебя часами?

– Я думал, тебе будет не так скучно, да и заснуть легче.

– Да, верно, время это убивает и заснуть помогает.

– Ну так?

– Понимаешь, если ты не против, я хотел бы обсудить кое-что, поговорить о том, что ты рассказал. Не против?

– Если будешь издеваться над фильмом, который мне нравится, – против.

– Да нет, я не издеваюсь, а просто хочу обсудить. Например, мне интересно, как ты представляешь себе мать этого архитектора.

– Ты больше не будешь смеяться?

– Обещаю.

– Ладно… Я даже не знаю, думаю, она очень хороший человек. Прекрасная женщина, которой все в жизни удавалось, которая постаралась сделать счастливыми своих детей и мужа.

– Ага, думаешь, она целыми днями занимается уборкой?

– Нет, я вижу ее безукоризненно одетой, на ней платье с высоким воротником и кружевами, которые прикрывают увядшую шею. Она из тех редких женщин, которые при всей своей серьезности никогда не теряют некоторой доли кокетства. Невзирая на возраст, они остаются женщинами и желают нравиться.

– Да, всегда безукоризненна. Отлично. У нее есть слуги, которых она эксплуатирует, потому что у них нет другого выхода, кроме как прислуживать за гроши. Понятно, что она была счастлива с мужем, который, в свою очередь, эксплуатировал ее, заставлял исполнять его малейшие прихоти, держал дома, как рабыню, ждущую своего хозяина…

– Слушай, ты…

– …ждущую, когда он вернется из своей фирмы или от врача. И она была всем довольна и никогда не протестовала и в том же духе воспитывала своего сына, а он теперь втюрился в эту женщину-пантеру. Ну и флаг ему в руки.

– Но скажи, разве ты бы не хотел, чтоб у тебя была такая мать? Любящая, всегда аккуратно одетая… Я серьезно спрашиваю…

– Нет, и скажу тебе почему, если до тебя не доходит.

– Слушай, я устал, и меня бесят все эти твои штучки. Потому что я чувствовал себя превосходно и даже забыл об этой вонючей камере, в которой мы сидим, я думал лишь о фильме.

– Я тоже обо всем забыл.

– Тогда зачем? Зачем нужно было опускать все с небес на землю? Чего ты добиваешься?

– Похоже, тебе надо все на пальцах объяснять.

– Замечательно придумал. Все равно в темноте я твоих пальцев не разгляжу.

– Я тебе и так объясню.

– Ладно, только завтра, потому что сейчас все это у меня уже вот где сидит. Так что до завтра… И почему мне именно ты достался, а не тот архитектор из фильма, например?

– О, это совсем другая история, к тому же мне это неинтересно.

– Боишься говорить на такие темы?

– Нет, не боюсь. Просто мне это неинтересно, к тому же про тебя я все знаю, хотя ты мне ничего и не рассказывал.

– Я говорил тебе, за что сижу – за совращение несовершеннолетних, вот и все, так что не надо разыгрывать из себя психолога.

– Да ладно, признайся, он нравится тебе потому, что курит трубку.

– Нет, потому, что он добрый и понимающий человек.

– Все очень просто – мать его кастрировала.

– Мне он нравится, и довольно. А тебе по душе его помощница – неотесанная девица!

– Уж поверь, она лучше, чем пантера.

– Чао, завтра объяснишь почему. Дай поспать.

– Ну как хочешь.

* * *

– Мы остановились на том, что она хочет выйти замуж за этого, с трубкой. Давай дальше. – А чего ты ухмыляешься?

– Ничего, давай дальше, Молина, рассказывай.

– Сам и рассказывай. Ты, как выясняется, знаешь о нем больше меня, хотя фильм-то смотрел я.

– Он тебе не подходит.

– Почему же?

– У тебя на уме ведь не только платонические мысли, так? Признайся.

– Естественно.

– Хорошо, Ирена нравится ему потому, что фригидна, и он знает, что ему не придется к ней приставать, вот он и ухаживает за ней и приводит домой, где все напоминает о матери – и мебель, и занавески, в общем, весь этот хлам, ты сам так рассказывал.

– Ну?

– Если он оставил барахло своей маменьки нетронутым, как оно было при ее жизни, это значит, что ему все еще хочется быть маленьким мальчиком, жить с мамочкой и домой он привел не женщину, а просто подружку.

– Но это всего лишь твои домыслы. Я не утверждаю, что квартира принадлежала матери. Я сказал так, потому что его обиталище мне очень понравилось, а раз вещи старинные, я предположил, что там жила его мать, вот и все. Может, он снял квартиру уже с мебелью.

– Тогда ты половину фильма просто выдумываешь.

– Нет, клянусь, я не выдумываю, но некоторые вещи, конечно, приукрашиваю, чтобы ты мог лучше представлять, видеть все так, как вижу я. Например, его дом.

– Признайся, тебе самому хотелось бы жить в таком.

– Да, конечно. А приходится сидеть здесь и выслушивать банальности, от которых меня уже тошнит.

– Да? А что же я должен тебе говорить?

– Все вы одинаковые, все время талдычите одно и то же, всегда!

– Что именно?

– Что меня слишком баловали в детстве и поэтому я стал таким, что я все время держался за мамин передник, и вот теперь я такой, и что человек всегда может стать нормальным, и поэтому мне нужна женщина, ведь ничего лучше женщины быть не может.

– И все тебе говорят банальности?

– Да, и на это я отвечаю: отлично! я согласен! Поскольку лучше женщины ничего нет, я хочу быть женщиной. Таким образом, я отделываюсь от бесполезных советов, потому что сам знаю, что для меня лучше. Для меня все уже давно ясно.

– А мне не так ясно, по крайней мере из того, как ты объяснил.

– Мне совершенно не нужно, чтобы кто-то учил меня, что и как делать, поэтому, если хочешь, буду рассказывать дальше, нет – пожалуйста, буду рассказывать сам себе шепотом и «saluti tanti, arrivederci, Sparafucile».[1]

– Спарафучиле?

– В опере ты, конечно же, не разбираешься? Это злодей из «Риголетто».

– Хватит спорить, и рассказывай, мне же интересно, что дальше.

– На чем мы остановились?

– На брачной ночи. Когда он даже не дотронулся до нее.

– Точно, он спит в гостиной, на диване и… О, я не сказал тебе – они договорились, что она пойдет к психиатру. И вот она начинает ходить к врачу и во время первого же приема обнаруживает, что психиатр чертовски симпатичный и не прочь с ней пофлиртовать.

– «Чертовски симпатичный»? Интересно, а что это значит в твоем понимании?

– Он стройный, темноволосый, с усами, выглядит великолепно, у него высокий лоб, а усики такие тоненькие, как у сутенеров… Даже не знаю, как тебе объяснить: эти усики выдают в нем человека довольно умного. И раз уж мы заговорили об этом, мужчина, который его играет, абсолютно не в моем вкусе.

– А что за актер?

– Не помню, ведь у него не главная роль. Он симпатичный, но, по мне, худоват. Знаешь, таким очень идут двубортные костюмы, а если они носят обычный, то с жилеткой. Как правило, такие мужчины пользуются популярностью у противоположного пола. Не знаю почему, но сразу видно, что он насквозь положительный, что он нравится женщинам. А вот у зрителя он сразу вызывает антипатию. Ирене он тоже не нравится; она лежит на кушетке, рассказывает о своих проблемах, и ей как-то неуютно, она чувствует, что разговаривает не с врачом, а с мужчиной, и ей от этого не по себе.

– Да, то еще кино.

– Что, глупое?

– Нет, все очень связно, давай продолжай. Только не злись.

– Она начинает рассказывать о том, что боится, как бы из нее не вышла плохая жена, и они договариваются: в следующий раз она расскажет ему о своих кошмарах и как однажды ей приснилось, будто она превратилась в пантеру. На этом они и заканчивают сеанс, но в следующий раз она не идет на прием, врет мужу и направляется не к врачу, а прямиком в зоопарк, к пантере. И стоит возле клетки словно зачарованная. На ней то же пальто, ткань черная, но ворс серебрится на солнце, точь-в-точь как шерсть пантеры. Животное ходит туда-сюда по огромной клетке, не спуская глаз с Ирены. И тут появляется смотритель, открывает дверь вольера… открывает лишь на секунду, бросает внутрь мясо и снова закрывает, но он так сосредоточен на крюке с мясом, что забывает ключ в замке. Ирена все видит, но молчит, смотритель берет метлу и начинает подметать дорожку, на которой валяются бумажки и окурки. Ирена неслышно подходит к двери клетки. Вынимает ключ из замочной скважины и долго смотрит на него. Ключ такой большой, ржавый… Она стоит задумавшись; проходит несколько секунд…

– Что она хочет сделать?

– …нет-нет, она просто подходит к смотрителю и отдает ему ключ. Старик, с виду хороший человек, благодарит ее. Ирена возвращается домой и ждет мужа, обычно он в это время приходит с работы. И еще я забыл упомянуть, что каждое утро она заботливо кормит канарейку, меняет воду и наслаждается ее пением. Наконец приходит муж, она обнимает его и вот-вот поцелует, ей так хочется поцеловать его, а он радуется, думает, что, наверное, сеансы у психиатра ей помогли и что наконец-то они станут настоящими мужем и женой. Но он совершает ошибку – спрашивает, как сегодня прошло ее общение с врачом. У нее сразу портится настроение, потому что она ведь никуда не ходила и чувствует себя виноватой. Она выскальзывает из его объятий и говорит, что все прошло хорошо. Так что момент упущен. Ему остается лишь улыбнуться и молча это проглотить. И вот через несколько дней он опять на работе со своими коллегами. И его помощница, которая с него глаз не сводит, потому что он ей небезразличен, видит, что он чем-то обеспокоен, и предлагает после работы пойти куда-нибудь выпить для поднятия настроения, но он отказывается, ссылаясь на большое количество дел, и говорит, что, вероятно, он останется в мастерской подольше, и в конце концов помощница, которой никто никогда не нравился так, как он, говорит, что она тоже может остаться и помочь ему.

– А она мне нравится. Странно, ты о ней почти ничего не рассказывал, но она мне нравится. Интересная штука – воображение.

– Она остается с ним в конторе допоздна, хотя ее никто не держит. Она уже потеряла надежду на взаимность после того, как он женился, но хочет просто помочь ему, как друг. И вот они работают вечером. Мастерская большая, там много всяких столов, у каждого архитектора свой, но все уже разошлись, и студия погружена в полумрак, видно только его рабочее место. Столешница стеклянная, и свет идет из-под нее, поэтому их лица освещены снизу, а тела откидывают на стены гигантские зловещие тени, а когда кто-то из них берет в руки линейку, ее тень напоминает меч. Они работают молча. Она, как всегда, наблюдает за ним, и хотя ей ужасно интересно, она так и не решается спросить, что же его беспокоит.

– Да, она мне решительно нравится. Тактичная и скромная. Может, потому и нравится.

– Ирена тем временем ждет его дома и в конце концов решает позвонить ему на работу. Трубку снимает помощница и передает ему. В Ирене просыпается ревность, но она пытается это скрыть. Он говорит, что звонил ей, чтобы предупредить, что задержится, но ее не было. А она в тот момент как раз была в зоопарке. Понимая, что у самой рыльце в пушку, Ирена не решается упрекать его. А он с тех пор начинает возвращаться поздно, что-то удерживает его на работе, ему не хочется идти домой.

– Так логично, просто фантастика…

– Ты сам себе противоречишь… Ты же видишь – он абсолютно нормальный, просто хочет ее как женщину.

