Джефф Райман
Детский сад

Будущее – угасшая песня, Королевская Роза или ветка Лаванды, раскаянья для тех, кому время раскаяться не наступило…

Т.-С. Элиот, «Четыре Квартета»[1]

Посвящается Джону Хоскингу, Джоанне Фербэн, и моим родителям

Автор выражает признательность:

Джону Клуту, Полу Бразье,

Робу Берту и Аманде Бразье

Предисловие
Победная поступь медицины (Культура вирусов)

МИЛЕНА КИПЯТИЛА ВСЕ ПОДРЯД. Она панически боялась заболеть. Она всегда кипятила ножи и вилки других людей, если хотела их использовать. И другим людям это часто не нравилось. Режущие изделия делались из твердой резины, которая от такой обработки часто плавилась. После этого ножи уже нельзя было использовать. Зубцы у вилок начинали топорщиться куриными лапками, скукоживаясь на манер высохших старых перчаток.

На улицу Милена выходила исключительно в перчатках, причем по возвращении кипятила и их. Поковырять пальцем в ухе или носу она не позволяла себе никогда. В душных, пахнущих, переполненных автобусах Милена задерживала дыхание – иной раз так, что голова шла кругом. Стоило кому-нибудь кашлянуть или чихнуть, как она тут же закрывала себе лицо. А чихали люди постоянно, и зимой и летом. Они болели всегда – потому что у них были вирусы.

Убеждения были инфекцией. Достижения медицины привели к тому, что приемлемые модели поведения можно было подцепить от соседа или привить по решению Партии.

Вирусы делали людей жизнерадостными, чуткими и честными. Благодаря вирусам у людей появились безукоризненные манеры, эрудиция и красноречие. Они работали четко и быстро, и у них – у всех – были абсолютно одинаковые убеждения.

Некоторые вирусы были получены из герпеса и внедряли ДНК непосредственно в нервные клетки. Другие представляли собой ретровирусы и переносили ДНК мозга, импортируя информацию и мысли. Их еще называли Леденцами — из-за того, что нуклеиновые кислоты их генов окружала оболочка из сахара и фосфатов. Они были защищены от генетических повреждений и мутаций. Считалось, что Леденцы абсолютно безопасны.

Но Милена этому не верила. Леденцы в свое время ее чуть не погубили. В детстве ей была свойственна стойкая сопротивляемость вирусам. Что-то в ней неустанно боролось против них. И вот в десятилетнем возрасте ей наконец разом ввели такую дозу, что от лихорадки, вспыхнувшей как пожар, она чуть не умерла. А когда она пришла в себя, то уже обладала энциклопедическим запасом знаний и заметными математическими способностями. А что еще они могли с ней сделать?

Милена решила себя проверить: как-то раз она попыталась стянуть яблоко с рыночного лотка. За лотком стоял ребенок – это было в порядке вещей. Не успела Милена коснуться пятнистой кожицы плода, как тут же подумала, каких трудов тому мальчонке стоило эти яблоки вырастить да потом притащить на рынок, и все в ущерб своему свободному времени. И она не смогла утащить яблоко – просто рука не поднялась. Уж не вирус ли тому причиной? Неужели он с ней настолько слился? Поди разбери.

Впрочем, против одного вируса у Милены точно был иммунитет – и она понимала, что это была именно ее особенность. Она не могла не чувствовать в своем сердце мучительного желания любви. Любви к другой женщине.

Это был, безусловно, пережиток поздней стадии капитализма – так провозглашала Партия. У Милены была Неправильная Морфология. Она была устроена по-другому. Не то чтобы совсем по-другому, но иначе, чем все. Это объяснение выводило Милену из себя. Какая «поздняя стадия капитализма»? Когда? Спустя почти век после Революции!

Она втихомолку злилась, и это ее пугало. Гнев был опасен. Он убил ее отца. Ему ввели столько вирусов, чтобы вылечить от гнева, что отец умер от лихорадки. Милена была уверена, что настанет время, когда Партия попытается вылечить и ее – и от гнева, и от того, что она была собой. Милена жила в страхе.

В ДЕСЯТЬ ЛЕТ Партия подвергала всех Считыванию – это было одним из общих демократических прав человека. Благодаря прогрессу в медицине на смену представительской демократии пришла более четкая и прямая система. Людей теперь считывали, создавая своеобразные отпечатки их личности – модели. Эти модели присоединялись к правительству и напрямую участвовали в принятии решений. Правительство получило название Консенсус. Это был консолидированный продукт зрелого периода социализма. Таким образом, каждый человек являлся частью Консенсуса – за исключением Милены.

Милена Считывание не проходила. В десять лет она так болезненно переносила прививку вирусов, что ее не стали подвергать этой дежурной процедуре. Личность Милены на тот момент была еще не совсем сформирована, и Считывание было бессмысленно. Так что Считывание она не прошла; ее автоматически поместили в разряд «взрослых». Как скоро они теперь об этом вспомнят? Когда они вспомнят и считают ее, на поверхность непременно вылезут и ее Неправильная Морфология, и все ее тайные пороки. И тогда, в целях социальной гигиены, ее заразят болезнями, чтобы наконец вылечить.

В ту пору Милена боялась умереть смертью отца. У него, наверно, тоже была сопротивляемость. Отец умер в Восточной Европе, и мать с дочкой бежали в Англию, где инфекции были помягче. А там умерла и мать, оставив девочку сиротой в чужой, незнакомой стране.

Пока Милена росла, в голове у нее все время клубились смутные видения, связанные с театром. Ее зачаровывала механика вращающихся сцен, куклы, спуск и подъем разноцветных панорам-декораций. Ей нравились громоздкие пахучие лампы-спиртовки, сияющие так, как бывает только в театре. Представлялось и то, как, чередуясь, полосуют сцену (белую-пребелую!) тугие жгуты ослепительно желтого цвета. Ей нравился свет. Смутно представлялись какие-то сценические действа, где играл только свет. Людей не было.

Десяти лет от роду Милена была размещена на работу в театр, актрисой. Это оказалось ошибкой. Актрисой она была никудышной. Было что-то досадно непластичное в ее неспособности имитировать других людей: она всегда оставалась собой. И обреченно боролась за то, чтобы оставаться собой.

ОБЫЧНО ПО УТРАМ за Миленой заезжал автобус и вез на очередной спектакль. Она сидела, бережно сложа руки, чем-то напоминая собой нераспустившийся цветочный бутон, и смотрела через окно на глухо шумящий Лондон.

Лондон называли Ямой – из сочувственной нежности к его обветшалым зданиям в частоколе бамбуковых лесов; звали его так за многолюдность, за его запахи. Ямой, потому что он лежал в углублении речной поймы между холмами, под защитой Большого Барьерного рифа, отделяющего его от взбухающего моря и эстуария Темзы.

За окном проплывали соломенные шляпы и дымящие трубки торговок вяленой рыбой. В надежде получить мелочь, отплясывала под игрушечные барабаны ребятня; те же дети толкали тележки с грудами пыльных зеленых овощей. С лягушечьей жизнерадостностью перекрикивались друг с другом мужчины в шортах, закатывая в цементные зевы подвалов пивные бочки. Смирно стояли возле крытых фургонов огромные белые лошади.

Люди были лиловыми. Кожа у всех изобиловала особым белком – родопсином. Раньше его находили только в глазу. На свету родопсин распадался на натрий и углеводы.

Люди фотосинтезировали. Благодаря фотосинтезу они питались: как-никак в Яме жило двадцать три миллиона человек. Летом здесь было тропическое пекло. По утрам парки были усеяны распластавшимися, как морские звезды, людьми: они питались солнечным светом. Сырыми пронизывающими зимами они то и дело выбирали местечки, где не дуло, и, прижавшись к стенам, благодарно распахивали одежду навстречу скудным лучам солнца. Ни дать ни взять – барельефы старинных церквей эпохи барокко. Когда Милене приходили в голову подобные сравнения, она тут же начинала нервно ерзать при мысли о пережитке – мысль о неправильной морфологии не давала ей покоя.

Жители города умирали прямо на улице. Каждое утро автобус проезжал мимо бездыханного тела. Упавший обычно лежал в полный рост на тротуаре, глядя в застывшем удивлении через плечо, будто его неожиданно окликнули. Где-нибудь по соседству меланхолично звонил колокол: «Врача-а-а…»

А в автобусе по-прежнему стоял гомон актерских голосов. Вот громко рассмеялась актриса: она сидит, подперев нос согнутым пальчиком, и увлеченно беседует с режиссером. Вот молодой человек, удрученный отсутствием успеха, молча глядит себе под ноги. «Неужели никому нет дела? – недоумевала Милена. – Неужели никому нет дела до умерших?»

Стариков на улицах видно не было. За прилавками дежурили молодые матери. Их дети помешивали на жарко шипящих жаровнях еду или нашлепывали на старые башмаки новые подметки.

Те, кто умирал, тоже были молодыми.

Человеческая жизнь сократилась вдвое. Это достижением медицины не считалось. Считалось ошибкой.

В эпоху перед Революцией было открыто средство от рака.

Оно окутывало протоонкогены сахарной оболочкой, из-за чего рак не мог начать развиваться. В старом мире безмерной нищеты и безмерного богатства это лекарство принялись скупать богачи, не дожидаясь результатов тестирования. Средство оказалось заразным, и произошла утечка. Рак исчез.

Когда-то нормальный человеческий организм каждые десять минут производил раковую клетку. Рак, как выяснилось, был достаточно важен. Раковые клетки не старели. Они выделяли белки, предотвращающие старение, и позволяли людям доживать до пожилого возраста. Без рака же люди стали умирать примерно в тридцать пять лет.

А потом произошла Революция.

Милена сидела в своих кипяченых перчатках, отмечая про себя напряженные огоньки в глазах актеров, их неутолимое желание прославиться, пока они молоды. Бросались в глаза и беспрестанные улыбки-оскалы рыночных зазывал, казавшиеся ей теперь симптомами болезни. От происходящего вокруг веяло какой-то наигранностью, неискренностью.

Она видела детей. Им теперь вводились вирусы, прививающие образование. Трехнедельный младенец уже мог разговаривать и знал азы арифметики. К десяти дети становились взрослыми, подобно искусственно выращенным цветам. Только это были не цветы любви. Это было цветочное сырье для обработки – ростки, которые нужно как можно скорее использовать. Потому что времени нет.

Книга первая
ЛЮБОВНЫЙ НЕДУГ, или Жизнь в Яме

Земную жизнь пройдя до половины,
Я очутился в сумрачном лесу,
Утратив правый путь…[2]

Глава первая
Повседневная жизнь в грядущем
(Окна в пролете моста)

ЭТО БЫЛА ДЕТСКАЯ АУДИТОРИЯ.

Все сидели на матрацах, расстеленных на полу комнаты Детсада; свет был приглушен. На детях были однотипные серые комбинезончики из стеганой саржи, впрочем, их разрешалось украшать цветастой вышивкой. Разрешалось также входить и выходить из комнаты по своему усмотрению; следить за дисциплиной не было необходимости. На импровизированной сцене являли витиеватый шекспировский юмор актеры.

– Ты мил, ибо мал!

– Значит, я мало мил, ибо мал!

– А почему меток?

– Потому меток, что изворотлив![3]

Они играли «Бесплодные усилия любви». Дети явно скучали: сюжет пьесы был им хорошо знаком.

Милена Шибуш готовилась к своему выходу, находясь непосредственно в поле зрения детей. Кулис и занавеса здесь не было. Слышно было, как негромко переговариваются между собой зрители: на лестные отзывы рассчитывать не приходилось.

– Опять это, из Новой Истории, – скучающе вздыхала девчушка в переднем ряду. Щеки у нее были пурпурными от солнца, обиженный голосок с сипотцой. На вид года три. – Если уж браться за классику, так хоть ставить по-нормальному.

– Не понимаю, зачем нам все это суют, – вторила ее подружка. Эта была постарше, с претензией на взрослость. – Все уже наизусть известно. А это что за болван, в башмаках на вырост?

Болваном была как раз Милена Шибуш. «Вот соплюхи!» – мысленно выругалась она. Вся эта мелкая поросль въедлива, как комарье. Им же все разжевывают вирусы, мозги напрягать вообще не надо.

«Мне тоже не нравятся эти башмаки, – подумала она. – Но они положены по сценарию».

Милена играла констебля Тупицу.

Вся ее роль состояла из шестнадцати реплик.

«Мне уже шестнадцать лет, – грустно размышляла Милена. – Полжизни уже прожито, а я все долдоню эти шестнадцать реплик в Детских садах».

В Детских садах росли сироты. Сирот было множество. Милена сама была из их числа. Актрисой она стала, чтобы убежать от других сирот и поскорее расстаться с Детсадом. И вот она снова здесь.

Милена оглядела лица своих коллег. Актер, игравший Бирона, сидел с совершенно пустым взором – в гриме, с непременной бородой, выращенной специально для этой роли. Борода актеру полагалась, потому что Бирон носил бороду. Подобное воссоздание образа служило единственной цели: сохранить преемственность традиции. Один культурный слой сменялся другим, но ничего нового при этом так и не рождалось.

«Но ведь всем же скучно, – изнывала Милена, – и актерам и детям. Так зачем, зачем, зачем мы все это вытворяем?»

Свою реплику, одну из шестнадцати, она пробормотала чисто машинально:

– Это уж про меня, с вашего соизволения!

«И кому это надо? Ну вот, теперь хоть переобуться можно».

ДО ДОМА МИЛЕНА ДОБРАЛАСЬ, когда уже почти стемнело. Она неспешно брела по тротуару вдоль Южной набережной, скудно освещенной спиртовыми фонарями. На западе небо еще теплилось дымчато-розоватым закатом.

Сквозь сгущающийся сумрак смутно проступали контуры Национального театра Южной Британии. Старое здание держалось за счет боковых башенок-пристроек и бамбукового каркаса.

Его называли Зверинцем – кто добродушно, а кто и не без намека. Милена официально состояла в театральном сословии, хотя еще ни разу не играла ни на одной из основных площадок Зверинца. Одной из главных достопримечательностей театра было кафе «Зоосад» – круглосуточно функционирующая ресторация. Актерам не полагалось подпитываться солнечными лучами. От них излишне – до багровости – лиловела кожа, что недопустимо для исполнения Шекспира и вообще классики. Актерам надлежало быть светлокожими – чтобы соблюдать историческую достоверность. Им полагалось есть пищу, которой молодому организму частенько не хватало.

В кафе «Зоосад» Милена захаживала, когда чувствовала себя одиноко или когда совсем не хотелось возиться со своей одноконфорочной плиткой-спиртовкой. Своего рода снадобье от душевной хандры. За столиками, непринужденно болтая и похохатывая, сидели посетители: молодые звезды богемы или же дети членов Партии – нарочито невозмутимые, изысканно одетые. Милена, стоя в хвосте медлительной очереди за горячей водой, смотрела на них голодными глазами.

Здесь царила мода на различные исторические типажи, все были на этом буквально повернуты. Особо стильная молодежь носила черное, изображая якобы восставших из гроба знаменитостей. «Вампиры Истории» – так они себя называли. Напичканные вирусами мозги бдительно подсказывали им, как избегать анахронизмов и полностью соответствовать выбранной эпохе. Это напоминало легкое безумие.

Вампиры появлялись только с наступлением темноты, чтобы солнце не могло повредить их изящной бледности. Им тоже надо было есть, и они могли себе позволить блюда под стать своему историческому антуражу. У Милены же достатка хватало лишь на убогих кальмаров-маломерок да холодноватую лапшу из водорослей, с синеватой подливкой. На до краев наполненные вкусной снедью тарелки Вампиров было просто больно смотреть; Милена отводила глаза.

Она заметила Сциллу – знакомую актрису, ее столик сейчас как раз освободился. Сцилла только что распрощалась с несколькими собеседниками, проводив всех бархатным поцелуем в щечку. Сцилла знала всех, даже Милену.

– И кого это мы нынче изображаем? – поинтересовалась Милена, опуская поднос на столешницу.

Сцилла была в черном; на лице, намазанном белилами, контрастно выделялись вампирские тени вокруг глаз.

– Просто себя, – небрежно бросила она. – Ведь это же я встаю из могилы, а не кто-то там.

– Надо же, некоторые для разнообразия уже начинают играть самих себя, – подивилась Милена.

– А что, по крайней мере, типажу это не вредит, – парировала Сцилла. Судя по всему, она стремилась стать Бестией – то есть одной из примадонн Зверинца.

– Знаешь, моя пьеса меня уже достала, – поделилась Милена, с неизменной тщательностью прополаскивая нож и вилку в чашке с горячей водой. – Ты, случайно, не подскажешь, как бы мне исхитриться свой костюм поменять? Эти башмаки меня просто бесят.

– Да никак не поменять, если костюм – часть оригинальной постановки. Ты же отойдешь от исторического образа.

– Да они так по-дурацки шлепают по сцене. Не хочется быть посмешищем.

Сцилла пожала плечами.

– Ну, разве что на Кладбище прогуляйся.

Это что, из разряда вампирских шуток, что ли? Милена глянула на Сциллу, чуть сузив глаза: жизнь научила ее пробовать юмор на зуб.

– Да, на Кладбище, – повторила Сцилла с нажимом, словно упрекая собеседницу за невежественность. – Туда всякое старье сдают, за ним вроде никто и не следит.

– То есть можно вот так пойти и взять, что ли? Без согласования с режиссером?

– Ну да. Есть там один старый склад, под мостом.

Сцилла стала объяснять, как туда добраться, и тут к столику, шаркая, подошли еще двое Вампиров, в одежде а-ля двадцатый век: на нем черный смокинг, на ней черное платье с люрексом. Похоже, что партийные, или, как говорили в народе, Противные.

Юноша для показной солидности носил очки, а в нос себе вставил что-то, от чего ноздри чуть заметно трепетали. Волосы гладко прилизаны, а щеки присыпаны зеленоватой пудрой, чтобы лицо имело нездоровый вид.

– Добрый, э-э, вечер, – произнес он чопорно, с нарочито американским прононсом. – Мы только что кое-как сумели улизнуть от Вирджинии. Бедняжка весь вечер занимается тем, что перечисляет, чем именно Джойс плох как писатель. При этом зависть ее столь очевидна, что мне стало неловко.

Его спутница туманно улыбнулась из-под своей широкополой шляпы, напоминающей вазу.

– Том? – спросила она томным голосом (юноша стоял к ней спиной). – Я, кажется, к вам обращаюсь! Том, вы что, не слышите? Том!

– Томас и Вивьен Элиот! – воскликнула Сцилла, этим явно доставив парочке удовольствие. – Нет, вы видели? Ну просто вылитые! – Юноша и девушка явно не хотели выходить из образа.

«А своего-то в вас хоть что-нибудь осталось?» – подумала Милена.

– Не припомню, имел ли я удовольствие быть с вами знакомым? – обратился к ней юноша, церемонно протягивая Милене руку. У Вампиров этот жест сходил за приветствие. Юноша пожелал узнать, кого Милена изображает.

– Я-то? – переспросила Милена с глухой неприязнью. Протянутую руку она демонстративно не заметила. – Да так. По жизни была швеей-мотористкой, в Шеффилде девятнадцатого века. Померла в двенадцать лет. И упыриха из меня так себе. Клыков нет, одна экзема с рахитом.

Вампиры, поскучнев, отчалили.

– Эк ты их! Как ветром сдуло, – одобрила Сцилла.

– Сдуло так сдуло, – вздохнула Милена. Ну почему мне все не по нутру?

– Сцилла, со мной что-нибудь не так? – спросила она вслух.

– Да ну тебя! – буркнула та. – Просто ханжой не надо быть. И упертая ты какая-то, – добавила она, помолчав. И, как бы сглаживая остроту замечания, пропела: – Ла-ла-ла-а. – Это было совершенно ни к селу ни к городу, будто любое чувство можно переложить на песенный лад.

– Упертая, говоришь? – переспросила Милена; стрел самобичевания в ее колчане прибавилось.

– Ты все еще эту вилку моешь, – заметила Сцилла. – Мои-то все уже переплавила. Помнишь, когда ко мне приходила?

– И ханжа?

– Жуткая. – Сцилла кивнула, соглашаясь сама с собой.

У Милены мелькнула секундная мысль, что она, пожалуй, влюблена в Сциллу.

«О, женщина, если б ты знала, что у меня на уме!»

Милена снова вздохнула:

– Ну вот, час от часу не легче. – Мало того что у нее Неправильная Морфология, так при этом еще и ханжа! Взглядом она окинула своего кальмара; нет, уж лучше поголодать. – Извини. – С шумом отодвинув стул, она встала и двинулась к выходу.

– Милена! – окликнула ее Сцилла. – Ты же сама спросила! Разве не так? Вечно она сначала говорит, а потом лишь думает. Артистка. Жизнь – сплошная сцена.

Остановившись только на пешеходном мосту Хангерфорд, Милена с тоской посмотрела на реку. Вода под лунным светом вскипала мелкими бурунами, она была мутной, с запахом отходов. К опорам моста то и дело приставали клочья мусора и липкая пена. Улететь бы отсюда куда-нибудь, прочь от этого мира!

Возле моста Ватерлоо с места своей швартовки мягко взлетел в воздух большой черный шар. Почти бесшумно, шепчуще, словно ветер над болотистой пустошью. Круглясь туго надутыми щеками, он неспешно двигался вперед и вверх, с плавной величавостью бесшумного облака. Куда? В Китай? В Бордо? Эх, отправиться бы сейчас с ним! Уподобиться этой не отягощенной мыслями громадине, несущейся по воле ветра.

Ведь она еще молода. А считает себя пожилой. На Южной набережной в окнах кафе «Зоосад» ярко мерцали свечи; виднелись силуэты Вампиров, слышался приглушенный смех. Падкая на утехи молодежь, не чувствующая неумолимого бега времени. Тишина им ненавистна: она зияет в них, ее еще предстоит заполнить опытом.

Кого-то из них неудержимо тянет сотрясать воздух шумом, оголтело скакать, словно их изнутри дергают за ниточки, как марионеток. Другие – подобно Милене – словно расчищают внутри себя место и упорно ждут: какого-нибудь решающего слова, дела – того, что непременно должно наступить. Тишина внутри им ненавистна; им невдомек, что из нее прорастут все слова и деяния, которые надлежит совершить им, и только им.

«Что-то, что-то должно произойти, и уже скоро, – думала Милена. – Мне нужно приступить к чему-то новому. Я устала от всех этих пьес, от Детских садов. Устала быть собой. Устала сидеть ночи напролет на краешке кровати, одна-одинешенька. Мне нужен кто-то. Нужна женщина – но откуда ж ей взяться? Ведь всех излечили. Вирусами. Неправильная Морфология… “Я люблю тебя” – это что, тоже Морфология?»

Милена страдала. Она подумала, что таких, как она, во всем мире никого не осталось.

НА СЛЕДУЮЩИЙ ДЕНЬ она отправилась на Кладбище, прижимая к себе ненавистные башмаки. С вокзала Ватерлоо уходили на континент составы. Деревянные вагоны на каучуковых колесах, уже не знающих рельсов, скрипели, и постанывали, и пыхтели клубами пара, сотрясая старые мосты из допотопного кирпича.

Под такими кирпичными мостами проходили туннели. Один из тех туннелей назывался Лик-стрит [4], который в прямом смысле протекал. Падая с крыши, гулко стучали капли воды. Пахло поездами – маслянистым запахом паровозной гари, от которого свербит в носу. Стены покрывала сероватая треснутая плитка; тут и там виднелись здоровенные зеленые двери.

Двери были заперты – Милена по дороге пыталась дергать ручки, но ни одна не поддавалась. Странно: зачем тогда дверь, если она не открывается?

Наконец она поравнялась с громадными воротами, створки которых были слегка приоткрыты. Снаружи железо лохматилось слоями облезающей краски, сквозь которую проступала надпись «Белая лошадь», сделанная старинным шрифтом. Из-за ворот доносилась музыка – как будто играл настоящий оркестр.

Оркестр играл в темноте. Милена во все глаза уставилась в щель между створок. Что это за оркестр, играющий во тьме кромешной?

Открыв ворота пошире, она робко шагнула внутрь. Взгляд выхватил из темени беспорядочные ряды одежды; всевозможный реквизит, развешанный на длинных перекладинах, – некоторые из них были на колесиках. Все это мелькнуло в луче тускловатого света, сочащемся из открытого прохода. Неожиданно луч начал сужаться. Не успела Милена опомниться, как створка ворот за спиной гулко захлопнулась.

И больше не поддавалась. Милена не могла поверить. Она ничего не знала о замках; у ее поколения в них не было надобности. Никто ничего не крал. Однако старинные ворота безнадежно замкнулись. Она их и толкала, и стучала, и кричала: «Эй, кто-нибудь!» – но все бесполезно.

«Что ж, ладно!» – подумала она мстительно. Вот умру здесь от голода, тогда отыщете меня здесь лет через пятьдесят, со скрюченными пальцами. Что еще за дверь такая дикая? Почему, черт возьми, ни зги не видно? И как теперь отсюда выбраться? В глазах защипало от навернувшихся слез. Рывком повернувшись, Милена лягнула дверь, от чего та тяжко задрожала. А музыка все не смолкала, и Милена прислушалась. Вирусы знали это произведение нота в ноту.

Какая-то женщина серебристо журчащим сопрано выводила «Das Lied von der Erde» – «Песнь о земле», знаменитый опус Малера о смерти. Вот-вот, мне оно сейчас в самый раз. Неужели горемыке маэстро больше писать было не о чем?

Вместе с тем какая-то Бестия (а может, и не Бестия) все пела и пела из темноты. Что ж, Бестия она или нет, но дорогу наружу она должна знать.

Музыка изливалась из противоположного по диагонали угла склада. Надо было просто туда добраться.

Хотя для этого предстояло пробраться через эти ряды старых костюмов. Прямых проходов между ними не было. Какие-то балахоны, чиновничьи мундиры, монашеские рясы – все это тряпье сиротливо болталось, пришпиленное к вешалкам булавками. Внезапно Милену что-то остро кольнуло.

«Оп! Великолепно, с-супер», – прошипела она, посасывая уколотый палец. Всё, теперь точно в кровь микробы попадут.

Затем она уронила башмаки. Раздался всплеск. «Боже мой, куда это они угодили?» Ладонь окунулась в лужу затхлой воды. Башмаки нашлись, и они, разумеется, успели намокнуть, так что Милене теперь приходилось держать их на весу, отставив руку. Выпрямляясь, она головой ударилась о перекладину, сердито ее пихнула, запуталась ногами в ворохе лежалого тряпья, снова уронила башмаки, стала на ощупь их искать и, кое-как наконец поднявшись на ноги, зарычала и перевела дыхание.

Больше всего Милена боялась уронить достоинство. Она заставила себя успокоиться и, хотя руки слегка дрожали, начала пробираться между рядами одежды, ведя для ориентира ладонями по легонько дребезжащим на своих колесиках перекладинам. Идти вроде как стало легче.

Так она и шла в темноте, пока не заблудилась окончательно. Пальцы ощущали грубоватую мешковину, разлезшиеся швы с паутиной торчащими нитками. Иногда под руку попадались колючие бугорки блесток. Будто целый театр, рухнув, лежал вокруг, оставив после себя лишь пыльные останки.

«А что, если никакого оркестра нет?» – тревожно подумала Милена. Да ну; кто ж в таком случае играет – призраки, что ли?

Мысли напрашивались самые разные. Во-первых, музыка звучала чересчур громко. Так громко она звучать не должна. Даже если стоишь посреди оркестра, около литавр, и то музыка звучит не так. Да еще это пронзительное, неестественное дребезжание, пронзающее уши словно иголкой.

Ее отвлекло то, что она чуть задела головой кирпичную кладку: это была какая-то арка. В темноте Милена пригнулась и… увидела свет. Свет! Пусть тусклый, пусть серый, как в лесной чащобе, но все же это был свет.

А музыка! Она теперь звенела еще громче, упругим эхом отскакивая от шероховатой кирпичной стены где-то неподалеку. Причем оркестра не было. Он бы здесь просто не уместился.

Тем не менее оркестр буквально гремел. Сверлами буравили мозг флейты, стены дрожали, как барабанная мембрана. Милена одной рукой закрыла ухо, а другой загородила себя одежной стойкой. Нырнула на корточки и с поспешностью, напоминающей панику, распростерла висящую там бархатную пелерину на манер занавеса.

Отсюда во внешний мир вело окно. Окно? на мосту? Милена такое впервые видела. Свет освещал горы – чуть ли не залежи – бумаги, уложенной стопками, иные из которых сами собой косо завалились на пол. Бумага была жутким дефицитом, так что у Милены от созерцания такого богатства буквально перед глазами поплыло.

И на фоне всего этого, небрежно развалясь, сидел Белый Медведь.

«Прошу прощения! Так их называть некорректно», – вспомнила Милена. Не медведи, а Гэ-Эмы – генетически модифицированные люди.

Гэ-Эмы когда-то были людьми. Прошу прощения: почему были? Они и есть люди. Просто тогда, еще до Революции, они перепрограммировали себе гены для работы в Антарктике. Это болезнь, их надо жалеть. Конкретно этот Гэ-Эм был здоровенным, мохнатым, причем мех был разных оттенков. Он сидел, приоткрыв пасть и уставясь перед собой с отсутствующим видом. Глаза-маслины не мигали, но поблескивали какой-то своей, им одним ведомой жизнью.

Музыка извергалась из ниоткуда.

Чудовищный по громкости голос пел по-немецки, свербя трелями, как паровозный свисток:

Ewig blauen licht die Fe-e-ernen.

«И вечной синевой сияет да-а-аль».

Вирусы знали все слова, все ноты. Эффект от этого был такой, что музыка утомляла, как в третий раз рассказанный анекдот. Хотя ее неведомый источник решительно не давал покоя. Вместо этого Милена принялась разглядывать нарядные календари с репродукциями картин, развешанные по стенам. Были еще книги, горкой наваленные на столе обложками книзу. Вон и еще что-то, съедобное на вид, – вафли, что ли? Книги, бумага… Милена в жизни своей не встречала ни такой роскоши, ни такого бездумного транжирства.

О богатстве Медведей – Гэ-Эмов – Милена была наслышана. Гэ-Эмы жили вне Консенсуса. Они избрали себе удел добровольных изгнанников, зарабатывая на жизнь добычей антарктического никеля. Эта особь была массивной, дородной. «Ну и горилла», – подумала Милена. Надо бы держаться от него подальше.

Музыка сменилась звонкой тишиной.

«Ewig… Ewig…» – «Ве-ечной… Ве-ечной…» – отозвалось эхо голоса-исполина. «Сам ты “вечный”», – мысленно огрызнулась Милена. Вид у Гэ-Эма был слегка заторможенный, будто по голове его била не музыка, а дубина. Песня наконец стихла, и, казалось, сами стены вздохнули с облегчением. Гэ-Эм зашевелился. Не поворачиваясь, он что-то нашаривал позади себя, при этом с края стола обрушился каскад бумажных листов. Вот он вынул какую-то металлическую коробку с кнопками и стал с ней возиться. Электронный прибор…

В мире, где жила Милена, электричество было далеко не в избытке. Эволюция вирусов, общая перенаселенность и дефицит, нехватка металла – бытовая электроника в этих условиях, можно сказать, отошла в прошлое.

– Это у тебя откуда? – на секунду забыв обо всем, выдохнула Милена и сделала шаг вперед, выдавая свое присутствие.

В мозгу у Милены имелся основанный на вирусах калькулятор. Она машинально сложила стоимость металла и работы, из расчета количества рабочих часов. Получалось, перед ней самый дорогой прибор из всех, что она до сих пор видела.

Гэ-Эм посмотрел на нее так, как будто она стояла на другом краю огромной пропасти. Пасть у него открылась, и он наконец произнес:

– Это… из Китая, наверно.

Голос был высоким, с приятной сипотцой. Гэ-Эм оказался Гэ-Эмкой. То есть женщиной.

МИЛЕНЕ ДОВОДИЛОСЬ СЛЫШАТЬ рассказы о женщинах с полюса. Говорили, что они рожают прямо на льдинах, встают и идут себе опять на работу, ворочать глыбы. Так что предрассудки в голове Милены навострили уши. Существо же заговорило исключительно вежливо, с изысканной куртуазностью:

– У вас при себе, паче чаяния, не найдется ли случайно спиртных напитков?

Милена окончательно утратила нить разговора. Она забыла, о чем спрашивала, и пыталась понять смысл реплики насчет Китая. Сбитая с толку, она встряхнула головой:

– Нет. Я предпочитаю не травиться.

– Тю-ю, – протянула Гэ-Эмка.

Коротко усмехнувшись, она повела плечами. Поднялась. Ростом она превосходила Милену чуть ли не вдвое, и в замкнутом пространстве ей приходилось перемещаться, семеня лапами. С медлительной задумчивостью она начала обшаривать стол. На пол снова попадала бумага, а заодно и каучуковый поднос с вафлями.

Милена обиженно подумала, что ее игнорируют.

– Прошу прощения, – сказала она резко – в смысле: «Уж вы извините, что беспокою». – Я вообще-то пришла заменить эту вот обувь.

Хотя стоп: ведь Гэ-Эмы не входят в Консенсус. К тому же эта особа не местная работница, так что никакие башмаки менять не обязана.

Гэ-Эмка, пошатнувшись, обернулась к ней.

– А ты темная штучка, – произнесла она.

Милена ошарашенно замолчала.

«Кажется, я знаю, кто это».

Она слышала о Медведе, Влюбленном в Оперу. Гэ-эмы всегда отличались достатком. У этой, в частности, вполне хватало средств на то, чтобы покупать билет чуть ли не на каждую премьеру. Причем она всегда сидела на одном и том же месте и уходила, ни с кем не вступая в разговор. Сама Милена в опере не была ни разу. Честно признаться, отношение к музыке у нее было достаточно ровное. Потому с Влюбленным Медведем ей пересекаться не доводилось. Это было все равно что повстречать живую легенду. Милена наблюдала, как Гэ-Эмка обстоятельно проходится по ящикам стола, вытряхивая их содержимое на пол. Вот она что-то нашла.

