# Белые мыши

Николас Блинкоу

Блистательный и манящий мир моды, бросающий вызов и покоряющий роскошью. Время завоеваний и желание выделиться из толпы себе подобных. Мечта и реальность. А в реальности «модели, совсем как белые мыши – смазливы, неотличимы одна от другой и каждая спит со всеми остальными». Юные брат и сестра, попавшие в круговорот этой «индустрии красоты», сполна познают изнанку столь привлекательного для многих мира моды.

> Посвящение – воспоследует

## 1

В ночь двадцатой моей годовщины я толком не спал и все равно, – просыпаюсь, а рядом лежит Джоди Кидд. Рука уж больно знакомая. Гостиничные простыни скрутились вокруг ее тела, оставив меня голым. Не знай я, что это она, нипочем не признал бы ее в этом свертке. Но мне хватило одной руки: от сломанного ногтя на среднем пальце до татуировки, вернее, переводной картинки, налепленной на шрам от противотуберкулезной прививки. Я же ее и налепил, вылизав квадратик кожи, чтобы картинка лучше схватилась. Язык у меня тогда совсем онемел от стопки ледяной водки, но, помню, я удивился мелкозернистости ее кожи – ни дать ни взять теплая наждачная бумага. И теперь, прижимаясь щекой к этому мягкому оселку, я пытаюсь представить себе, какова она – любовь с Джоди Кидд? Наши имена, звучащие одно за другим – Джейми и Джоди. Ей не пришлось бы называть себя Джоди Гринхол. Я взял бы имя мистер Кидд.

Пытаюсь быстренько прокрутить в уме события, которые меня сюда привели, и почти сразу застреваю. Вспоминаются все какие-то обрывки, ничего связного. Если меня когда-нибудь станут цитировать, прозвучит это бледновато: «Да шла там у Версаче какая-то фешенебельная гулянка, но это же был мой двадцатый день рождения». Я слезаю с кровати, чтобы отыскать записную книжку, и тут начинает звонить «Нокиа» Стэна.

У Стэна дислексия, он не способен научиться читать, но в художественных колледжах это не редкость. Инструкций по эксплуатации он никогда не читает, а как перепрограммировать звонок, его не научили. С каким купил, такой и бренчит – кошмарная мелодия «Нокиа». Я гоняюсь за ней по всему номеру, пока не нахожу трубку в кармане наброшенного на стул мужского пиджака. Стэну он принадлежать не может, ну никак. В номере никого, кроме меня и Джоди, нет. Однако это и не мой пиджак. Нажимаю на кнопку, и меня тут же облаивает моя собственная сестра.

– Ты куда подевался, недоумок?

– Не знаю, – я оглядываюсь по сторонам. – Похоже на номер в отеле, только тут еще Джоди Кидд.

Я умолкаю – на время достаточно долгое, чтобы она смогла отсмеяться, но не достаточное, чтобы успела вставить новый вопрос. Знаю я ее вопросы, и отвечать на них мне не хочется: «Ну, и как Джоди? Класс показала?»

– Как ты догадалась позвонить по этому номеру, Луиза?

– Я же тебе вчера вечером по нему звонила. Осел!

И точно, звонила. Я сидел в арабском кафе, недалеко от молодежной гостиницы на площади Бастилии, пил теплое молоко с бренди, которые мы заказали по настоянию Стэна. Он уверял, будто это самое-рассамое арабское питье. У меня имелись кое-какие сомнения, но, поскольку я говорю по-французски, а он нет, делать заказ пришлось мне. Официант принес молоко и бренди в отдельных стаканах, так что мы смешали их сами, стараясь не потревожить толченые фисташки, насыпанные поверх молочной пены. Я пил, отлавливая губами ореховую крошку. От этого занятия меня отвлек сигнал Стэновой «Нокиа», перебивший песни, которые лились из магнитофона за баром. Стэн как раз удалился в туалет. Я проглотил, давясь, кусок фисташковой скорлупы и, слишком смущенный, чтобы позволить телефону тренькать и дальше, ответил на вызов. Вот уж кого не ожидал услышать, так это Луизу. Ей вроде бы полагалось до двадцать четвертого – это день, следующий за моим днем рождения, – пробыть в Нью-Йорке. Она и в Париж-то на демонстрацию мод пригласила меня в виде извинения, назвав это отсроченным подарком и пообещав места на любом показе, какой я выберу.

Ну так вот, получается, Луиза звонит по этому номеру уже второй раз, а потому я переспрашиваю:

– Да, но откуда у тебя номер Стэна?

– Ты вчера уже выяснял. Ниоткуда. Фрэд дал.

Имя ничего мне не говорит, но объяснений я не прошу. Сестра моя не столько разговаривает, сколько гавкает. Голос у Луизы низкий, так и кажется, что принадлежит он собаке. Симпатичной такой собачке – особенно когда мозги у нее начинают работать быстрее, чем губы, отчего она не совсем внятно произносит слова. Теперь-то Луиза говорит медленно – не лает, только огрызается. А прошлой ночью она страшно спешила, требовала, чтобы я записал «адд-рес». Американский акцент: она проторчала в Нью-Йорке с самого Нового года, почти уж месяц прошел. В таком примерно роде: «Ручка есть? Ладно, тогда адд-рес».