– Нет, послушай, раньше он без колебаний шел домой, зная, что она не подпустит его к себе, но сейчас у него появился шанс, и это его беспокоит. Пока он ее всячески опекал, они ничем таким не занимались, разве что валяли дурака, как дети. Но такие игры довольно часто носят сексуальный характер.

– Валяли дурака, как дети… Боже, какая пошлость.

– По мне, звучит нормально, именно этим они и занимались. Извини, если получилось так, будто я противоречу себе.

– Что для тебя звучит нормально?

– Что они дурачились. Под этим можно многое подразумевать.

– Ладно, вернемся к фильму. Нет, погоди, а почему он тогда запросто остается наедине с помощницей?

– Потому что он уже женат, так что ничего произойти не может. Помощница для него больше не сексуальный объект, потому что у него теперь есть жена.

– Ты все выдумываешь.

– Если ты выдумываешь, почему я не могу?

– Ладно, я продолжаю. Однажды вечером Ирена ждет его, а он все не возвращается. Ужин готов, стол накрыт, свечи зажжены. Правда, она не подозревает одного: поскольку сегодня годовщина их свадьбы, он ушел с работы пораньше, чтобы встретить ее после сеанса у психиатра, но, конечно же, не встретил, ведь она больше туда не ходит. Он выяснил, что она уже очень давно не была у врача, пытался дозвониться домой, но Ирены, конечно же, там не было – она опять пошла в зоопарк, куда ее толкает какая-то неведомая сила. Тогда он в отчаянии вернулся на работу, ему захотелось рассказать обо всем своей помощнице. Они отправились в ближайший бар, чтобы вместе выпить, хотя на самом деле хотели не выпить, а поговорить в нормальной обстановке. Когда Ирена замечает, что уже довольно поздно, она начинает метаться по комнате, словно животное в клетке, а потом звонит ему на работу. Никто не отвечает. Она пытается как-то убить время, очень нервничает и, когда оказывается рядом с канарейкой, замечает, что та волнуется, чувствуя ее близость, перелетает с одной жердочки на другую и отчаянно бьет крыльями. Ирена не может сопротивляться внутреннему желанию, открывает клетку и просовывает туда руку. И в этот момент птичка падает замертво, будто сраженная кем-то или чем-то. Ирена в отчаянии. Все ее кошмары опять возвращаются, она выбегает на улицу с одним желанием – найти мужа. Он – единственный, кого она может попросить о помощи, единственный, кто способен понять ее. Но по дороге к его конторе она случайно проходит мимо бара и видит его с помощницей. Она стоит как вкопанная, не в силах пошевелиться, ее колотит от ярости, от ревности. Парочка поднимается, чтобы уходить, и Ирена прячется за деревом. Она наблюдает, как они прощаются и расходятся.

– Как они прощаются?

– Он целует ее в щеку. На ней элегантная шляпка с загнутыми полями. На Ирене шляпки нет, ее кудрявые волосы блестят в свете фонарей, она крадучись идет по пустынной улице за помощницей. Та возвращается домой коротким путем, то есть через Центральный парк, что напротив мастерской. Она идет по аллее, вокруг которой возвышаются холмы, поэтому иногда кажется, что она идет по тоннелю. Вроде как обычная улица, только движение там куда меньше и по ней ходит автобус. Иногда помощница ездит этим автобусом, чтобы не идти пешком, а иногда предпочитает прогуляться, потому что автобуса приходится довольно долго ждать. И в этот раз она решает пройтись – ей нужно отдохнуть, ведь архитектор загрузил ее своими проблемами. Он все ей рассказал: и о том, как Ирена не спит с ним, и о том, что ей снятся кошмары про женщину-пантеру. И бедняжка, которая так его любит, опять в замешательстве: она уже смирилась, что он с другой, но тут у нее в сердце снова затеплилась надежда. Ей и радостно, потому что еще не все потеряно, и страшно – она не хочет слишком тешить себя надеждой, чтобы потом опять не страдать, оставшись ни с чем. Значит, она идет и все думает об архитекторе, прибавляет шаг, потому что становится холодно. Вокруг ни души, на дорожке лежат тени, ветра совсем нет, листва не шумит, и единственный звук, который слышен, – это шаги где-то сзади, звонкий стук высоких каблуков. Помощница оборачивается и видит поодаль неясный женский силуэт. Довольно темно, так что она не может разобрать, кто это. И вдруг понимает, что шаги приближаются. Она начинает нервничать, потому что, сам знаешь: после страшных рассказов о мертвецах или убийствах воображение работает на полную катушку и ты вздрагиваешь от любого шороха. Так вот, она, наслушавшись рассказов о женщине-пантере, впадает в панику, чуть ли не бежит, но все равно это только середина пути, ей надо преодолеть метров пятьсот до того места, где парк заканчивается и начинаются дома. А бежит она, кстати, совсем зря.

– Можно я тебя прерву?

– М-м-м, но осталось совсем чуть-чуть. На сегодня, я имею в виду.

– Всего один вопрос, он меня очень интересует.

– Ну?

– Ты не разозлишься?

– Посмотрим.

– Мне просто интересно. А потом можешь спросить меня, если захочешь.

– Ну давай.

– Ты за кого больше всего переживаешь? За Ирену или за ту, другую?

– За Ирену, за кого же еще. Она же главный персонаж, дурачок. Я всегда – за главную героиню.

– Ладно, давай дальше.

– А ты, Валентин, за кого? Тебе не повезло – архитектор-то, на твой взгляд, придурок.

– Как смешно! За психиатра. Но не издевайся – я твой выбор не осмеиваю. Ну, что дальше?

– Можем обсудить это попозже, если хочешь, или завтра.

– Хорошо, но расскажи еще немного.

– Только немного, хочу тебя заинтриговать – тебе будет интересней. Так всегда приходится поступать, иначе интерес пропадает. На радио всегда так делают. А теперь и в телесериалах.

– Ну же?

– Ладно… Мы остановились на том, что бедняжка не знает, бежать ей или нет, и в этот момент шаги за спиной стихают, вернее, не сами шаги, а стук каблуков, потому что шаги никуда не делись, они есть, но стали другими, почти неслышными. Теперь помощница улавливает что-то похожее на поступь кошки или кого еще пострашней. Она оборачивается. Но женщины сзади нет – куда она делась? Тут помощнице кажется, что она видит другую тень – та возникает на секунду и тоже исчезает. Вот она слышит, как кто-то приближается к ней, продираясь сквозь кустарник Явно какое-то животное.

– И?

– Завтра продолжим. Спокойной ночи.

– Ты еще за это ответишь.

– До утра.

– Чао.

Глава 2

– Ты неплохо готовишь.

– Спасибо, Валентин.

– Но зря ты меня приучаешь. Мне это ни к чему.

– Ты спятил? Надо жить сегодняшним днем! Наслаждаться жизнью! Хочешь испортить весь обед своими дурными предчувствиями?

– А я не считаю, что надо жить одним днем, Молина. Все думают о будущем. Мы же не в райских кущах.

– Ты веришь в рай и ад?

– Погоди, если мы начинаем обсуждать такие вещи, надо установить правила, иначе будем скакать с пятого на десятое, и тогда это будет так, детская болтовня. Очень поверхностная.

– Я и не собираюсь скакать…

– Отлично, тогда давай я сперва изложу тебе свою точку зрения, чтобы ты кое-что понял.

– Внимательно слушаю.

– Я не могу жить сегодняшним днем, потому что моя жизнь посвящена политической борьбе или, говоря иначе, политической деятельности, назовем это так. Понимаешь? Я здесь все могу вытерпеть, хотя здесь не просто… но это ничто по сравнению с пытками… ты не знаешь, что это такое.

– Могу представить.

– Нет, не можешь… Так вот, я готов смириться со всем, потому что у меня есть определенная цель. Социальная революция – вот что важно, а все удовольствия – это вторично. Пока я борюсь, а бороться я буду, возможно, до конца своих дней, мне не пристало думать о каком-либо физическом наслаждении, понимаешь? Оно для меня не так важно. Для меня высшее наслаждение – сознание того, что я посвятил себя самому благородному делу, которое… в общем… я служу определенной идеологии…

– Что значит идеологии?

– Моим идеалам… марксизму, если сказать одним словом. И это наслаждение доступно мне везде, даже здесь, в камере. Даже под пыткой. И в этом моя сила.

– А твоя девушка?

– Это тоже должно отойти на второй план. И я для нее тоже вторичен, потому что и она осознаёт, что на самом деле важно.

– Ты ее этому научил?

– Нет, думаю, мы пришли к этому вместе. Ты уловил мою мысль?

– Ага…

– Как-то не очень уверенно, Молина.

– Не обращай на меня внимания. Пожалуй, я немного вздремну.

– Ты что, шутишь?! А женщина-пантера? Я со вчерашнего дня жду не дождусь продолжения.

– Давай завтра?

– В чем дело?

– Ни в чем.

– Ну скажи.

– Просто я такой. Некоторые вещи сильно меня задевают. Я приготовил тебе обед из своих же продуктов, мало того – отдал тебе половину своих любимых авокадо, хотя сам мог съесть их завтра. И ради чего? Чтобы ты прямо в лицо заявил мне, будто я приучаю тебя к тому, к чему тебе приучаться никак нельзя?

– Брось, не принимай все так близко к сердцу…

– Что тут поделаешь? Да, я такой, чересчур сентиментальный.

– Я знаю. Почти как…

– Что ты остановился?

– Ничего.

– Давай говори, я знаю, что ты хотел сказать, Валентин.

– Ну конечно.

– Почти как женщина – ты это хотел сказать.

– Да.

– А что в этом такого – быть мягким, как женщина? Почему мужчина, да кто угодно, любая собака, любой педик не может быть чувствительным, если ему хочется?

– Не знаю, но мужчине это может помешать.

– Когда? Когда дело доходит до пыток?

– Нет, когда нужно покончить с палачами.

– Если бы все мужчины вели себя как женщины, никаких палачей и не было бы.

– А ты, что бы ты делал без мужчин?

– Ты прав. Они почти все грубые, но они мне нравятся.

– Молина… Ты сказал, что, если бы они вели себя как женщины, мучителей не было бы. Это мысль. Сомнительная, но все же мысль.

– Ну что у тебя за манера разговаривать?

– Что ты имеешь в виду?

– Сколько презрения в словах «но все же мысль».

– Прости, если обидел.

– Тут не на что обижаться.

– Вот и отлично, тогда успокойся и зла не держи.

– Не держать на тебя зла? Ты в своем уме? За что?

– Тогда давай, будто ничего и не произошло.

– Хочешь, чтобы я рассказывал дальше?

– Давай, давай, парень, рассказывай.

– У тебя здесь парень? Где же он?

– Слушай, брось свои шуточки и рассказывай.

– На чем мы остановились?

– На том, что помощница архитектора, та, что мне нравится, перестала слышать шаги за спиной.

– Точно. Она начинает дрожать от страха, не знает, что делать, она не в силах обернуться – боится увидеть позади женщину-пантеру. На секунду останавливается, чтобы понять, а вдруг снова услышит эти самые шаги, но нет – полная тишина, только легкий шелест ветра в кустах… или не ветра, а… И тут у нее вырывается отчаянный крик, не то рыдание, не то стон, но его приглушает звук открывающихся дверей автобуса, этот автобус только что остановился рядом; гидравлические двери открываются со звуком присоски, и вот она спасена. Водитель увидел ее и остановился; он спрашивает, в чем дело, но она отвечает, что ничего страшного, просто себя неважно чувствует. И поднимается в автобус… Да, а Ирена возвращается домой вся растрепанная, туфли в грязи. Архитектор не знает, что и сказать – и что делать с этой странной девушкой, на которой женился. Она входит в квартиру, видит, что он какой-то не такой, и идет в ванную снять грязные туфли, а он решается заговорить с ней, потому что она в этот миг на него не смотрит. Она слышит, как он говорит, что ходил к врачу, чтобы встретить ее, и выяснил: она уже давно там не появлялась. И тут Ирена начинает плакать и говорит, что жизнь ее кончена, случилось то, чего она всегда боялась, она сумасшедшая, ее мучают галлюцинации, или еще того хуже, она – женщина-пантера. Он успокаивает ее, обнимает, и – ты прав – для него она всего лишь ребенок, потому что когда он видит жену такой беззащитной, потерянной, то понимает, что любит ее всем сердцем, и она кладет голову на плечо, ему на плечо, я имею в виду, а он гладит ее волосы и говорит, что она должна верить – все будет хорошо.