– Ах ты сучара, – пробурчала Гэ-Эмка.

Милена не была привычна к таким словам. Может, она и не имеет права судить, но всему есть предел.

– Это вы мне? – спросила она требовательно.

– Что ты! – даже оторопела Гэ-Эмка. – Это я бутылке из-под виски. Вот, пустая совсем.

Гэ-эмка продемонстрировала бутылку Милене, прежде чем отшвырнуть в угол. Послышался удар стекла о стекло. Где-то в темноте громоздилась, по-видимому, внушительная груда битой стеклотары.

– Ты не в курсе? – спросила Гэ-Эмка. – Здесь был когда-то склад при спиртзаводе. Я здесь столько интересного в свое время нарыла!

Сейчас она возилась с очередным ящиком, который, судя по всему, заклинило. Неожиданно он поддался, отчего содержимое его россыпью разлетелось по полу, как семена: ручки, бижутерия, опять почему-то вафли, скомканные носовые платки, катушки ниток, а также целая горсть ржавых иголок и изящный серебряный наперсток.

В углу ящика угнездилась бутылка. Гэ-Эмка оценивающе ее подняла: полная. Она удовлетворенно крякнула, обнажив серо-зеленые пеньки щербатых зубов.

– Бог, – изрекла она, – определенно был самогонщиком!

«И где ее такую откопали?» – только и подумала Милена.

Медведиха была покрыта перхотью, снежинками искрящейся на ее меху, и по-собачьи шумно дышала. Торчащий из пасти длинный розовый язык подрагивал, пытаясь поймать хоть какую-то прохладу. Она как следует приложилась к булькнувшему горлышку.

– Гы-ы-ы! – прорычала она удовлетворенно, утирая губы лапой.

Милена вдруг развеселилась. Она представила себе, как эта троглодитка обитает здесь, в своем гнездилище из бумаги и музыки.

– Ты здесь что, живешь? – поинтересовалась она.

– Да уж лучше б так, – ответила Гэ-Эмка. Ворсинки меха немилосердно лезли ей в глаза, отчего она то и дело моргала. – На самом деле я здесь прячусь. – Она приобняла бутылку. – Ну, коли уж ты совсем ничем не травишься, то, может, тебя хотя бы это заинтересует. На-ка вот, взгляни.

Она протянула со стола увесистый широкий кирпич бумажного фолианта; Милене потребовались обе руки, чтобы его удержать. Бумага была приятной на ощупь, плотная, кремового цвета, с охристой каемкой по краям. На обложке готическим шрифтом было пропечатано название: «Das Lied von der Erde» – «Песнь о земле».

Печатную партитуру Милена видела впервые. Это была никчемная трата бумаги, ведь целлюлоза необходима для вскармливания дрожжей и грибков, которые являлись собственностью Партии. Она немного полистала и осталась разочарованной. Ноты как ноты, в полном соответствии.

– Я вижу, – заметила Медведица, – чтение партитур не составляет для тебя труда.

– Нисколечко, – ответила Милена совершенно искренне. Кто ж не умеет читать ноты?

Медведица с печальной задумчивостью улыбнулась.

– Да уж конечно, – произнесла она полушепотом. Подавшись вперед – при этом Милена невольно беспокоилась о том, насколько далеко у нее получается дотягиваться, – она бережно извлекла партитуру у Милены из рук. – Но ведь ты не училась читать музыку. А если не училась, значит, это умение не вполне твое.

Медведица прихлебнула виски и побулькала им в зубах, как обыкновенным эликсиром для полоскания. Опустила бутылку и словно забыла о присутствии Милены. Потом с ужасающей небрежностью перекинула все страницы фолианта разом, отчего старинный переплет мог попросту лопнуть. Виски она сплюнула на пол. И начала вдруг петь: «Ewig blauen licht die Fe-e-enen» – «И вечной синевой сияет да-а-аль».

«Она забыла, что я здесь», – догадалась Милена.

«Ewig… ewig…»

«Ве-ечной… ве-ечной…»

У нее это выходило лучше, чем у электронного прибора. Голос был теплым и сильным. Восхитительное меццо-сопрано – прозрачное, и вместе с тем упругое, с потрясающим диапазоном. Милена даже моргнула. Голос у Гэ-Эмки был действительно великолепный.

Фразы перемежались долгими паузами – похоже, в голове у Гэ-Эмки играл невидимый оркестр. Каждая фраза пропевалась несколько тише, чем предыдущая; при этом голос пульсировал, но не переходил в хрип. Это было настоящее мастерство… «Ве-ечной…» И кстати, не так навязчиво громко, как на записи. Прежде чем обернуться, Гэ-Эмка несколько секунд сидела в тишине.

– Ох, прошу прощения, – вдруг спохватилась она. – Вон там куча всевозможной обуви. – И она ткнула пальцем куда-то себе через плечо. Милена растерянно уставилась в непроглядную темень.

– Тьфу ты! – опомнилась Медведица. – Постоянно забываю, что вы, люди, не видите в темноте. Тебе подобрать пару ботинок? – Голос у нее был раскатистым, гибким.

– Было бы очень любезно с твоей стороны, – отозвалась Милена. – Размер примерно тридцать шестой. Какие-нибудь, чтоб не очень шлепали.

Гэ-Эмка взяла башмаки и зашаркала куда-то в проход между рядами реквизита. Лапы у нее были босыми. Ворсинки меха чертили по пыли и пятнам виски, отчего сзади оставались хвостатые следы-кометы.

Непонятно, что и думать. Гэ-Эмка каким-то образом оказалась на высоте положения, что слегка удручало. «Ну и поделом тебе!» – упрекнула себя Милена, однако легче от этого не стало.

Какое-то время Гэ-Эмка отсутствовала.

– Кто это все стояки порастолкал? – донесся наконец из темени ее приглушенный расстоянием голос.

Милена оглядывала причудливый хаос на столе и на полу. Книги, снова книги, какие-то бумаги с пыльными отпечатками лап, старинные монеты… Ее вдруг охватила невольная зависть, сродни тягучей ностальгии. «Вот она, сама история. Видели бы это сейчас Вампиры». Подняв со стола увесистый черный томик, она открыла его хрустящие страницы. И поняла: экземпляр рукописный. Эти загогулины букв и размашистые чернильные завитки – все это написано рукой.

«Проникающее Вагнерово Кольцо», – значилось на обложке. Сами буквы были несколько раз энергично обведены.

– Название так себе, – отметила Милена вслух, не без ехидства.

Это была трактовка «Кольца Нибелунгов», цикла вагнеровских опер. Здесь же, в неказистой любительской манере, были изображены и все персонажи. Возле каждого – соответствующая музыкальная характеристика, только не по имени, а в виде короткой фразы-подписи из нот. На последней странице значилась одна-единственная надпись: «Заключение. Цикл “Кольцо” – единая симфония». Надпись была сделана чем-то золотистым.

«Это не так», – мысленно возразила Милена: вирусы говорили ей об обратном. А еще они сообщали о количестве человеко-часов, которые кому-то пришлось затратить на эту работу.

«Чтоб тебе!» – послышалось неподалеку, и где-то в темноте грохнулась стойка с какими-то вещами. Милена поспешно бросила книгу. С ботинками в лапах появилась Гэ-Эмка.

– Название типично в моем стиле, – с ходу заметила она.

«Она видела, что я читаю ее книгу!» – вспыхнула Милена, цепенея от стыда.

– Я утешаюсь от мысли, – продолжала Гэ-Эмка как ни в чем не бывало, – что на свете есть еще книга фортепьянных упражнений под названием «Пальцовка для изучающих». Именно так и называется! Вот твои башмачки. Примерь, впору ли.

Милена, чувствуя себя до крайности нелепо, натянула ботинок и, неловко скакнув на одной ноге, чуть не упала. Щеки просто пылали.

– Ну что, подходят?

– Да, да, наверно! – выпалила она поспешно, не успев еще толком разобраться, и снова стянула ботинок.

Гэ-Эмка громко рыгнула.

– Пардон, – извинилась она, деликатно прикрыв себе пасть лапой.

– Ты очень хорошо поёшь, – сказала Милена и сама удивилась. Вирусы подсказывали: это существо с полюса действительно поет ничуть не хуже любого артиста в Зверинце.

– Да ладно тебе, – Гэ-Эмка пожала плечами, – я и сама знаю. – Она моргнула. – Возьми, наверное, с собой.

Она протянула Милене желтоватый фолиант с партитурой Малера.

– На, бери еще и эти. – И нахлобучила сверху еще Шостаковича и Прокофьева. – Только никому не говори, что это русские.

Русских почему-то недолюбливали.

– Ой, я не могу их взять, – попятилась Милена. Как же можно!

Гэ-Эмка жалостливо смотрела на нее.

– Нет, правда не могу. Я просто не могу их взять.

Милена не стала разбираться, так ли это на самом деле.

– Я, наверное, должна чувствовать, что они – общественное достояние и принадлежат всем.

Милена действительно понимала, что эти партитуры – вещь слишком ценная, чтобы ими вот так разбрасываться направо-налево. Поэтому она протянула их обратно, этой пахнущей выпивкой и ковровым дезодорантом медведихе.

– Эх, – только и сказала та и, меланхолично моргнув, застыла с отрешенным взором. Фолианты она приняла и, подержав недолго на весу, уронила на стол.

– Как тебя зовут? – поинтересовалась Милена.

– Меня? – Медведица, втянув носом воздух, задумчиво улыбнулась. – Сейчас, дай вспомнить. Ролфа, – сказала она осклабившись. – У-ля-ля!

– А меня Милена. Милена Шибуш.

– Милена, – повторила Гэ-Эмка, слегка наклонив голову. – Тебя проводить до выхода?

– Так дверь-то заперта! – вспомнила Милена.

– Ерунда. У меня есть ключ, – успокоила Ролфа. – Давай-ка держись за руку, а то заблудишься.

Лапа у Ролфы была размером с кошку, свернувшуюся на ковре, и такой же теплой. Руку Милене она обхватила чуть не до предплечья. Это было смешно и странно. Сердце у Милены всю дорогу било как в колокол, и, когда они прощались, она лишь пролепетала что-то невнятное. Все слова смешались. Медведица лишь улыбнулась и закрыла ворота, а у Милены почему-то осталось ощущение опасности, с которой едва удалось разминуться.

Идя обратно вдоль кирпичной стены, Милена наконец разглядела окошки – под самым верхом. Они и в самом деле там были, просто она их никогда не замечала. Окна в пролете моста.

Глава вторая
Песня-скулеж (Выход из Раковины)

ЛЮДИ ЖИЛИ компактными группами, которые назывались Братствами. Братства объединяли людей, занимавшихся одним и тем же видом деятельности, но местные службы у каждого из них были свои: прачечная и рынок, сантехники и дворники. Лондон был ненормально огромным, но Братства помогали людям ощущать себя людьми.

Милена жила в Братстве Актеров. В его общежитии когда-то располагалась штаб-квартира нефтяной компании, поэтому все по старой памяти называли его Раковиной[5]. Здание подковой огибало внутренний двор, подобно двум крепким, надежным рукам из мрамора и бетона.

При Раковине числилась своя курьерская служба. Каждое утро, в обед и в шесть вечера к Милене стучался Почтальон Джекоб – узнать, нет ли у нее каких-либо сообщений.

Джекоб был миниатюрным, субтильным, до лоска обходительным чернокожим. Милена же считала себя неблагодарной свиньей, потому что он наводил на нее смертельную скуку.

– Доброе утро, Милена! – обращался он к ней с неизменно восторженной улыбкой и мертвым взглядом.

– Доброе утро, Джекоб, – отзывалась она.

– Как у вас нынче дела?

– Очень хорошо, Джекоб, спасибо.

– Погода вроде как налаживается!

– Да, Джекоб, пожалуй.

– У вас есть ко мне какие-нибудь сообщения, Милена?

– Спасибо, Джекоб, нет.

– Ну тогда удачного дня, Милена!

– И тебе, Джекоб.

У него был мозг, открытый в буквальном смысле. Джекоб запоминал все, не упуская ни одной мелочи. Он шел от двери к двери, напоминая, что кто-то забыл свою бритву и просит, чтобы ее вернули, или что автобус отходит в три. Он был ходячим способом экономить бумагу. Казалось, он говорит лишь заготовленными штампами, и только ими.

– Добрый вечер, Милена!

– Добрый, Джекоб.

Опять эта восторженная улыбка от уха до уха, словно ему видятся райские кущи.

– Хорошо ли прошел день?

– Хорошо, Джекоб. А у тебя?

– О! Очень хорошо, Милена! Есть ли какие-то для меня сообщения?

Когда мозг у него переполнялся, начиналась перезагрузка, со стороны напоминающая эпилептический припадок, после чего все опять приходило в норму. Перезагрузки у Джекоба случались регулярно, чтобы стирать невостребованную информацию.

На следующий день, после похода на Кладбище, Джекоб доставил Милене сообщение. В этом было что-то необычное. Никаких сообщений Милена, как правило, не получала.

– У меня для вас информация, Милена! От мисс Пэтель.

– От кого? Что еще за мисс Пэтель, Джекоб?

– Это такая леди, в шубе из меха.

Оп! Слова «леди» и вообще «мисс кто-то там» у Милены никак не ассоциировались с Ролфой.

– Она спрашивает, не отобедаете ли вы с ней сегодня днем. В час, у входа в «Националь». Мне ей передать, что вы согласны?

Милене ничего не шло в голову. Та первая встреча оставила ее растерянной, если не сказать раздраженной. Какой еще обед, почему? Сначала она хотела сказать, что занята.

Но опускаться до вранья было ниже ее достоинства.

– Передай мисс Пэтель, что час дня меня вполне устраивает.

Ну вот, теперь еще думай, что надеть. На дворе – летний зной. Чтобы защитить кожу, надо как-то оберегаться от солнца. У Милены было две пары брюк, черные и белые. Выбор остановился на белых, а также на блузке с длинными рукавами и глухим воротником. Прихватила также перчатки и миниатюрный зонтик.

Ролфа при виде Милены сузила глаза.

– Ты что, действительно с этим собираешься идти? – кивком указала она на зонтик.

Своим зонтиком Милена втайне гордилась: из тонкой парусины, в яркую широкую полоску, без всяких там рюшечек-оборочек.

– А как же! Это атрибут моей профессии.

– Охренеть, – пробурчала Ролфа. – Ладно, раз уж так. Вперед! – Она повернулась и грузно двинулась в сторону моста Ватерлоо. Из одежды на ней не было ничего, кроме синих спортивных трусов и полустоптанных кроссовок – причем у одной еще и подошва отстает. И шлепает.

Милена остановилась в решительной позе.

– А куда мы идем?

– Куда? – обернулась на ходу Гэ-Эмка. – Во Дворец увеселений. Дружков своих хочу попроведать. Катим!

– А… а это где? – замешкалась Милена, заподозрив что-то неладное.

– За рекой. Есть там одно местечко. Ты пиво пьешь?

– Нет, – честно призналась Милена.

– Стыд какой! Ну ладно, может, тебе там чаю нальют. – И Ролфа пошла дальше, не рассуждая. «Может, остаться, да и дело с концом? – подумала Милена. – Ну уж дудки: еще подумает, что я чего-то испугалась». И Милена решительно двинулась следом.

Вы никогда не пробовали ходить нога в ногу с бронтозавром? Плечи у Ролфы были опущены, лапы свисали вдоль туловища, и шаркающая походка казалась на вид медлительной и мелкой, – но расстояние она каким-то образом умудрялась покрывать с невиданным темпом. Укрываясь зонтиком от зноя, Милена ловила себя на мысли, что ей и сказать-то нечего. «Ну да ладно, – тешила она себя мыслью, – в следующий раз пусть попробует только меня позвать: сразу дам от ворот поворот!»

Они пробирались через сутолоку Флит-стрит. Здесь было Братство Лодочников, со своим собственным рынком.

Малолетки с серьезными, требовательными лицами протягивали им навстречу початки вареной кукурузы или чашки с жареными каштанами. «Мисс, мисс! Возьмите самую малость – будет вам удача, мисс!» Их старшие братья и сестры сноровисто выхватывали из бамбуковых жаровен цыплят, чтобы не успели подгореть, и совали их покупателям. Буквально под прилавками обитали целые семьи: матери вяжут или нянчатся с детьми; мелкие мальчуганы на углу вращают ремни швейных машин, чинят пижамы или белье.

Их сестры-малютки то и дело теребили Милену за рукав. Вид Милены и Ролфы, видимо, их забавлял. Эту неловко семенящую кисейную барышню с зонтиком и в перчатках безусловно выдавала ее боязливая нервозность, и такая же неловкая попытка эту нервозность скрыть. Впору со стыда сгореть. Слышно было, как хихикает ребятня. Детство, проведенное в Детском саду, прочно привило Милене рефлекс: смех означает желание чужих тебя обидеть. При звуках такого смеха у нее инстинктивно сжимались кулаки.

Милена стушевалась окончательно. Зонтик у нее случайно зацепился за навес, обдав чей-то прилавок пылью. Здесь торговали старыми, непонятного назначения запчастями и пыльной стеклянной посудой – самой что ни на есть пылью времен.

Торговка за прилавком от души рассмеялась, держась за бока: товар-то такой старый, что уж и пыль ему не страшна! Милена не поняла, что в этом смешного, и, по инерции дернув зонтик за ручку, споткнулась об него. Послышался новый взрыв хохота.

Смех звучал им вслед, когда они повернули в сторону собора Святого Павла, вздымающегося над домами своим куполом-яйцом. Затем они взяли курс на север, прошли через Барбикан и добрались-таки до того Дворца увеселений.

ИМ ОКАЗАЛСЯ ПАБ возле Братства Голден-лейн. Милена насторожилась: в этом квартале обитали Ассенизаторы.

Паб назывался «Летящий орел». На вывеске красовался падающий вниз лицом пьянчуга. У крыльца пришлось перешагнуть через забулдыгу, похрапывающего на выщербленном тротуаре. Даже в забытьи он бдительно выщипывал блошек, барражирующих по его волосатой груди. Солнце превратило его лицо в сплошной синяк.

Внутри царил полумрак; на голом полу тесно стояли столы. Грязный, в потеках пива и плевков цемент был скользким, будто его натерли воском. В помещении полно было полураздетых, синюшного вида мужчин, лоснящихся от пота. Воняло немытыми подмышками.

«Вот тебе готовый дантовский “Ад”», – заметила про себя Милена.

– Очень даже славно, когда усядешься, – сказала Ролфа. – Ну вот, наконец-то. Ба-а-а! Люси! – вдруг рявкнула она, семафоря лапищами, чтобы привлечь чье-то внимание.

В углу кто-то, квакнув, поперхнулся; кто-то подскочил, и его взялись унимать. Людей было трудно разглядеть. Они сидели за столами возле окон, и падающий свет очерчивал только силуэты. Но и в силуэтах было что-то жутковатое – настолько, что Милена поспешно отвернулась, избегая на них смотреть.

– Пойду займусь официантами, – объявила Ролфа. – А ты пока осваивайся.

«Как! Меня бросают?» – в ужасе подумала Милена. Но Ролфа легонько ее подтолкнула: «Давай, давай».

В отчаянии Милена стала протискиваться мимо канализационных дел мастеров к спасительному столику. «Инфекция, инфекция, инфекция!» – гремело в мозгу. Зажав себе рот рукой в перчатке, а нос задрав к потолку, Милена старалась не дышать. Чувствовалось, как елозят вокруг влажные от испарины руки и ноги (нарочно, что ли?). Вот какой-то мужичина у стойки, выплюнув изо рта непрожеванный сыр, вдруг истошно завопил и выплеснул себе на голову пиво из кувшина. Брызги, едва не задев Милену, звучно закапали на пол, как жидкие аплодисменты. Наконец она добралась до столика и села, вцепившись в табурет.

– Здравствуйте, милочка! – послышался над ухом учтивый голос.

Милена обернулась и увидела неимоверную образину: буйная огненно-рыжая грива, губы в ошметках алой помады, зубов во рту – раз-два и обчелся, лицо обрюзгшее, как перезрелый плод. И все лицо в морщинах и мешках.

– Меня звать Люси. Хотя друзья зовут меня Флюся. Ха-ха-ха! – Карга зашлась хриплым хохотом.

Рядом с ней стоял сгорбленный хрыч с горбатым носом и пигментными пятнами на жилистых руках. Водянисто-серые глаза виднелись из складок изборожденного морщинами лица.

У Милены екнуло сердце. Вид у этих двоих был поистине ископаемый. Настоящие, взаправдашние старики! Вот как, оказывается, выглядит старость…

– Мя-а-у! – прогнусавил старик.

– Не обращай внимания, это наш Старичок-Музычок, – представила своего спутника Люси. – Он немного не в себе после войны. Так ведь, дорогуша?

Войны? Какой еще войны?

На Люси был бежевый жакет с рукавами фестончиком, порядком поношенный и с засаленными манжетами. Под ногтями – траурная каемка. По соседству, взявшись за руки, посиживала примерно такая же парочка в одинаково серых пиджаках пузырем; оба совершенно лысые, лица как немного сдувшиеся шары. Вот один, подавшись вперед, негромко и доверительно обратился к Милене. Разобрать нельзя было ни единого слова.

– П’ихла, так хиди тихо, хо’охо? – сказал он, кивнув.

– Хо’охо! – отозвалась Милена. – Все очень даже понятно.

Он говорил так, как люди изъяснялись сотню лет назад.

И тут до нее дошло: это же Кадавры.

РАК ЛЕЧИЛИ возбудители многих болезней. Один из них запечатывал протоонкогены в Леденец. Другие вырабатывали белки, стимулирующие раковые клетки достигать зрелости и блокирующие их деление.

Но некоторые разновидности рака были новыми, вирусными и скоротечными. Лекарства не предотвращали образование новых копий ракового вируса инфицированными клетками, и вирус распространялся по кровеносной системе. В организме некоторых людей, уже больных раком, появлялся странный баланс. Вирусный рак методично завоевывал организм клетка за клеткой. Раковые клетки дифференцировались. Они переставали делиться как попало.

В итоге формировалась упорядоченная опухоль в форме здорового человека, с его памятью, его чувствами. До тех пор пока она ела и избегала несчастных случаев, она жила. Она была бессмертна.

Просто Кадавр какой-то. Живой труп.

Между тем Кадавры поглядывали на Милену с благодушным любопытством, словно ожидая ее реакции.

– И… и… вы издалека? – спросила она наконец огнегривую Люси.

– Из своего времени, милочка, из своего времени, – хмыкнув, ответила та и по-свойски подмигнула.

– А живете вы где?

Милена с опаской подумала, нет ли у карги блох, и если, чего доброго, есть, то далеко ли они прыгают.

– Живу-то? Да в прачечной, – запросто сообщила Люси. – В сушильном отделении. Там, знаешь ли… – Ее корявый, графитового оттенка палец черкнул в воздухе дугу. – Я туда на ночь шмыг, и готово! Тепло, уютно, просто прелесть.

Она обитала в прачечной здешнего Братства. «Представляю, что у них там творится с выстиранными простынями», – подумала Милена, и лицо у нее невольно вытянулось.

– Неужели никто не обеспечит вас жильем?

– Жильем? Обеспечит, еще как обеспечит. Только знать бы, кто нынче этот самый «никто». Да вот не берусь гадать.

«Она сумасшедшая, – решила Милена. – Двинулась на старости лет. Такую лечить уже бесполезно».

Люси было скучно, но присутствие Милены ее подзадоривало.

– Ох уж эта мне Ролфа! Ее только за смертью посылать, вся глотка уже пересохла. На-ка вот, хлебни моего. – Она пододвинула к Милене свою кружку с пивом.

– Ой, не надо! – Милена пришла в ужас. Кружку по всей кромке украшали следы губной помады.

– Да отпей, милочка, отпей! Думаешь, мне жалко? – Люси ласково похлопала Милену по сжатому кулачку. «Меня сейчас стошнит, – мелькнуло в голове у Милены. – Интересно, успею до двери или нет…»

Но уже в следующую секунду над столом нависла Ролфа, с бравым стуком водрузив плеснувшие пивом кружки на столешницу, перед самым лицом у Милены. Люси со счастливым смехом протянула к своей подруге руки.

– Я же просила чаю, – пролепетала Милена.

– Мнюмм, мнюмм, мнюмм! – чмокала губами Люси, требуя, чтобы ее поскорей расцеловали. В этот момент она напоминала золотую рыбку. Ролфа нежно обняла ее и села возле Старичка-Музычка, который безудержно размяукался. Ролфа залаяла собакой и зажала ему голову у себя под мышкой. Старикан от этого радостно крякнул и восторженно затопал ногами. От пива попахивало чем-то похожим на мочу.

Опять повернулся в их сторону Сдутый Шар.

– Де’аха, слышь че! – позвал он. – Те ченють хошь, а? А?

«Я домой хошь», – подумала Милена тоскливо.

Неожиданно Люси грохнула кулаком по столу так, что Милена подпрыгнула.

– А ну тихо! Тихо всем! – властно крикнула она. – Ролфа, пора спеть!

Помещение откликнулось негромким одобрительным гулом.

– Не, – возразила Ролфа, – нынче твоя очередь. За тобой, кажется, с того раза еще и кружка пива.

– Ну что ж, ладно, – не стала упорствовать Люси. – Только предупреждаю: нынче будет полный отпад.

И она начала вскарабкиваться на стол. Сначала непонятно было, что именно она собирается делать. Старуха просто перегнулась через столешницу и, уцепившись за край скрюченными пальцами, забарахталась. Наконец ей удалось встать на стол одним коленом, остальная же часть беспомощно застыла, как корабль на мели после крушения.

– Руку ей подай! – рявкнул вдруг Старичок-Музычок, внезапно рассвирепев. Милена испуганно отшатнулась и от его голоса, и от старухи, опасаясь до нее дотронуться. Ролфа подсадила Люси под тощий зад.

– О-па! – издала та победный вопль. – У-у-у!

Старичок-Музычок помог ей подняться на ноги.

При этом Милена с удивлением почувствовала, что от колен у старухи пованивает. Чтобы вдруг пахли колени — это было что-то новое.

Кто-то передал Ролфе губную гармошку. Пробная трель возвестила, что сейчас начнется песня; паб затих, и синюшная публика обернулась во внимательном ожидании.

Под одобрительные хлопки и свистки в зале ожила старенькая, неприхотливая, по-домашнему уютная мелодия. Осклабясь беззубым ртом, старуха подмигнула зрителям и игриво приподняла юбку, приоткрыв костлявые бедра. «О, боже мой», – поморщилась Милена.

– «Песня-скулёж»! – объявила Люси писклявым, птичьим голоском. И она запела, причем голос неожиданно стал сильнее и ниже:

Эта песня-скулёж,
Вызывает сердца дрожь.

Она водила коленками из стороны в сторону, очевидно изображая бег. Узловатые старческие пальцы ткали в воздухе колдовские узоры. Глаза и губы на морщинистом лице стремились изобразить свойственную юности пылкость чувств.

Не буза, не выпендрёж —
Просто песня-скулёж, —

реял и дрожал голос.

И эту песню не унять —
Ведь сердцу больно друга потерять.

На какую-то секунду сквозь сип вдруг сверкнула восхитительно чистая нота, видимо свойственная этому голосу в молодости.

Эта песня-скулёж,
Ты ее не уймешь.
Врешь! —

Голова забавно откинулась, как у заводной куклы.

Ты ее подпоешь.
(Прыг)
Врешь!

Ты ее подпоешь.
(Прыг)
Врешь!

Она проделала это несколько раз подряд, словно страдая от заикания. Вся оставшаяся часть песни, три с лишним минуты, состояла только из этой строчки. Часть публики стала дружно подпрыгивать под эту строчку и подпевать ее (как, собственно, и предлагалось в песне). Другая пыталась их утихомирить, а заодно и саму певицу. Все выли шакалами, что-то выкрикивали, стучали по столам кружками.

«Неужели им это нравится? Почему они все смеются?»

Наконец-то Люси остановилась, и тогда Ролфа подняла руку на манер судьи, возвещающего о победе под снисходительные хлопки с мест.

– Все, хватит, хватит!

– Где моя пинта? Пинта моя где? – требовала Люси, изображая из себя капризную звезду.

Ролфа, отступив назад, стала хлопать поднятыми руками. При этом каким-то образом у нее получалось, втягивая воздух через рот, изображать звук бурных аплодисментов – отличить было почти невозможно.

И ТОЛЬКО УЖЕ НА ОБРАТНОМ ПУТИ из паба Милена поняла, что означали эти прыжки.

Люси имитировала граммофонную пластинку, которую заедало. То-то небось было шуму, когда гладко звучащие кассетные магнитофоны снова сменились жестяными трубами патефонов.

– Так получается, эти Кадавры жили еще до Затемнения! – все еще не могла поверить себе Милена.

– Угу, – отвечала Ролфа.

Эти убогие старики были некогда безудержной молодежью электронного века – и вот что с ними стало. Их города сияли огнями, они смеялись в унисон, синхронно наблюдая одни и те же развлекательные шоу по электронным каналам. А потом, во времена Затемнения, им же пришлось переходить на песни под гармошку. Так сколько же им, получается, лет? По меньшей мере по сто двадцать – сто сорок!

И эту песню не унять, ведь сердцу больно друга потерять…

– Они пели о себе, – произнесла Милена задумчиво.

– Угу, – только и сказала Ролфа, шагая впереди и не оборачиваясь.

– Мы пойдем туда снова? – спросила Милена, чтобы как-то поддержать разговор.

– Тю-ю! – Усмешка у Ролфы, как обычно, перешла в пожимание плечами. – Если только они тебя примут. Ты весь вечер просидела так, будто свой дурацкий зонтик проглотила.

Милена только тут вспомнила, что зонтик остался в пабе.

– Угу, – сказала она, глядя на реку. Сама того не замечая, она начинала копировать Ролфу.

Глава третья
Любовный недуг (Обнимая призрак)

«БЕСПЛОДНЫЕ УСИЛИЯ ЛЮБВИ» стали последнее время такими вялыми, что режиссер был вынужден собрать всех на репетицию. Обычно у актеров репетировать необходимости не было: вирусы сами подсказывали, как нужно играть.

Репетиционные комнаты предназначались в первую очередь для музыкантов, и труппе в полном составе там было тесновато. За окном безжалостно ярилось солнце, стояли жара и духота.

– Это уж про меня, с вашего соизволения! – произнесла свою реплику Милена своим собственным голосом, в котором были страсть и чувство. – Я и есть Энтони Тупица!

– Стоп, стоп, стоп! – прервал режиссер. В его обязанности входило воссоздавать ту единственную трактовку великой пьесы, которую помнили вирусы. – Милена, ты же прекрасно знаешь, как должна звучать эта реплика!

«Да, знаю, – подумала она. – Вяло, пресно, тупо». Милене было не до пьесы. Ее разбирало безотчетное беспокойство, от которого начинаешь метаться из угла в угол. Не терпелось повидаться с Ролфой, поговорить – как будто у них оставались какие-то нерешенные дела.

И вот как-то под вечер, даже не сняв костюма своего персонажа, она отправилась к Ролфе в ее каземат. Сквозь ряды старых вещей оказался проложен новый проход, так что ориентироваться было легче. Под непроглядными кирпичными сводами одинокое пение Ролфы было слышно уже издали.

«Сейчас перестанет», – подумала Милена. Но Ролфа не переставала. Мелодия без слов звучала то громче, то тише. Непонятно было, что и думать. Нельзя же вот так подойти и сказать: «Ты чего это, всегда так в темноте заливаешься?»

Милена решила было незаметно ретироваться, но тут музыка неожиданно завладела ее вниманием. Что-то замерло в груди при звуке нисходящего пассажа. Была в нем необъяснимая весомость, почему-то навевающая грусть.

Хотя грустью назвать это нельзя. Скорее некая устремленность, мрачновато-торжественная, возвышенная. Глубокое, благородное звучание.

Что это? Милена призвала на помощь вирусы, но ответа они не дали. Нет, не Вагнер. И не Пуччини. Что же это, черт возьми? Милена присела между стойками с одеждой.

Вирусы получили задание пройтись по всем известным темам. В голове активизировалось что-то вроде каталога. Музыка раскрывалась сама из себя, будто цветочный бутон. Вот возникла небольшая заминка – не в голосе Ролфы, а в нотах, – некоторая разбалансировка в теме.

Голос смолк. Но затем начал пассаж снова, несколько в иной форме. «Есть!» – сообщили вирусы и показали: три новых такта совпадают с первыми нотами, с которых начался поиск.

Но это же означает, что – Милена буквально остолбенела – музыка принадлежит… Ролфе! Она ее творит – сама, здесь, сидя в темноте. Мелодия пошла на следующий круг. Ролфа способна на такое? Ведь это вам не мурлыканье в ванной и не пьяный ор.

«Я ее не распознала. Не открыла ее с этой стороны. Но почему она поет здесь? Почему о ней ничего не известно людям?»

Милена попыталась запомнить музыку. Велела вирусам все фиксировать, но даже они не выдержали. Они не были приспособлены к восприятию новой музыки. Для них она была чересчур живой, излишне подвижной, темы переплетались шустрыми змейками. И тут словно щелкнуло: вирусы отказали.

Милена и сама была не вполне привычна к незнакомой музыке. От нее возникало странное ощущение: как во сне, где все сумбурно и вместе с тем проникнуто каким-то неявным, но весомым смыслом. Голос Ролфы внезапно возрос до максимума, как будто покорил горную вершину. У Милены округлились глаза, на них навернулись слезы. Словно некая крылатая сущность, вырвавшись из телесной оболочки, устремилась ввысь, в запредельность, – прямо у нее на глазах.

Пение Ролфы длилось около получаса – одним слитным произведением, из начала в конец. К концу музыка тихо угасала. Потом, совершенно внезапно, пение оборвалось.

– Нет, не так надо! – сказала сама себе Ролфа и, кашлянув, громко втянула воздух. Послышался стук, что-то вроде упавшего стакана. – Да чтоб тебя! – буркнул ее сипловатый голос.