Так я получил приглашение на прием Версаче. Луиза заверила, что мое имя будет занесено в список, который вывесят у дверей, а когда я сказал, что мне придется взять с собой Стэна, пообещала добавить к имени «плюс один». Вот, вспомнил вдруг, как мы потеряли Стэна. Когда я его видел в последний раз, он дрался с женщиной в аккурат у этих самых дверей. Прямо-таки катался с ней по тротуару, вцепившись в ее парик. А женщина драла ему лицо ногтями.

– Ты ведь так и не внесла вчера мое имя в список, верно?

– О чем ты?

– Вчера вечером ты пригласила меня на прием к Версаче, а в списке, по которому туда пускали, меня не было.

– Да не приглашала я тебя ни на какой прием, Джейми. Я сказала, что Осано устраивает тем же вечером собственный прием и мне придется пойти к нему. А насчет Версаче я вообще ни слова не говорила, только и обмолвилась, что там может появиться Донателла.

Спорить я не хочу. К этому времени я уже отыскал записную книжку – в том же кармане пиджака, где обнаружил телефон Стэна. Я уверен, что у меня на руках все подробности: «адд-рес», данный мне Луизой, и сведения о том, как туда добраться.

– Зайди ко мне в номер, Джейми.

– Не могу. Джоди еще спит. Я хочу пожелать ей доброго утра.

– Ну, оставь ей записку. И двигай сюда.

Я оглядываюсь на спящую в нашей постели Джоди. Оттуда, где я сижу, лицо ее различается как силуэт на фоне подушки. Что-то она такое сжимает в губах, а что, не могу понять. В номере еще так темно… Я даже не знаю, который теперь час.

– Номер четыре, один, шесть, – говорит Луиза. – Запомнил?

И вешает трубку, прежде чем я успеваю спросить, сколько сейчас времени. Наверное, где-то между семью и полуднем, и даже если я подниму шторы, то вряд ли смогу сказать точнее: просто темная зимняя ночь размывается, обращаясь в серый январский день. Думаю, показы мод потому и устраивают в январе – феврале, что никто в этой индустрии не выносит дневного света.

Я все еще не понял, что Джоди держит в губах.

Шторы тут похожи на гобелены, они такие тяжелые, что, пытаясь поднять их, можно запросто вывихнуть плечо. Я загадываю, нет ли за окном какого-нибудь ориентира, чего-то приметного, вроде Нотр-Дам или Эйфелевой башни, по которому можно было б понять, где я. Однако окна выходят во двор, и все, что я вижу, это поблескивающие под дождем мраморные столики да окошки номеров напротив. Дождь оставил на стеклах грязные подтеки, и я вдруг соображаю, что это мне как раз на руку, я же все еще голый. Опускаю шторы, озираюсь в поисках одежды. Каждый звонок сестры приводит к тому, что я начинаю судорожно суетиться.

Ни на стульях, ни даже на полу никаких признаков моей одежды не видно, поэтому я тащусь в ванную. Отделана она в стиле «ампир», самой что ни на есть Франции девятнадцатого века, но когда я включаю свет, по ней разливается злющее белое сияние. Поиски кончаются тем, что я усаживаюсь на край чугунной ванны и перелистываю последние страницы записной книжки. Обычно я все в нее записываю, непонятно, почему в ней нет ничего похожего на адрес приема Версаче. Причину я понимаю, лишь увидев в зеркале свое отражение. Адрес черным жирным маркером записан на моей руке. Это была идея Стэна. Пока Луиза выгавкивала подробности, я с помощью жестов и мимики попросил у него шариковую ручку. Стэн извлек из кармана маркер. Я показал подбородком на записную книжку, лежавшую на столике, но Стэн ее проигнорировал. Он сцапал меня за руку и накалякал на ней повторяемый мной адрес, разрисовав ее от плеча до запястья.

Чтобы прочесть каракули Стэна, приходится встать и вывернуть руку за спину, словно мне ее выламывают особым борцовским зажимом, «хамерлок» называется. Каждая буква высотой дюйма в три. И маркер оказался жирным, им только на стенах писать. Мне удается разобрать слова «КВИНС» и «ВЕРСАКИ». Ну, ясное дело, я был прав, – Луиза сказала, что это прием Версаче. Помню, как Стэн волновался, выспрашивая у меня, та ли самая это Версаче – «сестра покойника».