– Неплохой фильм.

– Но это не все, я еще не закончил.

– Да уж надеюсь, не может ведь все так закончиться. Но знаешь, что мне нравится? Что фильм – аллегория, причем довольно понятная, женского страха, когда женщина боится отдаться мужчине, потому что, занимаясь сексом, она вроде как превращается в животное, понимаешь?

– Ну-ка, ну-ка…

– Есть такой тип женщин, очень эмоциональных, возвышенных, которых приучили к мысли, что секс – это нечто грязное, порочное, и всё – такая женщина обречена, абсолютно обречена: когда она выходит замуж, то оказывается фригидной, потому что для нее существует этот барьер, воздвигнутый в детстве, или стена, которую даже пули не прошибут.

– Не говоря уж кое о чем другом…

– Я ведь серьезно, а ты все шутишь. Видишь, каков ты? Тоже хорош.

– Продолжай, о глас мудрости!

– Это все. Давай дальше.

– Ладно, теперь перед ним встает вопрос, как убедить ее не терять веру в себя и снова начать ходить к врачу.

– В смысле – ко мне.

– Да, но она говорит, что ей в этом докторе что-то не нравится.

– Естественно, если он ее вылечит, ей придется посвятить себя семейной жизни, сексу.

– Но муж убеждает ее пойти туда снова. И она идет, хотя ей не по себе.

– Знаешь, что пугает ее больше всего?

– Что?

– Врач очень чувственный, ты сам сказал.

– Ага.

– В этом-то и проблема, он привлекает ее как мужчина, поэтому она и боится начинать лечение.

– Хорошо, в общем, она снова идет к психиатру. И все откровенно ему рассказывает, говорит о своем самом большом страхе – поцеловать мужчину и превратиться в пантеру. И вот тут врач делает ошибку: пытаясь избавить ее от страхов, хочет показать, что он сам ее не боится, он уверен: она – очаровательная, привлекательная женщина и ничего более. То есть он поступает несколько некрасиво с медицинской точки зрения: его обуревает страсть, и он во что бы то ни стало хочет ее поцеловать, только о том и думает. У него ничего не выходит – она не поддается; зато слова его подействовали, Ирена вдруг чувствует себя совершенно здоровой и тут же уходит от врача, очень довольная, и направляется в мастерскую к архитектору, уже приняв для себя решение отдаться ему сегодня же ночью. Она счастлива, бежит всю дорогу и прибегает к мастерской, совсем запыхавшись, но у двери останавливается как вкопанная. Уже поздно, все разошлись по домам, кроме ее мужа и его помощницы, и она видит, как они разговаривают, держась за руки, и нельзя понять, дружеский это жест или нечто большее. Он что-то говорит опустив глаза, а помощница молча внимает ему, и они не замечают, как входит Ирена. Дальше я не очень хорошо помню.

– Ну подожди, может, вспомнишь.

– Помню, дальше там сцена в бассейне, потом сцена в мастерской, а потом еще одна, последняя, с психиатром.

– Только не говори, что в конце женщина-пантера закрутит роман со мной.

– Нет, не торопись. В общем, я могу довольно сумбурно рассказать тебе окончание, только то, что запомнил, если хочешь.

– Давай.

– Так вот, они вдвоем разговаривают в мастерской, а потом внезапно умолкают, потому что слышат скрип двери. Оглядываются, но там никого нет; в студии темно, только лампа довольно зловеще освещает их снизу. И в эту минуту слышатся шаги какого-то зверя, который идет по шелестящим листам бумаги, и да, – вот вспомнил, – в темном углу стоит корзина для мусора, она опрокидывается, и мы слышим, как хрустит бумага под чьими-то ногами. Помощница вскрикивает и прячется за спину архитектора. Он кричит: «Кто там? Кто это?», и тут мы впервые слышим тяжелое дыхание зверя – рычание сквозь стиснутые челюсти, представляешь? Архитектор не знает, чем защищаться, и хватает большую линейку. А мы понимаем: он, наверное, вспомнил, как Ирена рассказывала, что крест может отпугнуть дьявола или женщину-пантеру. Мы видим гигантские тени на стене – его, вцепившейся в него помощницы и в нескольких метрах от них тень какого-то зверя с длинным хвостом. И, похоже, архитектор держит в руках крест – он просто сложил крестом две линейки. В этот момент слышен чудовищный рев убегающего в темноту насмерть перепуганного зверя. Не помню точно, происходит ли все дальнейшее в тот же день или нет, скорее да, в общем, помощница возвращается домой – это нечто наподобие пансиона для женщин, куда не пускают мужчин, что-то вроде женского клуба с бассейном в подвале. Она невероятно напугана тем, что произошло в мастерской, она на грани нервного срыва и, чтобы успокоить нервы, решает поплавать в бассейне. Спускается в подвал, там, в раздевалке, у нее свой шкафчик, где она оставляет одежду, а потом надевает купальник и халат. Уже очень поздно, и, естественно, в бассейне ни души. Тем временем входная дверь пансиона открывается – и входит Ирена! Она спрашивает привратницу о помощнице архитектора, и та, ничего не заподозрив, говорит, что она только что пошла в бассейн. А поскольку Ирена женщина, ее пропускают, и никто ничего не спрашивает. В бассейне совсем темно; помощница выходит из раздевалки и включает подсветку под водой. Она заправляет волосы под резиновую шапочку, когда вдруг слышит шаги. С едва заметной тревогой она спрашивает, кто это. Ответа нет. Ей делается совсем страшно, она скидывает халат и прыгает в воду. Доплыв до середины, осматривается по сторонам, вглядываясь в окружающий ее мрак, и в это время раздается рычание какого-то черного зверя, ступающего вдоль бортиков. Но мы видим лишь его тень, так как он находится в темноте. Рык еле слышен, будто животное издает его сквозь зубы, а потом – только зеленые глаза, неотступно следящие за девушкой, светятся в темноте, и тут помощница начинает кричать, словно безумная. На крик прибегает привратница, включает свет и спрашивает, что случилось. Ведь никого нет, чего так вопить? Помощница в смятении, она не знает, как объяснить причину своей истерики; представляешь, что будет, если она скажет, что видела здесь женщину-пантеру? Поэтому она говорит, что ей показалось – там кто-то был, какое-то животное. И привратница глядит на нее так, словно та несет полную чушь, – к ней подруга пришла, а она услышала шаги и испугалась; и в этот момент они замечают на полу разодранный в клочья халат и следы звериных лап на мокром кафеле… Ты меня слушаешь?

– Да, просто одна мысль не выходит из головы весь вечер.

– Какая?

– Да нет, просто не могу сосредоточиться.

– Не бойся, расскажи.

– Думаю о своей девушке.

– Как ее зовут?

– Это не имеет значения. Слушай, я никогда с тобой не говорю о ней, но я постоянно о ней думаю.

– А почему она тебе не пишет?

– Откуда ты знаешь, пишет она или нет?! Может, я получаю от нее письма, а тебе говорю, что они от кого-то другого. Или ты роешься в моих вещах, когда я хожу в душ?

– Ты спятил, Валентин. Просто ты никогда не показывал мне ее писем.

– Я вообще не хочу касаться этой темы, но не знаю, сейчас мне захотелось обсудить одну вещь… Когда ты рассказывал о том, как женщина-пантера преследовала помощницу, мне стало страшно.

– И что тебя напугало?

– Стало страшно не за себя, а за мою девушку.

– А-а…

– И зачем я вообще упомянул об этом?

– Ну почему? Говори, если тебе кажется, что…

– Когда ты начал рассказывать, как ее преследует пантера, я представил себе, будто это моя девушка в опасности. А я сижу здесь и даже не могу ее предупредить, чтобы она была осторожней.

– Ясно.

– Но понимаешь, она только потому моя девушка, что включена в нашу борьбу. Хотя не стоит тебе этого знать, Молина.

– Не беспокойся.

– Просто я думаю, что не надо загружать тебя информацией, которую тебе знать необязательно. Это лишние оковы, а у тебя и своих хватает.

– У меня тоже, знаешь, есть такое ощущение, что, будучи здесь, я абсолютно беспомощен; но в моем случае это не женщина, то есть не моя девушка, – это мама.

– Твоя мать ведь не одинока, да?

– Она живет с моей тетей, сестрой отца, просто она очень больна. У нее высокое давление и слабое сердце.

– Но с этим иногда тянут долгие годы…

– Но все равно лучше поменьше ее огорчать, Валентин.

– Ничего с ней не станет…

– Представь, какой это стыд, когда твой сын в тюрьме. Да еще из-за чего?

– Не думай об этом. Худшее позади, ведь так? Думаю, она уже смирилась.

– Но она очень по мне скучает. Мы всегда были так близки.

– Постарайся не думать об этом. А если не получается… думай о том, что ей ничто не угрожает, в отличие от той, которую люблю я.

– Ее враг всегда с ней, внутри – слабое сердце.

– Но она ждет тебя, она знает, что ты выйдешь отсюда через восемь лет, к тому же тебя могут освободить досрочно за хорошее поведение. Это дает ей силы ждать тебя, так к этому и относись.

– М-м, ты прав.

– Иначе можно просто сойти с ума.

– Расскажи побольше о своей девушке, если хочешь…

– А что рассказывать? Она совершенно не похожа на помощницу из фильма; даже не знаю, почему я их сравниваю.

– Она симпатичная?

– Да, конечно.

– Почему конечно? Она могла бы быть страшной. Чего ты смеешься, Валентин?

– Ничего. Сам не знаю, чего смеюсь.

– Но что тебя развеселило?

– Не знаю…

– Ну должно же быть что-то… что-то смешное.

– Смеюсь над тобой и над собой.

– Почему?

– Не знаю; мне надо подумать, я не могу этого объяснить.

– Ладно, хватит хихикать.

– Скажу, когда сам пойму.

– Может, я закончу фильм?

– Да уж пожалуйста.

– На чем мы остановились?

– На том, что она в бассейне, ей удается спастись.

– Точно. Так, что же дальше?.. А, потом происходит встреча психиатра и пантеры.

– Можно я тебя прерву?.. Ты не разозлишься?

– А в чем дело?

– Давай лучше продолжим завтра, Молина?

– Уже не так много осталось.

– Извини, я не могу сосредоточиться на фильме.

– Скучно?

– Нет, не скучно. У меня в голове неразбериха, надо немного успокоиться. Наверное, из-за этого я и хохотал – просто истерика.

– Как хочешь.

– Я пока подумаю о своей девушке. Я кое-чего не понимаю и хочу это обдумать. Не знаю, было ли у тебя такое – будто ты вот-вот что-то поймешь, вот-вот развяжешь узел, но если потянешь не за ту ниточку – все, мысль потеряна.

– Ладно, до завтра.

– До завтра.

– Завтра расскажу, чем все закончилось.

– Не представляешь, как обидно.

– Тебе тоже?

– Да, я бы хотел, чтоб фильм длился дольше. А самое худшее, что кончится он плохо, Молина.

– Но тебе нравится?