Милена тихо, с нежной задумчивостью, улыбнулась. Свет в окошке успел окончательно потускнеть. Послышалось шарканье: Ролфа направлялась в ее сторону. По щеке едва уловимо скользнули ворсинки ее меха. Милена чутко замерла. Несколько минут сидела затаясь.

– Черт побери, – выругалась она шепотом. И, поднявшись, минуя одну арку моста за другой, улизнула с Кладбища.

Милена отправилась в комнату к своей подруге Сцилле. Сцилла тоже жила в Раковине, только в другом крыле. Дверь она открыла на стук. Сцилла стояла в передничке и жарила на одноконфорочной плитке сосиски.

– Бо-ог ты мой, – протянула она, удивленная не столько визитом, сколько костюмом стражника елизаветинской эпохи. – Ты же говорила, что терпеть его не можешь?

– Точно, не могу, – подтвердила Милена с порога и быстро вошла в тесноватую комнату, задев мечом за косяк. – Сцилла, у тебя есть бумага?

– Что? – Сцилла недоуменно хмыкнула. – Э-э… нет. Откуда? И с чего ты вообще взяла, что у меня может быть бумага?

– Не знаю. Но ты же у нас играешь в «Микадо».

– В «Мадам Баттерфляй», не путай. Страна та же, опера другая.

– Может, вам все-таки выдают бумагу? Ну, ноты там записать, все такое. Ты же как-никак Бестия.

– Милена, с тобой все в порядке? Мы такие же, как все, для нот пользуемся вирусами.

– Ну а достать ее смогла бы? Может, у тебя к ней какой-нибудь доступ есть? – Милена вдруг поняла заведомую безнадежность положения. – Мне бумага нужна, хотя бы немного.

– Для чего? – спросила Сцилла невозмутимо.

– Ноты записать, музыку! – Ладони Милены невольно сжались в кулаки.

– А, это, – вздохнула Сцилла, видимо снимая с себя обязанность делать участливый вид.

– Что это мы, композиторами заделались, что ли? – поинтересовалась она, возвращаясь к сосискам.

– Да нет же, нет! – Милена нетерпеливо дернулась, между тем пытаясь удержать в памяти хоть что-нибудь из музыки Ролфы. – Автор не я.

Сцилла, похоже, такого оборота не ожидала.

– Послушай. Ты или не ты, неважно. Надо сходить в Снабжение и объяснить: так, мол, и так, вирусы не справляются. Говорят, скоро бумаги будет навалом. Появился какой-то новый грибок, специальный…

– Эту музыку сочинил Гэ-Эм! – перебила ее Милена.

– Да ты что? – Сцилла даже слегка оторопела.

– Мне показалось, это именно та самая Медведица, что ходит на все премьеры. Я слышала, как она поет, – просто глаза на лоб лезут! И музыку эту до нее никто не сочинял, я проверяла.

Сцилла взяла подругу за руку и заставила сесть на кровать.

– У-ни-каль-но, – произнесла она. Ей было интересно все, о чем потом можно посудачить.

– Она не из бедных, у нее у самой бумаги хоть завались. Только, я поняла, записывать она не любит. Поэтому просто сидит и поет, одна в темноте. – Милену это почему-то не на шутку задевало. – Музыка – просто чудо! Я ничего не понимаю: вот так сидеть и петь, и чтоб никто не слышал! Почему она не хочет, чтобы о ее таланте узнали все?

– Хочешь сосисок? – вкрадчиво спросила вдруг Сцилла. – Мне одной все равно не управиться: я сегодня солнечную ванну принимала. А то и оставайся, хочешь?

Милена кивнула. Под шипенье сосисок, распространяющих по комнате аппетитный аромат, она попыталась напеть что-нибудь из услышанной музыки. Куда там: выходило как-то блекло и немощно.

– Как вы с ней познакомились? – осведомилась Сцилла, раскладывая сосиски по тарелкам.

Милена рассказала о той встрече на Кладбище.

– Она говорит, что там прячется.

– Тогда, значит, никому об этом ни слова, – предупредила Сцилла, передавая Милене тарелку с едой. Тарелки приходилось держать перед собой, сидя на кровати. У Сциллы не было ни стола ни стульев. С видом факира она извлекла на свет скукоженную загогулинку: то, что когда-то было вилкой. – Эта, сдается мне, твоя, – сказала она сочувственно.

Милена не обратила внимания; за едой она все продолжала говорить о Ролфе: и о «Летящем орле», и о его завсегдатаях. Сцилла не перебивала; наоборот, подбадривала, поковыривая еду в тарелке: «Ага, и что? А дальше?»

Милена рассказала все – и про перхоть, и про виски, и про кроссовки, и, конечно, про голос. Больше всего, конечно, говорилось о музыке. Когда они расставались, Сцилла даже довела Милену до двери под локоток, словно та не смогла бы дойти самостоятельно.

МИЛЕНА, НАХМУРИВШИСЬ, добралась до своей кровати, нахмурившись, разделась. С отрешенным видом, как будто пребывая в ином мире. Задув свечу, машинально пригасила фитилек смоченными пальцами. И нырнула под стеганое покрывало, чувствуя, как в животе урчат сосиски.

В голове все звучало пение Ролфы. Она вдруг представилась в виде Брунгильды: крылатый шлем и копье, мех клочками торчит из-под нагрудника. В полудреме Милена мечтательно улыбнулась. Представилось, как она уютно устроилась у Ролфы на животике и ладошкой отряхивает перхоть. Мягко так, тепло, а она ее поглаживает, поглаживает… Вот она приобнимает голову Ролфы…

«Маркс и Ленин, боже мой! – Милена рывком села на постели. – Да у меня же к ней половое влечение!»

Иными словами это не выразишь. Ее страстно влекло к этому громоздкому, мешковатому телу. Хотелось с ним проделывать самые разные, очень странные вещи.

«Нет, так нельзя», – спохватилась Милена, пытаясь заглушить в себе эти чувства.

«Вспомни, какие у нее зеленые, щербатые зубы».

Нет, никакого отторжения все равно не возникало. Как тянуло к ней, так и тянуло.

Она здоровенная, вся в шерсти.

«Ну и что с того! – чуть ли не со злорадством отозвалась в Милене какая-то тайная часть ее сознания. – Вот удивила».

У нее перхоть!

«Да, по всей поверхности. Бе-е-е. Сплошняком».

Наверное, у нее несет изо рта и микробов по самую макушку.

И разве можно вообще влюбляться в белого медведя? Ведь они впадают в спячку. Линяют. У них совершенно иначе устроен организм!

И тут Милену осенила мысль – настолько ошеломительная, что буквально скинула ее с постели. Милена невольно заметалась, отчего ноги запутались в покрывале и она, соскользнув с матраса, шлепнулась прямехонько на пол. Судорожно дернувшись, она села в окружении упавших подушек.

А мысль была такая: Ролфа невосприимчива к вирусам. У нее к ним иммунитет, как и у всех Медведей. У них слишком высокая температура. Поэтому и все знания приходили к Ролфе не через вирусы, а только через обучение, с азов. И если у нее была неправильная морфология, то, как и у самой Милены, исправить ее было невозможно.

В глубине души Милена осознала, что это именно так. Ей это просто открылось. По походке, манере пить, по мучительной неприкаянности, ранимости, странному сочетанию силы и слабости – тому многому, чего не выразить словами. Они с Ролфой были по-настоящему близки. Милена наконец нашла ту свою женщину.

«Маркс и Ленин, боже мой». Милену словно освободили от жестких пут. Ее охватило ощущение головокружительной легкости, свободы, раскрепощенности. Слабость в коленях, дрожь в руках. Сидеть было невмоготу; она встала и начала расхаживать по комнате. Кончилось тем, что она поцарапала о кровать голень и ушибла палец. Но совладать с собой так и не смогла и в конце концов отправилась прогуляться.

А мечты, крылатые мечты все летели ввысь.

Они станут жить вместе, душа в душу. Ролфа будет писать великую, гениальную музыку. Ведь были ж такие виртуозы, как Моцарт, Бетховен, Лист, – почему же нельзя быть виртуозом голоса? А она, Милена, будет расчесывать ее, всю-всю, и завивать ей колечками шерстку – тоже всю, допустим по праздникам, и перхоть ей вылечит. А по ночам они будут лежать обнявшись. Ролфа буквально расцветет. Она внезапно раскрылась во всей своей полноте. Стала понятна и причина ее сутулости, и почему она пьет как биндюжник, и откуда этот потерянный вид. Ведь никому и в голову не может прийти, что медведь способен петь; понятно: кто в это поверит? Люди полагают, что Гэ-Эмы – примитивные создания; они чувствуют к ним неприязнь, побаиваются их. Милену буквально затрясло от такой вопиющей несправедливости. Ей захотелось отправиться к Ролфе. Знать бы только, где она живет, пошла бы прямо сейчас! Ролфа, вся Ролфа целиком воспринималась так явственно, что едва ли не в буквальном смысле чувствовалось все ее тело – мохнатое, мягкое и жаркое. Пожалуй, доносилось даже дыхание из пасти. Душа так и пела.

Несколько часов кряду Милена прогуливалась под мелкой взвесью теплого дождика, средь тишины безлюдных улиц, не нуждающихся в стражах порядка. Гуляла, пока не утомилась, пока сами собой не стали подкашиваться ноги, пока смутной белизной не возвестило о себе утро. Но и тогда не наступило ни облегчения, ни покоя.

Кое-как дойдя до арок моста, она обессиленно опустилась на тротуар, чтобы дожидаться Ролфу. Вот уже и солнце, выйдя из-за отступающего облака, осветило ей лицо. Ну и пусть. Лишь бы Ролфа… А вот и она.

МИЛЕНА РОБКО ПОДНЯЛАСЬ, одернув на себе одежду, пробежала пальцами по коротким волосам: не спутались ли. Стояла и дожидалась, когда Ролфа с ней поравняется.

Почему-то возвратился страх; уверенности как не бывало. Надо же, как боязно. Тут бы хоть рот раскрыть, и то ладно.

– Ты чего тут торчишь? – искренне удивилась Ролфа.

– Я, это… – Милена неуклюже обхватила себя руками, – это…

– Ты чего-то не в себе. Что с тобой стряслось?

– Я, это… так, прогуливаюсь. Ты на меня дурно влияешь.

Распахнутые глаза Милены сияли звездочками: «Ну догадайся же, догадайся!»

– Не знаю, кто бы это мог влиять на тебя дурно, – заметила Ролфа. – У тебя же против этого иммунитет.

– Мы сегодня пообедаем вместе? – спросила Милена слабым, умоляющим голоском.

Ролфа стояла неподвижно, лишь мех поигрывал на слабом утреннем ветерке.

– Если ты того желаешь, малышка. – И она легонько, почти невесомо, коснулась мохнатой лапищей ее головы. И пошла дальше, в проем туннеля.

Завороженная Милена потянулась за ней, как на поводке. Боже, у нее уже есть для меня ласковое прозвище! Она покорно семенила следом, чувствуя себя маленькой и нежной.

– Ну что, назад в будни! – громко возгласила Ролфа, отворяя большие желтые двери, не нуждавшиеся в замке.

Пока шли в темноте между рядов реквизита, тишина между ними становилась все тяжелее, постепенно делаясь невыносимой. Милена жаждала потока откровений, томясь, как на медленном огне. Но ничего не происходило. «Ролфа. Ролфа, я знаю все твои мысли, знаю, что ты должна ощущать! Ролфа, скажи же хоть что-нибудь об этом. Хотя бы намеком; дай мне знак!» Но Ролфа помалкивала – бесстрастная и безмолвная, как стойки со старыми вещами.

Прокашлявшись, она прошаркала к спиртовому фонарю и зажгла свет, а потом, словно напрочь игнорируя Милену, просто уставилась на свой стол, беспорядок на котором бросался в глаза едва ли не больше прежнего.

– Тю-ю, – усмехнулась она в своей манере и села в кресло, грузно опершись о подлокотники. А у Милены сердце так и ныло, так и томилось. Ролфа раскрыла перед собой партитуру – причем с таким видом, будто уже сомневалась, надо ли ей это вообще. Милена тайком успела углядеть: ноты печатные, не рукописные; значит, не манускрипт.

– Тебе когда-нибудь случалось самой писать музыку? – спросила она будто бы невзначай.

Ролфа в ответ лишь шумно вздохнула и пожала плечами.

– Если да, я бы с удовольствием взглянула, – намекнула Милена.

– Да ну! Иногда выдаю что-нибудь, по наитию. – Ролфа изобразила что-то вроде улыбки. – Только ничего не записываю. – И она замотала головой: туда-сюда, туда-сюда.

«Она ее, наверно, просто держит в памяти», – решила Милена. Хотя дело-то рискованное: музыка может и забыться.

Память… Полная партитура по памяти… И тут Милену вновь озарило.

Она даже подпрыгнула.

– Так, мне пора! – резко засобиралась она. – Пора, прямо сейчас. – Она даже чуть приплясывала от нетерпения. – Не потому, что хочу, просто срочно надо.

– Туалет вон там, – указала Ролфа.

– Да нет, ты не так поняла! Я обязательно вернусь. В обед. У входа, как тогда. Не забудешь?

Ролфа еще раз пожала плечами: мол, нет, не забуду – и улыбнулась какой-то блуждающей улыбкой.

А Милена припустила бегом. В запасе оставалось не больше десяти минут. Бежала до самой Раковины и дальше вверх по лестнице. Услышав, как ниже площадкой хлопнула дверь, она через ступеньку, чуть не споткнувшись, ринулась туда. Вот он. Слава богу, застала.

– Джекоб! – запыхавшись, на бегу выкрикнула она.

– Доброе утро, Милена! Как у вас нынче дела?

– Классно! Потрясающе! Все великолепно, Джекоб! Ты умеешь запоминать музыку?

– Вы имеете в виду нотную запись, Милена? Или просто звучание само по себе?

– И то и это!

– Да, если это входит в сообщение. Да. Запоминать могу. – Он кивнул и обнажил в улыбке свои красивые, безупречно белые зубы.

Милена все еще не могла отдышаться; по лбу сочилась струйка пота.

– Классно. Потрясающе. Ты не составишь мне сегодня компанию в одно место, часиков в шесть вечера?

Джекоб, призадумавшись, печально покачал головой.

– Ой, извините, Милена. Боюсь, что не получится. Мне к тому времени надо будет как раз доставить встречные сообщения. Всех в здании предстоит обойти, никого не упустить. Я очень извиняюсь, Милена.

– А что, если я помогу?

Джекоб, похоже, не понял.

– Что, если ты займешься одной половиной этажей, а я другой? Ты же начинаешь обход примерно с пяти, верно? Ну так мы оба приступим на полчаса раньше, где-то с четырех тридцати; к шести управимся, и можно будет дальше пойти по нашим делам. Ну как, идет? Согласен? Джекоб, это очень важно!

Улыбка возвратилась.

– Ладно, Милена. Я вам помогу. Это будет очень даже хорошо.

Милена издала восторженный рык и сердечно чмокнула его в щеку.

– Великолепно!

И тут ее разом сразила усталость.

– У вас есть ко мне какие-нибудь сообщения, Милена?

– Да, есть. Одно, для мисс Пэтель. Передай ей, что я неимоверно устала. И потому к обеду прийти просто не смогу.

«Передать, что я ее люблю?»

– Скажи ей, что иммунитет у меня не такой стойкий, как она думает.

Тут Джекоб, непонятно почему, подмигнул.

В ТОТ ДЕНЬ ПОСЛЕ ОБЕДА Милена носилась из комнаты в комнату по всем семи этажам Раковины. Она даже не задумывалась, как много народа здесь обитает. Лица людей, которые на минуту представали перед глазами, вдруг наполнялись конкретным содержанием, оставляя в мозгу определенный отпечаток. Взгляду открывался интерьер той или иной комнаты; становилось видно, заправляют здесь постель или нет, какую именно еду готовят. Передавать сообщения ей в основном не решались.

– Э-э-э. Мы дождемся Джекоба, он должен утром подойти, – чаще всего говорили ей.

– Да я актриса, у меня тоже хорошие вирусы памяти!

Они в ответ лишь кивали, похоже, не без досады. Как будто сердились на то, что Джекоб их бросает, оставляет на эту незнакомку. Милена пребывала в некоторой растерянности. Растерянность вызывал весь этот жизненный гвалт, гудящий в ее отсутствие. В комнатах в основном было людно. Часто люди целыми стайками уютно сидели на кроватях, выпивали, беседовали, двигали шахматные фигуры на резиновых дощечках.

Так вышло, что пришлось заглянуть и в комнату Сциллы, застав там целое сборище Вампиров – не то двадцать, не то тридцать; и как они только уместились? Все шумели, спорили, жестикулировали, хохотали.

– О! Ты чего это? – удивилась Сцилла, на время оставляя свою компанию.

– Да так, Джекобу помогаю. – Порядком уже подуставшая Милена объяснила, что к чему.

– Почтмейстерша Милена! – с улыбкой окликнул ее кто-то незнакомый.

«Откуда он меня знает? Я-то его впервые вижу», – подумала Милена.

– Ну что, сообщения у кого-нибудь есть? – спросила она у собравшихся. – Я доставлю!

Теперь было ясно, почему Джекоб то и дело повторяет эту фразу: действительно, приятно лишний раз убедиться, что ты кому-то нужен.

В тот вечер, пока Ролфа пела, они с Джекобом прятались за костюмами.

– Ну что, ты запоминаешь? Запоминаешь? – постоянно допытывалась Милена сердитым шепотом.

Тот в ответ лишь улыбался и кивал, прикладывая палец к губам.

На какое-то время это превратилось в своего рода церемониал.

Каждый день Милена с Ролфой ходили вместе обедать, в том числе и в кафе «Зоосад». Всякий раз, прежде чем войти, Ролфа как бы съеживалась. И дело не только в том, что для того, чтобы не задеть притолоку, ей приходилось пригибаться. Просто она там смотрелась не белым медведем, а белой вороной. Она холмом возвышалась на узких скамейках, нелепо громоздилась за кукольными столиками; колени снизу вплотную подпирали столешницу, так что, вставая, Ролфа их оттуда буквально выволакивала. Прядки меха свисали прямо в суп, а чашечки были такие мелкие, что из них не то что пить – лакать и то было несподручно. По мнению Милены, примерно так должен был пировать Беовульф. Аппетит и манеры Ролфа явно унаследовала от Средневековья. Она чавкала и рыгала, натужно сопела и расплескивала еду, и все это с умильно-растерянным видом, как бы расписываясь в собственной беспомощности. Если на гарнир была картошка-фри, она брала две-три порции и кидала ломтики в пасть, как семечки, подцепляя их толстыми, поблескивающими от жира пальцами. Чашки ей приходилось вылакивать и вылизывать своим длинным розовым языком, иначе из них вообще ничего не достанешь. Лакать приходилось и питье – потягивать мелкими глотками, как люди, ей мешал язык. Над своей суповой миской она нависала, подобно львице на водопое, и точно так же лакала, украдкой поглядывая по сторонам.

Видно было, что все эти условности ее неимоверно тяготят. Мучительно сохраняя нарочито степенный вид, она наигранно улыбалась, а глаза между тем настороженно косили по сторонам. Она с вороватым проворством вылизывала подливку, надеясь, что никто не заметит. А люди между тем замечали и беззастенчиво таращились. Они с насмешливым удивлением цокали языками, когда она в очередной (третий) раз возвращалась от буфетной стойки с подносом, груженным добавкой жаркого или запеканки. Стояла тяжелая духота, в окна падал нестерпимо яркий свет. Ролфа если не ела, то сидела, свесив длинный розовый язык, и по-собачьи часто дышала.

– Может, она с едой заодно и сами тарелки сгрызает, – плоско острил кто-то поблизости.

Милена не обращала внимания. Она была влюблена. Ей нравилось принюхиваться и чувствовать, как пахнет Ролфа. Запах был чуть едким, с намеком на ковровый дезодорант. Милена тихонько втягивала его ноздрями и смаковала, вместе с ароматами еды. Иногда она деликатно просила, чтобы Ролфа дала ей попробовать кусочек рыбного пирога со своей тарелки.

– Дай-ка пробу снять. М-м-м, прелесть какая!

Рыбный пирог она терпеть не могла. Но очень уж хотелось почувствовать у себя на вилке лакомый привкус Ролфы.

«Что я вытворяю! Сумасбродство какое-то», – твердила она сама себе, с аппетитом облизывая нож и вилку.

Случался даже соблазн: а не лизнуть ли у Ролфы тарелку, пока никто не смотрит? А как-то раз произошло вовсе невероятное: она прихватила из кафе ложку, которой пользовалась Ролфа. Дело было так. Милена невзначай потянулась к ней, и, как положено, что-то ее остановило. Однако тяга к Ролфе оказалась сильнее, и Милена все же прикоснулась к ее ложке. Ложка после Ролфы была еще теплая. Тут внутри что-то словно лопнуло, и Милена, схватив, быстро сунула предмет себе в карман.

«Что за вздор! – мысленно вскинулась она. – Что мне с ней делать? На кухне возле раковины держать, что ли?»

Кстати, именно так она и сделала.

Иногда Милена якобы случайно сталкивалась с Ролфой, окунаясь в нее при этом лицом. Но отходить не спешила: ей нравилось ощущать ее по-звериному жаркий щекочущий мех. Ролфа была не на шутку заряжена статическим электричеством; Милену неоднократно шибало током, иногда довольно ощутимо. А когда стояли вблизи, мелкие волосики на руке у Милены топорщились дыбом.

Ролфе это периодическое сталкивание начало мало-помалу докучать.

– Да что такое! – сердито недоумевала она. – Тротуара тебе мало, что ли!

А однажды Милена – опять как бы невзначай – толкнула Ролфу на припаркованные в ряд велосипеды. Пять или шесть из них попадали, как в домино, а у Ролфы мех застрял в велосипедной цепи.

– Ой, прости, ради бога! – притворно засуетилась Милена, опускаясь рядом на корточки. Обхватив Ролфе лодыжку, она нежно к ней прильнула – мех был теплым, а сама голень огромной, размером с человеческий живот. Затем так же не спеша завозилась с цепью, смазанной какой-то густой мазью.

– Малышка! Позволь спросить: чем это ты там занимаешься? – нетерпеливо спросила Ролфа.

«Конечно же, обнимаюсь с тобой! – мысленно призналась Милена. – Ну делай же что-нибудь!»

– Малышка. Пусти, я сама. – Ролфа тихонько отстранила ее.

– Извини, извини, – послушно отодвинулась Милена. Боже мой, как это все неловко получается. Что же это со мной? О, Ролфа, Ролфа, ну догадайся же, скажи мне хоть что-нибудь, сделай что-нибудь. Ведь я сама просто не могу осмелиться!

РОЛФА НАЧАЛА БРАТЬ ее с собой в оперу. Вместе они отправились на премьеру «Фальстафа». Вампиры явились всей толпой, изображая на этот раз лондонскую богему конца девятнадцатого века: мужчины во фраках, женщины в турнюрах. Кто-то вырядился под Бернарда Шоу.

Ролфа, судя по всему, осталась в полном восторге. Во время оперы она то и дело сотрясалась от смеха, раскачиваясь на своем кресле; при этом вместе с ней взад и вперед колыхался весь ряд. Милена была заинтригована декорациями и освещением. Очень понравилось, когда, рокоча, завращалась старая сцена и интерьер гостиницы сменился домом возле реки. Сама музыка по сравнению с этим впечатляла не так сильно.

Когда они возвращались после спектакля, Милена спросила:

– А почему, интересно, не было арий?

– Тю! – хмыкнула в ответ Ролфа. – У Верди каждая фраза – ария.

Милена тогда решила, что это не более чем гипербола, просто Ролфе очень уж понравилась опера. До нее тогда не дошло, что это может действительно оказаться правдой.

Вампиры сгрудились вокруг Сциллы. Она играла одну из кумушек, и с ролью справилась блестяще. Забавные интриги вокруг старика Фальстафа смотрелись в ее исполнении весело и непринужденно. Нареканий не вызывали ни старые костюмы, ни старая сценическая трактовка.

– Сцилла, Сцилла! – восторженно подпрыгивал один из молодых людей, позабыв про свой образ Вампира. – Ты смотрелась ну просто как оригинал!

«Нет, лучше!» – шепнула Милена подруге, целуя ее в щеку. Всюду царствовала атмосфера безраздельной любви.

Милена с Ролфой возвращались вдоль реки по набережной, где бледными лунами на дымном небе мерцали спиртовые фонари.

– Эх, – вздохнула Ролфа, – по идее, не исполнять бы музыку вовсе. Никому. А то в итоге всегда получается, что удается передать только ее часть. А вот целое – никогда.

– Но ведь слушателям нравится?

– Не столько им нравится слушать, сколько музыкантам ее исполнять, – заметила Ролфа. – До них не доходит, что это им не удается. Ведь это невозможно. Не более чем высказать истину в конечной инстанции.

Так за разговором они дошли до ступеней Раковины.

– Ну, пока, – попрощалась Ролфа и начала отдаляться. Река у нее за спиной маслянисто поблескивала.

– По-ка, по-ка, по-ка, – пятясь, в такт шагам шепотом отсчитывала Ролфа и, прежде чем скрыться из виду, приложила палец к губам, как бы взывая к тишине.

Мучительней всего было ночами. Милена пылала от неутоленной жажды любви, представляя, что Ролфа находится здесь, с ней в постели, и их не разделяют километры расстояния, и можно, протянув руку, ощутить тепло ее меха. Это было все равно что обниматься с призраком.

Временами она, словно придя в себя, холодела от ужаса.

«Вирусы!» – вспоминала она и рывком усаживалась в кровати. Как она могла про них забыть!

Сразу вспоминалось все: и грязные руки, которыми она пихала в рот еду, а затем еще и терла ими глаза. И ножи с вилками, которые, не промыв, тоже совала в рот, и все эти бездумно допущенные рискованные оплошности. Покрывало в панике отбрасывалось. Поспешно принимался душ, даром что вода посреди летней ночи бывала колюче холодной. Срочно готовился к бою кипяток, которым прошпаривалась вся раковина. Заодно прошпаривались все тарелки и уже оплавленные вилки. Она кидала в кружку горячей воды пригоршню соли и, нетерпеливо дуя, давала раствору мало-мальски остыть, после чего яростно, с журчанием полоскала горло, чувствуя, как соль оседает на внутренней поверхности щек. Пыталась скрести еще и руки, но тут вдруг закрывала ими лицо и начинала безутешно плакать – от недосыпа, от того, что все складывается совсем не так.

«Я ее брошу! – стучали в голове мстительные мысли. – Я больше не буду с ней встречаться. Все это невыносимо глупо».

Но уже назавтра они снова обедали вместе.

Они начали устраивать себе пикники, с выходом в сад над рекой. Располагались на травке, где Ролфа принималась со смаком уписывать вареные и жареные кусища мяса, повязав себе шею большим грязноватым платком. Вид у нее становился совершенно блаженным, лишь похрустывали хрящи да кости. У Гэ-Эмов, наряду с прочим, были генетически модифицированы еще и желудки. Они могли переваривать что угодно. Потому Ролфа поглощала пищу вместе с костями, запивая все это галлонами воды и сока с мякотью. Разговорчивостью она не отличалась. Почему, Милена догадывалась по запаху ее дыхания: Ролфа бросила пить.

В ней непостижимо уживались вещи заведомо противоположные: скажем, габариты и застенчивость. Милена вспомнила нескладную толстуху из Детсада, которую каждый норовил отчитать. Как и та, Ролфа передвигалась с боязливой осмотрительностью – будто дело кончится тем, что она по неловкости непременно что-нибудь опрокинет или разобьет. Неугомонно-бесцеремонная, деликатно-изысканная – все это про нее, и все одной фразой. Она рассуждала об искусстве. О том, как меняет тональность Элгар [6]. Как он разыгрывает вас, начиная в одном направлении, а затем после паузы идет в противоположном, и снова остановка, и снова старт – а потом он вдруг буквально выдергивает из-под вас коврик за счет того, что с изяществом фокусника повторно проделывает все это задом наперед.

– Самый, мать его так, прикольный композитор из всех живших на земле! – восклицала Ролфа и хохотала, обнажая пеньки щербатых зубов и комья непрожеванной пищи.

«Элгар? Прикольный?» – сверялась Милена у своих вирусов. Но у них на этот счет были иные данные.

– Где ты всего этого нахваталась? – удивлялась Милена.

– Я-то? Как-то по молодости лет – а было мне тогда годков девять или десять – впала я в спячку. У нас это обычно происходит, когда погода окончательно портится и приходится ее пережидать. В моем же случае причина была иной. Ветеринар сказал, что виной тому стресс.

Ролфа улеглась на бок и начала пастись. Длинный розовый язык, вытягиваясь, выщипывал пригоршни травы и ленивым движением направлял их в пасть. Было что-то уютное в этой манере одновременно жевать и говорить.

– Я свернулась себе калачиком и заснула на шесть месяцев. И все то время, пока спала, размышляла о музыке.

Ролфа переместила свою жвачку из одного угла пасти в другой.

– К тому времени я уже очень даже неплохо играла на фортепьяно и потому просто перебирала все-все пьесы, какие мне были известны. Раскладывала их на части, снова собирала вместе. Больше ни о чем и не думала. Ни снов не видела, ни глаз не открывала.

– Как же тебя вывели из того состояния? – спросила Милена.

– Ветеринар укол сделал, – ответила Ролфа, улыбнувшись своими ущербными зубами.

Милену тянуло улечься на траву рядом с ней. Свернуться калачиком у Ролфы под мышкой и заснуть. Но решиться на это почему-то было боязно. Разве что подвинуться поближе.

– Ты можешь помнить свое детство, – вздохнула Милена, оглядывая вольготно растянувшуюся на солнышке Ролфу. Знать бы ее с детства, вобрать ее еще тогда в свою жизнь…

– А ты свое нет, что ли? – спросила Ролфа, усаживаясь.

Милена лишь покачала головой: нет, не помню.

– Что-то такое произошло. Не знаю, что именно. Ничего из него не припоминаю. Ну, разве что знаю, что родилась в Чехословакии – это вроде смутно помню. А остальное все как будто стерлось.

– Да ты что! – встрепенулась Ролфа. – Мне бы это было ох как не по нутру. Я-то вообще многое что помню. Не хватало еще забыть!

– А что именно ты помнишь?

– Что? Мускусных быков, например. Особенно телят. Эдакие шарики из пуха, на тонких черненьких семенящих ножках. Это когда мы жили в тундре; точнее, в том, что от нее осталось. Тогда как раз начали наступать леса. Но кое-что нам удалось уберечь.

– Так ведь мускусные быки в Антарктике не водятся.

– Правильно, не водятся. Но мы-то, видишь ли, жили одно время в Канаде. Папа решил, что нам надо отправиться туда в поисках лучшей доли: мол, глядишь, и преуспеем. Не на Юг, а на Север. Не получилось. Он все пытался сберечь тех мускусных быков. Вел их на Север, где еще оставалась какая-то тундра. Теперь все это кажется каким-то сумасбродством. Знаешь, я все-таки думаю, мой отец был не таким уж и плохим. Учил играть их в футбол. Они, кстати, очень даже смышленые создания. Они играли командами. Я и сама с ними, бывало, играла. Даже мечтала превратиться когда-нибудь в мускусного быка. – Взгляд у Ролфы потеплел, она задумчиво улыбалась. – А у тебя что, прямо-таки никаких воспоминаний детства не осталось?

– Никаких. Когда мне было десять лет, мне ввели какую-то жуткую дозу вирусов. Оттого, может, и воспоминания все отшибло. Ничего не помню.

– Вот как. – Ролфа печально покачала головой. С лицом у нее произошло нечто странное. Глаза как-то углубились в себя, будто у подтаявшего снеговика. – A-а, точно. Я-то и забыла: ведь вам прививают вирусы.

Она снова улыбнулась, и глаза будто открылись заново, но уже с новым выражением. Казалось бы, и улыбка была на месте, и взгляд остался благожелательным, и лицо по-прежнему добродушное, но в нем уже проглядывало что-то страдальческое. Странное такое, будоражащее сочетание, под стать ее музыке. В глазах ее сквозила какая-то тайная сила, от которой становилось немного неуютно. Уяснить причину тревоги Милена не могла, у нее не было опыта. Ей было неведомо, что она означает. И вирусы здесь ничего не могли подсказать.

Каждый день напоминал предыдущий. И так же изо дня в день, венчиком пены кипящего молока, готового вот-вот перелиться через край посуды, у Милены вот-вот готовы были вырваться наружу слова любви.

Или бывало, что руки сами собой тянулись к Ролфе – одарить ее лаской, которая уже не оставила бы сомнений; и уже так близок был этот миг, что, казалось, еще секунда, и они – или же их призрачные тени – сами собой сомкнутся вокруг нее в объятии.

Но на этом все и заканчивалось.

Постепенно начала просачиваться новая догадка – так медленно, что непонятно даже, когда успела зародиться. И тоже сродни озарению.

Лечить Ролфу не было необходимости. Да, к вирусам у нее иммунитет; но поведение у нее свое, врожденное. О своих чувствах Милена прозрачно ей намекнула уже тысячу раз, и все без толку. Ролфу, видимо, это не задевало. Эта невинная недотепа в центнер весом понятия не имела о том, что происходит с Миленой.

Любовниками им не бывать. Она ошиблась. Морфология у Ролфы, несомненно, странная, но в исправлении не нуждается, это факт.

В вялотекущие часы репетиций «Бесплодных усилий любви», оставаясь наедине с собой, она приходила к этому мрачному выводу. И, сидя на подоконнике, бездумно наблюдала за сомнамбулами актерами, занятыми прогоном сцен.

Вот юноша с бородой, играющий Бирона. Сегодня у него весь день в глазах какой-то неожиданно дерзкий, мстительный огонь. Что-то такое с ним происходит. Милена слышала краем уха: это было из-за какой-то девушки. Сегодня он играл не персонажа по имени Бирон. Он играл себя, неразделимо слившись со своим сценическим монологом.