Я вдруг начинаю думать о моих старых комиксах. Несколько лет назад я обернул их в целлофан, теперь их только мама и читает. Больше всего ей нравятся «Черепашки-ниндзя», потому что в шесть лет, уверяет она, я говорил на их языке лучше, чем по-английски. Особенно часто она вспоминает один день, мы тогда только-только переехали в Корнуолл. Она поднялась по холму, на котором стояла наша школа, и обнаружила меня на спортивной площадке старшеклассников окруженным девочками из класса Луизы. Мама говорит, что я вопил «трубуляй его» и «коровняк» и дергался, как каратист, а девочки-десятилетки толпились вокруг, ахая и объясняя Луизе, какой у нее клевый братишка. В те дни Луиза вечно демонстрировала меня подружкам. В городе мы были новичками, а Луизе хотелось, чтобы на нас обращали внимание. Вдвоем мы производили впечатление самых смазливых в школе детишек. Волосы у нас были светлые, глаза голубые, а как к этому сочетанию ни относись, у малышей оно выглядит сногсшибательно.

Так вот, я вспоминаю, как Стэн разволновался, услышав о приеме Версаче, и первое, что приходит мне в голову, это черепашка-ниндзя, которая мало-помалу расплывается, а после приобретает четкость очертаний, обращаясь в Донателлу Версаче – с фотографии, которую я видел в последнем номере «Харперс базар». Без подписи. Вообще-то внешне мне Донателла Версаче вполне нравится. Но меня хоть о Леонардо ди Каприо спроси, я все равно первым делом увижу черепашку-ниндзя.

Второе, что мне приходит в голову, это аромат: «Блонд», парфюм Версаче. Похоже на ночную испарину, покрывшую клейкие, сладко пахнущие цветы, спрыснутые апельсиновым или лимонным соком. Донателла говорила, что помогала в создании этих духов, чтобы сделать себе подарок.

Халата я в ванной не нахожу. Возвращаюсь в спальню, смотрю на Джоди, размышляя, не улечься ли мне снова, отложив встречу с сестрой. В спальне стало светлее, теперь я вижу, что именно Джоди держит в губах: сгоревшую до фильтра сигарету, пепел по совершенной дуге спускается от загасившего табак фильтра на наволочку под подбородком Джоди. Просто не верится, что она могла спать так мирно, а сигарета гореть так ровно, что столбик пепла всю ночь оставался в целости и сохранности. Так не бывает. Но чтобы зафиксировать это, нужен фотоаппарат, а у меня всего-то и есть что записная книжка.

Одно из требований к стипендиатам художественного колледжа в Фалмуте – всегда иметь при себе записные книжки. Вообще-то туда следует заносить посещающие нас идеи, но я заполняю свою в основном объяснениями насчет того, как куда добраться, адресами, телефонными номерами и перечнями неотложных дел. Я подношу ее, раскрытую, к свету, идущему из ванной. Каракули прошлой ночи разобрать еще труднее, чем обычно. И тут вижу написанные совсем рядом слова «кокаиновый пачкун» и «Анджелина Джоли». С секунду сижу, разинув рот и гадая, откуда вдруг выскочила Анджелина Джоли. Потом вспоминаю: Стэн приплясывал на платформе метро, тараторя насчет приема и того, что ему там обломится. В голове у него лишь одно и вертелось: «кока, кока, кока». Он, собственно, и повторял это слово все время, так что, пока мы дожидались поезда, я только и слышал: «Там будут горы снежка. Чистый тысяча восемьсот двенадцатый, русская зима, кокаиновые сугробы».

Стремление поживиться на дармовщину никакого стыда в Стэне не пробуждало – ему просто хотелось попасть туда, в самое нутро. Когда я сказал, что нас пригласили на настоящий фешенебельный прием, он тут же представил, как манекенщицы, плавно двигаясь, обступят его и позовут полакомиться с ними вместе из кучи дармовых наркотиков. И пока он молол языком на платформе метро, мой череп начала взламывать невесть откуда взявшаяся головная боль. Я прикрыл глаза рукой и увидел сквозь пальцы часть лица Анджелины Джоли на киноафише. Я хотел записать в книжку слова Стэна, а не впечатление от ее лица. Воспаленные губы Анджелины, обрамленные моими указательным и безымянным пальцами, и толстые, смеющиеся губы Стэна.

Стэн был слишком возбужден, чтобы присесть в вагоне. Всю дорогу он мотался, раскачиваясь взад-вперед, вокруг опорной стойки. Стэн хоть и учится уже в лондонском колледже, но мы с ним одногодки. После школы я, не успев даже толком подумать, начал изучать французский в Эксетере. Потом, вместо того чтобы поездить по миру или, на худой конец, найти какую-нибудь работу, записался вместе со Стэном на вводный искусствоведческий курс в Фалмуте. Поскольку с поступлением я припозднился, специализированный курс мне уже не светил. Да я был и не против, я все никак не мог решить, чем мне, собственно, хотелось бы заниматься. В Эксетере предлагали сохранить за мной место, однако я вроде бы надумал изучать моду. На следующий месяц начнется прием в Сент-Мартин, вот я туда и подамся. Стэну я об этом не сказал, но только потому, что он подумает, будто живопись я бросаю из-за сестры.