– Так время летит быстрее, правда?

– Значит, тебе не очень нравится.

– Нет, нравится, и жаль, что скоро конец.

– Не бери в голову, я тебе другой расскажу.

– Правда?

– Конечно, я помню много отличных фильмов.

– Замечательно, тогда начинай вспоминать один из своих любимых, а я пока поразмышляю, договорились?

– Не потеряй ниточку.

– Хорошо.

– Запутаешь нитки – поставлю тебе двойку по домоводству, мисс Валентина.

– Обо мне не беспокойся.

– Все, замолкаю.

– И не называй меня Валентиной, я не женщина.

– А я откуда знаю?

– Извини, Молина, но демонстрировать я тебе ничего не буду.

– Не бойся, просить не стану.

– Спокойной ночи, приятных сновидений.

– Да, тебе тоже.

* * *

– Я слушаю.

– Как я тебе уже говорил вчера, последнюю часть я не очень хорошо помню. В ту ночь ее муж звонит психиатру и просит его прийти. Тот приходит, и они вместе ждут Ирену, которой нет дома.

– Где ждут?

– В квартире архитектора. Но вот звонит его помощница и просит приехать к ней, а потом вместе с ней – в полицию. Она звонит сразу после той сцены в бассейне. Поэтому архитектор ненадолго оставляет психиатра одного, совсем ненадолго, и вот – пока его нет, приходит Ирена и обнаруживает психиатра у себя дома. Уже, конечно, ночь; комнату освещает лишь настольная лампа. Психиатр, до ее прихода что-то читавший, снимает очки и сверлит ее взглядом. Ирена чувствует странную смесь неприязни и желания, потому что он привлекательный, я тебе уже говорил, сексуальный. И тут случается нечто странное. Она бросается в его объятия, потому что чувствует себя покинутой, никому нет до нее дела, муж оставил ее одну. А психиатр понимает это так, что ее влечет к нему и, если он поцелует ее, а может, и не только поцелует, она сможет избавиться от навязчивых мыслей о женщине-пантере. И он целует ее, Ирена не сопротивляется, они начинают обниматься, но вдруг она… она выскальзывает из его объятий, смотрит на него из-под слегка опущенных век – зеленые глаза горят желанием и ненавистью одновременно. Она бросается в сторону, в другой конец комнаты, где стоит замечательная мебель прошлого века – все эти кресла с бархатной обивкой и столы с вязаными салфетками. Она хочет спрятаться, чтобы свет от настольной лампы не попадал на нее. Она кидается на пол, психиатр пытается защититься – слишком поздно: не видно, что происходит там, в темноте, но она превращается в пантеру, а он хватает кочергу у камина, чтобы защититься, но пантера уже набросилась на него. Он хочет ударить ее этой кочергой, но она уже разодрала ему когтями горло, и вот он распростерт на полу, а из раны хлещет кровь. Пантера рычит, показывая свои белые клыки, снова выпускает когти и рвет ему лицо – щеки и губы, которые она только что целовала. Тем временем архитектор уже приехал к своей помощнице в пансион, и они пытаются дозвониться психиатру, предупредить, что он в опасности, потому что теперь уже совершенно ясно: это не просто воображение Ирены, она действительно женщина-пантера.

– Нет, она просто убийца-психопатка.

– Пусть так, но они слышат только гудки, трубку никто не берет – психиатр-то лежит мертвый, весь в крови. Затем архитектор, его помощница и полицейские, которых они успели вызвать, медленно поднимаются по лестнице, видят, что дверь в квартиру открыта и там лежит мертвый мужчина. А Ирены нет.

– И что потом?

– Муж знает, где ее искать, она могла пойти только в одно место, и, хотя на дворе полночь, они направляются в зоопарк… а если точнее – к клетке пантеры. О, совсем забыл одну вещь!

– Какую?

– В тот день Ирена ходила в зоопарк снова взглянуть на пантеру, которая так завораживала ее. И пока она была там, пришел смотритель, чтобы накормить животное мясом. Это тот выживший из ума старик, о котором я уже говорил. Ирена была довольно далеко, но все видела. Смотритель пришел с ключами, отпер клетку, отодвинул засов, открыл дверь и побросал внутрь большие куски мяса, потом снова задвинул засов, но забыл ключ в замке. Стоило ему отвернуться, как Ирена подошла и вынула ключ. Но все это было днем, а сейчас ночь, психиатр мертв, архитектор с помощницей и полицейскими направляются в зоопарк – это всего за несколько кварталов от его дома. Но Ирена уже подходит к клетке пантеры. Она двигается как лунатик, в руке у нее ключ. Пантера спит, но, почуяв запах девушки, просыпается. Ирена смотрит на нее через решетку. Потом медленно подходит к двери, вставляет ключ в замок и отпирает его. Тем временем приближаются люди; слышны сирены – полицейские машины сигналят, чтобы им давали дорогу, хотя в это время суток на улицах почти никого нет. Ирена отодвигает засов, открывает дверь и выпускает пантеру. Девушка будто пребывает в другом измерении; у нее очень странное выражение лица, трагичное и одновременно восхищенное, взор затуманен. Пантера одним прыжком оказывается на свободе; на миг она будто зависает в воздухе, а Ирена стоит на ее пути. Через секунду Ирена уже лежит на земле. Подъезжают машины. Пантера бежит по парку, перебегает через дорогу, и в этот момент ее сбивает несущийся на полной скорости автомобиль. Люди вылезают и видят, что пантера мертва. Архитектор подходит к клетке и находит Ирену, лежащую на гравии в том самом месте, где они встретились в первый раз. Ее лицо изуродовано, она мертва. Помощница подходит к архитектору, и они уходят вместе, держась за руки, пытаясь забыть ужасное зрелище, свидетелями которого стали. Всё, конец.[2]

– Тебе понравилось?

– Да…

– Очень или не очень?

– Жаль, что фильм закончился.

– Но это было интересно, правда?

– Да, конечно.

– Я рад.

– Я, наверное, спятил.

– В чем дело?

– Жаль, что все закончилось.

– Ну и что, я тебе еще что-нибудь расскажу.

– Нет, дело не в этом. Ты будешь смеяться…

– Ну?

– Мне жаль, что все закончилось, потому что я привязался к персонажам. Фильм закончился, и они будто умерли.

– Значит, Валентин, у тебя тоже есть сердце.

– У всех ведь должно быть это… какая-то слабость, я имею в виду.

– Это вовсе не слабость.

– Странно, как сложно прожить, не привязавшись к чему-нибудь… Как будто мозг должен постоянно вырабатывать привязанность к чему-то…

– Думаешь?

– …как желудок вырабатывает желудочный сок для пищеварения.

– Ты правда так думаешь?

– Да, это как капающий кран. Капли все падают и падают, и с ними ничего не поделаешь.

– Почему?

– Кто знает?.. Они переполняют сосуд под краном и все равно продолжают капать.

– И тебе не хочется думать о своей девушке?

– Но этого не избежать… и мне дорога любая вещь, что напоминает о ней.

– Расскажи, какая она?

– Я бы… отдал все что угодно, лишь бы обнять ее, хотя бы на секунду.

– Этот день не за горами.

– Иногда мне кажется, что этот день так и не настанет.

– Тебе же не пожизненный срок дали.

– С ней может что-нибудь случиться.

– Напиши ей, скажи, чтобы она берегла себя, что она нужна тебе.

– Никогда. Если так думать, то ты в этом мире уже ничего не изменишь.

– А ты собираешься изменить мир?

– Да, ты, конечно, можешь смеяться… Обычно люди смеются, когда им такое говоришь, но это просто необходимо… изменить мир.

– Но ты не можешь вот так просто его изменить, тем более в одиночку.

– В том-то и дело, я не одинок!.. Понимаешь?.. Это правда, и это очень важно!.. В том-то и дело, в эту самую минуту я не одинок! Я с ней и с теми, кто думает так же, как я и она… И я не должен об этом забывать. Это та ниточка, которая иногда выскальзывает у меня из рук, но теперь я ее поймал и не упущу… Я не далеко от своих товарищей, я с ними! В эту самую минуту!.. И не важно, что я не могу их видеть.

– Если тебя это поддерживает – прекрасно!

– Какой же ты идиот!

– Ну и выражения…

– Тогда не раздражай меня… Не говори, будто я какой-то там мечтатель, забивший себе голову невесть чем. Потому что это не так! Я не из тех, что любят сидеть в кафе и разглагольствовать о политике, ясно? И доказательством тому-то, что я сейчас здесь, а не в кафе!

– Прости.

– Ничего.

– Ты начал рассказывать про свою девушку и не закончил.

– Ладно, давай лучше не будем.

– Как хочешь.

– Хотя почему бы и нет. Разговоры о ней не должны меня расстраивать.

– Если они тебя расстраивают, не рассказывай…

– Они меня не расстраивают… Просто лучше я не буду говорить тебе, как ее зовут.

– Я только что вспомнил имя актрисы, которая играла помощницу архитектора.

– И как ее зовут?

– Джейн Рэндольф.[3]

– Первый раз слышу.

– Она снималась давно, где-то годах в сороковых. Можем называть твою девушку Джейн Рэндольф.

– Джейн Рэндольф…

– Джейн Рэндольф в фильме «Тайна седьмого тюремного корпуса».

– Один из инициалов вообще-то совпадает…

– Который?

– Что тебе рассказать о ней?

– Что хочешь. Какая она?

– Ей двадцать четыре года, Молина. На два года младше меня.

– И на тринадцать младше меня.

– Она всегда была революционеркой. Сначала что касается… Ладно, с тобой мне стесняться нечего… что касается сексуальной революции.

– Расскажи мне об этом.

– Она выросла в буржуазной семье, они были не очень богатые, но, знаешь, вполне состоятельные, у них был двухэтажный дом в Кабальито. Но все детство и юность она наблюдала, как родители портят друг другу жизнь. Отец обманывал мать, ну ты понимаешь, что я имею в виду…

– Нет. Что?

– Он изменял ей, ему нужны были отношения на стороне. А мать постоянно поносила его в присутствии дочери, сделала из себя эдакую мученицу. Я не верю в брак или в моногамию, если выражаться точнее.

– Но ведь это замечательно, когда двое любят друг друга всю жизнь.

– Ты бы так хотел?

– Это моя мечта.

– Тогда почему ты любишь мужчин?

– А это здесь при чем?.. Я хотел бы прожить с одним мужчиной всю жизнь.

– Значит, в душе ты обычный буржуазный сеньор, Молина?

– Буржуазная сеньора. Спасибо.

– Но разве ты не понимаешь, что все это сплошной обман? Будь ты женщиной, ты бы этого не захотел.

– Я влюблен в замечательного парня, и все, что мне хочется, – прожить с ним остаток жизни.

– А поскольку это невозможно – раз он парень, ему нужна женщина, – ты вечно будешь жить с этим заблуждением.

– Расскажи еще про свою девушку, мне что-то не хочется разговаривать о себе.

– Ладно, как я говорил, она… как там ее зовут?

– Джейн. Джейн Рэндольф.

– Джейн Рэндольф воспитали как полагается. Уроки фортепьяно, французского, рисования, а после лицея – католический университет.

– Архитектура! Вот почему ты начал их сравнивать.

– Нет, социология. Именно тогда у нее дома начались скандалы. Она хотела поступить в государственный университет, но родители настояли на католическом. Там она познакомилась с каким-то студентом, они влюбились друг в друга, и у них завязался роман. Парень до этого тоже жил с родителями, но ушел из дома, работал по ночам телефонным оператором и снимал небольшую квартирку, где они и проводили время.

– И больше не учились.

– В тот год поначалу они уделяли учебе меньше времени, но потом она снова взялась за ум.