«Я, который всегда был бичом любви», – словно плевками слетали с его уст горькие, презрительные слова.

Невольно вслушавшись, Милена поняла, что его одолевает тихое бешенство.

Слепой, плаксивый, своенравный мальчик,
Дитя и старец, карлик и гигант… 

Милена слушала; слушали все, притихнув. А юноша актер стоял, прочно расставив ноги, и декламировал – порывисто, яростно, так что невольно сжимались кулаки:

И худшую из них я полюбил:
Белесую, бровастую бабенку,
С шарами смоляными вместо глаз…

Столько необузданной, напористой энергии было в этом голосе, что Милена не помнила, как соскочила с подоконника. Кто это говорит? Юноша, Бирон, Шекспир?

А я по ней томлюсь! Молю ее!
Из-за нее не сплю!..

– Стоп! – скомандовал режиссер. Режиссеру уже исполнилось тридцать пять лет, и глаза его мелкими прорезями окружали морщинки. Он сидел неподвижно и так же неподвижно смотрел на актера. – Джонс, ну ты же знаешь, как это должно звучать! – И, посидев так с полминуты, обреченно добавил:

– А впрочем, ладно. Сдаюсь. Произноси как хочешь, если тебе так лучше. – И с усталым вздохом поднялся.

«Именно! – подумала Милена. – Именно, что лучше. От этого лучше мне. Эти фразы должны цеплять, они должны хлестать, чтобы всех нас от них пронимало. Нужно именно жить ролью!»

– Вы все, – утомленным голосом обратился режиссер к актерской труппе, – играйте на свое усмотрение, если считаете, что так лучше.

И, повернувшись, ссутулясь, зашагал по проходу к двери.

– Похоже, можно по домам, – с глуповатой радостью прогульщика пропел балагур, игравший Короля. Бирон по-прежнему гневно сверкал глазами.

– Вот так, как ты сыграл, было лучше, – сказала ему Милена. Он лишь кивнул.

За окном стоял серый, подернутый туманом день, типично английская погода. Что ж, можно оставаться с Ролфой и просто друзьями. Ведь она на это пойдет? Пойдет, наверное. Такое со всеми бывает. Когда дружба между ними достаточно окрепнет, можно будет и открыться; рассказать начистоту, через что она прошла, – чтобы в итоге остались только дружба и музыка. Пока ее, Милену, когда-нибудь не вылечат. Ведь вспомнят, неизбежно вспомнят, что она не проходила Считывание, и снова введут ей вирусы. Хотя кто знает, может, она все же не повторит судьбу отца. И исход не будет фатальным. Так что паниковать рановато.

А до этой поры они с Ролфой будут просто друзьями. И ничего менять не надо, даже этот рутинный, сложившийся распорядок жизни.

КАК-ТО ВЕЧЕРОМ, к назначенной встрече за ужином, Ролфа пришла сильно под мухой. Она опять начала пить. В этот раз она не пригибалась и не съеживалась, а, смердя по залу перегаром, подошла к Милене и ткнула ей в плечо своим пальцем размером с колбасину.

– Валим, – выговорила она. – Туда, наружу. – Глаза под мохнатыми бровями смотрелись зловеще. – Давай. – И двинулась, пятясь спиной к двери.

– Ролфа? Ролфа! – будто со стороны донесся до Милены ее собственный голос: упавший, беспомощный, противно дрогнувший. – Что-нибудь случилось?

Вместо ответа Ролфа протяжно рыгнула.

– Да не! Не, не, не. – И она сердито замахала лапой, будто от кого-то отмахиваясь. Сила в движении была недюжинной; находиться рядом с ней становилось небезопасным. – Давай, это, – ик! – пойдем поразвлекаемся! – и, разразившись смехом, напоминающим рык, Ролфа выкатила на уже стемневшую улицу.

«Что-то мне это не нравится», – с опасением подумала Милена, направляясь следом.

ПУТЬ-ДОРОГА ВЫВЕЛА их к еще одному небезызвестному пабу на противоположном берегу. «Кабачок комедиантов», – возвещала авангардистского вида надпись на входе. Ролфу здесь, судя по всему, не знали. Ввалившись, она мельничным жерновом прокатилась к барной стойке, раздвигая на своем пути местную братию, как фрегат, идущий под парусом. Развязный хохот при виде ее утих; здешние забулдыги по сравнению с ней казались тщедушными кузнечиками. Беспорядок вокруг царил просто редкостный. Треснутая, в грязных потеках штукатурка на стенах вздувалась пузырями. Смердели мутноватые лампы-керосинки. Среди всего этого оплотом надежности возвышалась мохнатая спина Ролфы.

К Милене прилип какой-то пьянчужка в тесноватых штанах и пропахшей пивом и потом безрукавке.

– Гав-гав! – дурашливо пролаял он. На лбу блестели бисеринки пота.

«Болен, – решила Милена. – Только чем?»

– Ты собак любишь? – спросил он.

– Таких, как вы? Нет, не люблю, – сдержанно ответила Милена. Забулдыгу окружала стайка приятелей, все какие-то потные. Некоторые из них мелко дрожали, как от озноба.

Разобраться, чем именно они страдают, у нее не оказалось времени.

Где-то рядом возникла суматоха, несколько человек кеглями отлетели в стороны, и Милена, повернувшись, увидела, как в ее сторону, воинственно поводя плечами, пробирается Ролфа. «Всё, сейчас одному из них точно перепадет».

Но это оказалось не совсем так: Ролфа подняла стол. Не очень большой, скорее декоративный, из бамбука. Попадали пивные кружки, отчего на полу бурно зашипела пена; сборище забулдыг предостерегающе загудело, но тут стол угодил по лампе и вывел ее из строя.

Милену что-то вскользь задело по лицу – кажется, понятно теперь, откуда у Ролфы на зубах все эти выщербины, – и она, закрывшись руками, закричала:

– Ролфа! Прекрати немедленно!

Та приостановилась, задорно поблескивая глазами.

– Ролфа! Тихо, тихо, никто к нам не лезет!

Ролфа, сморгнув, как-то разом сконфузилась и поникла с виноватым видом.

– Опусти сейчас же стол, – велела Милена.

«А то, не дай бог, кого-нибудь пришибешь».

– Да-да, вот так, опусти. Ладно? Ничего же не произошло.

Стол аккуратно встал на место. Ролфа нежно его погладила, словно извиняясь перед мебелью.

Милена, протолкнувшись через скопище потных спин, схватила Ролфу за руку и потянула.

– Пойдем, пойдем. Ролфочка. Ну пойдем же.

И Ролфа покорно, не упираясь, позволила себя вывести на свежий ночной воздух. Следом увязался было и бармен.

– Э! А за лампу кто рассчитываться будет?

– Умоляю, не лезь! – истово взмолилась Милена. Что-то в ее голосе его убедило.

Ролфа сбросила ее руку со своего локтя и двинулась к реке. Милена окликнула – ноль эмоций. Тогда она припустила следом, пытаясь догнать. Ролфа шла не останавливаясь, стремительным шагом. Стояла темень – освещения в этом квартале не было, – и очень скоро до Милены дошло, что она осталась одна. В какой стороне находится общежитие, можно было догадаться лишь приблизительно, по течению реки.

«Ну что ж, – подумала она покинуто, – вот и все». Все когда-нибудь кончается; вот и это не исключение.

Назавтра, в час дня, к условленному месту у ступеней Ролфа не пришла.

В шесть они с Джекобом отправились на Кладбище, которое встретило их угрюмой тишиной. Затаившись как мыши, они все ждали, когда начнется пение. Темень сгущалась. Наконец они потихоньку пробрались поближе к столу и осторожно выглянули из-за костюмов.

Бумажные листы были скомканы или изорваны. Разодранные по переплету партитуры с вырванными страницами валялись на полу. В углу сиротливо лежал электронный прибор с выломанной передней панелью. Не уцелели ни вафли, ни каучуковый поднос, у которого был обломан угол, а поперек поверхности пролегала трещина. Что уж говорить о книжных обложках.

Милена, опустившись на колени, подняла то, что осталось от тетради с Вагнером. Пытаясь как-то разгладить измятые листы, она обнаружила между ними плевок. Оставалось лишь утереться и продолжать собирать то, что можно было собрать.

– Джекоб, – сказала она дрогнувшим голосом. – Поможешь мне со всем этим разобраться?

Они взяли партитуры, какие смогли собрать, а заодно и вафли и бережно, как какую-нибудь урну с почитаемым прахом, препроводили все в Раковину, к Милене в комнату.

– Передай ей, что они у меня, – попросила она Джекоба. – Скажи, что она может их забрать, как только захочет.

И стала располагаться ко сну, почему-то вспомнив о лабиринте комнат, в каждой из которых теплилась своя жизнь. На ночь решила посмотреть партитуру «Песни о земле».

В последней части излагалось что-то вроде истории о призраке. Встречаются двое старых друзей, и один в загадочной форме повествует о жизни в минувшем, о том, как им было найдено место упокоения. Что он якобы отбывает в вечность, в яркую сияющую синеву. Это путь, который он избрал.

Милена вообразила себе музыку. Она была не о смерти. Скорее о красоте мира, в котором обитает человек, и печальной необходимости рано или поздно этот мир покинуть. О горести утраты друзей и неизбежности этого. Вспомнился голос Ролфы, поющей «Ewig… ewig». Вечность.

Теперь музыка принадлежала ей, Милене. Она сблизилась с ней. Незаметно для себя она прижала эту кремовую бумагу к себе, как будто обнимала кого-то. Она держала в объятиях призрак, абстрактный образ того, что могло бы произойти.

В ту ночь ей снились мускусные быки, кочующие по тундре. Они шли и бесприютно кричали, как чайки над морем.

УТРОМ МИЛЕНУ РАЗБУДИЛ Джекоб.

– Мисс Шибуш! Мисс Шибуш! Смотрите, смотрите, что у меня для вас есть! – восклицал он в радостном волнении. И перешел вдруг на шепот:

– От мисс Пэтель, – и передал ей сложенный лист бумаги.

Конверт. Все равно что послание из прошлого века. Аккуратно его вскрыв, Милена извлекла плотную белую карточку с золотистой каемкой. Улыбающийся Джекоб не отходил.

На карточке что-то было выведено гладким каллиграфическим почерком.

– Вы не находите возможным посвятить меня в то, что здесь написано? – робко спросил Джекоб.

– Это приглашение, – ответила Милена. – Отужинать завтра, в восемь вечера. – Она передала карточку ему. – С семьей Ролфы.

Глава четвертая
Антарктика
(Перчатки с обрезанными пальцами)

МЕДВЕДИ В ЛОНДОНЕ ПРОЖИВАЛИ вместе, на одной из улиц в Кенсингтоне. А точнее, на Нэш-террас, в громадном розоватом особняке с черными деревянными дверями.

Чтобы дотянуться до дверного молотка, у Милены недоставало роста: несколько раз безуспешно подпрыгнув, она предусмотрительно решила не рисковать потерей собственного достоинства и заколотила по двери ладошкой.

Внутри послышались какие-то крики, глухие стуки, и дверь неожиданно распахнула юная медведица, на которой не было никакой одежды. По всему туловищу у нее топорщились косички. Из помещения ощутимо дохнуло морозным воздухом. Малая медведица, вопросительно глянув на Милену, завопила в глубину дома:

– Ролфа-а! Тут к тебе подружка твоя заявилась! – и отошла, оставив дверь нараспашку.

Внутри стоял отчаянный холод. Все стены между стоящими вплотную домами были снесены, и получалось единое огромное пустое пространство, идущее внутри зданий вдоль улицы. Здоровенный Гэ-Эмище (мужчина) в маске сварщика сидел на корточках над механическим агрегатом и приваривал к нему какой-то узел. Милена успела заметить, что по полу сквозняком раздувает клочки меха.

– Дверь закрой! – крикнула ей медведица-подросток и, не дождавшись, пока та отреагирует, со строптивым видом прошла и сама захлопнула дверь. – Не видишь, что ли, у нас от этого волосы выпадают! Маленькая, а неповоротливая. – Ролфа! – уже не крикнула, а рявкнула она. – Ты там свою толстую тушу поднимешь с дивана или нет?

В комнате было полно бамбуковых сундуков, на которых полусидели-полулежали медведи-подростки, глядя на экран… видео! Шел какой-то старый фильм! Милена, не в силах совладать с собой, невольно засмотрелась. На экране мелькнула вспышка, раздался грохот, вопли, и кого-то разорвало на куски прямо у нее на глазах. «Боже мой, – подумала она, – иметь у себя видео и смотреть по нему такое!»

– Ты чего там уставилась? – ломающимся баском спросил у нее еще один Гэ-Эм.

– А? Да так, ничего, – спохватилась Милена.

– Она, наверно, видика ни разу не видела, – обидно подметила другая юная медведица, закатив глаза: дескать, ходят тут всякие. Кто-то из медведей заботливо обихаживал соседа – вычесывал сородичу шерстку, заплетал косички. У них сейчас шла линька, по улице ходить было жарковато. От скуки они становились сварливыми и несносными. Милена, совладав с собой, приняла невозмутимый вид, но неприятный осадок остался: вот так, за долю секунды, человека – на куски! Она начинала дрожать от холода. «Ведь это же мороз, – оторопело сознавала она, – мороз внутри помещения, а не снаружи».

Наверху лестницы появилась Ролфа. Она пыталась носить платье, в результате чего смотрелась эдакой тумбой, обтянутой мятым сатином. Спуск по лестнице она начала спотыкаясь и пошатываясь, и, если б не перила, возможно, она вообще не смогла бы спуститься. Ноги у Ролфы то и дело путались в длинном подоле, теснясь, как кролики в мешке у фокусника.

«Бедняга, да подними же ты юбку», – мысленно подсказывала ей Милена.

Прядки меха у Ролфы были убраны с глаз и собраны в аккуратные пучки, перехваченные розовыми клипсами-бабочками, напоминающими оттопыренные уши. Соблюдая дистанцию, Ролфа с расстояния протянула Милене что-то мягкое и черное – пуховую шаль.

– Мы обычно обедаем наверху, – будто незнакомке, сказала она ей.

– Спасибо, – поблагодарила Милена за шаль и, мелко стуча зубами, сразу же в нее закуталась.

– Идем за мной, – сказала Ролфа и приступила к подъему. Впрочем, она тут же наступила себе на подол и вынуждена была схватиться за перила.

– Ролфа, – подсказала тихонько Милена, – ты приподними его. Подол приподними.

Сзади тихонько прыснули от смеха сестры и братья.

Было что-то изысканное в том, как Ролфа их величаво проигнорировала. Нагнувшись, она приподняла платье с пола, открыв коленки, и спокойно поднялась по лестнице.

Наверху не светили, а буквально полыхали светом люстры. В углу тихо работал какой-то агрегат; очевидно, автономный генератор. На стенах – изобилие полотен, в основном цветы или панорамы закатных улиц, причем исключительно безлюдных. По ковру лестницы толстыми жгутами пролегали провода, где-то протяжно пела циркулярная пила.

Холод пробирал Милену до костей.

– Руки помыть хочешь? – пробормотала Ролфа.

– Я тогда совсем в ледышку превращусь, – призналась Милена, глядя, как изо рта струится пар. Может, уже и брови заиндевели?

– Тогда сюда, – указала Ролфа. Голос у нее был несколько выше и тише обычного; четкий, но едва различимый, какой-то бесхарактерный. От вида открывшегося зала Милене перехватило дыхание.

«Капитализм», – только и подумала она. А иначе что же это такое – иного слова и не подберешь.

Посредине возвышался полированный стол из красного дерева, с ножками на деревянных подставках, чтобы подходило Гэ-Эмам по росту. На стенах – снова картины и водопад света, играющего радугой хрустальных граней. На столе красовалось неимоверных размеров серебряное блюдо, овальное, в длину вдвое превышающее рост Милены. Серебряные ножи, вилки, подсвечники, гармонирующие по цвету стулья красного дерева, а в углу – латунная мусорная корзина. Даже холод не мог скрыть стойкого запаха рыбы. «А что, если они по-прежнему нас эксплуатируют?» – невольно подумала Милена.

Распахнулась дверь, и в помещение вразвалку вошла медведица в развевающемся оранжевом платье. Перед собой она несла фарфоровую салатницу – целый бак еды.

– Привет, Суслик, – сказала она Милене достаточно дружелюбным тоном. Поставив бак на стол, она потянулась к себе за корсаж. – Может, рукавички тебе выдать?

– Ой, пожалуйста! – взмолилась Милена.

– Я так и знала. – Гэ-Эмка со смешливой укоризной покосилась на Ролфу. – Держи-ка. – И бросила Милене коричневый шерстяной комок. Милена размотала его дрожащими пальцами. Это были перчатки, которыми пользуются для пересчитывания денег в полярных широтах, – с обрезанными пальцами. Перчатки были донельзя заношенные, будто поеденные молью.

– Это моя сестра Зои, – представила Ролфа.

– А ты Милена, – догадалась Зои. Та вместо ответа лишь кивнула: от холода было трудно говорить. Зои вышла, по пути пожав плечами: дескать, в том, что ты пришла, твоей вины нет. Не успела она выйти, как пришла еще одна сестра.

Эта была еще крупнее, щеки у нее топорщились, будто она вот-вот готова прыснуть со смеху. Посмотрев на Милену и Ролфу, она лишь уронила на стол две лоханки с едой и буквально выбежала из зала. Из-за раскачивающейся дверной створки грянул ее хохот. Затем послышалось шушуканье, то и дело перемежаясь сдавленным смехом.

– Это Анджела, – представила Ролфа.

Милену усадили за стол. Столешница пришлась ей вровень с подбородком. Снова рука об руку вошли две сестры, хлопая длинными черными ресницами поверх трепещущих вееров. Они грациозно опустились на стулья, расстелив на груди салфетки. У Зои волосы были уложены на манер кокошника, аркой возвышаясь на затылке. «Стиль навахо», – подсказали Милене вирусы.

– Мне нравятся твои волосы, – сказала она.

– Правда? – расцвела Зои, опуская веер. Ресницы затрепетали бабочками. – А как тебе мои усы, тоже нравятся?

Кончики усов у нее, оказывается, тоже были завиты.

– У меня с моими тоже была примерно такая же проблема, – ляпнула Милена. Ресницы-бабочки перестали хлопать. – Только теперь я их сбриваю.

У Милены за спиной послышалось сердитое, с присвистом, сопение. Обернувшись, она увидела Гэ-Эма, немного низкорослого для своих габаритов. Округлый и плотный, с отливающей серебром шубой, шерстинки которой топорщились, как иголки у ежа, он громко посапывал, отчего возникало впечатление, что он сердится. Он стучал по клавишам какого-то миниатюрного устройства, которое с жужжанием выдавало итоговую распечатку на бумаге. Вот он уселся в кресло со спинкой чуть выше остальных, оторвал листок бумаги и прикрепил его заколкой к своему меху. Шубу Гэ-Эма уже украшало изрядное количество бумажек, придавая ему сходство с новогодней елкой.

– Мы есть сегодня будем? – осведомился он, снова занявшись своим устройством.

– Да, разумеется, папа, – сказала Анджела, вставая. Чутко и, как показалось Милене, с некоторым ехидством втянув ноздрями воздух, она сняла с гигантского блюда крышку, издавшую мелодичный звон.

На ужин предстояло отведать тюленя, зажаренного целиком. Глаза у него совершенно побелели, а туловище окружал карниз из янтарного жира.

Отец Ролфы, подавшись вперед, явно собирался выковырять глаз тюленя.

– Папа! – воскликнула Анджела. – Пожалуйста, не забывай: у нас гости.

– Хочешь глазик, Суслик? – перевел глава семейства взгляд на Милену.

– Да, пожалуйста, – ответила она застенчиво. Он передал ей глаз на тарелке. Тот тихонько перекатывался. Не сводя застывшего взгляда с Анджелы, Милена с тихим ужасом положила глаз себе на язык. «Это виноградинка, – внушала она себе, – просто виноградинка». Глаз при разжевывании захрустел.

– Мы, признаться, манерничаем в основном из-за вас, мисс Шампуш, – заметила Анджела, принимаясь разделывать тюленя. – Обычно мы просто разрываем горячую тушу на куски, голыми лапами. – Не без апломба она шлепнула кусок тюленьего филе Милене точно на тарелку, не пролив на стол ни капли жира.

– Вина, мисс Шамбаш? Мы его готовим сами, из остатков всякой бурды. Надеюсь, вам понравится.

– Как вам угодно, – ответила Милена. – Я могу пить все подряд.

– Если поведешься с Ролфой, – заметила Зои без тени иронии, – еще и не того наберешься.

Анджела между тем продолжала подавать еду.

– Ма шер, – обратилась она к сестре, – ты уронила нагрудник. – Слово она в шутку рассекла надвое, как апельсин. Они подтрунивали над всем и всеми: над Ролфой, над Сусликами, над тем, как, на их взгляд, относятся эти самые Суслики к ним самим. «Девчушки-веселушки», – подумала про них Милена. Но это не повод для того, чтобы вам все сходило с рук.

– Только на сей раз, прелесть моя, не пытайся в него высморкаться. Представляете, мисс Шимпанзе, в прошлый раз, уронив свой нагрудник, она подняла его и высморкалась, а оказалось, это подол моего платья.

– Что ж, – невозмутимо заметила Милена, пригубливая вино, – ведь она же вытерла о него всего-навсего нос, а не задницу.

– Девушки, еще немного разговоров в таком духе, и я попрошу вас выйти из-за стола, – строгим голосом вклинился отец.

НАЧАЛОСЬ СЕРЬЕЗНОЕ ЗАНЯТИЕ: поглощение пищи. Действо оказалось шумным и продолжительным. На тарелки, а затем в отверстые зевы загружались целые груды вареных водорослей. Был также подан салат из целой сырой макрели. Отец Ролфы цеплял рыбу за хвост и с хрустом отправлял себе в пасть, целиком. Большим деликатесом считались также тюленьи лапки.

– Не грызи ты ногти, Зои, – сделала замечание Анджела, – а то что про нас подумает мисс Шитбуш?

– У вас, кажется, какая-то проблема с моим именем, – отреагировала Милена, до этого момента безуспешно пытавшаяся разделать свой кусок тюленины; для этого руки надо было задирать чуть ли не выше головы. – Моя фамилия Шибуш. Наша семья из Восточной Европы, но вообще у этой фамилии ливанские корни. А у вашей, я так понимаю, тоже азиатское происхождение?

Наступила тишина, по холодности не уступающая здешней комнатной температуре.

Ролфа все время молчала. Уставясь перед собой на тарелку, она степенно вкушала с нарочитой благовоспитанностью, отчего так и хотелось чем-нибудь в нее запустить, например тем же куском тюленины. В ответ на просьбу передать соль Ролфа молча потянулась через стол, медлительно, как ржавый шарнир. Она словно скрывалась, даже здесь, в своем родимом гнезде.

Наконец отец семейства, шумно вдохнув, хозяйским жестом смахнул себе в кулак горстку водорослей, случайно упавших на стол, и, подержав, кинул себе через плечо.

– Ну так что, Суслик: ты у нас работаешь в Кукольном городке, верно?

– Вы обращаетесь ко мне? – требовательно переспросила Милена.

– Ну не к тюленю же.

– Меня зовут Милена. Вам, наверное, забыли об этом сказать.

– Ладно. Милли. Так ты там работаешь?

– В Национальном театре Южной Британии. Да, там.

– Так вот не могла бы ты, пожалуйста, сказать моей дочери, какое отношение это самое место имеет к Гэ-Эмам? Например, позволят ли ей когда-нибудь там петь?

Это что, давняя мечта Ролфы? Сердце Милены сочувственно дрогнуло. Ролфа, милая, тебе никогда не выйти на сцену Зверинца, если ты будешь прятаться по туннелям. Милена посмотрела на подругу. Ролфа задумчиво потянулась к фужеру с вином, взглядом уйдя куда-то вглубь себя.

И Милена с тихой откровенностью ответила на вопрос отца:

– Наверно, все же нет.

– Ролфа, ты слышишь? Мы с тобой разговариваем! – И отец грохнул лапищей по столу. Ролфа подскочила вместе с фужерами и серебряной утварью. – Ты хоть раз взгляни на себя, девочка моя. Кто тебя туда пустит, на сцену, ты же вся в меху!

Ролфа нерешительным движением взяла нож с вилкой и снова молча принялась за еду.

– Да у вашей дочери вокал лучше, чем у всех певиц в Национальном театре! – с жаром заговорила Милена. – И композитором она могла бы стать превосходным. – Она взглянула на Ролфу в надежде увидеть какую-нибудь ее реакцию: хоть бы удивилась, что ли. Но та словно надела маску. – Ей бы хоть какую-то помощь, или дополнительную практику, или поддержку… – И тут Милена осеклась. Это может сделать лишь она сама. Без всякой посторонней помощи или вмешательства.

– Это действительно так? – спросила Зои, подавшись вперед.

Глаза у Милены от внезапно навернувшихся слез разбухли шариками; не в силах ничего произнести, она лишь кивнула в ответ.

– Ты не можешь сказать, почему моя дочка такая толстуха-разгильдяйка? – спросил глава семейства.

– Потому, что вся в отца! – дерзко, как плевком, ответила Милена.

Он это понял и оценил. И рассмеялся, обнажив по-хищному острые зубы.

– Черт побери, а ведь это так! – одобрительно рявкнул он и рыгнул.

– Чем она там занимается весь день? – обеспокоенно осведомилась Зои.

– Извините, я не готова рассуждать о Ролфе с таким видом, будто ее здесь нет.

На вопрос Зои ответил отец:

– Да чем занимается: шляется, и все дела. Все думает, будто что-нибудь р-раз! – и произойдет. Ангел какой-нибудь спустится и все уладит. – Он перевел взгляд обратно на Милену. – Она уже порастратила достаточно времени. Да и денег. В конце лета отправится в Антарктику.

– Антарктику? Вы хотите сказать, на Южный полюс? – Милена даже онемела от таких слов. – Но… но… зачем?

– А затем, – с ехидной елейностью сказал отец, – что там мы зарабатываем свои деньги.

Милена поймала себя на том, что невольно не то улыбается, не то скалится – от тихой ярости и от абсурдности происходящего.

– Но что делать в Антарктике Ролфе?

– Повкалывать для разнообразия, – отвечал отец. – У нас не так, как у вас, людей. У нас во всем равенство. Женщина у нас вкалывает наравне с мужчиной, а если нет, то мы ее под зад коленом, пока не исправится! Так что до Нового года быть ей в Антарктике, – отец благодушно хмыкнул, – а не то не сносить ей башки.

– Пожалуй, ничего более дикого мне еще слышать не приходилось, – произнесла Милена.

– Ты зяблик, – пожал в ответ плечами отец. – Мозг у тебя инфицирован. В нем полно микробов. Нам мозг не инфицирует никто. Никто не указывает нам, что делать. Так-то. И вы называете нас – как это? – «ассоциированными с разумом особями». Лично же я считаю, что мы – последние из оставшихся подлинных людей. Ну да ладно: коли уж нас не считают за разумных, то нам хотя бы не приходится соблюдать ваши безумные законы. Нам не нужно закачивать себе в мозги всю эту заразу, и доживаем мы до приличного возраста; и делаем то, что, черт возьми, считаем нужным, причем, черт возьми, тогда, когда считаем нужным. И знаешь что, Суслик? Ведь вы, люди, считаете это ох каким полезным. Очень даже полезным: что есть еще люди, не подпавшие под этот ваш экспериментик по промывке мозгов.

Милена ощутила льдистое дыхание правды.

Отец отстегнул от себя лоскуток бумаги-распечатки и изучающе поглядел на цифры.

– Да, – сказал он, видимо слегка теряя нить разговора. – Мы говорим о чисто юридических дефинициях. Вон моя дочь заявляет: «Я хочу творить краси-ивую му-узыку» (в голосе явно сквозил сарказм). – Она ошивается среди Сусликов и сама желает стать Сусликом. И вот наконец она уже полностью подпадает под определение Суслика. Но это неизбежно скажется на нашем системном укладе. Так неужели ты считаешь, что мы ей это позволим?

– Нет, – выговорила Милена чуть слышно.

– Правильно, черт возьми, – подытожил отец и, закончив читать распечатку, скомкал ее и бросил себе на тарелку.

Ролфа по-прежнему жевала – медленно, тщательно, не отрывая взгляда от тарелки. «Ролфа, Ролфа! – мысленно взывала Милена. – Ну неужели тебе нечего сказать? Ролфа, ведь я не могу их остановить. Если ты допустишь, чтобы они так с тобой обошлись, я не смогу им воспрепятствовать!»

– Для нас Антарктика – своего рода школа жизни, – сказала Анджела. – Каждый из нас через это проходит. Может, встретит там кого-нибудь достойного. – В голосе чувствовался наигранный оптимизм. Отец снова занялся своим арифмометром, из которого с жужжанием поползла бумага.

«Ролфа, ты просто тюфячка! – Милена почувствовала себя преданной. И никак не удавалось проглотить кусок тюленины. «И что это я все жую? – словно очнулась Милена. – Зачем мне вся эта еда?» – Непрожеванный кусок она сплюнула на тарелку. «Вот вам мое отношение, понятно?»

– Могу подать омлет, – предложила Зои.

«И разговаривать мне с вами не о чем». Милена упрямо мотнула головой. Она стала демонстративно пить. Вино было кисловатым и терпким на вкус – в самый раз, под настроение! «Чтоб вам всем в аду замерзнуть. Чего я здесь рассиживаюсь?»

Милена, некрасиво булькнув горлом, допила вино и встала. Ролфа наконец пришла в движение, повернувшись в ее сторону.

«Сиди уж! Раньше надо было шевелиться», – подумала Милена. Она обвела взглядом сидящих за столом.

– Всем приятного аппетита, – сказала она и направилась к выходу. По ступенькам она уже сбегала. Подлетев к двери, рывком сбросила с себя шаль. Ворсинки ковра поблескивали кристалликами льда. К черту эту зиму. Толкнув перед собой парадную дверь, она оставила ее открытой. Теплым одеялом Милену окутал летний воздух. Заношенные перчатки с отрезанными пальцами она снять забыла.

Она зашагала прочь – с яростью, прогнавшей все мысли. Беспросветность трагедии нависала вокруг – такая необъятная, что, казалось, именно она исходит и от чугунной ограды, и от классических кенсингтонских фасадов, и от пальцами торчащих в небо труб; исходит от прохожих, осмотрительно уступающих ей дорогу на ставшем вдруг узким тротуаре. Милена, не останавливаясь, нарезала круги по незнакомым улицам.

Пока наконец снова не оказалась перед домом Ролфы, представшим в ночном сумраке эдакой синеватой глыбой. Что-то в Милене прорвалось наружу.

– Ролфа! – выкрикнула она пронзительно. – Ролфа, Ролфа! – Схватив подвернувшийся под руку булыжник, она кинула его в сторону дома.

– Я здесь, – неожиданно послышалось в ответ. – Ч-ш-ш!

В проеме открытого окна на верхнем этаже стал смутно виден силуэт. Ролфа одиноко сидела одна в темноте.

Обхватив себя руками за плечи, Милена стала дожидаться. От нетерпения, а также затем, чтобы разогнать кровь в занемевших от холода ступнях, она начала пристукивать ногами. Вот негромко щелкнул замок, и Ролфа появилась на пороге, что-то неся в руках: как оказалось, одеяло. На ней самой были все те же трусы и кроссовки.

Она приблизилась как-то боком, медленно, словно на поломанных катушках. И словно побаиваясь – Милену, всех. Дождавшись, когда она подойдет, Милена ее ударила.

– Ты им позволяешь! Всем позволяешь! Чтобы они все делали на свой лад, а у тебя самой прав никаких нет. И собираешься кайлить глыбы – боже, какой глупый, какой позорный конец!

Ролфа лишь покинуто смотрела на нее; слышалось, как в верхушках деревьев шелестит ветер.

– Ну чего ты стоишь? – В ответ снова тишина, прерываемая лишь аплодисментами листвы. – Делай же что-нибудь! – Милена вскинула руки над головой, когтями растопырив пальцы.

Ролфа сжала ее в объятиях. Милена вдруг ощутила себя в кольце длинных, пушистых, теплых лап, прижатой лицом к животу Ролфы.

– Ч-ш-ш, малышка, – говорила та, – ч-ш-ш.

В уголках глаз у Милены полетели искорки. «Сейчас упаду в обморок», – подумала она. Как бы в шутку, чтобы за счет самой нелепости происходящего этого не случилось на самом деле. У нее подогнулись колени. «А ведь и в самом деле свалюсь», – мелькнуло в уме. Хотя настоящим людям не положено падать в обморок.

– Мне фе-е-ефть на-адо, – промямлила она. В смысле, что не может держаться на ногах. И тут внезапно почувствовала, как ее поднимают. Желудок отяжелел; показалось, что ее сейчас вырвет. Луна в небе мелькнула юркой ласточкой, и Милена почувствовала, что ее укладывают на траву. Устроившись там, она недвижимо застыла.

– Малышкам не надо было так перебирать, – послышался голос Ролфы.

Милене захотелось, чтобы с нее сняли одежду. Хотелось коснуться кончиками пальцев ладони Ролфы. Но найти ее никак не удавалось, вокруг была только трава. А затем наступила окончательная темнота.

Поцеловала ли Ролфа ее в макушку? Пробежала ли пальцами ей по волосам?

Глава пятая
Низкопробная комедия (Мы, Вампиры)

ПРОСНУЛАСЬ МИЛЕНА ИСЦЕЛЕННОЙ. Все, хватит.

Она очнулась в своей комнатке Раковины, у себя в постели. Как она добралась домой? Никак не вспомнить. Милена села в кровати. Спина занемела, голова тупо ныла в висках и вокруг глаз.

К Ролфе ее больше не тянуло. Сама мысль о ней – о ее запахе, зубах – вызывала легкое недомогание. Мысль о них ассоциировалась теперь с болью. Болевшая до сих пор любовью, сейчас Милена испытывала при упоминании о ней болезненную антипатию.