Когда я пытался записать мои впечатления от плаката с Анджелиной Джоли, я находился примерно в том же положении, что сейчас: переминался с ноги на ногу в полоске света, лившегося из двери уборной. Правда, место было другое. Прошлой ночью я стоял невдалеке от дверей туалета в ВИП-зоне ночного клуба и слушал, как в кабинках хихикают и всхрапывают люди. Насчет кокаина Стэн оказался прав, и это начинало действовать мне на нервы. Я человек не такой уж и правильный, сам иногда не прочь выкурить сигаретку, однако почти не пью, а с наркотиками связываюсь еще реже. И уж чего мне определенно не хочется, так это обратиться в еще одного кокаинового пачкуна. Хоть я и могу представить себя пристраивающимся в конце их очереди из одной только нервозности – из желания поучаствовать в разговоре. Могу представить себя Стэном, мающимся за чьим-то плечом, пока все они один за другим втягивают носом дорожку порошка, насыпанного на бачок туалета. И это люди, которые, увидев на краешке бокала след губной помады, отправляют бокал назад. Да дело не в гигиене. На любой вечеринке самая противная для меня минута – это та, когда всякое чувство собственного достоинства попросту улетучивается. Я действительно хочу сделать карьеру в мире моды, но сделать ее достойно.

Стэну позарез нужен был кокаин. Однако я потерял его из виду, еще не успев попасть на прием. Другая хоть сколько-то разборчивая запись в моей книжке гласит: «НЕТ В СПИСКЕ ГОСТЕЙ».

Мы добрались до частного клуба «Ля Квин», это-то название Стэн пытался изобразить на моей руке. Стоя у входа, мы чувствовали, что гульба там в самом разгаре. Возможно, в клубе и вправду происходила вечеринка Версаче. Кое-что заставляет меня сомневаться в этом, но наверняка я сказать ничего не могу. Еще на улице нас тормознул рослый трансвестит. Есть такой оборот: «цепной пес». Так вот, сдается мне, что трансвестит был, вернее была, профессионалкой в своем деле, однако в ту ночь душу в него не вкладывала. Похоже, ей все едино было, кого пускать, кого не пускать. Никакого особого профессионализма она не демонстрировала, просто заглядывала в выданный ей список, и все.

Я представился гостем Луизы Гринхол. Она пробежалась густо налакированным ногтем по списку.

– Ma soeur. Elle est une modèle.

– Okay, chéri. Quelle agence?[1]

Я сообразил, что модельные агентства, скорее всего, надиктовали списки своих гостей по телефону. По последним моим сведениям, Луиза работала в агентстве Форда, я хотел об этом сказать, но что-то меня удержало. Быть может, предчувствие. И промолчал.

– Si tu ne connais pas l'agence…[2]

Трансвестит провел ногтем по обрезу пачки листов, из которых состоял список приглашенных, показывая, как толст документ, с которым ему приходится работать. Действительно, совсем как журнал.

Стэн подталкивал меня в спину. Ему не терпелось попасть внутрь, я просто чувствовал, как у него слюнки текут.

– Не засирай нам мозги своим liste,[3] – встрял он. – Вот этот – родной брат Луизы Гринхол, а Луиза – топ-модель.

– Ни разу о ней не слышала.

– Ты ни разу о ней не слышала? Ни разу? – Стэн почти кричал, в речи его явно проступил корнуолльский акцент. Он совсем вышел из себя. – Не пустишь нас, эта гребаная дверь будет последней, в которой ты торчишь, пидор долбаный, хер в юбке!

Вот называть ее «хером в юбке» было явным перебором, однако Стэн слишком распалился, чтобы это понять. Тело трансвестита скрутилось, как затянутая в ткань вязка кабелей, он смерил Стэна взглядом, который меня испугал, хоть и зацепил всего только краешком. Потом положил руку на левое плечо Стэна и оттолкнул его, сказав:

– Отвали, друг, – а Стэн, протягивая мне телефон, ответил:

– Убери от меня свои волосатые грабли, лахудра.

И Стэн ладонью ударил по руке, стряхивая ее.

Трансвестит опять поднял руку, и Стэн опять по ней стукнул. Миг, и они уже осыпали друг друга ударами, самый настоящий боксерский матч устроили на панели перед клубом. Удары были беспорядочные, попадали все больше по рукам, не по телу. В ту минуту ссора еще могла поворотить и туда и сюда, вмешайся кто-нибудь и разними их, тем бы все и кончилось. Но рядом никого не было, только я. А Стэн вдруг прыгнул на трансвестита и впился ему пальцами в парик. Никак тот не мог его стряхнуть. Стэн рычал ему прямо в лицо, а трансвестит цеплялся за него, пошатываясь на каблуках под тяжестью Стэнова тела.

На плечо мне легла рука. Я обернулся, проехавшись щекой по ворсу полотняного пиджака, и услышал, как кто-то произнес:

– Давай-ка уматывать отсюда.

И я очутился в лимузине – рука легла мне на затылок и подтолкнула вовнутрь, так в кино полицейские делают. В машине сидела, покрикивая на водителя, чтобы тот трогался – все уже опаздывают, – Луиза.

Я сказал:

– Привет.