– Но он нет.

– Правильно, потому что он работал. Годом позже Джейн переехала к нему. Сначала ее родители были категорически против, но потом смирились. Они думали, что раз дети так любят друг друга, то скоро поженятся. И этот студент хотел на ней жениться. Но Джейн не хотела повторять ошибок родителей, поэтому не решалась на такой шаг.

– Она делала аборты?

– Да, один. Но это не изменило ее точку зрения, а, наоборот, укрепило. Она ясно поняла, что если родит ребенка, то никогда не повзрослеет по-настоящему, не сможет развиваться дальше как личность. Ее свобода будет ограничена. Она устроилась работать в один журнал, работала ищейкой.

– Ищейкой?

– Ага.

– Неприятное слово.

– В таких желтых изданиях работать легче, чем быть нормальным репортером; большую часть времени эти журналисты, сующие всюду свой нос, проводят на улице и ищут информацию для статей. Довольно быстро она познакомилась с парнем из отдела политики. Он ей очень понравился, к тому же ее отношения со студентом уже зашли в тупик.

– Почему так?

– Они дали друг другу все что могли. Их многое связывало, да, но они были слишком молоды, чтобы остепениться, они сами еще не понимали… что им на самом деле нужно, оба не понимали. И… Джейн предложила студенту сделать их отношения более свободными. Тот согласился, и она стала встречаться с парнем из журнала.

– Но жила все еще со студентом?

– Да, а иногда нет. Пока не переехала насовсем к репортеру.

– А какие у него были убеждения?

– Он был левым.

– И привил ей свои взгляды?

– Нет, ей всегда хотелось каких-то перемен. Слушай, уже довольно поздно, правда?

– Почти два часа ночи.

– Закончим завтра, Молина.

– Мстишь, да?

– Да нет, просто устал.

– А я нет. Спать совсем не хочется.

– Спокойной ночи.

– Спокойной ночи.

– Договорились.

– А сейчас думай о фильме.

– Хорошо.

– Спокойной ночи. – Чао.

– Спишь?

– Нет, я же сказал, что не хочется.

– Ко мне тоже сон как-то не идет.

– Ты говорил, что хочешь спать.

– Да, но потом подумал, что как-то нехорошо вышло.

– Что нехорошо вышло?

– Я тебя прервал, и мы так и не закончили разговор.

– Из-за этого можешь не беспокоиться.

– Ты в порядке?

– Ага.

– Тогда почему не спишь?

– Не знаю, Валентин.

– Знаешь, мне правда немного хочется спать, думаю, через пару минут я уже отключусь. Могу предложить тебе хорошее снотворное средство.

– Какое?

– Подумай, какой фильм расскажешь мне дальше.

– Отличная мысль.

– Но что-нибудь стоящее, как про женщину-пантеру. Выбери что-нибудь интересное, Молина.

– А ты, ты расскажешь мне еще про Джейн.

– Посмотрим… Давай так: когда я почувствую, что хочу рассказать тебе что-то, то сам с удовольствием расскажу. Но не проси меня, я сам решу, когда придет время. Договорились?

Глава 3

– Дело происходит в Париже, через несколько месяцев после вторжения немецких фашистов. Нацистские войска маршируют под Триумфальной аркой, всюду, куда ни глянь, развеваются флаги со свастикой – над Тюильри, везде. Строем проходят солдаты, все белокурые, красавцы как на подбор, и французские девушки аплодируют им. Несколько солдат идут по типичной парижской улочке и заходят в мясную лавку, где их встречает мясник с крючковатым носом; на макушке – небольшая шапочка.

– Как у раввина.

– У него лицо мерзавца. Его охватывает ужас при виде солдат, которые начинают обыскивать помещение.

– А где они ищут?

– Повсюду. И находят потайной подвал, который забит провизией, очевидно с черного рынка. А на улице собирается толпа, в основном домохозяйки и французы в беретах, вероятно, из низших слоев общества, все говорят об аресте старого лавочника-скряги и рассуждают о том, что Европа больше не будет голодать, потому что Германия раз и навсегда покончит с теми, кто живет за счет бедняков. И когда солдаты уходят, их командира – совсем молоденького лейтенанта с симпатичным лицом – обнимает старуха, которая благодарит его: «Спасибо, сынок», или что-то в этом роде. А тем временем к лавке подъезжает грузовик, и человек, сидящий рядом с водителем, видит солдат и велит водителю остановиться. Водитель похож на убийцу, косоглазый, с типичным лицом преступника или дебила. А другой, который командует, поворачивается и пытается поправить брезент, чтобы не было видно груза; а везут они всякую еду. Грузовик дает задний ход и уезжает. Потом останавливается; тот, который главный, вылезает и заходит в типичный парижский бар. Он хромает; и один ботинок у него с очень толстой подошвой и, что совсем странно, с серебряной накладкой. Мужчина звонит куда-то по телефону, сообщает, что мясника только что повязали, а перед тем как проститься, говорит: «Да здравствуют маки!»,[4] потому что он тоже из их числа.

– Где ты видел этот фильм?

– Здесь, в Буэнос-Айресе, в районе Бельграно.

– Раньше показывали нацистские фильмы?

– Да, во время войны – я был совсем маленьким – шли пропагандистские фильмы. Я, правда, смотрел позднее, их потом продолжали крутить.

– В каком кинотеатре?

– Был один такой, совсем маленький, он стоял в немецкой части Бельграно – знаешь, там много больших особняков и садов, не в тех кварталах, что выходят к реке, а в тех, что примыкают к Вилья Уркиса, помнишь? Пару лет назад его снесли. Мой дом прямо там, среди самых бедных.

– Ну и что дальше?

– Да. Потом мы оказываемся в шикарном театре в центре Парижа, интерьеры великолепны, все обито темным бархатом, хромированные колонны в ложах и на лестницах, балюстрады тоже сверкают хромом. Это знаменитый мюзик-холл; вот начинается номер, в котором участвуют несколько танцовщиц, у них восхитительные точеные фигурки; лица у девушек с одного бока покрашены в черный цвет, они выходят на сцену, держа друг дружку за талию, и, когда камера останавливается на них, они похожи на негритянок в юбочках, сделанных из пальмовых листьев. Кроме коротких юбок, на них ничего нет. И вот бьют тарелки, девушки поворачиваются, мы видим, что с другой стороны они белые, и вместо листьев на них маленькие оборки и больше ничего, а трусики расшиты стразами, создающими замысловатый орнамент.

– А что такое стразы?

– Неужели ты не знаешь?

– Не знаю.

– Они сейчас снова в моде, похожи на бриллианты, но на самом деле ничего не стоят, просто блестящие кусочки стекла. Ими часто украшают костюмы.

– Ладно, не отвлекайся, что дальше?

– Когда номер танцовщиц заканчивается, сцена погружается во мрак, пока наконец сверху не начинает, словно туман, литься свет, в котором появляется божественный силуэт женщины, она высокая, с отличной фигурой, и, хотя очертания пока расплывчаты, она все четче вырисовывается из темноты, потому что идет к зрителям сквозь свисающие с потолка тюлевые завесы, и с каждой секундой мы видим ее все лучше и лучше. На ней серебристое платье из парчи, очень обтягивающее. Это самая прекрасная женщина, какую ты только можешь себе представить. И она поет, сначала на французском, потом на немецком. Кажется, будто она висит высоко над сценой, но вдруг у нее под ногами прямой линией вспыхивает луч, и она опускается немного ниже. И с каждым шагом – бац! – все новая вспышка, и через некоторое время на сцене видны горизонтальные светящиеся полосы – это ступеньки, которые до того были нам не видны. А в одной из лож сидит молодой немецкий офицер, не такой молодой, как тот, что был в мясной лавке, но такой же симпатичный.

– Блондин?

– Да, а она брюнетка. У нее удивительно белая кожа, но жгуче-черные волосы.

– А фигура? Она фигуристая или тощая?

– Почему тощая? Она очень высокая, с отличной фигурой, но не с пышными формами, потому что тогда в моде был высокий изящный силуэт. И пока она отвешивает поклоны, раза два ее глаза встречаются с глазами немецкого офицера. Потом, в гримерке, она обнаруживает роскошный букет, но без записки. В это время одна из певичек-блондинок – сразу видно, что француженка, – стучится в дверь. О, я забыл сказать, что она пела какую-то очень странную песню, каждый раз, когда вспоминаю эту сцену, мне становится не по себе, потому что во время номера она смотрела куда-то в глубь зала, в черноту, и у нее было грустное лицо; ты не поверишь, но казалось, будто она чем-то напугана, но в то же время не делает ничего, чтобы защитить себя, будто отдается на произвол судьбы.

– И что она пела?

– Не знаю, наверняка что-нибудь о любви. Но этот момент очень запоминающийся. Так вот, одна из певичек заходит к ней в гримерку, такая радостная, и рассказывает, что с ней приключилось, – она хочет, чтобы первой об этом узнала женщина, которой она искренне восхищается. Девушка говорит, что у нее будет ребенок. И певица, которую зовут Лени (никогда не забуду этого имени), явно встревожена новостью, потому что знает: та не замужем. Но девушка рассеивает тревогу: отец ребенка – немецкий офицер, он ее очень любит, и они как раз собираются пожениться. И тут ее лицо тускнеет, и она говорит, что опасается совсем другого. Лени спрашивает, чего же именно, но та отнекивается – ничего, пустяки – и уходит. Лени остается в комнате одна и размышляет, могла бы она полюбить человека, который пришел в ее страну как завоеватель… И вот она сидит, думает… И в какой-то момент она наконец замечает цветы, которые ей принесли, и спрашивает служанку, что это за букет, и выясняется: его доставили в Париж специально из немецких Альп, и стоит он безумных денег. В это время девушка-певичка идет по Парижу, на улице ночь, очень темно – все-таки война. Она поднимает голову и видит, что на верхнем этаже одного из старых домов горит свет, и ее лицо озаряет улыбка. У девушки старинные часы в виде броши на платье, она смотрит на них – часы показывают почти полночь. И тут окно, в котором горит свет, распахивается, из него высовывается молодой лейтенант, которого мы видели в начале фильма, он улыбается ей, он влюблен по уши, он кидает ей ключ, тот падает на середину улицы. Она хочет подобрать его. Но с самого начала, как только показали эту улицу, там шевельнулась какая-то тень. Нет, не так… Рядом припаркована машина, и в темноте с трудом можно разглядеть, что в ней кто-то прячется. Нет! Всё, вспомнил! Пока девушка идет по улице, кажется, будто за ней кто-то следит, слышны какие-то странные шаги – сначала шаг, а потом какой-то странный стук.

– Хромой.

– Точно, появляется хромой, он замечает, что невдалеке останавливается машина, а в ней сидит тот косоглазый, с лицом убийцы. Хромой садится в автомобиль и дает водителю сигнал, двигатель ревет. И когда девушка выходит на середину узенькой улочки и наклоняется, чтобы поднять ключ, машина мчится на нее и сбивает. А потом несется дальше, пока не растворяется в темноте пустынного квартала. Молодой офицер, который видит всю эту сцену из окна, в отчаянии бежит вниз. Девушка еще жива и стонет, он берет ее на руки, а она хочет ему что-то сказать. Слова можно разобрать с трудом, она говорит, чтобы он не волновался, что ребенок родится здоровым и отец будет им гордиться. В этот момент ее глаза стекленеют, она умирает. Ну, как тебе?

– Пока не знаю. Рассказывай дальше.