«Ничего, клин клином вышибают», – подумала она и резко, от души чихнула, шмыгнув носом. Интересно, сколько сейчас времени? Вирусы подсказали. «Маркс и Ленин, боже мой! – спохватилась Милена. – У меня же сегодня утром спектакль, “Бесплодные усилия любви”! А я проспала». Почему-то мысль об этом принесла облегчение: правильно сделала, что пропустила. Она со стоном раскинулась на кровати.

Тут отворилась дверь, и на пороге появилась какая-то незнакомка.

Наверное, ошиблась дверью: все комнаты в Раковине были похожи одна на другую. Милена вымучила подобие улыбки в надежде, что вошедшая поймет, что попала не туда. Та же вместо этого взяла ее, Милены, полотенце. Странноватая какая-то женщина: темноволосая, с томно поблескивающими агатовыми глазами и темной, хотя явно без оттенка родопсина кожей. А по габаритам так просто гора.

И тут взгляду открылись бугорки щетины по всем ее рукам и плечам и косые следы от беспорядочных порезов бритвой.

– Я побрилась, – произнесла вошедшая знакомым, покинутым голосом.

– Ролфа?! – не веря своим глазам, Милена села на кровати.

– Я решила удрать, – сказала та и, прошаркав по комнате, присела на край кровати. – Мне пришлось отнести тебя сюда. – Бритое наголо, лицо у Ролфы выглядело странновато. Мясистое, чуть скошенное назад, с ротиком-гузкой в углублении между носом и подбородком. Прежними были лишь черные влажноватые глаза.

– Они не знают, что я здесь, – сказала Ролфа. – Можно я останусь?

– Да-да, конечно! – поспешно ответила Милена, не разобравшись еще в собственных ощущениях. – Ты что-нибудь с собой прихватила? – Она имела в виду одежду, обувь, зубную щетку…

– Пятачка, – ответила Ролфа и подняла с пола бесформенный комок из войлока, что-то вроде набивной игрушки. – Он везде со мной путешествует. – Ролфа расположила куклу на груди на манер кормящей матери, к себе лицом, и нежно на нее посмотрела. От Пятачка попахивало сладостями, это чувствовалось даже на расстоянии.

– И больше ты ничего с собой не принесла? – спросила тихо Милена.

– Больше нечего было, – с улыбкой ответила Ролфа. – Денег немножко захватила. Подумают, наверно, что я их стянула. – Она снова поглядела на своего Пятачка. – Ну и пусть.

– Тебя, наверное, будут искать?

Ролфа кивнула.

– Они все напуганы. Папа перепугается. Семья говорит, у него гены не совсем чистые, не зря он такой низкорослый. Он попытается, чтобы все было шито-крыто и никто ни о чем не узнал. Попробует разыскать меня сам. Какое-то время все будет спокойно. Здесь, во всяком случае. – Она взглянула на Милену, как бы обещая, что именно так и будет. – А потом они подключат к розыску собак.

– Мне, пожалуй, надо будет сходить по своим знакомым, чтобы они не сообщали никому моего адреса.

– Тут у меня одна проблемка есть, – сказала Ролфа и повернулась. Из-под дешевой синей блузки выбивался клок меха. Ролфа достала лезвие. – Надо бы сбрить, а то я не могла дотянуться.

Из душевой Милена возвратилась с ведром горячей воды. В полной взаимной неловкости тишине Ролфа стянула с себя блузку, но при этом прикрывалась ею (раньше, при своей меховой шубе, она так никогда не делала). Кожа у нее была исцарапана, в порезах. Там, где не прошлось лезвие, тянулись длинные полоски меха. Мех на спине подруги Милена отпиливала кухонным ножом, намыливая взятым в душевых мылом. Затем пустила в ход бритву. Ролфа, наблюдая, как мыльными клочьями опадают завитки меха, тихонько мычала какую-то мелодию.

– Мне холодно, – пожаловалась она. На ощупь она была горячей, как будто у нее и правда был жар.

– Положим тебя под одеяло, – успокоила подругу Милена.

Лежа под одеялом, Ролфа проводила ее взглядом, полным такого доверия, что у Милены даже закралось сомнение в своих силах.

«Ну что ж. Теперь она у меня есть. Но что мне с ней делать?» – Столь желанный ранее подарок появился как-то чересчур внезапно, чересчур целиком.

Милена прошлась по всем справочным бюро Зверинца. Работающих там малолеток она попросила никому не разглашать, где она живет.

– Говорите, что о такой не слышали, – наставляла она ребятишек, – что я в списках не значусь.

Милене неведомы были формы, какие способна принимать любовь. Она жила одна, сама по себе. Друзей детства Милена не помнила. Слабой была и память о собственной матери; она лишь смутно брезжила как нечто теплое, розовато-лиловое. Каково это – жить с любовью изо дня в день? Непонятно, и даже как-то боязно.

Милена возвратилась в свою каморку с привычной кроватью, умывальником и плиткой-одноконфоркой. Теперь там все было устелено бумагой: Ролфа обнаружила книги и листы, спасенные из ее разоренного гнезда. Сейчас Ролфа лежала кверху спиной, занимая почти все пространство на полу. Книги с порванными переплетами и разрозненные бумажные листы заполняли весь умывальник; они же громоздились на плите. Пахло жженой бумагой. «Пожар!» – панически мелькнуло в голове у Милены; она подскочила к плитке. Листы были целы-невредимы, хотя от них действительно нахло паленым. Это что, Ролфа умудрилась? И если да, то как?

– Глянь, что я нашла! – сказала Ролфа и протянула книгу. Вид у книги был изрядно потрепанный, будто ее держали под дождем, а на обложке отпечатались кольцевидные следы, какие бывают от стаканов.

– Э-э, – протянула Милена, пытаясь определить, что написано на обложке.

– Как ты считаешь, – спросила Ролфа, – ничего, если ты будешь называть меня Пухом?

Это слово вызывало у Милены какую-то специфическую и не совсем приятную ассоциацию. И уж точно оно не ассоциировалось с плюшевым мишкой.

– С чего вдруг мне так тебя называть? – спросила Милена.

– Пух, – повторила Ролфа, – Винни. Ты же, наверно, слышала про Винни-Пуха, медвежонка? Из этой вот книжки.

«Гэ-Эмовский роман, что ли?» – Милене вдруг представился целый пласт воображаемой литературы, создаваемой Гэ-Эмами.

– Это что, из новых? – поинтересовалась она.

– Да нет же. Глянь-ка сюда. – Ролфа поднялась с пола и ткнула Милене рисунок с медвежонком Винни-Пухом.

– Но… Он не входит в культуру, – растерянно произнесла Милена, имея в виду, что вирусы про такого не упоминают. А сама подумала восхищенно: «Вот это да! Получается, она читает книги, о которых даже никто и не слышал».

– Ты бы могла звать меня Пухом. А я тебя Кристофером Робином.

– Кем-кем? – насторожилась Милена.

– Да вот же, посмотри. Вот он, Кристофер Робин.

Рисунок изображал аккуратного мальчика со стрижкой под пажа, в свободной курточке, коротких штанишках и сандалиях; в руках он держал большой зонт. Сомневаться не приходилось: Милена и вправду выглядела как этот самый Кристофер Робин.

– Нет! – как отрезала Милена.

– Тогда как насчет Иа-Иа? – не унималась Ролфа. – Он тоже всегда чем-то недоволен.

– Ну вот что, – потеряла терпение Милена. – Если я буду звать тебя Пухом, – что ей совсем не нравилось, – то ты обещаешь, обещаешь никогда не называть меня Кристофером Робином?

Ролфа со степенной торжественностью кивнула. Волосы по-прежнему лезли ей в глаза; она заморгала. От нее не укрылось, что Милена критически оглядывает состояние комнаты.

– Пух просто ужас какой неряха, – поспешила заметить Ролфа.

– Я это вижу, – сказала Милена сдержанно.

– Но зато у него масса других достоинств. – Ролфа вдруг осеклась, прикусив губу. – Кстати, извини за фасоль.

– Какую такую фасоль?

– Мне захотелось заморить червячка, а все, что я смогла отыскать, это бамбуковую посудину с фасолью, и я вот попыталась ее разогреть.

Под остатками партитуры «Пер Гюнта» Милена обнаружила свою единственную кастрюлю. Дочерна спекшиеся фасолины явно было невозможно отодрать от дна кастрюли.

– Я куплю тебе другую! – поспешила заверить Ролфа.

– Ладно, – согласилась Милена, оттирая сажу с кончиков пальцев. Сделав для успокоения глубокий вздох, она приступила к объяснению правил поведения в общежитии: – Грязное белье сюда, в этот мешок. Чистую одежду – в этот мешок. Грязную посуду сюда. – Ролфа с энтузиазмом кивала: да, да, конечно же, все должно мыться сразу после обеда. «Ой, что-то мне в это не верится», – усомнилась про себя Милена.

– Я кушать хочу, – призналась Ролфа, со смущенным видом ожидая, какая последует реакция.

Они отправились на речном такси вверх по Темзе. Крохотный паровой движок чихал, пуская белесые кольца пара в форме калачей. Они вдвоем направлялись за Баттерси, где никому в голову не придет их искать.

Здесь находился буддистский храм – старинный, один из первых в Лондоне. Возле него, под шатром, Милена с Ролфой сели пообедать. Было людно и шумно, над шипящими котлами с едой стоял пар. Люди сидели на скамейках, споря со своими малолетними чадами, наперебой рвущимися самостоятельно заказать себе всякую еду.

– Вы всегда за меня заказываете! – громко жаловалась малышня. – Я сам могу все сделать! – Дети требовали, чтобы еда была легкой.

– Неудивительно, что ты все перцем посыпаешь: у тебя уже все вкусовые рецепторы атрофировались! – верещал какой-то малютка на руках у матери. Поблизости на газоне выделывали фигуры акробаты; малыши принципиально отказывались на них отвлекаться.

Взявшись за руки, прогуливались парочки; они же нависали над парапетом набережной, слегка соприкоснувшись плечами. «Люди живут друг с другом», – уютно думалось Милене. В основном каждый живет еще с кем-то. И становилось по-новому легко и тепло от мысли, как у них все славно складывается. «А ведь получится», – подумала она. Каким-нибудь образом все должно осуществиться. Обычно при виде гуляющих Милена ощущала себя подобно бутылке с непрочитанной запиской, которую неизвестно зачем выбросило на пустынный берег. Теперь же в душе рождалось трепетное ощущение некоего родства.

– НУ, ЧЕМ ЗАЙМЕМСЯ ТЕПЕРЬ? – спросила Ролфа с таким видом, будто теперь все в этом новом мире следовало некоему отлаженному до блеска распорядку.

Они не спеша отправились обратно вдоль другого берега реки. На набережной полно было детей, играющих с обручами на пришвартованных баржах. Куда-то в пригороды плотным потоком направлялись груженные непроданным товаром телеги, чтобы назавтра вернуться, когда снова откроется рынок. Вот какой-то мальчишка на возу, откинувшись спиной на груду дынь, наигрывает на губной гармошке. Скрестив ноги, сидят кружком женщины на тротуаре, вставляя в обувь бамбуковые шпильки. Сапожницы. Мелкая блондинка в очочках, с наперстком на пальце что-то рассказывает. «Ну, а мой Джонни…» – В ее голосе сквозит неподдельная гордость.

Ролфа с Миленой посидели в старой церкви на Джон Смит-сквер; послушали, как хор репетирует мадригалы. Заглянули на рынок возле Вестминстерского аббатства. Ролфа снова проголодалась и купила себе вяленой рыбы, которую тут же с аппетитом сжевала. Сдержав обещание, она купила новую кастрюлю, а также овощей, хлеба и еще рыбы. В желтеющих августовских сумерках они прошли через Вестминстерский мост, мимо огнеглотателей, стреляющих языками огня в небо на глазах у восхищенной ребятни. Толстяки в клетчатых шортах (судя по всему, члены Партии) со смехом бросали им деньги. За мостом как раз сейчас должны были состояться страусиные бега; жокеи взгромождались на спины птицам. Вот страусам с голов сдернули колпаки, и почуявшие волю птицы прянули вперед. Причем один из них, сбившись с курса, принялся нарезать круги, а затем под дружное улюлюканье понесся совершенно в другом направлении. Впервые на своей памяти Милена чувствовала себя молодой. Так постепенно они добрались до Раковины.

В комнатке они зажгли свечу и принялись разбирать бумаги Ролфы. Засовывали листы обратно в переплеты, собирали воедино разрозненные части музыкальных партитур. Работали в тишине. Им еще предстояло вместе лечь в постель.

Кровать была небольшой, а на ней должны были уместиться и Милена, и Ролфа, и Пятачок. Когда момент настал, Милена с удивлением обнаружила, насколько все-таки буквально понятие «спать» трактуется применительно к Ролфе. Та просто сняла одежду и нырнула под покрывало. Нырнула и без всяких предисловий захрапела. Милена пристроилась возле, чувствуя в животе тоненькую дрожь.

От Ролфы веяло жаром, как от печки. Для прохлады ступни у нее торчали с той стороны кровати. Храп был поистине драконий: эдакий протяжный рык с прибулькиванием, натужно сипящим присвистом и чем-то напоминающим заливистое конское ржание. Таращась в темноте в потолок, Милена чувствовала, как на лбу у нее выступает мелкая испарина.

– Ролфа. Ну пожалуйста, – наконец тихонько взмолилась она.

– Хэ-хэм. Эм-м, – донеслось в ответ.

Милена, потянувшись, прикрыла ей рот. Храп, на секунду прервавшись, возобновился как ни в чем не бывало. Тогда Милена легонько тронула Ролфу за плечо. Жаркое, как радиатор, оно пикантно щекотнуло ладонь свежеотросшей щетинкой.

Стало понятно и то, чем именно попахивает Пятачок: детским срыгиванием.

Наконец Милена все же заснула, горячечным прерывающимся сном со сновидениями. Снилось, будто бы Ролфа, приникнув, обняла ее всю, и они занялись любовью. Ощущение было такое, словно тебя натирают теплым наждаком. Чувствовалось, как щетинка ласково покалывает щеку и кончики пальцев. Милена очнулась в темноте, с томной радостью полагая, что это происходит на самом деле; но рука нащупала рядом лишь остывшую простыню.

Поблизости раздавалось шипение. Обернувшись, Милена увидела огонек конфорки: Ролфа что-то жарила при его свете, судя по запаху рыбу.

– У тебя блохи, – буркнула Ролфа.

– Еще чего, – заспанным голосом отвечала Милена, поправляя подушку. У людей не может быть блох.

– Да они меня чуть до смерти не заели! – сердито воскликнула Ролфа.

Тут Милена заметила: на постели и вправду что-то шевелилось. Присмотрелась: по подушке сновали клещики. Она села и вгляделась еще внимательней.

– Ой! – дошло до нее. – Ой, это моя иммунная система.

– Какая еще «система»? Дрессировки блох, что ли? – Ролфа, когда сердилась, становилась привередой с замашками аристократки.

– Нет, – пролепетала Милена в тихом отчаянии. Все это лишь безжалостно обнажало то, что у нее в жизни никогда не было физической близости. – У нас они называются мышата. Они убивают блох, всякие грибки и других кожных паразитов. Мышата живут у нас в коже; их специально для нас разработали после потепления климата. Ты для них инородное тело: они принимают тебя за инфекцию.

– Замечательно, – язвительно сказала Ролфа.

– А потом они к тебе привыкают и уже не реагируют. Это всегда так бывает, когда… когда люди становятся любовниками.

«Любовниками?» О-па! Глаза у Милены испуганно распахнулись; она не знала, как отреагирует на все это Ролфа. Но та лишь продолжала готовить.

– Но… Мы же не любовники, так ведь? – робко произнесла Милена после паузы.

– Нет, конечно, – непринужденно ответила Ролфа, оборачиваясь. – Я тут жареные хлебцы с сардинками приготовила. Ты будешь?

– Нет, спасибо, – прошептала Милена. Она сидела в кровати, подперев ладошкой щеку, и смотрела на Ролфу. Нет, ни ее мечтам, ни ее сну – ничему, видимо, не сбыться. Жизнь с Ролфой – это нечто менее романтическое и более конкретное.

– Ну что, вперед, блохи и все остальные, – и Ролфа, усевшись со скрещенными ногами на кровати, принялась уплетать еду. Теперь, наверно, простыня будет полна крошек и пропахнет рыбой… Да ну и пусть.

НАУТРО МИЛЕНА ОТПРАВИЛАСЬ на репетицию. Ролфу она оставила за чтением одной из порванных книжек. Всю дорогу, по лестнице, а затем по залитым утренним солнцем тротуарам, мысль о том, что Ролфа по возвращении будет ждать ее в комнате, наполняла Милену отрадным теплом; как те коробочки с теплыми угольками, которые люди носят для обогрева зимой. С таким настроением даже «Бесплодные усилия любви» играть и то было нипочем.

В пустом репетиционном зале царило какое-то праздничное оживление.

– Милена, ты не представляешь, что ты пропустила! – воскликнула при встрече одна из фрейлин Принцессы. Обычно они между собой даже не общались.

– Да? Что именно?

– Ох! – Фрейлина даже не знала, с чего начать. – Представляешь, мы больше не занимаемся старой постановкой. Мы теперь работаем над своей, новой!

Вошел режиссер. Вид у него был какой-то взвинченный, глаза лихорадочно поблескивали; нездоров, что ли?

– Так! – бодро крикнул он. – Всем внимание: приступаем к рождению нового, часть вторая. Милена, ты у нас вчера пропустила. Сейчас прогоняем первую сцену с Тупицей. Поехали!

«Так, так, – спешно соображала Милена. – Что в него такое вселилось?» Своего Тупицу она отыгрывала вроде как обычно; но почему-то теперь реплики у нее то и дело сопровождались одобрительным кряканьем остальной труппы.

– Ты улавливаешь, в чем суть? – спросил режиссер.

– Тупица у тебя не тупой, а, наоборот, сообразительный! – подсказал с места Бирон.

«Что с ними? – удивленно подумала Милена. – Им понравился мой Тупица?»

И вдруг голова у нее словно пошла кругом.

«Мне знакомо это чувство, – мелькнула мысль. – Кажется, оно мне известно из детства. Будто открывается что-то новое, но ты еще не осознаешь, что именно, и тебя пронизывает смятение».

Чувство это было непередаваемо странным. Словно Милена стояла в конце некоего длинного темного коридора. А на другом его конце, далеко-далеко, кто-то разговаривал, но отзвуки слов доносились из такой дали и так размывались эхом, что речь никак не удавалось сложить во что-либо связное. Причем человек, вещавший из этой дали, был самой Миленой.

Это был лишь проблеск какой-то глубинной, потаенной памяти. «Я пытаюсь что-то вспомнить», – подумала она.

– Так! – режиссер властно захлопал в ладоши. – Переходим к Армадо и Мотыльку! – Труппа с готовностью метнулась по местам. Милена будто очнулась от сна.

«А ведь я ничего из этого не помню. Совсем ничего. Как я была ребенком. Все куда-то делось. Разве что самая малость, из совсем-совсем раннего.

Что-то разрушило мое детство…»

Ход пьесы между тем возобновился.

Без всяких костюмов, в обычной уличной одежде, на сцену вышли Армадо и его юный паж Мотылек.

С первых же слов персонажей Милена поняла: перед глазами у нее совершенно иная постановка.

В традиционной версии, уже давно набившей актерам оскомину, Армадо представал эдаким лукавым и вульгарным хвастуном в шляпе с цветастыми перьями. Под стать ему был и мальчишка Мотылек: такой же лукавый пройдоха, стремящийся во всем походить на своего хозяина.

Этим молодым актерам недоставало тонкости, прочувствованности образа.

У этого же Мотылька появилась внутренняя чистота, ему снова позволили стать озорным ребенком – искрящимся непосредственностью, танцующим под радостную музыку слов.

– Вам только нужно насвистывать джигу языком и выделывать ногами канарийские коленца… – подзадоривал он, легонько приплясывая на каждом слоге.

Когда он закончил, актерский состав разразился аплодисментами.

– Да это не я, это слова, – словно оправдываясь, говорил паренек-актер. – Они такие бойкие!

Сами того не сознавая, заработались далеко за полдень. Время для всех совершенно перестало быть обузой. Скорее наоборот – некоей волшебной субстанцией, средоточием поэзии и сценического действа. «Ожило, – сознавала Милена. – Спектакль задышал». На ее глазах преображались сцена за сценой.

От Принцессы уже не веяло жеманной надменностью; в образе угадывалась обычная человеческая осмотрительность и некоторая растерянность. Король уже не был непроходимым глупцом – скорее по-простому добрым и спокойным человеком. Впервые за все время начинало вериться, что персонажи действительно полюбят друг друга. Сами актеры, наблюдая игру своих коллег, ерзали от неуемного восторга. «Черт побери, вот это пьеса! – восхищалась про себя Милена. – Прыткая, верткая, все равно что рыба в воде. Вот так, по-видимому, и надо ее играть».

Управились лишь под вечер, и из репетиционной, распахнув двери, высыпали дружной гурьбой. Все вместе, сплоченные, восторженные, обняв своего режиссера кто за плечи, кто за шею, кто за талию.

– Кому нужны все эти Бестии? – радостно недоумевал Бирон. – Да мы сами себе Бестии!

Вот так, всей ватагой, и дошли до Раковины, взволнованно, наперебой выражая друг другу свое восхищение.

– Вы понимаете, что это означает? – как и все, не унималась Милена. – Это ж значит, что мы все пьесы играем не так! А надо вот так!

– Все? Ой! – в притворном ужасе прикрыл себе рот Король.

– Ну, так что ставим следующее? – требовала Милена.

– Да все, что захотим! – отвечал за всех Бирон.

Когда, разбредаясь по комнатам, они щедро чмокали друг дружку в щеку и когда Милена уже молча поднималась по лестнице с несколькими актерами, живущими в той же секции общежития, она поняла, что у нее есть некая новость. Она вызрела в ней как увесистый плод, готовый сорваться с ветки. Вызрела от осознания, что ей есть теперь с кем поделиться всем происшедшим: у нее есть Ролфа.

«Надо же, как разом все сходится», – победно думала она. Жизнь явно расправляла крылья.

КОГДА МИЛЕНА ОТКРЫЛА дверь, в комнате ее дожидался Джекоб. Встав с кровати, он сообщил:

– Кто-то вас выслеживает. Вас с Ролфой.

– Нюхач, – с довольным видом свесилась у него из-за спины с постели Ролфа. – Наверно, папа фискала нанял.

– Высокий худощавый мужчина, – доложил Джекоб. – Я ему сказал, что никто с таким именем здесь не проживает.

Милена вслушалась в тишину, воцарившуюся в комнате. У Нюхачей есть вирусы, помогающие им выслеживать и вызнавать.

– Они же могут слышать мысли, – прошептала она в испуге.

– Не совсем, – улыбнулся сдержанно Джекоб. – Так, но не совсем.

Воздух словно сделался колючим.

– А как? – негромко спросила Милена. – Джекоб, ты же знаешь?

Тот озарился блаженной улыбкой.

– Мысли можно улавливать. Видеть их. Чувствовать в своей голове. Разобрать их очень непросто. Если ты находишься среди многих людей, мысли путаются. Вы, Милена, должны находиться с людьми.

«Хорошо, что хоть в пьесе участвовать смогу».

– А что, если он застанет меня одну?

Улыбка по-прежнему не сходила у Джекоба с лица.

– Вы – много людей, Милена: вирусы пришли к вам от разных людей. Так пусть же эти люди займутся у вас в голове беседой. Пусть декламируют ваши монологи. Читают книги. Разгадывают кроссворды. Вас никак не отследить. Вы – не один человек, а много.

– А Ролфа? Она тут целыми днями одна.

Джекоб повернулся и, улыбаясь, смерил Ролфу проницательным взором.

– Ролфа-то? У нее голова населена еще гуще.

Похоже, Почтальоны тоже Нюхачи. На кого же они все в таком случае работают?

– Нам, наверное, надо бы сменить комнату, – рассудила Милена.

Джекоб солидарно кивнул. Ролфа же лежала на кровати с таким видом, будто происходящее ее совершенно не касается.

Милена отправилась к Сцилле.

– Нам необходимо поменяться жилплощадью, – сообщила она ей.

– Стоп. Суши весла. Зачем? – Выслушав рассказ подруги, заинтригованная Сцилла тут же пришла в движение. – Сейчас же! Не теряя ни минуты, – сказала она. – Съезжаем.

– В новую комнату? – Ролфа, лучась от восторга, подскочила с пола, где успела было устроиться. Теперь она то и дело жизнерадостно стукалась то о дверной косяк, то о подоконник. Кровати, плитки, посуда, ворохи бумаг – все это перекочевало из комнаты в комнату меньше чем за час.

– Пойду куплю всем нам ужин, – деловито засобиралась Сцилла. – Дожидайтесь!

Новая комната оказалась меньше прежней, к тому же из нее не было вида на реку. Волна ажиотажа, нахлынувшего в связи с преследованием и переездом, сменилась у Ролфы скукой и брюзжанием.

– Ну вот, тут вообще места нет, – уставясь перед собой, ворчала она.

– Почему, места вполне достаточно. И все нужное есть.

– А под пианино – нет!

Пианино?

«Ролфа, да сколько же у тебя денег? Хватит ли тебе на еду – на месяц, на два? А у меня, по-твоему, их сколько?»

Милене пришлось пояснить ей, что жизнь теперь пойдет по-иному. Что придется жить скученной и куцей во всех смыслах жизнью людей.

– Мы ютимся в коробчонках, Ролфа, – открывала ей глаза Милена. – На наши заработки у нас высоко не взлетишь и далеко не разбежишься. И роялей у нас нет. В наших комнатах их попросту негде ставить.

– Тогда где же мне играть?

– У нас есть репетиционные залы, в Зверинце.

– Меня же туда не пустят! – Ролфа начала расхаживать из угла в угол.

Милена осознала: что-то непременно должно произойти, причем достаточно быстро. При такой жизни их надолго не хватит. Надо, чтобы что-то произошло с ее музыкой.

– Но ты всегда можешь петь, – напомнила Милена.

– Петь? Где я могу петь? Если я начну петь здесь, на меня все начнут шикать. А если за мной шпионит Нюхач, я вообще должна сидеть тише воды ниже травы.

Сцилла с обещанным ужином не пришла. Вместо нее пришел Джекоб с сообщением.

– Он в вашей старой комнате, – сказал он. – Тот высокий, худощавый мужчина. И никак не уходит. Сидит на кровати. Сцилла уже на несколько раз, чтобы запутать следы, пропела в уме арии из «Мадам Баттерфляй». Но он эту оперу знает, и ей не удалось сбить его со следа. Я сказал ей: «Сцилла, вас в кафе дожидаются друзья», чтобы у нее был какой-то повод уйти. Она попросила его покинуть помещение, но он лишь покачал головой. Как долго он там пробудет, я не знаю. Но думаю, что он вскоре придет сюда.

Пришлось перебираться снова. На этот раз это было уже не весело, а утомительно. Они обменялись комнатами с приятелем Сциллы – популярным молодым актером, который не преминул превратить переезд в бенефис своей снисходительности и благородства. Милене в отместку расхотелось разыгрывать перед ним сцену благодарности.

Ночь они провели в своем новом, мрачноватого вида убежище. Из страха быть обнаруженными они даже не зажгли свечу. Переговаривались шепотом. Ролфа не переставая расхаживала из угла в угол.

– Когда я плохо себя вела, папа запирал меня в платяном шкафу, – пустилась она в воспоминания. – Было очень темно, и я знала, что никто туда ко мне не придет. Поэтому постепенно привыкла сидеть там и напевать, в темноте. И так с этим свыклась, что потом специально что-нибудь вытворяла – скажем, не заправляла постель или устраивала кавардак на кухне, – лишь бы меня снова заперли. Темнота была единственным местом, где я могла петь. А здесь я и петь не могу. К тому же так тесно, что с трудом передвигаюсь.

И Милена вновь ощутила отзвук какого-то воспоминания. «Где-то это уже было со мной», – мелькнуло в уме. Некая привычка, схема, шаблон – то, куда можно невзначай кануть как в омут, если вовремя не опомниться. Словно бы ее, схватив, переметнули во взрослое состояние так быстро, что какая-то часть ее не поспела следом. Какое-то странное, неокрепшее существо, бывшее когда-то ею, не успело перепрыгнуть и осталось в прошлом. Детская сущность не уяснила того, что произошло. Может, она все еще там, в прошлом, по-прежнему шлет отзвуки слов.

Не помню точно, но не исключено, что я, возможно, разговаривала с вновь прибывшими. Должно быть, сироты в том Детском саду плакали по своим покинутым домам; даже по тем из них, которые были им прежде ненавистны. И сама мысль о бесприютных детишках показалась вдруг безотчетно трогательной. «Возможно, я тоже вот так сидела с ними ночью в темноте».

И вот он передо мной, ребенок, с которым я сейчас разговариваю. В этот миг Милена понимала, что происходит в душе у Ролфы: та по-прежнему оставалась ребенком. И надо какое-то время за ней присматривать, заботиться о ней.

– А ты не можешь петь в тишине? Ну, как бы про себя?

– Это не одно и то же, – ответила Ролфа обиженно.

Видимо, ей придется стать частью Консенсуса. Если она туда вольется, тогда ее смогут поместить в театральное Братство. По крайней мере, разрешат пользоваться репетиционными помещениями. И будут ей приплачивать, дадут какие-никакие деньги и жилье. Если же ничего не произойдет, то она уйдет. Ей придется это сделать. Какая в таком случае разница между этим местом и Антарктикой? Все одно – ссылка. Милена как-то не подумала, что различие между ними – в ней самой.

ТОЙ НОЧЬЮ МИЛЕНА снова не могла заснуть. Все пыталась придумать, что бы такое предпринять. Попросить Джекоба напеть музыку, которую он запомнил? Заманить Ролфу в один из кабинетов власть предержащих и уговорить ее спеть, как она умеет? Наконец Милена так и уснула, сидя на полу, положив на кровать лишь голову и плечи.

В какой-то момент она резко очнулась и села, понимая, что все-таки позволила дремоте себя сморить. За окном было по-прежнему темно. Плечи у Милены оказались укутаны покрывалом.

– Я тут в кровати уже целую вечность валяюсь, – недовольно сказала Ролфа. – Может, чем-нибудь другим займемся?

– Тут неподалеку есть рынок, он уже открыт. Он для лоточников, так что открывается еще затемно. Можно наведаться туда.

Вместе они осторожно, мелкими шажками спустились по неосвещенной лестнице Раковины, держась друг за дружку и боязливо косясь на длинную тень, тощую и кособокую, как пугало, и с замирающим сердцем заскользили по безлюдным улицам. Пристроились за мясницкой телегой, которую тянула большущая, цокающая копытами белая лошадь с красивой шелковистой гривой. И когда наконец добрались до газовых фонарей с сияющими хлопковыми фитилями, взгляду открылись целые горы вещей, которые так и подмывало купить. Тут были и воробьи в клетках, специально раскрашенные в яркие цвета. И копченые целиком цыплята, и старая мебель, и майки с картинками, и музыкальные инструменты, и кучи фруктов и овощей – просто глаза разбегались.

– Пуху это надо, – заканючила Ролфа. – Пух непременно должен это все купить.

Она купила ананас. Все это время на них цепко поглядывал хозяин прилавка.

– Смешные медвежата транжирят все деньжата, – приговаривала Ролфа нараспев, сортируя монеты. У Милены же от ощущения неотвязной опасности невольно сжались губы. «Все, он нас запомнил», – подумала она. С рынка ушли, когда небо уже подернулось призрачной предрассветной серостью, а звонкое цоканье лошадиных копыт возвестило, что город постепенно просыпается. Метельщики в одинаковых синих фартуках, попадаясь навстречу, учтиво кивали.

Так у них возник новый уклад. Ролфа отправлялась на рынок еще затемно – это было ее время выхода. Милена поднималась вместе с ней и при свете одинокой свечки на полу помогала ей побриться в душе. Затем она возвращалась в постель и нежилась в уютном тепле – это было ее время. Когда небо светлело, она вставала окончательно, прибиралась и занималась плиткой, вычищая весь тот бардак, что успевала устроить Ролфа за время своей предутренней жарки.

– Я-то думала, ты купишь свежий бачок денатурата, – сказала она как-то по возвращении Ролфы. – А то этот ты израсходовала полностью.

– Выходит, горелка у нас не будет работать? – обеспокоилась Ролфа. – А я-то нынче на завтрак нам кое-что особенное прикупила.

– Что именно? – спросила Милена без особого интереса. – Тюленя?

– Нет, пингвина! – И Ролфа торжественно протянула тушку птицы, все еще в перьях и с кожистыми лапами. Хорошо, что он хоть не трепыхался.

– Ну что ж, надеюсь, у тебя получится съесть его сырым.

– Сырым не сырым, а в салат, думаю, вполне пойдет, – заметила Ролфа с непререкаемым видом.

Помимо этого, она купила также персиков и каких-то водорослей, так что в то утро у них (а если точнее, у Ролфы) на завтрак был персико-пингвино-водорослевый салат. Милена ограничилась персиком и смотрела, как Ролфа с аппетитом перегрызает пингвиньи сухожилия толщиной с мизинец. В умывальнике полно было пуха и перьев.

– Пух! – торжественно сказала Милена, словно производя Ролфу в рыцари.

ПОСЛЕ ЗАВТРАКА МИЛЕНА обычно уходила, оставляя Ролфу за чтением. У лестницы перед Раковиной ее уже дожидались все участники труппы. Вместе с ними – и под защитной завесой их мыслей – Милена уходила на репетицию в Зверинец.

За это время Милена многое узнала о своих товарищах. Ей открылось, что Бирон влюблен в Принцессу и хочет быть отцом, а так как Принцесса вынашивать ребенка не хочет, Бирон сам подумывает взяться за это дело. Король – симпатичный, добрый, слегка флегматичный малый – не испытывает особой страсти ни к кому, но именно он без усилий притягивает к себе девичьи сердца. Девушки все как одна питают к нему тепло и нежность, а заодно к его белокурой шевелюре и пышной бороде.