Луиза на меня даже не взглянула. Другие-то из сидевших в машине хоть посмотрели на меня, пусть ничего и не сказали. Кутюрье Джанни Осано, куда более краснолицый и толстый, чем на журнальных фотографиях, сидел, открывая и закрывая влажный рот – то ли ему воздуху не хватало, то ли он пытался сказать мне: «Чао». В другом углу салона виднелась девушка, костлявая, тощая, белая, как ее сигарета, и такая же тугая и хрупкая. Четвертым был мужчина, втолкнувший меня в машину – я рухнул на сиденье, лицом к ветровому стеклу, а сам он уселся рядом с курившей девушкой, далеко-далеко от меня.

– Ладно. Поехали, – сказал он.

Мы пронеслись мимо Стэна с трансвеститом, те как раз перекатывались с тротуара на мостовую.

– Слушайте, а для Стэна места не найдется?

Это я обратился к мужчине, который засунул меня в машину, – я выбрал его, потому что он показался мне куда более уравновешенным, чем все остальные. Собственно, только он уравновешенным и выглядел. Костюм на нем был черный-пречерный. Не знаю, как удается добиться такого цвета.

– А что, разве похоже, что у нас тут найдется место? – ответил он. С американским акцентом.

Я продолжал оглядываться в лимузине, пытаясь понять, сказал ли он правду. Изнутри машина выглядела огромной, больше самолета. И чем я дольше оглядывался, тем просторней она становилась. Мне начало казаться, будто в самой ее середке крутится смерч, будто он-то и заставляет так быстро расширяться пространство внутри лимузина. Я все пытался внушить себе: не волнуйся, законам физики это не противоречит. Вцепился в сиденье и постарался сфокусировать взгляд на одной точке. И получилось так, что я уставился на тощую девушку рядом с Луизой. Волосы у нее были соломенные, густые, длиннее, чем у моей сестры.

– Вы Джоди Кидд?

– Шутишь? Она на тыщу лет старше меня.

Девушка тряхнула головой и задула спичку, от которой прикуривала очередную сигарету. Что произошло с предыдущей, я не заметил.

Луиза опять крикнула, обращаясь сразу ко всем в машине – крикнула, но не так чтобы громко. Голос у нее совсем низкий, отчего кажется, что повысить его почти невозможно.

– Даст мне наконец кто-нибудь сигарету?

Я еще раз спросил у девушки, у той, что курила:

– Так вы правда не Джоди Кидд?

– Нет.

И последнее в моей записной книжке: рисунок, смахивающий на тканевый узор пятидесятых годов. Этакий вихрь неправильных форм, завивающихся по спирали. Сначала я решаю, что он навеян тем, как все кружилось внутри лимузина. Потом вспоминаю кусочки фисташек в молоке, которое мне подали в арабском кафе. Впрочем, не одних только фисташек. Тогда-то я ничего не понял, узнал лишь позже, когда ехал со Стэном в метро. Он захихикал, а потом сказал мне, что подмешал к питью остатки прошлогодних магических грибов, насыпал сверху несколько крошек, вроде как на гарнир.

– С днем рождения тебя, Джеймс, дружок, – сказал он. – Приятной отключки.

За неделю до отъезда Стэна в Лондон я отправился с ним в прощальный поход за грибами. Нас было пятеро, но в скором времени только мне одному и предстояло остаться в Фауэе. Я и не знал, что у Стэна сохранилось что-то от тех грибов. Свои-то я выбросил, едва вернувшись домой.

У меня возникают серьезные сомнения насчет того, что девушка в постели – это Джоди Кидд. Она безусловно красива, бледна, как пепел, столбик которого дугой свисает с сигаретного фильтра, зажатого в ее сонных губах. Даже просто скользнув по ней взглядом, я рискую стряхнуть этот пепел.

Кто-то начинает ломиться в дверь. Девушка пробуждается. Пепел осыпается на простыни.

– Так ты и впрямь не Джоди Кидд, верно? – спрашиваю я.

– Я тебе об этом всю ночь твердила, – отвечает она. – Неужто твоя сестра права и у тебя действительно синдром Аспергера?

Мне хочется ответить «нет». Я мог бы рассказать про Стэна с его грибами, но удары в дверь становятся громче: судя по звуку, кто-то готов раздолбать ее, чтобы попасть в номер.

Я срываю со стула чужой пиджак, накидываю его на плечи. Он куда тяжелее, чем я ожидал, один из карманов – я в него не заглядывал – прихлопывает меня по бедру. Поворачиваю ручку, и дверь распахивается с такой силой, что мне приходится отскочить. За дверью стоит, тяжело дыша, Джанни Осано, физиономия у него еще багровее, чем вчера.

– Что тебе нужно?

– Заткнись, Луиза. Где Аманда?

– Я не Луиза, – говорю.

Осано таращит на меня налитые кровью глаза с никотиново-бурыми белками. Думаю: если меня все принимают за аутиста, что же тогда говорить об Осано, больше не способном отличить мужчину от женщины? Но тут он прищуривается, и я понимаю, что Осано попросту очень близорук.