– Ладно. Затем, на следующее утро, немецкая полиция вызывает Лени, чтобы она дала показания, они знают, что погибшая девушка была ее подругой. Но Лени ничего не знает, кроме того, что та была влюблена в немецкого лейтенанта, вот и все. Ей не верят и задерживают на несколько часов, но ведь она известная певица, и голос по телефону приказывает полицейским отпустить ее под надзор, чтобы она нынче могла выступать в театре, как и прежде. Лени напугана, но вечером опять поет и, когда возвращается в гримерку, снова находит альпийские цветы. Она начинает искать визитную карточку, и тут мужской голос говорит, что искать необязательно, потому что на этот раз он принес цветы лично. Она в испуге оборачивается. Это немецкий офицер высокого чина, но довольно молодой; красавец – прямо загляденье, ты даже не представляешь. Она спрашивает, кто он, но сама уже поняла: это тот, кого она видела накануне в ложе. Он говорит, что здесь, в Париже, возглавляет контрразведку и пришел, чтобы лично принести извинения за те неудобства, что ей пришлось испытать утром. Она спрашивает, правда ли, что эти цветы из его страны, и он отвечает, что да, они из Верхнего Палатината,[5] он там родился, в местечке на берегу чудесного озера, раскинувшегося между заснеженными вершинами. Но я забыл кое-что: он не в форме, на нем фрак, и он приглашает ее поужинать после выступления в маленьком и самом лучшем кабаре Парижа. Там играет оркестр чернокожих музыкантов, и в зале так темно, что людей почти не видно – всего лишь один луч света пробивается сквозь наполненный дымом воздух и освещает оркестрантов. Там играют джаз, старый негритянский джаз. Он спрашивает, почему ее зовут Лени, ведь это немецкое имя, в то время как фамилия у нее французская – я сейчас уже не помню какая. И она говорит, что родом из Эльзаса, который находится на самой границе и над которым когда-то уже развевался немецкий флаг. И рассказывает, что ее воспитывали в любви к Франции, что она желает своей стране только самого лучшего и не знает, может ли помочь ее родине немецкая оккупация. Он говорит, что ни минуты не сомневается в том, что долг Германии – избавить Европу от истинных врагов, которые зачастую прячут свои преступления под личиной патриотизма. Он заказывает что-то вроде немецкого бренди, а она просит шотландское виски, и кажется, будто делает это специально, желая уязвить его. Просто ей неловко в его присутствии; она отпивает совсем чуть-чуть, говорит, что устала, и позволяет отвезти себя домой в потрясающе красивом лимузине с шофером и так далее. Они останавливаются напротив ее дома, довольно симпатичного, и она в шутку спрашивает, нет ли у него в планах вызвать ее на допрос в ближайшие дни. Он говорит, что у него и в мыслях такого не было и с чего она вообще это взяла. Она выходит из машины, а он на прощание целует ей руку в перчатке. Женщина непроницаема, холодна как лед. Он спрашивает, живет ли она одна и не страшно ли ей. Лени отвечает, что нет – в саду, в сторожке живет старый садовник с женой. Но когда она поворачивается, чтобы идти к дому, то замечает тень в окне верхнего этажа, которая тотчас же исчезает. Мурашки бегут у нее по коже, а он ничего не замечает, он зачарован ее красотой, и она говорит: да, ей немного страшно сегодня оставаться одной, и просит увезти ее отсюда. И тогда они едут к нему, у него очень странный дом: абсолютно белые стены, на которых нет картин, высокие потолки, мебель практически отсутствует, а та, что имеется, вся какая-то темная, похожая на упаковочные коробки, хотя видно, что очень дорогая, но все равно в комнатах как-то пусто. На окнах белые шифоновые занавески, в доме несколько статуй из белого мрамора, очень современных – фигуры мужчин, очень красивых. Он приказывает мажордому, который как-то странно косится на Лени, приготовить гостевую комнату. Спрашивает, не хочет ли она выпить бокал шампанского, самого лучшего французского шампанского, ведь это словно кровь нации, которая рождена ее землей. Играет чудесная музыка, и она говорит, что в его стране ей нравится лишь музыка. В огромное створчатое окно влетает свежий ветер, раздувая занавески из шифона, так что они кажутся привидениями, и единственное освещение – свечи – гаснет. Теперь героев освещает лишь лунный свет, в этом свете Лени в своем белом облегающем платье похожа на статую, на древнегреческую амфору, правда, бедра у Лени не слишком широкие, белый платок – он спадает до самого пола – не приминает ей волосы, а лишь обрамляет их. Офицер говорит, что она божественна в своей неземной красоте и, конечно, благородстве. От его слов она чуть вздрагивает, ее охватывает тревожное предчувствие, она почти уверена: в ее жизни произойдут важные события, почти наверняка с трагическим финалом. Ее рука дрожит, она роняет на пол бокал, и хрусталь разлетается на тысячу маленьких осколков. Она похожа на богиню и в то же время необычайно хрупка, как всякая женщина, дрожащая от страха. Он берет ее за руку и спрашивает, не холодно ли ей. Лени отвечает, что нет. Музыка начинает играть очень громко, скрипки звучат необычайно величаво, и она спрашивает, что это за мелодия. Он признается, что это его любимое произведение, и говорит: скрипки здесь похожи на волны немецкой реки, посылаемые неким человеком-богом, который на самом деле просто человек, но любовь к своей стране сделала его божественно неуязвимым, и теперь он не знает страха. Музыка уводит куда-то далеко, в глазах его появляются слезы. И в этом вся прелесть сцены: видя, как он слушает музыку, она понимает, что у него тоже есть чувства, как и у остальных людей, хотя он кажется неуязвимым, словно бог. Он пытается спрятать свои эмоции и отворачивается к окну. Над Парижем висит полная луна, земля вокруг дома словно покрыта серебром, черные силуэты деревьев на фоне серого неба – не синего, потому что фильм черно-белый. Белый фонтан с жасмином вокруг, цветы тоже кажутся серебряно-белыми. Нам показывают Лени крупным планом, на ее лицо падает тень, оно в некоем божественном сумраке, и слеза скатывается по ее щеке. Потом она уже не так заметна, но вначале, когда слезинка только начинает сбегать вниз, она блестит в темноте, словно бриллиант в ожерелье Лени. Затем мы вновь видим посеребренный сад, но на этот раз, благодаря волшебной силе кино, видим его сверху, с высоты птичьего полета, мы поднимаемся все выше и выше, сад становится все меньше и меньше, и вот белый фонтан уже похож на… безе, створчатое окно тоже, все вокруг смахивает на маленькие безешки, как в сказках, где едят маленькие домики, сделанные из сладостей, и жаль, что мы не видим героев фильма, потому что они напомнили бы нам двух кукол. Ну, как тебе?

– Пока не понял. А почему тебе-то фильм так нравится? Ты, похоже, прямо захлебываешься от восторга.

– Если бы мне предложили на выбор посмотреть снова любой фильм, я выбрал бы этот.

– Но почему? Разве не понятно, что это просто нацистское барахло?

– Слушай… Ладно, лучше я помолчу.

– Нет, почему? Что ты хотел сказать, Молина?

– Нет, хватит. Я буду спать.

– В чем дело?

– Хорошо, что здесь темно и я не вижу твоего лица.

– Ты это хотел сказать?

– Нет, просто если здесь и есть барахло, так это ты, а не фильм. Все, хватит болтать.

– Прости меня.

– …

– Правда прости. Я не хотел тебя обидеть.

– Ну конечно, ты думал, что не обидишь меня, если скажешь… что я даже не знаю, что такое нацистская пропа… ганда, но разве фильм не может мне нравиться… не из-за этого, а просто потому, что он хорошо снят? Это произведение искусства, но тебе этого не… не понять, потому что ты даже его не видел.

– Ты что, с ума сошел, плакать из-за такой ерунды?!

– Я могу плакать ск… сколько хочу…

– Ну как знаешь… Прости.

– И не думай, что я плачу из-за тебя. Просто я думал о… о нем, что, если бы я… я был с ним, то… говорил бы с ним о фи… фильмах, которые мне нравятся, вместо того чтобы сидеть здесь с тобой. Я думал о нем весь день. Сегодня ровно… три года, как мы с ним познакомились. Поэтому… я пла… плачу.

– Говорю, я правда не хотел тебя обидеть. Расскажи мне о своем друге, тебе будет легче. Расскажи о нем.

– Зачем? Чтобы ты сказал, что он тоже… барахло?

– Да ладно, брось. Чем он занимается?

– Он официант в ресторане…

– Он хороший человек?

– М-м-м, ты не поверишь, но у него тоже случаются заскоки.

– Почему он так тебе нравится?

– Из-за многого.

– Например?

– Ладно, буду с тобой откровенным. Во-первых, потому что он очень красивый. А потом, мне кажется, он очень умный, но у него нет возможности реализоваться, вот почему он все еще на этой поганой работе, хотя заслуживает гораздо большего. Я хочу помочь ему.

– А ему нужна твоя помощь?

– В смысле?

– Он позволяет тебе помогать ему или нет?

– Ты, наверное, провидец. Почему ты спросил?

– Не знаю.

– Ты попал прямо в точку.

– Значит, ему не нужна твоя помощь?

– Была не нужна. А сейчас не знаю, понятия не имею, каково ему…

– Это не тот друг, что приходил тебя навещать? Тот, про которого ты говорил?

– Нет, то была подруга, из нее такой же мужчина, как и из меня. А тот, официант, он работает, когда здесь часы посещения.

– Он ни разу к тебе не приходил?

– Нет.

– Бедняга, столько работы.

– Слушай, Валентин, а тебе не кажется, что он мог бы с кем-нибудь поменяться?

– Может, там это не разрешается.

– Выгораживать друг друга – это вы все горазды…

– Кто это – вы все?

– Мужчины. Вы все…

– Ну, и кто мы все?

– Все ублюдки. Не в буквальном смысле, потому что твоя мама, конечно, в этом не виновата.

– Слушай, ты такой же мужчина, как и я, так что хватит… Ты не так уж и далек от меня.

– Хочешь, чтобы я подошел поближе?

– Не надо поближе, но не отделяй себя от мужчин.

– Слушай, Валентин, я прекрасно помню, как однажды он поменялся сменами с одним парнем, чтобы сходить с женой в театр.

– Так он женат?

– М-м-м, он абсолютно гетеросексуален. Начал все это я, так что он не виноват. Я вмешался в его жизнь, но хотел лишь помочь.

– И как все это началось?

– Однажды я пошел в ресторан и увидел его. Сразу потерял голову. Но это долгая история, расскажу в другой раз или, может, нет, не расскажу, больше я тебе ничего не скажу – откуда я знаю, что ты выкинешь.

– Погоди, Молина, тут ты не прав. Раз я спрашиваю, значит, я чувствую… как бы тебе объяснить?

– Любопытство – вот что тебя гложет.

– Это неправда. Думаю, я должен знать о тебе больше, чтобы лучше тебя понимать. Раз нам сидеть в этой камере вместе, надо научиться понимать друг друга, а я очень мало знаю о таких, как ты.{1}

– Ладно, я расскажу, как все случилось, но вкратце, чтобы тебе не было скучно.

– Как его зовут?

– Нет, его имя – это только для меня. И ни для кого более.

– Как хочешь.

– Это единственное, что принадлежит только мне, его имя у меня внутри, в моем сердце, и я оставлю его только для себя. И никогда не выпущу наружу…

– Ты давно его знаешь?

– Сегодня три года. Я пошел в тот ресторан двенадцатого сентября. Мне так смешно об этом рассказывать.

– Ладно, хочешь рассказать – рассказывай. Не хочешь – не надо.

– Мне почему-то неловко.

– Знаешь… Так бывает всегда, когда дело касается настоящих чувств…

– Я там был со знакомыми. С двумя несносными шлюшками. Но довольно забавными и остроумными.

– С девушками?