Все они были исключительно амбициозны, строили грандиозные планы, постоянно рассуждая и о ролях, что мечтают сыграть, и о полотнах, что мечтают написать. Милена, как всегда, держалась в труппе довольно скромно и незаметно – только теперь уже без прежнего скрытого негодования. Эта незаметность вполне ее устраивала. Как оказалось, ей нравилось быть частью коллектива. И когда ей все же случалось высказывать то или иное замечание, самой ей кажущееся едва ли не банальным, остальные актеры лишь диву давались: «Ну надо же, как Милена все тонко подмечает!», причем в возгласах чувствовалась не колкость, а именно восхищенное удивление.

– Да уж не как вы, бабочки-кузнечики, – сказала она как-то раз смешливо. И обе стороны спокойно это признали.

И вот как-то утром, когда шли по тротуару, Принцесса вдруг тревожно шепнула:

– Милена! Вон он, Нюхач!

Она почувствовала себя пловцом, который плывет себе и вдруг видит перед собой акулу.

Навстречу шел высокий мужчина в черном плаще – легкой походкой, руки в карманах. День выдался ветреный, и полы плаща морщинились складками. У Нюхача было худое, мечтательного вида лицо, с каким-то отстраненным взором и тусклой улыбкой. Над макушкой топорщились распушенные ветром светлые редеющие волосы.

Милена заставила себя отвести от него взгляд, но лицо прочно засело в памяти. Она его возненавидела: лукавое и кроткое одновременно, с сонливо безмятежным выражением, с которым ярко контрастировали льдистые огоньки в щелках припухлых глаз.

«Срочно о чем-нибудь подумать, переключиться!» – велела себе Милена.

«Это уж про меня, с вашего соизволения, – машинально всплыли ее шестнадцать реплик. – Я и есть Энтони Тупица». Еще, еще! «Думай о его плаще: сколько стоит, сколько рабочих часов на него ушло. Считай их, пересчитывай!» Вирусный калькулятор в мозгу почему-то вдруг отказал.

Вот так всю жизнь бьешься, пытаешься противодействовать вирусам, а они берут и сами собой тебя бросают. Хватишься, так ни одного в самый нужный момент не найдешь.

Ну же! Шекспир, Т.-С. Элиот, Джейн Остин.

«Доподлинно известно, – цитировала она по памяти, – что одинокому мужчине при нормальном достатке надлежит стремиться найти себе жену». – Ну хоть что-то!

Узковатый тротуар шел под уклон; встречи с Нюхачом не миновать.

– О! – с деланным изумлением вскрикнул вдруг Король. – Да мы ж совсем не туда идем, нам в другую сторону!

И вся труппа, разом повернув, дружно зашагала в противоположном направлении. Нюхач увязался следом. Слышно было, как постукивают сзади по тротуару его деревянные башмаки. Специально небось такие носит, чтобы люди слышали и боялись.

«Маркс!» – мелькнула спасительная мысль. Где этот Маркс? Меня же, наверное, только и делали, что пичкали этим самым Марксом. А заодно и Лениным, Мао, Чао Ли Сунем. Ну ладно, если не они, то хотя бы музыка. Брамс, Элгар, что угодно. Милена принялась тихонько напевать «Песнь о земле». И между делом вспомнила: «Это, кстати, не вирус. Это я сама разучила».

– Милена! – окликнул сзади Нюхач елейным тенорком. – Я к тебе обращаюсь, Милена. Ты меня слышишь?

Милена чувствовала, как страх тонкой змейкой выползает из нее, подобно тому как воздух сочится из проткнутого шара. Слышались его башмаки – клик-клак, клик-клак, – как конские копыта. Они постукивали уже совсем рядом. Актеры ускорили шаг, глядя себе под ноги; больше предпринять было решительно нечего. Ведь это же все безусловно против закона! Конечно же против, хотя где при этом сам закон? Закон был повсюду, вездесущий и всевидящий. Только полицейских не было.

– Восточная Европа, Милена, – не унимался Нюхач. – Помнишь поездку на поезде? Ты ехала в Сен-Мало – остров, окруженный стенами. Помнишь пароход, Милена? Качающийся на волнах, туда-сюда, туда-сюда? Помнишь звук гудка и морячек в тельняшках?

Милена не помнила из этого решительно ничего. Не было даже намека на какой-нибудь отзвук или туманный образ.

Нервно скосив взгляд, она увидела, как он шагает рядом с ними и улыбается. Глаза у Милены испуганными птицами метнулись в сторону; она шла, ссутулясь и уставясь себе под ноги.

«Это уж про меня, с вашего соизволения. Я и есть Энтони Тупица».

А Нюхач все наседал:

– Я прямо чувствую тебя, Милена. Помнишь Детский сад? Мистера Доддса, который учил тебя английскому? Помнишь ли тот первый день, когда ты там оказалась, – двадцать третье июня? Шел дождь, а ты была совсем одна. Тебе шел всего пятый годик, и тебе тогда ввели вирус, чтобы ты заговорила, а ты заболела. Вспоминаешь все это?

Для Милены Детский сад навсегда ушел в небытие. С ним что-то произошло. Помнилось лишь, что в десять лет ее свалила внезапная болезнь. Помнился бременем обрушившийся вес нового знания… Скрытно зашевелились старые вирусы.

Принцесса сердитым голосом вмешалась:

– Уходите, оставьте нас в покое!

Нюхач сделал шаг и оказался напротив нее; Принцесса была вынуждена остановиться.

– Ну же, Милена, – сказал Нюхач с улыбкой надежды, пытаясь заглянуть ей в глаза.

У Милены закружилась голова; даже идти стало трудно, будто тротуар под ногами начал крениться. Она встала возле Принцессы, прислонясь к ней, как к опоре. Вместо страха душу заполонила странная, всепоглощающая истома. Неимоверная, бередящая тоска, лишь усиленная вирусами, осязаемо заклубилась вокруг, как пар из решетки канализации.

В памяти всплыли слова, слова на немецком, тускло напечатанные готическим шрифтом: «DAS KAPITAL».

Милена вспомнила: да, она действительно их читала. Точнее, вроде бы и не она, а некая другая женщина – сидя с дымящей сигаретой в убогой, промозглой и прокуренной комнатенке. Сигареты она сворачивала сама – табачные волокна закатываются в тоненькую бумажку, которая затем заклеивается языком. Ноги у нее были отечные, неподвижные, как чужие. И сидела она у окна в инвалидной коляске, на первом этаже многоэтажки. Рядом за окном играли в мяч шустрые, нестерпимо шумные дети.

Милена опять тронулась с места, но в уме она уже сидела в инвалидной коляске.

– Ты не Милена, – мягко сказал Нюхач, переводя взгляд на Принцессу.

Надпись наверху следующей страницы: «Глава Первая. Товар».

Вмиг взвихрился целый сонм тщательно взлелеянных, готовых к использованию ассоциаций, адаптированных мыслей и справочных ссылок. Мысль исходила от той, что читает: «Эти неучи у меня еще попляшут».

1. ДВА ФАКТОРА ТОВАРА: ПОТРЕБИТЕЛЬСКАЯ СТОИМОСТЬ И СТОИМОСТЬ (СУЩНОСТЬ СТОИМОСТИ И ВЕЛИЧИНА СТОИМОСТИ).

Та, что читала, всосала дым через прокуренные зубы в прокопченную трахею. Некурящая Милена закашлялась.

– Милена? – не отрывая взгляда, пытливо спросил Нюхач.

Тусклые строки жгутами пронизывали мозг, и вместе с ними оседали в нем ноющие суставы, и распирающая грудь никотиновая отрава, и железная решимость, и ледяная гордыня. В чтении, и только в нем, зиждился способ уживаться с миром, восприятие собственного «я».

«Я, – думала та, что читает, – именно я избрана на то, чтобы вникать в этот сокровенный смысл. Я понимаю содержание лучше, чем они, все остальные. Я довожу его до них. К черту всех этих профанов, довольно! Они у меня еще попляшут». Где-то в мозгу свербил, нетерпеливо приплясывал вирус, чутко выжидая сигнала воплотиться в Маркса. Та, что читала, выстрелила ноздрями две победные струи дыма. Она снова жила, хотя и не знала об этом.

– Мне неизвестен кто-либо по имени Милена, – произнесла Милена совершенно искренне. – Меня зовут Хэзер. Что вам угодно?

– Вам нравится Маркс, – напомнил Нюхач, как бы намекая на то, что способен проникать в ее мысли.

– Не имею чести быть с ним знакома, – фыркнула Хэзер в ответ. – И не могу сказать, что его книги мне так уж нравятся. Они поглотили мою жизнь. Но я их действительно понимаю.

«Буржуазная плесень, – при этом параллельно подумала она. – Была б моя воля, в порошок бы тебя стерла».

«Природа этих потребностей, возникают ли таковые, к примеру, от желудка или от воображения, по сути едина».

«Потребительская стоимость – внутренне присущее свойство. Как ценность музыки».

– Вам известен кто-нибудь по имени Милена? – осведомилась Хэзер у актеров. Голос у нее был резким, а якобы обезоруживающая улыбка выглядела натянутой и отталкивающей. Внутренним взором Милена различала это лицо – длинное, дрябловатое, с большими передними зубами. Тяжелая оправа очков и оплывающая складками шея свидетельствовали о начинающейся болезни.

– Милену они знают, но головы у них сейчас заняты другим, – подсказал Нюхач и фыркнул от сдавленного смеха. – Сейчас они все оттачивают свои реплики. В голове у них сейчас вертится одна и та же пьеса. В отличие от вас.

Хэзер была не из жалостливых. Она выросла калекой в Белфасте, и жалость была ее врагом: она лишает людей решительности. В жизни она хотела, чтобы ее почитали, а если не будут почитать, то пусть хотя бы боятся. И научилась, как этого добиваться.

Хэзер вперила взгляд прямо в глаза Нюхачу и обрушила на него всю мощь своего презрения.

«Блюдолиз, выкормыш продажный; тебе дан талант – и что ты с ним творишь?» Затем, методично и тщательно, она мысленно представила перед ним кое-что из того, что она может с ним сделать, если он сейчас же не уйдет. Она просто врежет ему по горлу. Да так, что он собственным кадыком поперхнется. И подавится.

– Ух ты, – Нюхач уважительно хмыкнул, – какие мы страшные. А я вас, пожалуй, даже люблю.

Лестью Хэзер было не пронять, но она увидела: сработало. И потому тоже хмыкнула, вполне дружелюбно.

– Пшел на хер, – сказала она, используя заповедное словцо, и махнула рукой, словно стряхивая соринку.

«Открытие этих способов и многократное использование вещей есть достижение истории».

С нарочитым спокойствием Хэзер подумала: «Славно: он не знает, что Милена уехала в Борнмут».

– Борнмут? – переспросил с ухмылкой Нюхач.

– Откуда ты знаешь про Борнмут? – изображая крайнее удивление, подняла брови Хэзер.

«Полезность вещи создает ее потребительскую стоимость. Однако эта стоимость не возникает из воздуха».

– Я? Да нет, – ответил Нюхач. – В смысле ничего не знаю. – Теперь уже он сделал вид, что смахивает соринку. – Борнмут. Может, я отправлюсь в Борнмут, а может, нет. Но обратно я вернусь непременно. – И тут, будто его деревянные башмаки пристыли вдруг к земле, он замер.

Актеры пошли быстро, чуть ли не срываясь на бег. Хэзер вернулась к чтению, ушла в него с головой; оно поглотило ее.

«Я надеюсь лишь на то, – думала теперь уже Милена в своем защитном коконе из мыслей, – что смогу ее как-то остановить».

Оглянувшись, она увидела Нюхача: тот все еще стоял, подставив грудь ветру, словно потоку встречных мыслей. Он смотрел ей вслед и улыбался так, как будто только что сделал какое-то замечательное открытие.

В ТУ НОЧЬ МИЛЕНЕ СНИЛОСЬ, как Хэзер сидит на кровати у нее в ногах. Она могла видеть ее – и эту лошадиную улыбку, и подвернутые под туловище немощные ноги. Хэзер, Хэзер, уйди, сгинь, оставь меня! Хэзер продолжала читать. Словеса катились волнами, рикошетили от стен. «Ты все поймешь. У тебя все отложится. Разумеется, самые полезные вещи вольны, как воздух, и не требуют трудовых затрат. Но стоимость есть экономическое понятие, функция определенных общественных отношений».

«Да, да», – отвечала Милена, измученно мотаясь головой по подушке…

В дверь постучали.

Милена пробудилась – вся в поту, разбитая, больная.

…Негромкое, вкрадчивое постукивание по двери, в темноте…

Милена пошарила возле себя по постели: пусто. Небо за окном начинало сереть. Ролфа ушла. Она сейчас на рынке, покупает продукты.

Это он, Нюхач; выстукивает.

Ну хорошо, ладно, пусть войдет, увидит пустую комнату; убедится, что Ролфа здесь не прячется. Главное – не думать, ни о чем не думать. Милена трясущимися руками отыскала в темноте одежду и, одеваясь, упихивала, рассовывала свое родное, истинное «я» по тайным закоулкам, по отдушинам. Утопленником из омута всплывала в ней на поверхность Хэзер.

Дверь открылась. Двери никогда не запирались на замки и засовы.

– Привет, Хэзер, – послышался вкрадчивый, слащавый голос. – Я хотел с тобой поговорить.

Нюхач незаметно прошел по комнате, неразличимый в темноте. На матрасе появилась вмятина: гость сел туда, где во сне сидела Хэзер, в ногах у Милены.

– Ты сегодня утром могла меня ударить. Никто другой на это бы не осмелился. Ты сломила вирусы. Как и я. – Потянувшись, он взял ее за руку. – Мы с тобой из одного теста.

В этот момент в дверь постучали – робко, как будто извиняясь.

«Черт, это еще кто! – Хэзер выдернула руку. – Ролфа, что ли?»

– Боже, это мой друг! – всполошилась Хэзер (сказать «подруга» не повернулся язык). – Быстро, под койку! – пришла на ум единственная мысль.

– Это не друг, – спокойно поправил Нюхач. – Это подруга.

Хэзер все равно попыталась пихнуть его под кровать и, не успев толком одуматься, распахнула дверь.

На пороге стояла Сцилла, прижимая к груди бамбуковый ящичек. Хэзер пнула ее по голени, чтобы сконцентрировать ее внимание.

– Тут у меня Нюхач, – объявила она, ехидно улыбаясь. – Навестить пришел. Сейчас, наверно, домогаться будет.

В скупом свете спиртового коридорного фонаря глаза у Сциллы округлились от страха. Она, хромая, припустила по коридору, как только позволяла ушибленная нога.

– Видел я этого твоего дружка, – пропел Нюхач, развязно потягиваясь на кровати.

«Он думает, что меня шантажирует, бедняжка».

– Я разглядел его у тебя в голове. Так он спит прямо здесь, рядышком? – Нюхач похлопал по простыни. – Охватистые, широкие плечи. И окладистая борода?

Хэзер, усмехнувшись, представила себе основоположника марксизма.

– М-м… – Нюхач на секунду нахмурился, уловив, видимо, несколько иной образ. – Впрочем, сейчас он уже бреется. – Перекатившись, он встал на колени, отчего оказался обернутым в одеяло. – Комната у тебя именно такая, как я себе и представлял. Уйма книг. Вот так ты и одолеваешь вирусы: доходишь до всего своим умом, через чтение. Я знал, что ты их тоже ненавидишь. Догадываюсь, почему ты читаешь Маркса: чтобы освободиться. Я тоже одолел вирус, отвечающий за Маркса, – похвастался он. – Я бы и не знал, если б сам в этом не убедился.

Нюхач взял с подоконника мелкую, замызганную книжонку.

– «Коммунистический манифест»? – полюбопытствовал он. – Теперь никто этого не читает. Все дается в уже готовой трактовке, чтоб не вышло из-под контроля. И они называют это марксистским государством!

В руках у него был «Винни-Пух» Ролфы.

– Я хочу, чтобы ты ушел, – сказала Хэзер просто и тихо.

– Не уйду, – ответил Нюхач, – пока не буду абсолютно убежден в том, что ты не нуждаешься во мне так, как я в тебе.

И тут Раковина – вся, из конца в конец – зашлась звоном колоколов, связанных между собой по этажам веревками. Сквозь заполошный звон, откуда-то с того конца коридора, доносились крики Сциллы: «Пожар! Караул! Горим!»

– Здание горит! – закричала Хэзер.

– Да нет никакого пожара. Это твоя подруга пытается меня так выпроводить. Она приносила какую-то бумагу, чтобы ты могла записывать на ней свою музыку. – Он придвинулся к ней и взял ее ладони в свои. – Я знаю людей, Хэзер. Я знаю, ты – та, которую я так долго искал. Мы могли бы жить вместе, и Закон нам нипочем. Счистить гнилую шелуху со стен. Тебе, Хэзер, дано счищать всю эту дрянь, мне – красться и скользить. Но мне невмоготу лизать задницы, Хэзер. Ты могла бы меня спасти.

«Боже мой, – подумала Хэзер, – еще одному понадобилась мамочка».

– Ладно, ладно. Ты права. Мне нужна помощь.

«Вампир», – заключила про себя Хэзер. Повсюду вокруг – сверху над потолком, сбоку за стенами – поднялась глухая, со стуками, возня жильцов общежития, разбуженных этим ночным набатом.

Нюхач в замешательстве вскинул голову.

«Слишком много людей, слишком много мыслей, и все разом, – поняла Милена. – Из-за неразберихи у него не получается ясно меня различить». Одеяло упало у Нюхача с плеч, и он встал с кровати. Со скорбными и какими-то испуганными глазами, высокий и сухощавый, в свете наступающего утра он казался еще старше, чем утром.

– Я беру человеческие мысли, – сказал он мечтательно, словно обращаясь к самому себе, – и тку из них тончайшую материю. А потом развешиваю, будто гобелены в галерее. – Нюхач показал руками, как он это делает. – Только, кроме меня, их никто не видит.

– Ну так перестань быть Нюхачом, – сказала ему Хэзер.

Он открыл дверь и, приладив на голове широкополую шляпу так, чтобы выглядело потаинственней и зловеще, шагнул в суматоху мечущихся полураздетых людей.

«Дурак, – подумала ему вслед Хэзер, – дурак, да и только». Эта мысль хлестнула Нюхача как плетью, отчего он, закрывая за собой дверь, болезненно сгорбился. Колокола все продолжали заливаться звоном. «Интересно, а люди любят дураков?»

Несколько минут Хэзер дожидалась, пока он скроется, прежде чем влиться в общую толчею на лестнице. Люди тащили с собой самое ценное, что у них было, а также зубные щетки и кастрюли. Сцилла уже не звонила в колокола. Тревога теперь была подхвачена дежурными по этажам, согласно инструкции. Так что со Сциллы взятки гладки – она выйдет сухой из воды.

Сциллу Милена застала снаружи, все с тем же бамбуковым ящичком.

– Прости меня, пожалуйста, что я тебя так, – обнимая подругу, кивнула она на голень Сциллы. В ящичке, под крышкой, оказалась настоящая драгоценность – бумага, заботливо разлинованная под нотный стан. Милена не могла поверить своим глазам: какими щедрыми все-таки иногда бывают люди.

«Следовательно, у стоимости ее ценность не прописана на лбу; скорее всякий продукт труда она преображает в некую общественную систему иероглифов».

– О-ой, Сцилла, – млея, сказала Милена. – Кто же это все сделал?

– Да так, мы, Вампиры, – ответила та застенчиво, явно довольная произведенным эффектом. – Вампиры Истории.

Донесся звук трубы: отбой тревоги. Где-то там, в недрах памяти, Хэзер приспособила увесистый том на специальную подставку при своей инвалидной коляске. И, не отрываясь от чтения, начала описывать в ней для разминки круги по комнате – р-раз, еще раз, еще раз…

В ТО УТРО МИЛЕНА ПЕРЕХВАТИЛА Джекоба на лестнице.

– Смотри, что у меня есть! – радостно сообщила она и показала ему свое сокровище. – Джекоб, мы же теперь можем всю ту музыку записать! Можно прямо утром или днем?

– У вас сегодня днем спектакль, – вежливо напомнил тот.

– Пропущу. Ничего, не впервой.

Джекоб замолчал, прикрыл глаза.

– Во мне скапливается усталость, Милена, – тихо сказал он.

Это было и так заметно по его набрякшим, отяжелевшим векам – можно было не заставлять его говорить об этом. Но без него бумага становится бесполезной.

– Это всё Вампиры достали. – Милена с горделивым видом пробежала пальцем по кромке пачки. – Накопили денег и в складчину купили. Все вместе. – Манипулировать Джекобом ей не хотелось, но было очень трудно скрыть свое разочарование.

– В дневное время мне нужно спать, – признался он. – Если я этого не делаю, я начинаю пропускать детали сообщений. – Они переглянулись. Джекоб с усталым вздохом качнулся на ногах. – Но вскоре меня вычистят. И я тогда все забуду. И музыку в том числе. Музыку забуду. – Он чуть заметно повел головой из стороны в сторону. – Хорошо, Милена. Ладно. Встретимся. Сегодня во второй половине.

«Ну как, как отплатить всем этим людям?»

– Спасибо тебе, Джекоб, – пробормотала она.

Жизнь вокруг бурлила в собственном соку.

Милена с Джекобом встречались во второй половине ежедневно, в репетиционных комнатах Зверинца. По непонятной причине ей не хотелось признаваться Ролфе, чем они там занимаются.

А вдруг она рассердится, что они с Джекобом шпионят за ней во время пения. Или скажет, что ей не хочется, чтобы музыка была положена на ноты. Поэтому все держалось в секрете.

Каждый день они вдвоем, согнувшись, сидели и шушукались за старым деревянным столом, который притаскивали из реквизиторской. Джекоб, уронив голову в руки, тихим усталым голосом диктовал ноты. Когда переводить звуки в ноты ему становилось чересчур утомительно, он начинал пропевать мелодию своим густым, но ограниченным по диапазону голосом. Постепенно голос у него начинал скрежетать, как у павлина, а у Милены от писанины немела рука. Наконец Джекоб умолкал и умоляюще смотрел на нее, а та в ответ так же молча кивала. И деревянный стол уносился до следующего дня.

Всякий раз, когда Милена и Джекоб рука об руку проходили мимо, люди за спиной участливо бормотали друг другу не то объяснения, не то оправдания. Как круги на воде от брошенного камня, молва расходилась все шире и шире. Но слово не камень, и рано или поздно неминуемо угодит в нужные уши. В том числе и к Нюхачу, который неизбежно их отыщет.

– Ты Милена? – окликнула ее как-то незнакомая девчушка; белые волосы с зеленым отливом, вампирская косметика. Милена умственным усилием запустила вирус вглубь, на дознание. «Хэзер. Да-да, я Хэзер». И чуть было не назвала имя вслух.

– Ну ладно, не хочешь – не говори, – сказала девчушка. – Просто мы здесь все присматриваем на случай, чтоб не заявился Нюхач. Если он сунется, а вы здесь, – она кивком указала на репетиционную, – то мы отвлечем его разговором, а к вам кого-нибудь пошлем, чтобы предупредить. Идет?

Милена в ответ не успела даже кивнуть. Девчушка быстро унеслась в своих сапожках гномика. «Ты бы лучше стол помогла донести, помощница», – подумала она, провожая ее взглядом.

Все это время у них шла нескончаемая баталия с Хэзер. Днем, ночью, – вирус безостановочно донимал ее чтениями. Хэзер схватывала ее и не отпускала – с непостижимой для Милены силой и цепкостью. Она без устали волочила ее через дебри, нагроможденные Марксом, – указывая на заимствования из Локка и Юма, иллюстрируя очередной довод цитатой из Энгельса или Грамши, постоянно, постоянно заботясь о том, чтобы Милена непременно поняла, причем именно так, как понимала Маркса она сама.

«Ну что, что я такого накликала у себя в уме?» – не могла взять в толк Милена. Ведь вирусы – не более чем пассивный резервуар информации, вроде дремлющей памяти. Они никоим образом не должны тащить вас, как щепку тащит по ручью. Помилуйте, ведь в «Капитале» три с лишним тысячи страниц; она что, думает проработать их все? Вдаваясь во все эти заумные, нуднейшие нюансы? Похоже что да. Судя по всему, делать передышку Хэзер не собиралась – она перла напролом, все дальше и дальше, с железной хваткой, без тени сомнения или жалости. Кремень, а не женщина. Вот же доставалось кому-то, когда она была жива!

Хэзер, ирландка Хэзер! Будь в тебе хоть чуточку мягкости, какая-нибудь потаенная мука или боль, я бы нашла силы пожалеть тебя, понять, посочувствовать; но ведь в тебе что-то поистине нечеловеческое! Ты сама хотела, стремилась быть болезнью. Ты сама уподобилась вирусу, вы стали с ним похожи. Вам обоим нужны умы – для того, чтобы утверждаться в них и помыкать, нужна ДНК – для переплавки. Как те Кадавры в обличии живых людей, вы бессмертны – в том смысле, что ни живы, ни мертвы. И вот теперь вы завладели мной.

Постепенно Милена начала думать, что у нее, видимо, что-то вроде болезни – в давнем, исконном смысле. Нечто такое, что не излечивается, а досаждает и постоянно дает о себе знать. Хэзер была сродни артриту: неотступная ноющая боль, которую надлежит умащивать. Милене стали докучать приступы изнурительной скуки. Она умащивала ее тем, что спрашивала себя: сильнее ли эта скука той, которую она раньше сама обычно на себя нагоняла? Лучше это или хуже, чем, скажем, безостановочно напевать по кругу одну и ту же осточертевшую мелодию? Или сидеть одной в кафе «Зоосад» и есть себя поедом, анализируя подряд все свои недостатки? Если сейчас ей житья нет от убежденной философини-марксистки, то кто был до нее? Такой, чтобы ненавидел ее, истязал; распускал сплетни, отвлекал болтовней, которой ни от кого другого Милена бы не потерпела?

Она начала тосковать по тишине. По мере того как Хэзер непреклонно продолжала свои чтения, по мере того как ложилась на ноты музыка и все угасал Джекоб, по мере того как без нее готовилась новая постановка и щекотал нервы страх, что вот-вот объявится Нюхач, Милену стало не на шутку, самым серьезным образом тянуть к безмолвию.

Всякий раз, когда она возвращалась вечером из репетиционных классов, Ролфа встречала ее со все более отстраненным, меланхоличным видом. Если она и улыбалась, то как-то туманно, задумчиво; казалось, что мыслями она где-то далеко. Так улыбается человек без надежды, готовый смириться с безысходностью. И эта улыбка, и свет угасающего за окном дня, и длинные косые тени на стенах – все это словно давало понять: времени на то, что задумано, остается все меньше.

А в подсвечнике вместо свечи сиротливо торчала зубная щетка, и что-нибудь из одежды, допустим носок, случайно обнаруживалось в кастрюле. А пол под ногами был хрустким и липким одновременно – из-за того, что кто-то закусывал сухарями и медом. Милена и сознавала, и огорчалась, и смирялась с появившимся неизвестно откуда ощущением надвигающегося краха. Будет грустно, если это все-таки произойдет.

И ВОТ ОДНАЖДЫ, придя после очередной отлучки в комнату, Милена не застала там Ролфы.

Ну вот, так оно все и начинается. Приходит день, и ее попросту не оказывается на месте. А мне про нее ничего и не известно – даже того, сама она ушла или же ее поймали. И поделать ничего нельзя. Милена кулем рухнула на кровать и бездумно ждала с открытыми глазами, слыша, как где-то внизу привычно шаркают пешеходы. А потом встала (за окошком уже смеркалось) и принялась за уборку.

Собрала в кучу бумаги, разбросанные Ролфой. Закончила стирку, которую Ролфа затеяла в ее отсутствие (на дне бачка обнаружилась тарелка со следами меда). Из мешка с чистым бельем вынула оказавшиеся там куриные кости, обглоданные без особой тщательности. Становилось темно, и вместе с тем крепла уверенность, что Ролфа ушла окончательно, что все впустую.

И тут, сидя в темноте, Милена услышала, как где-то внизу приглушенно хлопнула дверь. Кто-то, рыча что-то невнятное (в парадном всегда гулкое эхо), поднимался по лестнице. Ролфа! Милена подскочила от безудержной радости. А та между тем шла и напевала, в эдакой бесшабашной манере. «Да утихомирься ты, ради бога! Может, еще и транспарант нацепишь: “Вот она я!”» Пение сменилось насвистыванием. Милена стала прикидывать, какие упреки она ей сейчас выскажет. «Ты что, не могла сообщить Джекобу, куда именно уходишь? Где ты все это время пропадала?» Постепенно свист приблизился к двери. С той стороны глухо стукнуло.

– Чего-то я, того, – сказала Ролфа из-за двери необычайно мягким голосом, – дверь не могу открыть.

«Пьяная», – решила Милена.

– Да ты ручку поверни, – подсказала она.

Ролфа с той стороны опять толкнулась в дверь.

– Да вот не могу никак!

«Ну вот, опять пошло-поехало», – подумала Милена. Прежнее ломание комедии. Она подошла к двери, но открыть не смогла: ручка не поддавалась.

– Ну давай же, открывай! – потребовала Ролфа, видимо теряя терпение.

– Да ты ж ручку кверху тянешь, Ролфа! Опусти ее книзу, ну, – произнесла Милена нарочито медленно и разборчиво.

– Как же я открою дверь, если я ручку отпущу? – удивилась та.

Дверь снова содрогнулась, на этот раз не на шутку.

– Все, ее заклинило! Ну ничего, я ее сейчас вышибу!

– Ролфа, Ролфа, милая, успокойся. Просто опусти ручку книзу, и все.

– Ой, – послышалось с той стороны. – А она у меня, того, отломилась.

Наступила тишина.

– Ролфа? – окликнула Милена. Дверная ручка с ее стороны сиротливо обвисла. Тогда Милена толкнула дверь и застала Ролфу присевшей на корточки, с веселым ужасом в глазах.

А за ней стояла ее сестра Зои.

«Хотя капиталист и рабочий противостоят друг другу на рынке…»

– Ох, Ролфа, – сказала Зои, глядя на ее бритые руки и лицо. Потом она печально посмотрела на Милену.

«…только покупатель с деньгами с одной стороны и продавец – товар – с другой…»

«Хэзер, заткнись!»

– Желаете зайти? – спросила Милена, посторонившись.

Зои пролезла в дверной проем как сквозь препятствие и остановилась в растерянности, оглядывая тесную каморку.

Следом вошла Ролфа, помахивая в руке бутылкой виски. Две Гэ-Эмки заполнили тесноватое пространство, словно два шара-аэростата. Зои огляделась в поисках стула; стула не было.

– А ты знаешь, – романтично пропела Ролфа, горлышком бутылки указывая на окно и за него, – там везде люди. Повсюду. Настоящее скопище людей. Как жемчужины в ожерелье.

– А ты знаешь, как поступила бы Семья, попадись ты ей здесь в таком виде? – сердитым тоном осведомилась Зои. – Тебе бы сразу на морду маску с хлороформом, в ящик и на Юг! – Она отвернулась, сердитым жестом скрестив руки на животе.

– А если ниточка рвется, – флегматично продолжала Ролфа, – жемчужины все рассыпаются по лестнице. – Она съехала по стенке на пол. – Черт бы их побрал, эти самые жемчужины.

– Она первый раз так… напилась, – сказала Милена.

– Мы сами удивлялись, как это тебе удается ее сдерживать, – призналась Зои.

«Зои из них единственная, с кем можно открыто разговаривать», – припомнила Милена.

– Зои, может, чего-нибудь выпьешь? Чаю, например? Больше у нас, пожалуй, ничего и нет.

Та в ответ покачала головой и повернулась к Милене.

– И как вы тут только умудряетесь жить? – подивилась она.

Это был прямой и не очень приятный вопрос.

– Смиряем амбиции, – ответила ей Милена. Это был честный ответ.

«…обе стороны постоянно, из раза в раз, появляются на рынке, играя все те же противоположные роли…»

Зои еще раз оглядела убогую каморку и пожала даже не плечами, а бровями. На ней была белая тога, а на голове все та же экзотичная прическа.

– Я хотела просить тебя вернуться домой, Ролфа, но в таком виде ты, безусловно, этого сделать не можешь. Ты в самом деле так нас ненавидишь?

– Ага, – кивнула Ролфа с улыбкой до ушей, – оаааа, – и прикрыла себе рот.

– Семья еще ничего не знает, папа никому ничего не сказал. Нам удалось уговорить его отозвать Нюхача. Впрочем, от него все равно особо проку не было, он весь извелся от любви к какой-то женщине по имени Хэзер.

– Небось он влетел вам в копеечку, – заметила Ролфа, прикладываясь к бутылке.

– Мы с Энджи хотели дать тебе время!

– Это было не очень экономно.

– Если б ты вернулась сама, папа был бы настроен более милостиво. Он уже почти махнул на тебя рукой, Ролфа. – Между ними повисла нелегкая тишина. Лицо у Зои как-то осунулось, даже, пожалуй, обвисло, и кожа проступала так, будто мех на нем рос клочками. – И даже я.

«Это хорошо», – мелькнуло у Милены совершенно безотчетно. Кажется, что-то наклевывается…

«…с течением времени каждый принимает все те роли в сфере товарообмена…»

– Зои, – обратилась Милена. – А если бы что-то продвинулось с музыкой Ролфы, это бы как-то повлияло на ситуацию?

Та угрюмо созерцала свои белые сандалии на плитках линолеума.

– По мне, пусть хоть что-нибудь изменится, и то хорошо, – сказала она.

– Причем сделать это так, чтобы никто не знал, что это Ролфа, что это Гэ-Эмы, никто, даже Семья, это бы как-то повлияло?

Зои глядела в пол не отвечая.

– Послушай, я не знаю, на каких устоях основана Семья. Но я знаю, что Ролфа вызывает у вашего отца серьезное беспокойство.

Глаза у Зои предостерегающе сузились.