– А, братец, – говорит он. – Слушай, у вас в семье все педрилы?

Взгляд Осано переползает на девушку. Она сидит на краю кровати, голая, почти совершенно безгрудая. Ну, понятно, Осано принял ее за юношу и счел меня педиком. Не знаю, что ему сказать. И не вижу причин отрицать, что я педик: не оправдываться же перед первым попавшимся посторонним, сумасшедшим итальянцем, вломившимся в гостиничный номер. А миг спустя я связываю его слова с сестрой. Не уверен, что Луиза и впрямь лесбиянка. Однако не удивлюсь, если она именно сейчас пробует выяснить это.

Осано, может, и понял бы, что ошибся, если бы вглядывался в не-Джоди подольше. Однако та поворачивается к нему спиной и, склонившись в поисках сигареты над столиком у кровати, выставляет напоказ голый костлявый зад. Единственная лежащая на столике пачка пуста. Набитые в ее крышку окурки высыпались. Прошлой ночью, добравшись до номера, мы не сумели отыскать пепельницу, хотя сейчас я совершенно точно вспомнил, где она: в ящике стола, под блокнотом.

Осано кричит ей:

– Ну ты, пидер, где Аманда?

– Надень очки, Джанни, – откликается девушка. – Я Биби, а где Аманда, понятия не имею.

Порывшись в кармане, Осано вытаскивает очки. Кривовато пристраивает их на нос, вглядывается в девушку:

– Отлично выглядишь, Биби. А ты зачем тычешь в меня пистолетом? – Это он уже мне.

В руке у меня тяжелый, с серебристыми накладками пистолет. Он лежал в другом кармане пиджака, и я, не успев подумать, вытащил его. Уж и не знаю, сколько раз я воображал себя с пистолетом в руке, но никогда не думал, что он такой тяжелый.

## 2

Осано смотрит на меня, на мою руку. По телу его пробегает дрожь, но он с ней справляется. И спрашивает, уже почти без крика:

– Это ведь не твой пиджак?

– Это пиджак Фрэда, – сообщает Биби.

Так зовут человека, давшего Луизе номер Стэнова мобильника. Интересно, пиджак я у него спер или как? Не то чтобы это походило на мое обычное поведение, но ведь и я вчера на себя обычного не походил.

В голове моей вдруг возникает новая картина. Я вспоминаю ветер с дождем, хлеставшим, когда мы покидали прием Осано. Двери пивного бара, из которого нам предстояло выйти, отделяли от ожидавшего нас лимузина пятьдесят футов сплошного ливня. Мы топтались в дверях, и Биби обеими руками обнимала меня за поясницу. Дождь окрашивал порывы ветра в синевато-серые цвета, наполняя воздух драконами из японских комиксов. Кто-то набросил мне на плечи пиджак, прикрыв заодно и Биби.

Если пиджак принадлежит Фрэду, значит, Фрэд его на нас и набросил.

Я все еще держу пистолет в руке.

– И что мне с ним делать?

– Верни Фрэду, – говорит Биби. – Джанни, у тебя нет сигареты?

Голос ее так спокоен. Трудно сказать, то ли она относится к огнестрельному оружию со свойственной американцам беззаботностью, то ли ее научили этому мирному тону на каких-нибудь курсах психотерапии или самоусовершенствования. А может быть, сигареты для нее важнее опасных для жизни ситуаций.

Я говорю ей, что никакого Фрэда не знаю.

– Да знаешь, конечно, – отвечает она. – Убрал бы ты его куда-нибудь, а?

Я киваю. Иду в ванную, беру самое маленькое полотенце и заворачиваю пистолет. Сбоку у него что-то вроде скользящей задвижки, предохранитель, наверное, но прикасаться к ней мне не хочется. Надеюсь, завернутый, он не выпалит ни с того ни с сего.

Одежда моя отыскалась под ванной, за одной из ее львиных лап. Когда я, приняв душ и почти одевшись, возвращаюсь в спальню, Биби с Осано уже спокойно покуривают. Я снимаю трубку телефона у кровати. Осано оборачивается ко мне:

– Скажи сестре, что мне нужно с ней поговорить.

Звоню сладкоголосой дежурной и прошу соединить меня с Луизой Гринхол. Французский мой она понимает, но переспрашивает фамилию; я сооружаю нечто вроде «Грин'ах» с подобием мягкого магрибского покашливания в конце. Раздается щелчок – меня соединяют, – затем шесть длинных гудков. Для гостиничного номера, в котором невозможно удалиться от телефона дальше чем на три скачка, что-то долговато. Я почти уже вешаю трубку, ей остается проплыть до рычага от силы миллиметр, когда на том конце отвечает женщина.

Выговор у нее североевропейский, это все, что о нем можно сказать. Я знаю, как быстро сестра перенимает любой акцент, однако со времени последнего нашего разговора прошло всего-навсего полчаса. Спрашиваю Луизу.

– Луиза идет, да?