– Нет, когда я говорю «шлюшки», я имею в виду голубых. И вот один из них вел себя просто отвратительно с официантом, это и был он. Я сразу заметил, что он симпатичный, но не более. А потом эта шлюха начала грубить ему, и он спокойно так поставил ее на место. Я был изумлен. Потому что официанты, бедняги, обычно страдают комплексом, что они прислуживают, из-за чего им сложно ответить на грубость так, чтобы не быть похожими на обиженного слугу. А тут ничего подобного: просто объяснил моему приятелю, почему блюдо не такое, каким должно было быть, и с таким достоинством, что тому пришлось прикусить язычок. Но не думай, что он вышел из себя, – нет, он был абсолютно спокоен и полностью владел ситуацией. Я сразу понял: в нем что-то есть, он настоящий мужчина. Естественно, на следующей неделе я одна пошла в этот ресторан.

– Одна?

– Слушай, прости, но когда речь заходит о нем, я не могу говорить о себе как о мужчине, я не чувствую себя мужчиной.

– Ну?

– Когда я увидел его во второй раз, он был даже еще лучше – в белой форменной куртке с воротником-стойкой «под Мао», которая ему дивно шла. Прямо кинозвезда. Все в нем было чудесно – как он двигался, его голос, чуть хрипловатый, но при этом с мягкими нотками, нежный, даже не знаю, как тебе описать. А как он обслуживал! Это была настоящая поэзия, я видел, как он приносит салат, – я просто обалдел! Вначале он усадил посетительницу – причем какую-то замухрышку – за стол, придвинул маленький столик, чтобы поставить на него поднос с салатом, и спрашивает ее: «Масла? Уксуса? Желаете ли этого? Желаете ли того?» А потом взял деревянные ложку с вилкой и начал перемешивать салат, даже не знаю, как тебе объяснить: он так нежно обращался с этими листьями салата и с помидорами, но не как какая-нибудь барышня, как же сказать? У него были такие уверенные и точные движения, элегантные, мягкие и в то же время мужественные.

– А что такое в твоем понимании мужественность?

– Многое, но для меня… все-таки самое привлекательное в мужчине – это привлекательная внешность и сила, но не тогда, когда ее выставляют напоказ. Мужчина должен быть высоким. С хорошей осанкой, как мой официант, он должен не бояться говорить и вообще ничего не бояться. И должен знать, чего хочет, и к этому стремиться.

– Это чистейшая фантазия, таких не бывает.

– Бывают, он такой.

– Это тебе так кажется, в нашем обществе нельзя проявить себя, если за твоей спиной не стоят какие-то силы. Все не так, как ты говоришь.

– Ты просто ревнуешь. С мужчиной нельзя обсуждать другого мужчину без споров. В этом вы совсем как женщины.

– Ты просто болван.

– Видишь, как ты реагируешь, даже оскорбляешь меня. Вы, мужчины, как и женщины, не выносите соперников.

– Пожалуйста, давай держать себя в рамках или вообще не будем разговаривать.

– Что в рамках, что без…

– С тобой совершенно невозможно разговаривать, разве что когда ты пересказываешь какой-нибудь фильм.

– Это со мной невозможно разговаривать? Почему, интересно?

– Потому что ты не умеешь разговаривать, ты теряешь нить и несешь всякую чушь.

– Это неправда, Валентин.

– Как знаешь.

– Ты шибко умный…

– Если тебе так кажется…

– Ну объясни мне почему. Как это я выхожу за рамки?

– Я не говорил, что ты выходишь за рамки; я сказал, что ты теряешь нить.

– Вот увидишь, что это не так.

– Зачем говорить дальше, Молина?

– Давай продолжим, и я докажу тебе.

– И о чем мы поговорим?

– Ну… расскажи, что для тебя значит быть мужчиной.

– Ты меня уже достал.

– Ну ладно тебе… Ответь, что, по-твоему, значит быть мужчиной?

– М-м-м… это значит… никогда не унижаться… ни перед человеком, ни перед властью… И не только это, конечно. Не унижаться – не самое важное. Быть мужчиной – гораздо больше, это значит никогда самому никого не смешивать с грязью – приказом или чаевыми. И даже еще больше – не дать человеку, находящемуся рядом, почувствовать себя униженным.

– Похоже на святого.

– Нет, это не настолько сложно, как ты думаешь.

– Я не слишком понимаю… Объясни-ка.

– Не знаю… Я сам не до конца это понимаю. Ты застал меня врасплох. Мне сложно подобрать нужные слова. В другой раз, когда я смогу сформулировать свою мысль, мы вернемся к этой теме. Расскажи побольше о своем официанте.

– А на чем я остановился?

– На салате.

– Кто знает, где он сейчас… Мне грустно от этих мыслей. Бедняжка, ему там так плохо…

– Здесь намного хуже, Молина.

– Но ведь мы здесь не навсегда. А у него нет будущего. Он обречен. Я уже говорил тебе, какой у него сильный характер, он ничего не боится; но ты не представляешь, какую печаль он в себе таит.

– Откуда ты знаешь?

– Печаль в его глазах Они такие светлые, то ли серые, то ли зеленые, невероятно большие, именно взгляд иногда его выдает. Выдает, как ему плохо, грустно. Это и привлекло меня в нем, мне все больше хотелось с ним заговорить. Особенно когда я замечал, что в ресторане не так много посетителей и что у него такой меланхоличный вид, он уходил в конец зала, там у них стоял стол для официантов, и он сидел там иногда, сидел тихо, курил, и его глаза становились какими-то странными, будто затуманивались. Я стал ходить туда все чаще и чаще, но вначале он почти ничего не говорил, разве что когда принимал заказ. Я всегда ел мясной салат, суп, второе, десерт и кофе, поэтому он довольно часто подходил к моему столику, и мало-помалу мы стали разговаривать. Естественно, он сразу меня раскусил, потому что по мне все видно.

– Что видно?

– Что меня зовут Кармен, как у Визе.

– И поэтому он стал с тобой разговаривать?

– Боже, ты, я смотрю, вообще ни черта не понимаешь! Он понял, что я гей, поэтому не хотел давать повод. Потому что он абсолютно нормальный. Но потихоньку, слово за слово, я дал ему понять, что уважаю его, и он стал рассказывать мне о своей жизни.

– И все это, пока тебя обслуживал?

– Первые пару недель – да, пока мне не удалось однажды выпить с ним по чашке кофе – в дневную смену, которую он ненавидел больше всего.

– А когда он обычно работает?

– Либо он приходит в семь утра и уходит в четыре дня, либо приходит в шесть и остается часов до трех ночи. Однажды он сказал, что больше всего любит ночные смены. Мне стало любопытно, потому что я уже знал, что он женат, хотя он и не носил обручального кольца, что тоже было странно. Его жена работала в каком-то офисе с девяти до пяти, так что я не мог понять, что происходит. Ты не представляешь, как трудно мне было уговорить его выпить со мной кофе, у него всегда была масса отговорок – то много дел, то шурин, то машина… Но потом он все-таки сдался.

– И что должно было случиться, случилось.

– Ты с ума сошел? Ты понимаешь хоть что-нибудь? Во-первых, я уже сказал тебе, что он натурал. Ничего не было. Вообще!

– И о чем вы говорили в баре?

– Я уже плохо помню, потому что после этого мы встречались много раз. Но первое, о чем я хотел спросить, – почему такой умный парень, как он, работает официантом. И вот тогда открылась ужасная правда. Хотя это история многих ребят из бедных семей, у которых нет денег на образование или просто нет стимула.

– Если человек хочет учиться, он найдет способ. Слушай… в Аргентине не нужно особо стараться, чтобы получить образование. Университет бесплатный.

– Да, но…

– Но отсутствие стимула – это другое дело, тут я с тобой согласен, да, это комплекс низшего класса, результат промывки мозгов, которую нам устраивает общество.

– Подожди, дай мне сказать, и ты поймешь, что он за человек. Он удивительный. Он сам понимал, что однажды просто сдался и с тех пор платит за это. Он сказал, что ему было около семнадцати – кстати, я забыл сказать, ему пришлось работать с самого детства, даже когда он учился в начальной школе, как и многим детям из бедных семей в Буэнос-Айресе; после начальной школы он работал слесарем, начал в этом разбираться, но тут пошли девчонки – бешеный успех, а потом еще хуже – футбол. Он очень хорошо играл с самого детства, а в восемнадцать стал играть профессионально. Тогда и случилось то, из-за чего ему не удалась карьера футболиста. Как он говорит, понадобилось немного времени, чтобы увидеть, что там происходит. В спорте царят несправедливость и обман. И в этом ключ ко всей его истории: он никогда не умел держать язык за зубами. Ему не хватает хитрости, поэтому он всегда говорит то, что думает. Он и в этом отношении человек абсолютно прямой. Помнишь, я говорил, что почувствовал это с самого начала?

– И он не был связан с политикой?

– Нет, у него были какие-то свои мысли на этот счет, очень необычные и очень путаные, он, например, и слышать не мог о профсоюзах.

– Ну, дальше.

– Поиграв года два или три, он бросил футбол.

– А девчонки?

– Иногда мне кажется, что ты ясновидящий.

– Почему?

– Потому что он бросил футбол главным образом из-за них. Он много времени уделял тренировкам, но девчонки интересовали его куда больше.

– Я смотрю, он был не слишком дисциплинированным.

– Конечно, но я не сказал тебе еще кое-что. Его невеста, с которой он тогда встречался и на которой потом женился, не хотела, чтобы он играл в футбол. Поэтому он устроился механиком на завод, работа была непыльная, потому что его туда устроила невеста. Потом они поженились, он довольно быстро стал мастером на заводе, начальником какого-то цеха. Они родили двоих детей. Он был просто без ума от своей дочки, старшей. Потом, когда ей исполнилось шесть лет, она умерла. И в то же время на заводе у него вышел конфликт, потому что там стали увольнять людей и брать своих, по знакомству.

– Как и его самого.

– Да, он, конечно, сам устроился туда благодаря связям. Но дальше происходит то, что заставляет меня уважать его и за что ему можно простить все остальное, понял? Он встал на сторону некоторых старых рабочих, которые работали сдельно и не состояли в профсоюзе. Поэтому босс поставил его перед выбором – катиться оттуда или вести себя нормально… И он ушел. А ты ведь знаешь, каково это – уходить самому. Ты не получаешь никакого выходного пособия, ни черта, и он оказался на улице, проработав на этом заводе больше десяти лет.

– Значит, ему было уже тридцать.

– Конечно, тридцать с чем-то. И он начал, представь себе, в этом возрасте искать работу. Поначалу ему не удавалось найти ничего, но потом подвернулась эта работа в ресторане, и он, естественно, ухватился.

– Он сам тебе все это рассказал?

– М-м-м, в основном, мало-помалу. Думаю, для него это было возможностью выговориться, поделиться тем, что его мучает. Поэтому он и привязался ко мне.

– А ты?

– Я влюблялся в него все больше, но он не позволял ничего для него сделать.

– А что ты хотел для него сделать?

– Я хотел убедить его, что все еще есть шанс пойти учиться, получить какую-нибудь специальность. Потому что я не рассказал тебе еще кое-что. Жена зарабатывала больше, чем он. Она была секретаршей в какой-то компании, потом стала начальницей, и его это изводило.

– Ты видел его жену?

– Нет, он хотел познакомить нас, но в душе я ее просто ненавидел. Одна мысль, что он каждую ночь спит рядом с ней, сводила меня с ума.

– А сейчас?

– Странно, но сейчас меня это не волнует.

– Правда?

– Ага. Слушай, я не знаю… Я рад, что она с ним, что он не один с тех пор, как я не могу быть рядом и сидеть с ним в ресторане, когда у него немного работы, когда ему скучно, когда он сидит и курит.