– Тю, – подала голос Ролфа. – Трефовый валет. А метит в пиковые короли.

Зои мотнула головой так резко, что на шее сквозь мех обозначились жилы.

– Он хочет быть признанным своими сородичами, а ему препятствуют!

Пора было вмешаться.

– Если… Если бы из ее занятий музыкой что-нибудь получилось и если б устроить так, чтобы ничего не прознала Семья… – Милена протяжно вздохнула, сознавая всю сложность и деликатность того, что ей предстояло сказать, – этого было бы достаточно?

– Достаточно для чего?

– Ну… Ну, скажем, вы просто говорите Семье, что Ролфа исчезла. Причем куда именно или почему, вам неизвестно – в конце концов, она всегда была со странностями, и вот ушла, куда-то запропастилась. Так что это никак не коснется репутации Семьи перед Консенсусом. Не коснется даже… э-э, как бы это назвать… генетического отклонения обратно к норме, что ли. Их же только это волнует.

– А ты редкостная стерва, правда? – ответила Зои.

– Послушай, даже если Ролфа будет при вас, отцу от этого не легче. Если она у него уже сейчас как бельмо на глазу, то так будет и дальше. Изо всех вас о Ролфе с теплотой думаешь только ты. А ей сейчас нужно именно это.

В Зои, похоже, что-то смягчилось.

– Не так легко, мисс Шибуш, видеть, как на глазах у тебя ускользает твоя сестра, – сказала она негромко. – Особенно когда задумываешься: а с чего это вдруг кое-кто ее так подталкивает?

– Не надо, чтобы ускользала! Просто дайте ей время.

– Ты имеешь в виду, дать время тебе.

– Дать время ее музыке. Музыка того стоит.

– И сколько? – резко спросила Зои.

Милена ощутила в груди льдистое покалывание.

– Год, – произнесла она. При этом подумав, что год – это в лучшем случае.

Прислонясь к стене, Зои задумчиво уставилась в окно, втянув щеку.

– Что ж, мисс Шибуш. Ладно. – Оттолкнувшись от стены, она сверху вниз поглядела на Ролфу, что-то прикидывая. Сказать больше вроде бы нечего. Сломанная дверь была по-прежнему открыта. Она подошла к проему и обернулась к Милене.

– Почему я не ощущаю к тебе ненависти? – спросила она.

– Не знаю, – ответила Милена.

– Год, – как предупреждение, произнесла Зои и ушла.

Милена прикрыла за ней дверь и почувствовала, что вся дрожит.

«Что я сделала? Как я это сделала?»

Ролфа сидела себе, посасывая виски с блуждающей, отсутствующей улыбкой, как будто происшедшее сейчас не имело к ней никакого отношения. Впрочем, в некотором смысле так оно и было.

НАЗАВТРА МИЛЕНА СОБРАЛА те ноты, которые были уже готовы, и отправилась с ними к Министру, заведующему Национальным театром. В народе он был известен как Смотритель Зверинца — настолько, что иной раз даже сам себя так называл.

Идя верхним этажом Зверинца, Милена ощущала себя маленькой и твердой, как орешек. Там, наверху, находился подготовленный молодой человек, которому по службе полагалось не допускать просителей до Министра. Поэтому не заискивать перед ним было непозволительной роскошью.

Сказать в лоб, что она обнаружила нераскрытого гения, было бы опрометчиво. Пришлось сообщить, что она одно время укрывала у себя беженца и Министру, судя по всему, нужно быть в курсе этого. Далее пришлось объяснить почему. В доказательство своего несомненного таланта он, беженец, оставил у нее на руках музыку – как бы взамен запроса о политическом убежище. Молодой человек повел достаточно жесткую линию. Почему в таком случае об этом не было сообщено ранее? Хотя он проследит, чтобы бумаги непременно попали к Министру и делу был дан соответствующий ход. Торцом бумажной стопки он похлопал по столу, придавая ей более опрятный вид (кстати, на столе, помимо этой стопки, ничего не было).

Весь оставшийся день Милена посвятила Ролфе. На последние их деньги она купила два пакета со снедью: булки с котлетами и листьями салата, да еще и апельсины (и то и другое вполне съедобно и вкусно для них обеих). А потом повела умиротворенную и немного отстраненную Ролфу прокатиться на омнибусе до Риджент-парка. Надпись на автобусной остановке провозглашала, что теперь он называется «Сад Чао Ли».

Становилось прохладнее, в возвышенной небесной синеве летели легкие, проворные облачка. Уже начали менять цвет листья – желтые, с бурыми пятнышками. В центре парка находился розовый сад с прихотливой формы прудами и искусственной протокой, вдоль которой они и отправились прогуляться. На темную неподвижную воду садились утки, оставляя на глади плавно тающий след.

Милена рассказала о своем похождении, которое на Ролфу, похоже, не произвело никакого впечатления. Она отщипывала от булок кусочки и кидала их в воду уткам. В вышине пролетел косяк гусей, держа путь из Исландии к устью Темзы. Жизнь шла своим чередом.

– Все куда-то движется, – заметила Ролфа, наблюдая за птичьим полетом. – И как только они догадываются, куда именно им лететь. Эйнштейн постоянно задавался этим вопросом: как птицы угадывают свой маршрут во время миграции. Он полагал, что они придерживаются определенных световых векторов на небосводе. Да он и сам все представлял в векторах света; так уж был устроен. Поэтому какого курса придерживался лично он, нам тоже неизвестно. Во всяком случае, известно не больше, чем о птицах.

Повернувшись, она улыбнулась Милене одной из своих виноватых улыбок, будто извиняясь за сказанное.

– Спасибо тебе за старания. Но мне тишина даже как-то больше по нраву. – Это было сказано вежливо, но, возможно, не без упрека. – Музыка рождается из безмолвия. Поэтому и возвращаться, по логике, должна туда же. Мы все происходим из тишины, – голос у нее прервался, и она описала рукой дугу, – и обратно в нее уходим.

«О чем это она? О том, что думает уйти?»

– У нас есть год, Ролфа.

– Год – есть. А еды – нет, – сказала Ролфа и бросила последний кусочек корочки уткам. Они направились обратно к остановке.

Вдруг, ни с того ни с сего, Ролфа атаковала розовую клумбу. Не обращая внимания на шипы, она схватила цветок за стебель и теребила его, пока не сорвала. Неважно, что ее на это толкнуло – неотесанность или злость, но Милена была слегка шокирована, сама не зная почему.

А потом, держа цветок строго вертикально, она с церемониальной торжественностью преподнесла его Милене, сопроводив жест какой-то невнятной, скомканной от смущения фразой. Смысл которой дошел только чуть погодя: «Извольте розу для розы».

«У нее не должна была на это подняться рука, – подумала Милена. – Это же общественная роза. Будь на ее месте кто-нибудь другой, вирусы не дали бы ему этого сделать. Вот что значит их общий с Ролфой иммунитет к вирусам».

Милена повертела цветок в руке. Изысканный классический бутон, бледно-розовый, с пунцовыми прожилками. «Rosa mundi»[7], – прошептали вирусы. Чуть побуревшие с краев лепестки кудрявились вокруг нежной, более свежей сердцевинки. Клумбу, судя по всему, недавно поливали: внутри цветка жемчужинками поблескивали увесистые капли воды. Поначалу казалось, что вот так, в открытую, идти с ворованной общественной розой по парку будет стыдновато. Но Милена пошла, и хоть бы что. Бутон на длинном стебле чуть покачивался, словно был сделан из чего-то тяжелого, как бы отягощенный потаенным смыслом. Общественная роза, жертва частного посягательства.

Всю обратную дорогу в автобусе Ролфа сидела, улыбаясь с печальной задумчивостью. Милена поймала себя на том, что произносит про себя как заклинание одно и то же: «Ролфа, не уходи, Ролфа, не уходи».

Комнатка в Раковине встретила их сумеречной прохладой. Сентябрь быстро катился к концу.

«Ролфе зима нипочем, – думала Милена. – Ей, наоборот, даже нравится в холоде».

«Если она к той поре все еще здесь будет», – отзывалась другая часть мозга.

Чтобы голод чувствовался не так остро, Милена поднималась на крышу Раковины принимать солнечные ванны. Ролфе Сцилла иногда приносила суп или сосиски. Она же тайком проводила их в Зверинец на «Мадам Баттерфляй» – денег на билеты у Ролфы больше не было. С голодным блеском в глазах она восторженно улыбалась музыке, пению, декорациям.

«Если бы могли оставаться самими собой», – невесело думала Милена.

НА СЛЕДУЮЩИЙ ДЕНЬ после спектакля Милена решила возвратиться в постановку «Бесплодных усилий любви».

В одном из справочных бюро ей сообщили, что режиссер их труппы умер. В одночасье. Тридцать пять – жизненный лимит исчерпан. Актерский состав был в трауре. Они подали запрос о снятии пьесы с репертуара; ни с кем другим труппе работать не хотелось. Действительно, им было просто невмоготу идти против себя, вспять. Не было сил опять талдычить заигранного до дыр Шекспира.

Прямо как в последнем акте их пьесы.

Меркад:

Я удручен, что должен сообщить
Вам горестную весть. Король, отец Ваш…

Принцесса:

Он умер? Боже!

Меркад:

Да, вы угадали.

Был человек, и нет его.

«Что-то здесь устроено не так, – размышляла Милена. – Мы не можем, не должны вот так умирать». Она думала о режиссере (про себя она звала его Гарри). Вспоминались его лихорадочно блестевшие глаза. Ты знал, Гарри, что тебе недолго осталось. Это был твой последний рывок. Позади целая жизнь – беспросветно унылые, нудные повторы уже сыгранных спектаклей, наводящие кромешную скуку и на тебя и на зрителя. Это сломило тебя, Гарри, пригнуло к земле. И вдруг, под самый занавес, ты освободился от пут. Если мне когда-нибудь доведется поставить пьесу, то я обещаю, Гарри: я буду делать ее так, как делал бы ты.

И они меня не сломят.

Потому вместо того, чтобы отправиться в свою продуваемую сквозняками комнату, Милена отправилась туда — вверх по лестнице, на последний этаж Зверинца.

Из безмолвия в безмолвие.

Она решила попасть на аудиенцию к Министру, пусть даже преждевременно.

– Ах да, мисс Шибуш, – сказал с улыбкой гладкий молодой человек, – я сейчас доложу, – и скрылся за массивными дверями.

Милена села на стул. Напротив нее, вдоль стены, сидел целый ряд Почтальонов; все как один смотрели перед собой с блаженным спокойствием. Голова к голове: ни дать ни взять – фигурки Будды в буддийском храме. Сознание у них было полностью забито текущей корреспонденцией Зверинца. «А есть ли хоть что-нибудь под этими сообщениями?» – подумала Милена.

Сидя, закинув ногу на ногу, она нервно подрагивала ступней. Хэзер подходила к концу первого тома – единственного, который Карл Маркс завершил самостоятельно. Сейчас она пробивалась через окончание тома, зачитывая сноски и приложения, твердя цитаты на языке оригинала. Плюс к этому повторно зачитывала предисловия ко всем прочим изданиям. День, когда закончится чтение, должен быть не иначе как днем ее кончины.

«Я готов с уважением воспринимать научный критицизм».

«Я не знаю тебя, Хэзер, – говорила мысленно Милена. – Я знаю лишь вирус. Быть может, ты любила; быть может, иногда ты была счастливой».

«Что касается предрассудков, коими столь славится общественное мнение, на уступки которому я никогда не шел…»

Ты была неотступна в своей приверженности, неодолима. Ты беззаветно отдала всю свою жизнь. Твои устремления, значат ли они что-нибудь?

«…Я продолжаю руководствоваться изречением великого флорентийца: Sequi il tuo corso, e lascia dir le genti [8]».

Маркс, цитирующий Данте. Хэзер продолжала нудить очередное предисловие.

По мере того как длилось чтение, Милена подумала о Ролфе, о живительном потоке музыки в ней, о бумаге от Вампиров и о том, что она сейчас скажет Министру; ничего толкового в голову не приходило.

– Я устала, – произнесла она вслух.

«Маркс не успел получить удовольствия от подготовки данного третьего издания к печати».

Гладкий молодой человек появился из дверей, попросил войти одного из почтальонов, и обратился к Милене:

– Еще буквально несколько минут, мисс Шибуш. Не желаете ли чего-нибудь выпить? Может, вам что-нибудь поднести?

«О, да я здесь в почете», – отметила Милена, впрочем, без особого энтузиазма. Молодой человек пробовал занять ее разговором: быть в курсе происходящего входило в его служебные обязанности. Прилизанные назад волосы и чопорного вида пиджак (черный с оранжевым) Милену тихо раздражали. Раздражали и кругленькие очки, этот излюбленный аксессуар Вампиров. Глаза за выпуклыми стеклами казались неестественно большими, как у рыбы-телескопа.

На вопросы Милена отвечала односложно: «да» или «нет», время от времени «ну» (вампирский вариант, нечто среднее между «возможно» или «вроде как»). Да, она актриса. Да, музыка действительно очень хорошая. Были ли они с композитором друзьями? «Ну».

Дверь приоткрылась, и Министр самолично пригласил Милену пройти в кабинет. Та не спеша вошла.

«Этот могучий мыслитель…»

Министр здесь не только работал, но и спал. Кровать находилась за ширмой, расписанной зелеными полосками-штрихами, имитирующими тростник у реки. Стены покрывала драпировка, также изображающая тростник, с большим черным наброском цапли. Одну из стен украшал портрет Маркса. Милена украдкой посмотрела на его волоокие глаза (должно быть, карие). Висел также портрет Мао в молодые годы, а еще портрет Чао Ли Суня, героя Второй Революции.

Брюки и рубашка Министра были цвета хаки. Вполне симпатичный мужчина средних лет, китайского происхождения – опрятно зачесанные смоляные волосы, аккуратная улыбка, аккуратные усики. Милене он понравился. Было в нем что-то непосредственное, располагающее. Компетентность в нем сочеталась со взвешенной открытостью – продукт партийной выучки; интересно, это тоже от вирусов?

– Вы не возражаете, если при нас будет находиться мой Почтальон? – вежливо осведомился Министр. – Я предпочитаю вести четкое стенографирование своих аудиенций.

Почтальон был женщиной. Она сидела на крохотном стульчике, тесно сдвинув колени. Голова повязана косынкой.

– Конечно нет, – отозвалась Милена.

Жестом, указывающим на просторное кресло с обивкой, Министр предложил ей сесть.

«…ушел из жизни 14 марта 1883 года…»

Опустившись в кресло, Милена почувствовала, как ее словно мягко облекло что-то, разом погрузившее кабинет в созерцательную тишину.

Как будто избавившись вдруг от какой-то мешающей пробки в ушах, мозг выжидательно затих. Хэзер куда-то подевалась; Милена больше не чувствовала ее неотвязного присутствия, и ощутила неимоверное облегчение. Вокруг царила тишина, как в озере на большой глубине.

Панорама за обширным окном была подернута дымчатой синевой: исход лета, наступление осени, нагромождение старых зданий. Откуда-то снизу до слуха доносились приглушенные расстоянием голоса, цокот копыт; жизнь словно катилась волна за волной, не сознавая того, что происходит за массивной рамой этого окна на верхнем этаже Зверинца. Окно было завешено бамбуковыми жалюзи.

Милена вспомнила, что именно они ей напоминают.

Палочки от мороженого.

Да, да, палочки от мороженого, продающиеся в комплекте с брикетиками. Она вспоминала это на редкость отчетливо. Палочки представали в ярком свете, на столе. Вокруг нее сидели дети, маленькие девочки, и складывали из них картинку. Домик.

Сама Милена выкладывала из палочек окошко.

Все это виделось так ясно, будто и столешница и палочки находились буквально за углом, стоит лишь рукой подать.

Память…

Внизу, этажом ниже, в коридоре послышались какие-то шаги. Внимание медленно возвратилось к происходящему вокруг. Послышалось что-то похожее на шипение – это молекулы воздуха ударялись о барабанные перепонки. Так действовала окружающая тишина.

Тишина была на редкость цельной. Никаких тебе отдельных, обособленных волокон этой призрачной паутины, привлекающих или отвлекающих внимание. В тишине все они растворились, оставив лишь то, что находилось в непосредственной близости, и то, что предстояло сделать.

Словно она, Милена, в конце концов вошла в комнату и села рядом, возле себя самой.

– До моего сведения дошло, что вы пропускаете спектакли, мисс Шибуш.

Это замечание она проигнорировала. Вот уж в самом деле Смотритель Зверинца.

– Это не идет на пользу вашей карьере, – кротким голосом заметил Министр.

– Моей карьере ничего не идет на пользу. Я жуткая бездарь, – сказала Милена.

Министр вежливо поднял брови и, шевельнувшись в своем кресле, сдержанно улыбнулся. Реплика, судя по всему, показалась ему забавной.

– Что вы думаете о музыке мисс Пэтель? – спросила Милена напрямик.

– Лично мне, – отвечал он, – показалось, что в ней есть определенное зерно. Но мое мнение здесь особо ничего не значит. Вас, возможно, это удивит, но мы по этому вопросу совещались с Консенсусом.

Милену, похоже, ничего уже не удивляло.

– И?

– Консенсус – на редкость четкий предсказатель успеха или провала того или иного художественного замысла. На музыку мисс Пэтель реакция его оказалась неоднозначной. Впрочем, у него все реакции неоднозначны. Ведь мы все в него входим.

«Кроме меня, – подумала Милена. – Я в него не вхожу».

– В целом на произведение Консенсус отреагировал положительно, хотя его более музыкально сведущие персоналии выказали некую обеспокоенность в связи с некоторой шероховатостью материала.

– Само собой, – заметила Милена. – Там зафиксировано лишь то, что удалось запомнить нам с Джекобом. Материал нуждается в доработке.

– Именно, – согласился Министр. – Но были и другие нюансы.

Милена молча ждала пояснения, какие именно нюансы имеются в виду. Возникла неловкая пауза, которую Министр попытался затушевать улыбкой. Судя по выражению его лица, он постепенно начинал чувствовать, что диалог заходит в тупик.

– В жизни, безусловно, существует равновесие. Мы преуспели в достижении знания и порядка. Однако ни порядок, ни обилие знаний сами по себе не приводят нас к новизне и самобытности. Из общей разобщенности жизни этой бедной женщины сложилось нечто новое. Но мы-то, – он подался вперед, – мы, социалисты-имматериалисты, вправе ли поощрять то, что некоторые люди живут в разобщенности и невежестве?

«Ролфа – невежество? Да ты сам невежда!» – запальчиво подумала Милена. Вслух, впрочем, она сказала совсем другое:

– Я думаю, любовь к красоте можно поощрять у любого человека.

– Даже генетически модифицированного?

– Безусловно, – с неожиданной невозмутимостью сказала Милена. – Ведь мы считаем Гэ-Эмов людьми, даже несмотря на то, что они сами от этого отмежевываются. Нам нет необходимости говорить кому бы то ни было, что она генетически модифицирована. И она сама, и ее произведение – все это может восприниматься как творение человеческого разума.

Министр хмыкнул.

– Видите ли, мы не сможем этого сделать без того, чтобы не скомпрометировать наши деликатные в широком смысле отношения с Гэ-Эмами. Они не желают, чтобы их отождествляли с людьми.

– У меня такое впечатление, что мы сейчас рассуждаем не о музыке, а о добыче минералов в Антарктике. – Улыбка не сходила с лица Министра. – Я разговаривала с ее сестрой. Медведи желают…

– Прошу вас, – вмешался Министр, всем своим видом олицетворяя политкорректность, – не называйте их так.

«Добыча минералов и рынок предметов роскоши». И откуда только все это во мне берется?

– Иерархия Гэ-Эмов не в курсе, что Ролфа находится у нас. Ее собственное семейство согласилось эту информацию от них утаить. Это в их интересах. Если мы заявим, что автор этой музыки – человек, они сохранят все в секрете. Они дали нам год на то, чтобы добиться чего-нибудь с ее музыкой, – настолько они любят свою дочь.

Министр ее поправил.

– У нас есть реляция от ее отца, в которой он просит возвратить свою дочь по месту жительства, если мы ее отыщем. – Министр по-прежнему делал вид, что максимально идет навстречу просителям. – И мы действительно пробовали ее возвратить. Пробовали разыскать вас обеих, но никто почему-то не называл вашего адреса. – Лицо Министра скривилось улыбкой. – Из чего мы сделали вывод: если наши собратья-люди так решительно противодействуют поиску, то, может, нам и не стоит принимать решительные меры по розыску. Отношения с Гэ-Эмами у нас деликатные, но не сказать чтобы близкие.

«Это он пока такой добренький», – решила Милена. Так что лезть на рожон не следует.

– Большое, большое вам спасибо, – сказала она.

«Возможно, у меня это от отца. От подвинутых на политике отца с матерью, живших этим годами. И еще от Хэзер».

– Вы в курсе, что она воровала деньги у своей семьи? – спросил Министр.

– Да вы что! – напустила на себя негодующе-изумленный вид Милена.

– Во всех своих действиях мы должны придерживаться принципов имматериализма и политики Консенсуса. У вашей подруги капиталистическое воспитание. У нее самым суровым образом искажено мировоззрение.

Милене все это постепенно начинало действовать на нервы. А Министр между тем продолжал:

– Мы не только будем вынуждены следить за тем, чтобы она брилась или пригибалась с целью скрыть свои габариты. – Произнося это, Министр улыбался, видимо полагая, что снисходит в рассуждениях до уровня своей просительницы. – Нам надо будет систематически удостоверяться, что у мисс Пэтель нет отклонений в поведении. Чтобы у людей не возникало и намека на связь между талантом и детским поведением.

– Полностью согласна, – заверила Милена. – Однако ее воспитание нельзя назвать капиталистическим. Называть Гэ-Эмов капиталистами не вполне правомерно. Капиталисты присваивают прибавочную стоимость, созданную чужим трудом. Гэ-Эмы же всю работу делают своими силами. Да, они накапливают богатства и живут вне Консенсуса, но их Семья по своей сути являет собой классический пример системы Братств, описанной Чао Ли Сунем. – Оп. Лицо Смотрителя Зверинца выражало в данную секунду то, что может чувствовать шляпка гвоздя, по которой саданули молотком. – Вот почему их экономический уклад способен сосуществовать с нашим, – завершила свою тираду Милена. – У Гэ-Эмов ведь иммунитет к вирусам?

– Да… С некоторыми оговорками. – Свои слова Министр сопроводил неопределенным жестом.

«Ах вот оно что… все же есть оговорки». Конечно же, они могут излечивать Белых Медведей. Просто предпочитают этого не делать. А ведь при большом желании можно им понизить температуру тела, подавить иммунную систему…

– Она так талантлива! – воскликнула Милена. – Ведь есть же какой-то способ…

– Мы над этим подумаем, – пообещал Министр.

– Если б она присоединилась к Консенсусу, получила человеческий статус, ее допустили бы в репетиционные классы, где можно было бы заниматься…

– Разумеется, – подтвердил Министр.

«Ну давай же, давай, внуши ему», – внушала Милена, похоже сама себе.

Вид у Министра был уже утомленный.

– Конечно, если бы она присоединилась к Консенсусу, – сказал он задумчиво, – можно было бы внести соответствующие коррективы. При условии если поведение будет нормальным. И было бы непозволительно… в смысле печально… дать такому таланту погибнуть. Ладно. Мы рассмотрим данный нюанс. – Он откинулся в кресле: аудиенция окончена.

«Не двигайся с места», – велела себе Милена.

– Сделать это необходимо сегодня, – настойчиво произнесла она.

И тут ее пронизал страх; истаяла какая-то внутренняя убежденность. Она как будто приходила в себя от сна. Взгляд Министра помрачнел.

– Очень вас прошу, – сказала Милена, разом расставаясь со своей напускной уверенностью. – Она голодна. У нее нет родопсиновых клеток, она лишена возможности подпитываться солнечным светом. У нас нет денег. Если она присоединится к Консенсусу, ее можно будет устроить на какую-нибудь должность, чтобы у нее были хотя бы средства на еду, – было слышно, что голос у Милены дрожит, – иначе она уйдет! Ну пожалуйста! Можно предпринять что-то сегодня, ну хоть что-нибудь?

У Министра в уме словно всплыл некий вопрос. Он смотрел сейчас на Милену, вроде бы и не вслушиваясь в ее слова; он вглядывался непосредственно в нее.

– Я посмотрю, что можно будет сделать, – отвечал он уже без улыбки. Милену начинало трясти – крупной, изнутри бьющей дрожью. – Вы же должны сделать вот что: обговорить все с вашей подругой и подготовить ее. Мы должны удостовериться, что все это для нее приемлемо.

«Я победила, – подумала Милена, – одержала верх».

Она поднялась. Говорить уже не оставалось сил, да и в происходящее верилось с трудом. Она теперь с готовностью кивала на любое его слово.

– Вы можете снова подойти через час?

«Да, да».

Министр пожал ей руку. Выйдя из приемной в лабиринт коридоров, Милена сорвалась на бег. Дрожь не унималась. Подгибались колени, тряслись руки. Ее наполнял страх; ощущение того, что ты песчинка в этом мире. Так вот, оказывается, кто она на самом деле. «Актриса из меня, может, и никудышная, но в этом я сильна. Я могу организовывать». В глухом беззвучии коридоров Милена поняла, что всякий артист – волей-неволей еще и политик.

Глава шестая
Знакомство с Консенсусом; Каналы скольжения Чарли (Выжить с помощью Оркестра)

ОБЩЕСТВЕННЫЕ ЧИТАЛЬНЫЕ ЗАЛЫ – помещения, где эта самая общественность подвергалась Считыванию, – находились под землей, в бункерах. Бункера располагались под тем, что когда-то именовалось Министерством окружающей среды. Министерство пришлось снести, чтобы на его месте посадить лес.

Лес и был Консенсусом. Он представлял собой сад из лиловых мясистых деревьев, тянущихся кверху и питающихся солнечным светом. Мозг Консенсуса находился внизу. Сад опоясывала мраморная стена-контрфорс, на которой висела сохранившаяся от прежних веков каменная табличка с надписью: «Это Маршем-стрит, 1688 г.».

Внизу петляли лабиринты кирпичных коридоров, ветвившиеся между мясистых корней и сращений синапсов, именуемых Короной. Ниже, подобно клубням, росла мозговая плоть, на которой запечатлевались память, информация и ответные схемы. Это были оттиски детей, которых считывали в возрасте десяти лет.

Это был Консенсус Ямы, сердце Лондона. В выкрашенных белой краской коридорах из кирпича были и воздушная вентиляция, и электрическое освещение. Милена лишь дивилась на брызжущие светом лампы с их нестерпимо яркой для глаз золотисто сияющей сердцевиной. Свет восхищал ее всегда.

Помещения были полны детей, приходящих на Считывание целыми классами. Их с песнями – под гитару или гармошку – приводили Няни. Дети были наряжены в свою лучшую одежду (девочки – в полупрозрачных цветастых сари; мальчики – с продетыми сквозь ноздри ювелирными украшениями). Все организованно танцевали в ряд, помахивая в такт руками, чтобы это походило на трепещущие ветви деревьев. Особо везучие приходили с родителями, которые сидели на скамьях и смотрели на ребятишек с тихой гордостью.

Вместе с детьми танцевали люди в одинаковых белых одеждах. Ролфу заметила какая-то солидных габаритов женщина и, растаяв в улыбке, стала пробираться к ним, по-прежнему пританцовывая.

– Ты Ролфа? А меня зовут Рут, – представилась она. – Ты у нас на особом счету. Мы тебе уделим особое внимание, обещаю! – И она отвела Ролфу в сторонку. – Для начала буквально несколько вопросов.

Здоровье. Медицинская карта. Не употреблялось ли последнее время каких-либо дурманящих веществ?

Приветственным криком дружно разразился целый класс детей: они восхваляли школу своего Братства. Рут, повернувшись, сцепила перед собой ладони:

– Ах мои вы куклята, цветики вы мои! Счастье-то вокруг, счастье-то какое! Ну где еще такое увидишь! Они аж пляшут, когда сюда идут. И уходят – тоже пляшут, – взволнованно ворковала Рут, улыбаясь во весь рот. – Так, лапонька, бывали ли у тебя экстрасенсорные ощущения?

Лицо у Ролфы озадаченно вытянулось.

– Бывала ли левитация во сне, ощущения выхода из тела? Не водились ли у вас в доме полтергейсты? Что-нибудь еще в таком роде?

Ролфа в ответ лишь робко улыбнулась.

– У кого, у меня?

– Это очень даже важно, лапонька. Ты уверена? Ну тогда ладно, пойдем.

Видимо, эта женщина слишком привыкла к общению с малолетками. Затем Рут повернулась к Милене, по-прежнему лучась улыбкой.

– И ты тоже, лапка! Ты же этого никогда не видела, так что мы хотим тебе показать, насколько это все замечательно.

В груди Милены кольнула острая льдинка. «Им известно, – подумала она. – Известно, что я никогда не проходила Считывания. Это все намеренно. Они решили меня к нему не допускать».

«Тихо!» – одернула она себя и двинулась следом за Рут.

«Я полагала, что свободна. Вместо этого меня просто терпели. Не будь на то какой-то причины, меня ни за что бы не оставили в покое. Конечно, они знают, что я не проходила Считывания».

«Еще одна загадка в истории Милены».

Держа дверь распахнутой, Рут махала им рукой: сюда, входите! Милена ступила в открывшийся проход со смешанным чувством гнева и страха.

По коридору они дошли до герметично запертого люка, туго засипевшего, когда его открыли. Он обнажал вход в хлябающий коридор-гармошку из мягкой резины. В свете ультрафиолетовых ламп ткань под ногами податливо колыхалась, влажная и пахнущая дезинфектантом.

– Чтобы инфекция не попала, – пояснила Рут.

И вот они ступили в каверну из плоти.

Чуть фосфоресцирующие стены, казалось, слегка раздались, пропуская вошедших.

– Привет, малыш, – обратилась к кому-то Рут. – Пора совершить прогулку.

«Эта женщина – Терминал, – поняла Милена. – Она общается с Консенсусом, его мозгом. Он может с ней переговариваться. Она – его глаза, его уши. Вот он, этот самый Консенсус».

– Что он собой представляет? – вырвалось у Милены.

– Он-то? Он большо-ой, – с теплотой отвечала Терминал по имени Рут. – И живой. Ну давай, лапочка моя Ролфа, усаживайся где-нибудь на полу, неважно где.

«Так вот в чьем владении я нахожусь, – оторопело подумала Милена. – Вот что нами повелевает. Это Чарли. Вот он, Скользящий, создатель Ангелов. Бьющееся сердце цивилизации Милены, не виданное ею доселе».

Было время, и машины имитировали живую материю; теперь она отвечала им тем же. Схема повторялась. Компьютер, созданный из живой плоти, он по собственному усмотрению мог наращивать себе память; он тянулся сквозь землю щупальцами своего мицелия и разрастался, подпитываемый пурпурными садами.

Милена снова вспоминала…

Фильмы она уже не застала, но их видели другие, у которых в голове были вирусы. И Милена получила их воспоминания. Это были воспоминания, которые она получила по воле Партии. Теперь она вспомнила фильм: он был о Чао Ли Суне.

Перед внутренним взором предстало криво улыбающееся пожилое лицо господина, желающего поделиться хорошими новостями, избыток которых его буквально изводил.

«Мы вынуждены признать, что нас превзошли, – вещал он голосом, напоминающим скрин ржавых петель. – Мы подобны родителям, родившим ребенка-великана. И то, что ему отныне открыто, мы поистине не в силах охватить умом».

МЫСЛЬ БЫЛА ХИМИЧЕСКИМ ПРОЦЕССОМ, преобразующимся в электрическую энергию, которая взаимодействовала с другими видами энергии. В пятом измерении – властителе одиннадцати измерений – гравитация и электромагнитные явления представляли собой одно и то же. Консенсус был способен мыслить на уровне гравитации. И в гравитационном поле он создавал отпечатки личностей. Ангелы — так их называли. Ангелы обладали свойством скользить сквозь гравитационные поля; скользить сквозь пространство со скоростью света. Предполагалось, что они совершали путешествие во времени – путешествие в прошлое. Путешествие во времени к другим звездам.

Магистрали гравитации получили на английском название Каналы скольжения Чарли.

«Какая от этого польза? – спрашивал Чао Ли Сунь. – Какая польза от того, чтобы посылать мысль в прошлое, к давно потухшим звездам? Ответ в том, что это равносильно изысканию источника изобилия. Мысль и гравитация – едины. Гравитация положила начало существованию Вселенной, путем ее расширения. Она расширялась, раздвигая границы небытия, и при этом высвобождалась энергия. Это была тепловая вспышка. – Чао Ли Сунь улыбнулся там, у себя в прошлом, будто лично проделал путешествие со скоростью света. – Ангелы исторгнут колоссальные вспышки тепла. От этого в иных мирах расплавятся камни. Они взвихрят их, как облако конфетти, и метнут из прошлого сюда, к нам. Они направят их через долгий коридор световых лет, и металл медленно двинется к нам. – Он сделал паузу, сопроводив ее затаенной улыбкой. – Мы знаем, что они сделают это, поскольку это уже имело место в прошлом. Глыбы металла размером с астероид – мы уже видели, как они движутся к нам. Мы слышали Ангелов, шлющих сигналы вдоль линий гравитации».

Вселенная возникла путем расширения; гравитация создала энергию из ничего. Консенсус использовал вакуум как колодец, постепенно черпая из него энергию, высвобождая вспышки тепла. Скоро он начнет вырабатывать энергию путем создания мелких, карманных вселенных.

– Тебе комфортно, лапочка? – спросила Рут, давая Ролфе глотнуть воды.

Чао Ли Сунь продолжал.

«Уже с давних пор нам известно, что Вселенная нематериальна. Все в мире порождает свою противоположность, и через это образуется новый синтез. Об этом говорил Гегель, об этом говорил Маркс. Теперь время настало. У нас был диалектический материализм. Теперь на смену ему должен прийти диалектический имматериализм. Идея по отношению к реальности первична».