Видимо, это означает, что мне следует подождать. Минуты две-три я держу трубку, пошаркивая босой ступней по шелковистому шерстяному ковру. На мне почти вся моя одежда плюс пиджак Фрэда с моей записной книжкой в одном кармане и мобильником Стэна в другом. Завернутый в полотенце полуавтоматический пистолете никелевыми накладками засунут справа под мышку. Туфель вот, правда, нет. Не знаю, куда они подевались.

Биби сидит на кровати, обнимая подушку, чтобы не то согреться, не то прикрыться. Осано оседлал стул, отодвинув его от письменного стола. Орать он уже перестал. Возможно, Биби своим ровным терапевтическим тоном пыталась успокоить не столько меня, сколько его.

А может, Осано утихомирил дымок ее сигареты. Одеваясь, я через открытую дверь ванной слышал их разговор. Осано расспрашивал Биби о последних нью-йоркских новостях – об американских дизайнерах, в особенности о тех, что везут коллекции в Париж. Биби отвечала околичностями, обтекаемыми фразами типа: «Том, похоже, действительно нашел свой стиль. Говорят, некоторые его вещи очаровательны»; или: «Марк это Марк, ты же знаешь, у него глаз наметанный».

А если послушать Осано, начинает казаться, будто главная беда других дизайнеров в том, что они моложе его. Осано хоть и кивает, соглашаясь с Биби, но ловко вставляет замечания вроде: «Как подумаешь, что он, в его-то годы, уже начал дудеть в одну и ту же дуду…», и обращает ее нейтральные фразы в осуждающие. Биби, например, говорит о ком-то, что он человек новый, а Осано добавляет: «Да, зрелости им не хватает». А услышав, что показ коллекции Паффом Дэдди «Шон Джон» будет вживую транслировать телевидение, Осано напрягается, но произносит только: «Будем надеяться, что он сейчас не в тюрьме». У меня такое чувство, что Осано мог бы, если б захотел, сказать куда больше. Во всей красе его стервозность обнаруживается, когда он отзывается об одном дизайнере как о «несостоявшемся мальчике по вызовам, слишком уродливом, чтобы торговать своей задницей».

Осано начинал совсем молодым, ему в то время было всего на пару лет больше, чем мне сейчас. Когда Луиза два года назад стала выступать в его показах, я порылся в книгах по дизайну одежды и нашел фотографии его коллекций семидесятых годов. В них присутствовала распаленная чувственность – качество, которое Осано впоследствии, похоже, утратил. Он использовал африканские орнаменты, экзотические меха и перья, надевал на своих манекенщиц парики с растами и негритянскими косичками. В весенне-летних коллекциях было полным-полно бикини и головных повязок, разрисованных тропическими цветами. Для осенне-зимних он создавал африканские балахоны с огромными тюрбанами или шелковые, с разрезами до бедер, открывавшими взгляду белье в зебровую полоску. Его манекенщицы смахивали на Бианку Джаггер, Дайану Росс или Донну Саммер, воплощая, соответственно, идеи Осано по части высокой моды, прет-а-порте и смешанных коллекций. Мешанина влияний выплескивалась за пределы эклектики, однако коллекции Осано переполняло чувство, пусть даже то было чувство двадцатипятилетнего помешанного на черных женщинах итальянца, которому сколько баб ни дай, все будет мало.

Теперешние его коллекции делает словно бы совсем другой человек. Возможно, у Осано в конце концов выдохся половой инстинкт, возможно, ему просто стало неинтересно. То, что он с трудом отличает мужчину от женщины, его, видимо, не заботит. Но возврат к моделям семидесятых уже невозможен: его полосатые негритянские хламиды определенно были ошибкой.

Из трубки наконец вырывается рявканье Луизы:

– Ты, я смотрю, не торопишься. В чем дело?

– Забыл, в каком ты номере.

– Четыре, один, шесть.

И тут я слышу голос женщины, с которой говорил чуть раньше. Не знаю, всерьез ли Осано уверял меня, что Луиза подалась в лесбиянки. Но сестра, когда она в последний раз звонила домой, рассказывала о модели по имени Аманда ван Хемстра, и я теперь вспоминаю, что Осано вломился в наш номер, разыскивая Аманду.

Луиза хрипит:

– Отвяжись от меня, манда!

Это она не мне. Собственно, разговор со мной она закончила. Когда я вешаю трубку, из нее доносится какой-то непонятный грохот.

Я выбегаю из номера и несусь по коридору, проскальзывая босыми ногами по разделяющим ковры участкам деревянного пола. Уже на лестнице четвертого этажа я слышу сестру, рычащую:

– Да плевать мне на это! Не лезь ты ко мне со своими убогими, замудоханными передрягами!

Толчком распахиваю дверь. Луиза в старомодном пеньюаре, словно выдернутом из фильма тридцатых годов. Этакая подружка гангстера – зубчатое декольте ее спускается так низко, что видна косточка между грудями. Для полноты образа лицо разукрашено потеками туши, смазанной с ресниц вместе со слезами. Если бы я развернул пистолет, то пришелся бы в этой сцене в самую пору. Я умею подворачивать верхнюю губу точь-в-точь как Хамфри Богарт. Но я лишь замираю на пороге, слушая, как Луиза поносит другую женщину, поносит на все корки.