– А он знает, какие чувства ты испытываешь по отношению к нему?

– Конечно, знает, я все ему рассказал, когда еще надеялся, что могу убедить его, что у нас… может что-нибудь… получиться… Но между нами ничего не было, и я его ни о чем не просил. Нет, просил один раз… но он не захотел. А потом мне было неудобно настаивать, и я решил довольствоваться дружбой.

– Но, учитывая то, что ты сказал, он не очень ладил с женой.

– Был период, это правда, когда они постоянно ссорились, но в глубине души он всегда любил ее, и что еще хуже – он восхищался ею за то, что она зарабатывает больше его. А однажды он сказал мне кое-что – и я его чуть не задушил. Приближался День отца, и я хотел ему что-нибудь подарить, потому что он замечательный отец, к тому же это было отличным поводом подарить ему вообще что-нибудь. Я спросил, не хочет ли он получить пижаму, и был потрясен ответом…

– Не томи, выкладывай…

– Он сказал, что не носит пижам, что всегда спит голым. И что у них с женой двуспальная кровать. Это меня добило. Некоторое время мне казалось, что они вот-вот расстанутся, и я строил иллюзии! Ты не представляешь…

– Какие иллюзии?

– Что, может быть, он станет жить со мной, со мной и моей мамой. Я бы помогал ему, заставил учиться. Я бы все свое время, всю жизнь посвятил ему, чтобы у него не было никаких забот. Я покупал бы ему одежду, книги, записывал бы его на разные курсы и рано или поздно убедил в одной вещи – ему больше не надо работать. Я бы давал ему нужную сумму на содержание для жены, сделал бы так, чтобы ему не о чем было беспокоиться, разве что о себе, пока он не закончит учебу, и из его глаз исчезла бы эта грусть, разве не замечательно?

– Да, но нереально. Знаешь, есть одна вещь, которую он мог бы сделать. Он мог бы продолжать работать официантом, но вовсе не чувствовать себя ущербным. Потому что, какой бы унизительной ни была его работа, он всегда может присоединиться к профсоюзной борьбе.

– Думаешь?

– Конечно! Без всякого сомнения…

– Но он ничего в этом не понимает.

– Он не разбирается в политике?

– Нет, в этих вопросах он абсолютно темный человек. Он так поносил свой профсоюз и, возможно, был прав.

– Прав? Если профсоюз не так хорош, он мог бы бороться, чтобы сделать его лучше.

– Знаешь, я немного устал, а ты?

– Я нет. Ты не расскажешь фильм еще немного?

– Не знаю… Но ты не понимаешь, это было так здорово – думать, что я могу чем-то ему помочь. Знаешь, можно весь день оформлять витрину, вложить в нее всю душу, и вдруг вечером к тебе приходит мысль: «А чем я вообще занимаюсь?» – и ты чувствуешь какую-то пустоту внутри. Но если бы я мог что-то для него сделать, это было бы так здорово… Дать ему частичку счастья, понимаешь, о чем я? Что ты думаешь?

– Не знаю, мне надо поразмыслить; пока сложно сказать. Давай сейчас ты расскажешь мне еще немного из фильма, а завтра поговорим о твоем официанте.

– Хорошо…

– Они очень рано гасят нам свет, а от свечей такая вонь, что глаза режет.

– Они сжигают здесь весь кислород, Валентин.

– А я не могу уснуть, не почитав на ночь.

– Если хочешь, я расскажу тебе еще. Но наверняка я потом долго не смогу заснуть.

– Ну чуть-чуть, Молина.

– Ну-у-у ладно. На чем мы остановились?

– Нечего зевать, соня.

– Что я могу поделать? Спать-то хочется.

– … Вот, теперь… и я… зеваю.

– Тоже хочешь спать?

– Может… будем спать?

– Ага, а если проснешься, подумай о Габриэле.

– О Габриэле? Что еще за Габриэль?

– Мой официант. Вот, вырвалось.

– Ладно, до утра.

– Ага, до утра.

– Видишь, что делается, Молина, – я тут не сплю ночью, думаю о твоем приятеле…

– Завтра расскажешь.

– Спокойной ночи.

– Спокойной ночи.

Глава 4

– Так начался роман между Лени и немецким офицером. Вскоре они безумно полюбили друг друга. Каждый вечер на сцене она пела для него, особенно одну из своих песен – хабанеру.[6] Вот занавес открывается, за ним видны пальмы, сделанные из фольги, как в сигаретой пачке, знаешь? А над пальмами висит полная луна, вышитая блестками, и отражается в море, сделанном из шелковистой ткани, на которой вышита луна-отражение. Это такая небольшая тропическая гавань с маленькой пристанью, и слышно лишь, как волны разбиваются о берег, на самом деле это звучат маракасы[7] в оркестре. В гавани стоит яхта, самая роскошная из всех, что можно себе представить, она сделана из картона, но выглядит как настоящая. На яхте стоит красавец мужчина, седые виски, капитанская фуражка и трубка во рту. Внезапно невероятно яркий свет освещает дверцу каюты, и мы видим Лени, она смотрит в небо. Капитан пытается обнять ее, но она высвобождается из его объятий. Волосы разделены на прямой пробор; на ней длинное черное кружевное платье, непрозрачное, но без рукавов – две тоненькие бретельки и пышная юбка. Тут вступает оркестр, а она наблюдает за островитянином, который срывает с куста цветок дикой орхидеи; он улыбается и подмигивает местной девушке. Затем прикрепляет орхидею ей к волосам, обнимает ее, и они уходят вместе, исчезают во тьме джунглей, не заметив, что орхидея выпала из волос девушки. Потом нам показывают этот цветок крупным планом, он лежит на песке, такой нежный, и на его фоне, словно в дымке, начинает появляться лицо Лени – кажется, будто орхидея превращается в женщину. Затем налетает ветер, как перед бурей, но моряки кричат, что это попутный ветер и парусная яхта может сниматься с якоря, но Лени сходит с палубы на берег и поднимает цветок, сделанный из бархата, очень красивый. И она поет.

– А что поет?

– Не знаю… Песни они не переводят. Но мелодия печальная, можно подумать, она поет о том, что потеряла истинную любовь, и не знает, что делать дальше, и вот сдается на милость судьбы. Наверное, что-то в этом роде, потому что, когда ей говорят, что ветер благоприятный, она улыбается такой грустной улыбкой, будто ей все равно, в какую сторону он погонит ее яхту. Она поет и идет к лодке, которая потихоньку плывет с одного конца сцены на другой, и вот она уже стоит на корме и все тем же отсутствующим взглядом смотрит назад, в заросли пальм, где начинаются темные джунгли.

– У нее всегда в конце сцены такой потерянный взгляд.

– Но ты не можешь себе представить, какие у нее глаза – темные, а лицо ослепительно белое. И я забыл самое интересное: когда в конце мы видим ее на корме, бархатная орхидея у нее в волосах, и не понять, что нежнее – бархат или ее кожа, которая сама похожа на лепестки какого-то цветка, думаю – магнолии. Посте этого раздаются аплодисменты, а потом несколько сцен, где они вместе, счастливые: днем на скачках, она вся в белом, в прелестной шляпке, а он в цилиндре; и вторая сцена, где они на яхте, плывущей по Сене; а потом в отдельном кабинете в русском ночном клубе, он в смокинге, задувает свечи, открывает маленький футляр и достает оттуда жемчужное ожерелье, и непонятно как, но даже в темноте оно переливается чудесным светом, судя по всему, это спецэффекты. В общем, дальше идет сцена, в которой она завтракает в постели, и служанка заходит сообщить, что внизу ждет какой-то родственник, приехавший из Эльзаса. А с ним еще один господин. Она спускается вниз, в атласном пеньюаре в черно-белую полоску, все происходит у нее дома. Пришедший – ее молодой кузен, одет он довольно скромно, но с ним пришел… хромой.

– Хромой?

– Тот, кто сбил на машине девушку из кордебалета. Они начинают разговаривать, и кузен говорит, что его попросили об одной услуге – поговорить с ней как с француженкой, чтобы она помогла им в одном важном деле. Она спрашивает, что это за дело, и тот отвечает, что за него уже бралась та блондинка, но отказалась довести до конца. И что они – маки. Лени пугается до смерти, но пытается скрыть страх. Они хотят, чтобы она выведала, где на территории Франции нацисты прячут большой склад оружия, тогда союзники смогут его разбомбить. Блондинка уже пыталась сделать это, потому что сама была в маки, но после того как у нее завязался роман с лейтенантом, она отказалась сотрудничать с ними, поэтому ее пришлось устранить, дабы она ничего не успела рассказать немецким властям. Затем хромой говорит, что она обязана им помочь, и Лени отвечает, что должна подумать, так как в таких делах ничего не смыслит. На это хромой отвечает: «Ложь», потому как знает: начальник немецкой контрразведки влюблен в нее, и ей ничего не стоит вытянуть у него нужные сведения. Но она набирается мужества и говорит хромому твердое «нет», у нее не хватит храбрости для такого ответственного задания. Тогда тот предупреждает, что лучше бы ей согласиться… или им придется принять жестокие меры. Она видит, что кузен опускает глаза, его подбородок дрожит, а лоб покрылся испариной. Он здесь в качестве заложника! Хромой объясняет: бедный парень абсолютно ни при чем и виноват он лишь в том, что состоит с ней в родстве. И эти сволочи проделали такой путь – до эльзасской деревушки, где жил ее кузен, – чтобы забрать его и привезти сюда под каким-то надуманным предлогом! И вопрос ставится ребром: или она поможет им, то есть маки, или они убьют невинного парнишку. Она, конечно, обещает помочь. И вот в следующий раз, когда Лени появляется в доме у немецкого офицера, она, ни жива ни мертва от страха, начинает осматривать все шкафы, но мажордом постоянно крутится рядом, с самой первой встречи он смотрит на нее с подозрением и не выпускает из вида, поэтому она так боится. Потом идет сцена, в которой она с офицером и какими-то еще людьми обедает в саду. Офицер просит мажордома, который (совершенно очевидно) тоже немец, принести из погреба некое редкое вино. О! Забыл, это она его попросила. Особое вино, которое может найти только мажордом. И когда тот уходит, она садится за белый рояль в одной из тех комнат, про которые я уже рассказывал, и мы видим ее сквозь белую тюлевую занавеску. Она аккомпанирует себе – это офицер попросил ее спеть для гостей. Но Лени приготовила маленькую хитрость: она ставит пластинку, где сама поет под фортепьяно, а тем временем идет в его кабинет и начинает рыться в бумагах. Управляющий же подходит к двери винного погреба и обнаруживает, что забыл ключи; он вынужден вернуться и, когда идет мимо окон, выходящих в сад, смотрит в окно комнаты с роялем, но не может разглядеть сквозь занавеску, сидит Лени за роялем или нет. А офицер в саду разговаривает с гостями. Сад французский, совсем без цветов, зато по всему участку рассажены декоративные кусты, по-разному подстриженные и оттого смахивающие на обелиски.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Всего хорошего, до свидания, Спарафучиле (итал.). (Здесь и далее, кроме специально оговоренных случаев, – прим. перев.)

Вернуться

2

Фильм, рассказанный Молиной, – это картина «Люди-кошки» («Cat People», 1942, США, реж. Жак Турнер).

Вернуться

3

Джейн Рэндольф (р. 1919) – американская киноактриса.

Вернуться

4

Маки – французские партизаны времен Второй мировой войны.

Вернуться

5

Верхний Палатинат – область Северной Баварии.

Вернуться

6

Хабанера – кубинский танец и песня.

Вернуться

7

Маракас – латиноамериканский ударный инструмент, род погремушки.

Вернуться