В жизни ему не раз приходилось спасаться бегством. Вирусы об этом умалчивали. Это ей рассказала мать, а ей – ее отец, который давно умер. Усилиями Чао Ли Суня возник сплав социализма с возродившейся религией. Благодаря ему дело социализма одержало победу. Потребовалось лишь несколько компромиссов – с ханжеством и со здравым смыслом. Милена жила в теологическом государстве.

Чарли – так звали его англичане. Чарли Сунь.

– Песенку о Чарли спой, он возьмет тебя с собой, – напевала Рут-Терминал, колыхая к Милене. – Вместе с песней полетишь, по каналам заскользишь.

«Мы все произошли из Африки, – размышляла Милена. – Мы перенесли длительную засуху и выжили – не потому, что челюсти у нас были крупнее, а потому, что они были меньше, и это дало нам начатки речи. Мы выжили благодаря сплоченному труду. И изменения климата нам суждено успешно пережить потому, что мы работаем сообща. Как музыканты в оркестре».

Рут схватила ее за руку и потрясла.

– Стой со мной здесь, лапка, иначе два считывания наслоятся одно на другое и все перемешается, а это ох какая неразбериха! Ты такого еще не видела. Точно не видела – а это такое зрелище, доложу я тебе! – Рут захохотала. Она была похожа на облачко из комикса, в котором не было ни одного слова, кроме «хи-хи» и «ха-ха».

«Мы выжили, – продолжала размышлять Милена, – потому что, помимо всего прочего, мы хорошие. И вероятность того, что мы выживем, и то, как мы выживем, зависит от того, насколько мы хорошие.

Комната-каверна, казалось, хихикает вместе с ними. Хихикали стены; похохатывало пространство, вмещающее Ролфу. Какая-то волна прокатывалась и сквозь него и сквозь нее.

Голова у Ролфы откинулась назад, лицо разъехалось в улыбке от уха до уха.

– Э-ге-ге-ей! – кричала теперь Ролфа, покатываясь со смеху. – И-и-и-э-эй!

– Так, так! – подбадривала Рут, подпрыгивая и потряхивая боками. – Вот так! Давай, лапка, давай!

«Я слышала, – вспоминала Милена. – Слышала, что это чудесно, но никогда не верила».

Разом задействованы каждый синапс, каждое нервное окончание, каждая клеточка мозга – все работают в унисон, все одновременно, первый и единственный раз. Как будто во всей стране зажгли все огни сразу. И каждый человек – нация, вселенная.

Консенсус извлекал энергию из ничего, из квантового вакуума, и она с ревом устремлялась назад по шкале времени со скоростью, превосходящей скорость света. Уже полтора столетия известно, что гравитационное расширение в один прекрасный миг дало начало всему. Но откуда взялась сама гравитация до начала пространства и времени? Ответ был в том, что гравитация отсылалась из будущего к точке отсчета истории Вселенной, и гравитация была мыслью.

Человечеству, работающему как Консенсус, суждено было сотворить вселенную. И оно так увлеклось, что создало Бога по образу и подобию своему.

– О-о! – заходилась Ролфа в бесконечной любви ко всему. – Э-э-и-и… – Постепенно голос у нее сошел до тоскливого поскуливания, в котором были утрата и печаль, и она взглянула на Милену с улыбкой и грустью.

– Ну вот, – подытожила Рут. – Вот ты и прошла Считывание, лапушка моя. – Она подошла к Ролфе и, склонясь, внимательно ее оглядела. – Ну что, – нежно спросила она, поглаживая ее по голове, – что ты там видела, милая?

– Да всё, – слабым голосом откликнулась Ролфа.

Рут со смехом кивнула.

– Да, да, все движется вспять.

– Я маму свою видела, – рассказывала Ролфа. – Она собирала лилии в пруду. На ней было платье, просторное, оранжевое. Она придерживала подол и смеялась, как бы ей не упасть. – Сев, она доверчиво взяла Рут за руку. – Пруд тот был за старым сельским домом, белым. Мы там жили, это на острове Принца Эдуарда. Мне было пять лет. И мы сцепились с сестренкой: она говорила, что вырастет больше, чем я, потому что пьет чай. А чай пьют взрослые.

– Да-да, и вот примерно так со всеми. Люди аж приплясывают, когда отсюда уходят.

– Но оно не только вспять движется, – заметила Ролфа, – а и вперед тоже.

– М-м-да? – озадаченно переспросила Рут, оборачиваясь в сторону с таким видом, будто ее кто-то окликнул (судя по всему, так оно и было). – Ладно, вернемся к делу, – пробормотала она, подставив ладонь к уху и чутко во что-то вслушиваясь. У Милены появилось несколько секунд на раздумья.

Рут снова улыбалась своей неизменной улыбкой.

– А ты девушка с характером, да? Какая-то неуемная, разбросанная. Я таких, как ты, еще и не встречала. – Хмыкнув, она покачала головой. – И ты явно любишь выпить, скажу я тебе.

Милена ощутила знакомый холодок.

– Если вы ее меняете, то, прошу вас, пусть эти изменения будут как можно меньше, – попросила она шепотом.

– Менять так менять, милая. Чего ерундой заниматься.

– Она гений. Вот почему это у нее происходит.

– Прямо-таки гений? – Рут выглядела удивленной. – А я-то и не знала. Ну что, Ролфа, – склонилась она, – пойдем потихоньку? А то тут место для других пора освобождать.

Ролфа медленно кивнула. Рут помогла ей подняться.

– Сжимается, расширяется… Прямо как легкое, огромное такое, – пробормотала Ролфа.

Встав по бокам, Рут и Милена взяли ее за руки. Ролфа тронулась с места, изнеможденно пошатываясь.

Прошли по переходу-гармошке, затем по белому коридору и попали в небольшую комнату со старомодными стульями. Выходя оттуда, Рут криво улыбнулась Милене и поманила жестом в коридор, на разговор.

– Представляешь, подруга у тебя одинаково может и левой и правой рукой, – сказала она с наигранно веселым изумлением, словно готовясь прыснуть со смеху. Ручки-пампушечки у нее при этом аккуратно лежали на груди.

«О чем это она?» – не поняла Милена, проникаясь каким-то вязким, тревожным чувством.

– Ролфа, должно быть, левша, – сказала она наугад.

– Только не притворяйся, что ты не в курсе, милая, – настойчиво сказала Рут. – Мы же всё здесь видим, только никому не говорим.

– Да о чем вы?

– О твоей подруге. Она не прочь делать «динь-динь» с другими женщинами. – Рут, прикрыв себе лицо, деликатно захихикала. – Н-да, насколько все же неоднороден род людской. И мы всё это видим! Хотя немного твердости, и все встанет на свои места.

Милена как стояла, так и застыла.

– Ей… нравятся другие женщины?

– Не просто нравятся – она любит женщин, лапка моя! И тебя она тоже любит.

– Это можно как-то… остановить? – севшим голосом проговорила Милена.

Рут печально покачала головой.

– Таков закон.

Когда она удалялась, мощные ягодицы под белой юбкой шуршали при ходьбе.

Милена вернулась в комнату, где с блуждающей улыбкой сидела Ролфа, умиротворенно глядя куда-то вдаль.

– Ролфа, – обратилась к ней Милена, – я люблю тебя. Я хочу спать с тобой… В смысле, это… заниматься с тобой сексом.

Та в ответ, озарившись мечтательной улыбкой, прикрыла глаза.

– Ты на редкость вовремя это говоришь.

– Я и раньше хотела сказать, просто как-то не могла себя заставить.

Ролфу начал одолевать смех.

– Это не смешно! – страдальчески воскликнула Милена.

– Наоборот, мать его так, – просто обалдеть! Забавнее я ничего не слышала. – Ролфа взяла ладонь Милены и помотала головой. – Почему ж ты никогда об этом не заикалась?

– Не знаю. Боялась как-то. А почему ты ничего не говорила?

– Потому, что ты людское создание, и я думала, что тебя излечили). Ты же сама тогда об этом рассказывала: «Мне тогда, в десять лет, ввели все эти вирусы!»

«О боже милостивый. Как все просто».

– Да, но меня не считывали, понимаешь? – сказала Милена шепотом. – Вирусы ввели, чтобы привить образование. А считывать не считывали. Не вылечивали, никогда.

«И о том, что меня не считывали, я никогда не рассказывала: боялась, что вычислят. Ничего не говорила, потому что смертельно боялась. Хотя они, оказывается, все время знали.

У меня была Ролфа: была моей все время. И вот теперь они пытаются ее у меня отнять. Уничтожить ее прежнюю сущность».

Ролфа безудержно расхохоталась.

– Все те ночи! «Притронуться к ней? Не притронуться? Нет, ни за что – они же у них все вылеченные»! – Глядя на ладошку Милены, Ролфа бережно поглаживала ей пальцы. – Кому нужны эти вирусы, если ты от страха сама не своя? – По-прежнему улыбаясь, она поглядела на Милену. – У нас еще есть какое-то время, – сказала она со значением. – Сколько бы ни было, но мы его используем с толком.

В комнату, шурша юбкой, вкатилась Рут. Милена инстинктивно отпрянула; Ролфе пришлось подтащить ее к себе.

– Немного медку, – сказала она с порога, – и слегка подавить иммунитет. – В такт словам она поигрывала неохватными бедрами. На руках у Рут были теперь розовые перчатки. – А ну-ка высунь свой язычок. Сейчас дадим тебе карамельку.

«Бежать, – мелькнуло у Милены. – Отпихнуть сейчас эту бабищу и бежать. Но куда? Где здесь выход?»

Ролфа высунула язык, словно проказливая девчонка.

– Вот она, наша панацея. – С этими словами Рут аккуратно, двумя пальцами, положила ей что-то на язык. – Ну вот, всего делов. Часа через три начнешь недомогать. Расслабься, полежи, побольше жидкости. Теперь уже никакой выпивки. Будут какие-то осложнения – вызовешь своего почтальона, дашь мне знать, я сразу же отреагирую. – Рут, повернувшись, легонько мигнула Милене. – Это основной вирус, – скороговоркой предупредила она ее, – довольно заразный.

Милена смотрела на нее молча, пустым взглядом.

– Такой вот порядок, – подытожила Терминал по имени Рут. – Жестковат, но не такой жесткий, как когда-то, скажу я вам.

Затем она помогла Ролфе встать и повела ее на выход.

Милена пошла следом. А что еще оставалось делать?

Глава седьмая
Самое фатальное состояние (Усилия любви)

СНАРУЖИ СТОЯЛО БАБЬЕ ЛЕТО – почти летняя теплынь, с пятнами света от игриво бегущих по небу облаков. Толстые голуби бойко ковыляли по плешке зелени возле Ламбетского моста. Полдень уже миновал, и народ в основном был на работе. Ватага подростков, расстегнув рубахи, расположилась кружком на лужайке и, что-то попивая, резалась в карты. На мосту сломалась ось у телеги, отчего несколько бочонков с пивом раскатилось по насыпи и случайно открылось, расплескав свое пенистое, источающее горьковатый запах содержимое. Теперь по образовавшимся лужам весело шлепала ребятня, гоняя не преминувших слететься к месту происшествия чаек.

– Ты мне ничего не рассказывала о своей матери, – заметила Милена, когда они шли мимо моста.

– Она от нас ушла, – отвечала Ролфа, – папа ей не нравился.

– И куда она отправилась? – спросила Милена.

Ролфа, обернувшись, улыбнулась ей странноватой улыбкой.

– В Антарктику.

В молчании они миновали здание, где раньше находился дворец архиепископа. Обе знали, что им предстоит заняться любовью, и Милена сознавала, что непременно подхватит вирус. Ей этого даже хотелось; не хотелось оставаться в стороне. Только раздумывать над этим не было смысла. Секс усложняет отношения, но их упрощает сила любви.

Под крики чаек прошли мимо больницы, основанной Флоренс Найтингейл, и еще одного небольшого парка. Так постепенно добрались до каменной подковы Раковины и, пройдя через двор, взошли по лестнице.

И наконец они занялись любовью в своей холодной тесной каморке; ощущение, показавшееся разом и более обыденным, и более странным, чем представляла себе Милена, – столь же обыденное и столь же странное, каким бывает дождь.

А потом начался озноб. Ролфа продрогла. Милена укрыла ее всеми одеялами, какие только у них были, но Ролфа по-прежнему жаловалась на ломоту и сухость в носу. Чтобы сделать воздух хоть чуточку повлажней, Милена вскипятила стиральный бачок, от которого воздух в комнатке подернулся сырым паром.

– Будто мурашки зудят, – отмечала Ролфа. – Прямо по всей руке, а затем сразу в голову.

Милена подносила ей кружками горячую воду. Пар вроде бы пошел на пользу. Голос у Ролфы снова стал мягче, и она, сев на постели, пила воду – жадно, крупными глотками. Милена прилегла возле нее, положив голову ей на живот. В животе бурчало, и они обе смеялись. За окном темнело, постепенно очертания города растворились в темени.

– Сейчас запою, – сказала неожиданно Ролфа.

Милена поспешно зажгла свечу, нашарила под кроватью бумагу, и, прежде чем она успела толком приготовиться, полилась песня.

«Постой же, ну погоди же ты хоть чуть-чуть!» – мысленно упрашивала Милена, но потом просто начала запись без начала.

Зазвучало что-то, напоминавшее финал Девятой симфонии Бетховена или хор из «Аллилуйи» – такое же сравнительно бесхитростное, мощное и радостно торжественное. Ролфа во время пения улыбалась с таким видом, будто перед глазами у нее предстает вся ее жизнь, в которой каким-то образом есть место и Милене.

– Эй, хватит там! – прокричал кто-то выше этажом.

Ролфа лишь улыбнулась шире и запела еще громче.

– Тише! – провыл кто-то рядом.

Милена рывком распахнула окно.

– У нас тут с жизнью прощаются! – рявкнула она вместо оправдания. Для нее оно так, по сути, и было.

Когда композиция подошла к концу – неспешно, с умиротворяющей завершенностью, – Ролфа сопроводила финал плавным, округлым жестом. После чего они с Миленой торжественно переглянулись в наступившей тишине, освещаемой подрагивающим светом свечи.

И тут Ролфа с насмешливым видом, потрясающе реалистично воспроизвела звук бурных аплодисментов. А как известно, для артиста он не что иное, как глас самой справедливости.

Милена укутала ее покрывалом, нежно поцеловала, и Ролфа заснула, а за ночь болезнь прошла. Утром, когда Милена попыталась ее поцеловать, Ролфа повернулась к ней лицом. Милена подала ей кружку чая.

– Вот выпью, и сразу вырасту, – шутливо сказала Ролфа, – стану совсем как взрослая.

Среди дня она сказала:

– Похоже, мне уже полегчало, пора выбираться из постели, – и отбросила покрывало. Щеки, руки, плечи ее покрывала поросль щетины. Медлительно, все еще как сомнамбула, она взялась собирать свои пожитки – большущих размеров одежду, фартук, вилку для жарки.

Стоя у двери и не совсем еще твердо держась на ослабевших ногах, она смущенно сказала:

– Мне, пожалуй, надо б найти другое место для житья. Ведь мне его предоставят, да?

Милена опустилась на краешек кровати и, неловко отвернувшись, кивнула.

– Да, должны, – произнесла она. – Как устроишься где-нибудь, приходи обратно за книгами.

Сказать больше было нечего. Слышно было, как негромко и многозначительно щелкнул замок на двери.

МИЛЕНА ОСТАЛАСЬ СИДЕТЬ на кровати. Сидела не шевелясь. Она не думала о том, что убита горем, – просто сидела и не двигалась. Последние три месяца Ролфа была, пожалуй, единственной, о ком она думала, и без нее Милена, оказывается, просто не знала, чем заняться. Просто в голову не приходило.

Не хотелось ни есть, ни выходить на улицу. На улицу – куда, зачем? Обратно в актрисы? В актрисы ей не хотелось. В окно струился солнечный свет, в комнате стало даже жарковато. Милена сидела и молчала как каменная. «Вот так, видно, ощущала себя Ролфа, когда она целыми днями сидела одна в комнате, а я разгуливала по Лондону».

Когда Милена начала чувствовать запах своего тела, она сходила в душ и помылась. Угрюмо посмотрела на пучки щетины – вокруг сливной решетки, там, где брилась Ролфа. С каменным лицом она включила струю на полную мощность и смыла их, пропихнув ногой в решетку.

Придя обратно в комнату, она попробовала лечь и заснуть и тут обнаружила, как в постели что-то шевелится. Оказалось, это мышата – они беспокойно сновали по подушке и матрасу. Ее иммунная система привычно разыскивала Ролфу: мышата озабоченно шерстили шишковатые недра постели, в каком-то безмолвном неистовстве натыкаясь друг на друга.

Вот так обычно происходит, когда люди лишаются части себя – например, руки или ноги; мышата в каком-то подобии паники начинают спешно разыскивать то, что отсутствует. «Где Ролфа, где Ролфа?» – словно спрашивали они. В конце концов они устанут и утихомирятся.

Особенно активно мышата бегали по участку между матрасом и стеной. Пощупав рукой в этом месте, Милена обнаружила там Пятачка. Словно в облегчении, как будто кукла была живым существом, мышата сновали по ней и возле нее.

Эту куклу Милена почему-то всегда недолюбливала.

«Вот теперь и торчи здесь с этой дрянью», – подумала она и швырнула ее о плитку. Пятачок упал носом вниз на холодный пол, глазками словно следя за Миленой. Как бы говоря: «Не оставляй меня здесь».

В конце концов Милена его подобрала и, как живому существу, погладила неопрятные войлочные уши. Это была, пожалуй, единственная вещь, захваченная Ролфой из ее прежней жизни, и вот теперь она оказалась позабытой и брошенной.

«Ты все же не хотела уходить, Ролфа». Вот почему ты так много от себя здесь оставила: все эти книги, эти бумаги. Милена все поглаживала уши Пятачку. И неожиданно для себя расплакалась – впрочем, так же внезапно остановилась, рассердившись на себя.

«А, так ты плачешь? – спросила она себя мстительно. – Так ты ж сама все это устроила! Чтобы все сложилось именно так».

К своим притеснителям Милена гнева не чувствовала. Ведь Консенсус пошел на такую непростую, такую необычную для себя вещь – как с этим поспоришь? Именно она, Милена, спутала все карты. Если посмотреть со стороны, Консенсус поступил добропорядочно и справедливо.

Тирания – всегда своего рода извращение. С ней свыкаешься, и даже постепенно проникаешься к ней любовью. Всякое правительство подразумевает собой тиранию, в той или иной степени, причем чем безжалостнее она, тем сильнее ее любят. Трудно бывает лишь объективно оценить ту степень тирании, при которой живешь непосредственно ты сам.

К своей тирании Милена испытывала благоговейное доверие. Она полагала, что когда-нибудь ее непременно считают и вылечат от ее гнева, страха и тайного томления. Надеялась, что от Ролфы она подхватит вирус. Однако, несмотря на теперешнее легкое недомогание и подташнивание, инфекции в себе Милена явно не ощущала. К вирусам у нее была стойкая сопротивляемость. Она была обречена оставаться собой.

Утром, и еще раз днем, заходил Почтальон Джекоб.

– Там готовится новая пьеса. Они хотят, чтобы вы в ней участвовали, – сообщил он. – Мне передать, что вам нездоровится?

– Да, Джекоб, передай, – сказала Милена апатично.

Прошел долгий день. Милена ничего не ела. Так и просидела всю ночь на кровати, спиной к стене, временами выползая из дремоты. На следующее утро в дверь раздался робкий, предупредительный стук: заглянула Сцилла, она принесла хлеб и сыр. Милена сказала ей, что не голодна. Отсутствие голода не было редкостью; Сцилла подумала, что Милена принимала солнечную ванну.

– Мы слышали новость насчет Ролфы, – поделилась она. – Ты, наверное, очень рада.

– Да, – ответила Милена, – рада. Очень.

– Слушай, – сказала Сцилла, усаживаясь возле нее на кровать. – Все, кто участвует в «Бесплодных усилиях» – короче, все мы, – хотят создать свою собственную небольшую актерскую труппу. Фактически, понимаешь, создать новый театр. Чтобы все в нем было по-нашему.

Сцилла, помедлив, лукаво улыбнулась.

– Так вот, мы хотим, чтобы ты оказывала нам помощь в руководстве.

Милена непонимающе на нее уставилась.

– Почему я?

– Почему? И ты это спрашиваешь после того, что учудила с Ролфой? Да это же просто фантастика! – Сцилла подождала реакции; не дождалась. – Все считают, что ты просто отвал башки!

Чувствуя исподволь глухую тоску Милены, она стремилась ее как-то растормошить, вызвать у нее улыбку.

«Вампирский жаргон: “Отвал башки”. Квасно. В смысле классно».

– Вы все тоже отвал башки, – пробормотала Милена.

– Ну так что, я передаю, что с тобой все в ажуре?

– Угу, – кивнула Милена, глядя себе на руки. – Угу.

Сцилла подалась вперед, озадаченно нахмурясь: что-то здесь не так. Ощущалась какая-то потеря, хотя непонятно, какая именно. Что это: возвращение той старой, закомплексованной Милены? Еду Сцилла унесла.

Во второй половине дня, ближе к вечеру, в комнату без стука вошел Нюхач. Зловещая шляпа на голове лихо сидела набекрень.

– Эй, Хэзер, – окликнул он, – я вернулся.

Секунда-другая, и челюсть у него медленно отвисла.

– Хэзер… Хэзер? – спросил он с плохо скрытой оторопью.

Милена, взглянув на него, покачала головой.

«Нет, не Хэзер. Хэзер больше нет, она мертва. Это просто я».

Нюхач обессиленно опустился на краешек кровати.

– Она была всего лишь вирусом? – устало спросил он, прикрыв себе ладонью глаза. Лишь за защитным барьером руки он нашел в себе силы выдавить на губах язвительно горькую улыбку.

– Так ты Милена, – произнес он. – Что ж, достойно. Славный фокус. Ты, должно быть, вовсю потешалась надо мной.

– Я была слишком напугана, – ответила Милена.

– А ведь, знаешь, я что-то такое уловил. Хотя обычно вирусы не создают такой цельный образ.

– Обычно они не являются Хэзер, – парировала Милена.

– Я перестал быть Нюхачом, – признался он, глядя на покрывало и явно пытаясь смириться с упущенным. Улыбка у него была направлена куда-то вовнутрь. – Вот что я хотел ей сказать.

«Нет у меня на все это ни времени, ни энергии, – подумала Милена. – Ты наверняка знаешь, что было у нас с Ролфой; бесспорно, знаешь, что от тебя тогда требовалось, и тем не менее ждешь от меня помощи. Моей помощи. Ты не просто глупец, ты еще и дерьмо. Глупец, потому что дерьмо».

– Вот почему мне нужна была Хэзер, – как бы завершил он ее мысль. – Она… когда была с тобой… она дала тебе какой-нибудь ответ? Говорила ли когда-нибудь с тобой начистоту?

Милена утомленно покачала головой. Нет. Она просто читала. Только и делала, что читала. Больше она ничего делать не могла. «Подразумевалось, что все остальное должна делать я сама».

Он встал и подошел к двери. Повернувшись, вгляделся в нее – в ее лицо, в ее разум.

«Для него я была Хэзер, – поняла Милена. – В его понимании у меня ее лицо и ее разум».

– Я рад, что ты несчастлива, – сказал он откровенно.

«Я свое несчастье переживу. В отличие от тебя».

Предательски шевельнулась жалость. Та самая, что была для Хэзер исконным недругом. Милена явила ему лицо Хэзер – дрябловатую длинную физиономию в очках с каменной оправой. Она считала тебя за дурака, но, пожалуй, полюбить тебя все же могла: ей надо было кем-то помыкать.

Он начал было пристраивать поудобнее на голове свою зловещую шляпу, но отчего-то передумал.

– Я вообще-то глубже, чем ты думаешь, – сказал он ей.

– Правда? Ну так иди ныряй на эту самую глубину, – отозвалась Милена. Подобно тени он беззвучно выскользнул из комнаты и был таков.

Милена попыталась заснуть, но не смогла. Тогда она от нечего делать взяла одну из книг Ролфы, мелкий замусоленный томик, который случайно открылся на последней странице:

«…здесь, в Зачарованном Месте, на вершине холма в Лесу маленький мальчик будет всегда, всегда играть со своим медвежонком»[9].

Книжку эту она бы тотчас бросила, если б не разглядела: под каждым словом (точнее, слогом) в ней карандашом была проставлена аккуратная нотка на миниатюрном нотном стане.

Милена быстро пролистала книжку из начала в конец. Вся она была аккуратно положена на музыку, под вокал.

Вот, оказывается, каким чтением занималась Ролфа дни напролет.

Милена вынула из середины стопки еще одну книгу – толстенный грязно-серый фолиант с изрядно потертым переплетом, отчего на корешке даже нельзя было разобрать названия. На заглавной странице выделялись красные буквы: ДАНТЕ. «DIVINA COMMEDIA»[10]. А под названием стояла приписка Ролфы: «Для Аудитории вирусов».

Все три книги «Комедии» – «Ад», «Чистилище» и «Рай» – были объединены в одном томе. Под всеми словами, из конца в конец монументального произведения, были проставлены ноты – меленьким, аккуратным почерком, написанные словно украдкой, частично карандашом, частично красными чернилами. Кое-что было прописано на отдельных кусочках бумаги и либо подклеено, либо подшито к книге белыми нитками. А кое-что выведено золотистым фломастером. Ноты шли пословно, но местами значились пометки: «здесь трубы» или «дискант Вергилия». Милена возвратилась к первой странице.

Nel mezzo del cammin di nostra vita…

Земную жизнь пройдя до половины,
Я очутился в сумрачном лесу,
Утратив правый путь…

Затем Данте встречает зверя. Слова были положены на ту самую музыку, что Ролфа исполняла в темноте в тот первый вечер, когда Милена впервые тайком подслушала ее на Кладбище.

– Ролфа! – воскликнула Милена вслух, потрясая книгой. Надо же: создать такое и держать это в секрете! А мы-то с Джекобом все переписывали обрывки того, что успели услышать. А ты молчала. Да и я ни словом не обмолвилась. Мы что, так никогда и не сказали друг другу ни слова правды?

Милена читала «Божественную комедию», несясь на волнах музыки. Вирусы преобразовывали ноты в воображаемые звуки; вирусы пели.

Мало-помалу она начала представлять ее в своем сознании: грандиозную воображаемую оперу, которая, если бы кто-нибудь осмелился ее поставить, длилась бы неделями. Она представала огненной феерией в небе – среди сонма звезд, с разноцветными столпами света и символическими ангелами; человеколицыми зверями и зверолицыми людьми; угрюмыми ячеистыми сотами преисподней; туннелями света, руслами, втекающими в небеса.

Внезапно на авансцену в одеянии Вергилия вышла Сцилла. Партия была написана для сопрано, чтобы контрастировать с Данте. Люси – старуха Люси из «Дворца увеселений» – почему-то исполняла партию Беатриче. На лбу у нее косо сидел небесный венец, а сама она то и дело с озорством подмигивала в сторону (как-никак это же комедия). Милена закрыла глаза и улыбнулась. «Что ж, Ролфа, ладно. Действительно, забавно. Забавно все – то, что я втихомолку делала, и то, что ты втихомолку делала, просто смешно. А ведь могли же сесть рядом и подробно распланировать, как нам со всем этим быть. Ты бы могла, если б хотела, сделать оркестровку. Я бы – собрать все это воедино и предъявить им целостным куском: дескать, беретесь вы за это или нет, но только оставьте ее в покое. Теперь же все придется делать мне одной. Нужно будет готовить это к постановке. Что ж, спасибо тебе огромное». Милена взглянула на объем книги, предварительно заложив пальцем отмеченную страницу. Надо, чтобы все это в итоге каким-то непостижимым образом осуществилось, зазвучало. В один сеанс, понятно, не уложиться, прелесть ты моя: зритель, чего доброго, помрет от голода или от старости. А вот несколько месяцев будут в самый раз. Только на какой сцене? Какие подмостки смогут подобное вместить? Ведь ты же знала, черт побери, Ролфа, что я не смогу пройти мимо, вынуждена буду так или иначе этим заняться!

Милена продолжала вчитываться, представлять в уме картины из «Комедии» и вслушиваться, в то время как вирусы спешно брали все на заметку. Со временем им надо будет вернуться и еще раз все перечитать. Музыка была для них внове, и они сейчас копировали ее структуру. Виделось, как темы проворными ласточками невесомо взмывают, ныряют и перекрещиваются в воздухе, слетаясь и разлетаясь, из тишины и в тишину.

«У тебя получилось. У тебя все получилось, Ролфа. Это лучше, чем твой чертов Вагнер. Лучше компоновка, лучше сами композиции; и наконец, она просто длиннее. Это просто какой-то Моцарт, Ролфа, или даже Бах. Как ты смогла такое сделать? Как ты смогла сделать такое со мной?» Милена начинала ощущать ужасающее бремя, подобное тому, что ложится на плечи простых смертных, которым оставлено довершать деяния гения, когда тот уходит из жизни.

А тебя самой, Ролфа, здесь не будет. И тебе не доведется ничего из этого услышать. Ты будешь где-то, но не здесь. Подобно призраку, Ролфа. Я увижу, как ты проходишь по Зверинцу, но ты будешь при жизни мертва. Услышу, как ты поешь, но это на самом деле будет не твой голос. Может, все это и была комедия, Ролфа, но она саднит, саднит, как пощечина. Потому это не высокая комедия, любовь моя. Я бы назвала ее низкопробной.

ДЕНЬ КЛОНИЛСЯ К ЗАКАТУ, когда в дверь постучали. На пороге показался Почтальон Джекоб. Он вошел с песней:

С днем рождения вас,
С днем рождения вас,
С днем рожденья, мисс Милена,
С днем рождения вас.

Точно. А ведь она забыла.

– Поздравляю вас, Милена, с днем рождения. – Джекоб робко улыбнулся. – А я вам мороженое принес.

Брикетик был на бамбуковой палочке.

Милена тускло улыбнулась и благодарно потянулась к подарку, который Джекоб поспешил ей протянуть.

– Вот славно, вот славно, Милена. Как хорошо, что вы кушаете. А то ведь вы совсем ничего не ели.

Тающий на языке ванильный вкус был поистине блаженством. Интересно, он ей запомнился из детства?

– Мне уже семнадцать, – произнесла она. – Совсем старуха.

От слабости буквально подташнивало; родопсиновая кожа чесалась от жажды солнечного света. Пока Милена ела, до нее кое-что дошло.

– Ты специально заботишься о нас, Джекоб?

– Да, конечно, – кивнул он. – Я разношу ваши сообщения. Знаю также, когда именно вы больны или несчастливы. Я еще и тот, кто первым застает вас, когда вы умираете. Такая у меня работа.

– И ты знаешь всех нас как облупленных.

Джекоб улыбнулся.

– Когда я сплю, – сказал он, – сны у меня – сплошной клубок из ваших посланий. А теперь, благодаря вам с Ролфой, я во сне еще и слышу музыку.

Понемногу возвращались голодные колики.

– Мне бы надо побыть на солнце, – сказала Милена.

И они с Джекобом вместе спустились по ступеням Раковины. Ему приходилось ее подбадривать, помогая при движении, действительно как какой-нибудь старушке. От слабости колени у Милены противно дрожали. «Вот ведь глупость – так себя истязать», – думала она. Джекоб вывел ее на тротуар, ведущий на набережную Темзы. Было холодновато, а от реки дул свежий ветер. Милена повернулась к нему и к закатному небу лицом.

– Ну все, мне пора бежать за сообщениями, – сказал Джекоб. Легонько стиснув ей на прощание предплечье, он заспешил по своим обычным делам к Раковине. Милена проводила его взглядом, видя, как в окнах средних этажей пожаром полыхает закат.

«Вот так, видимо, перед ним все и предстает, – подумала она. – Каждая комната – очаг живительного света. В котором непременно находится хотя бы один из нас».

Милена медленно двинулась к реке и скоро очутилась на пешеходном мосту Хангерфорд, где уже когда-то, помнится, останавливалась. Сейчас ее пробирал легкий озноб; ощущение было такое, будто бы и мост, и река, и город, и небо сотрясаются вместе с ней. Вокруг размеренно кружили чайки, крича и рассекая раскинутыми на ветру крыльями воздух. То одна, то другая птица время от времени роняла в речную воду свое «послание».

Жизнь – это та же болезнь, дыхание которой придает любовь. Именно так казалось Милене. Вода, облака, ветер – все это врывается в сознание стремительным потоком.

«Что я чувствую? – подумала она. – То, что он словно увлекает и подхватывает меня, подчиняя своему течению».

Она обвела взглядом Темзу с ее грузно застывшими баржами под ниспадающими тяжелыми складками матово блестящих, будто вырезанных из пергамента парусов. Взгляд вобрал и выкрашенные в яркие цвета гребные шлюпки; и бурые груды палой листвы, которую каждую осень организованно собирают группы ребят из Детсадов; и скопище велосипедов и телег на Южной набережной; и солнечные панели на крышах старинных белых зданий. А там, дальше, на излучине реки, как раз за собором Святого Павла, высились Коралловые Рифы – новые дома, напоминающие издали огромные ростки цветной капусты. В последних лучах заходящего солнца они слегка искрились, как припорошенные инеем.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Перевод С. Степанова (здесь и далее примеч. пер.).

Вернуться

3

Сцена из диалога Мотылька и Армадо, персонажей пьесы (пер. Ю. Корнеева).

Вернуться

4

От англ. «leak» – протекать.

Вернуться

5

Раковина (shell) – эмблема британской нефтяной компании «Шелл».

Вернуться

6

Эдвард Уильям Элгар (1857–1934), английский композитор-симфонист.

Вернуться

7

Rosa mundi (лат.) – роза мира.

Вернуться

8

Следуй своим путем, неважно, что говорят люди (итал.).

Вернуться

9

«Винни-Пух и все-все-все» (пер. Б. Заходера).

Вернуться

10

«Divina Commedia» (итал.) — «Божественная комедия».

Вернуться