Я ожидал, что женщина эта попытается смыться, но ей, видать, все до лампочки. На сестру она и не глядит – отворачивается от нее, присаживается у туалетного столика, маленькими глоточками прихлебывая шампанское прямо из бутылки. Луиза замолкает, оборачивается к двери и, прежде чем взгляд ее обретает осмысленность, некоторое время смотрит сквозь меня. Затем хватается за ворот пеньюара, стягивает его до самых колен и убегает в ванную комнату.

Я был прав: женщина, разглядывающая меня в зеркале туалетного столика, это Аманда ван Хемстра, бельгийская манекенщица, которая за последний октябрь так примелькалась в репортажах о весенне-летних коллекциях, что и люди, за модой не следящие, знают теперь, кто она такая. Даже если бы мне ни разу не попадались в журналах ее фотографии, даже если бы я в жизни не встречал манекенщиц, увидев Аманду, я бы сразу понял – модель. В ней ощущается некая законченность, а красота ее столь многим обязана костной структуре, что кажется несокрушимой. И не важно, что волосы ее жидки и безжизненны, как у женщин с колясками, которые с раннего утра выстраиваются в очередь за детским пособием.

Аманда подходит ко мне. Она не выглядит ни пьяной, ни обдолбанной. Просто подходит, причем так, что в движении участвует все ее тело. Говорит она с акцентом, который я расслышал по телефону, – теперь понятно, с каким: с фламандским.

– Привет, братишка. Неплохо тебя встретили, верно?

Наклонясь, Аманда лобызает меня в обе щеки. Я ощущаю легкий душок темного табака и свежий аромат мыла, создаваемый скорее основным тоном ее духов, нежели чем-то, имеющим отношение к телесной чистоте. Затем Аманда удаляется. Опускаюсь на кровать, оглядываю номер. В нем полно всякого гостиничного сора: суши с торчащими из него окурками, бутылки на полу.

Подняв глаза, я вижу Луизу, она стоит, глядя на дверь, которую закрыла за собою Аманда.

– С этой все, хоть сейчас в клинику.

– Ты-то как, Лу?

– Нормально. Это у нее проблемы, у сучки.

Глаза наши встречаются – впервые со времени моего приезда в Париж Луиза вглядывается в меня. Не могу сказать, любовницы ли они с Амандой, присутствовал ли я сейчас при разрыве. Знаю только, что Луиза давно уже не была счастлива.

Говорю:

– Я ее узнал.

– И знаешь почему? Потому что она побывала в постели у каждого фотографа и каждого продюсера Европы. Так она завоевывает прессу. Просто дает ей. – Луиза помахивает из стороны в сторону подолом халата, для пущей доходчивости покачивая бедрами.

В последние два года Луиза почти не снималась. Работала все больше на показах. Вчера она прилетела из проведенного в Нью-Йорке отпуска, а когда показы кутюрье здесь закончатся, она отработает на выездах Недели мод там и сям, потом вернется в Нью-Йорк, оттуда смотается в Лондон и Милан и снова приедет в Париж, на показ коллекций прет-а-порте. Два месяца выдадутся тяжелыми, зато остальные десять заняться ей будет практически нечем. Университет Луиза несколько лет как бросила, и сомневаюсь, что она когда-нибудь снова пойдет учиться; пока она проводит время, оттягиваясь со своими лондонскими друзьями. Уж и не помню, когда она последний раз виделась с мамой. И денег она не зарабатывает. Если бы не подворачивающаяся время от времени работа у Джанни Осано – выступления в его миланском салоне или его же магазине в Нью-Йорке, – она не стала бы международной моделью. Даже за пределы Англии не выбралась бы.

Луиза начинала в подростковых журналах вроде «Ровно семнадцать» или «19», появляясь почти в каждом номере. Большие, только что не выпученные голубые глаза ее выглядели на обложках, как оттисненные. Однако три года назад она перебралась в агентство Форда, а там сказали, что ей следует сменить стратегию. Нужно, чтобы редактор поработал над ней, привел ее в соответствие с общим стилем журналов агентства, кроме того, ей хорошо бы похудеть. Луиза надеялась в первые же полгода занять место Кейт Мосс, но что-то не заладилось. Как и вчера вечером, когда трансвестит в «Ля Квин» показал мне список приглашенных, я начинаю подозревать, что в агентстве Луиза не приживется. Что она попала в беду.

Сестра подходит ко мне. Мы обнимаемся. Луиза спрашивает:

– Что это было с тобой вчера?

– Да так, немного ушел в себя.

Мне не хочется рассказывать, как поступил со мной Стэн. И вообще о наркотиках говорить неохота. При всякой нашей встрече с Луизой я рано или поздно вижу, как она опускается на колени у столика с выпивкой и насыпает дорожку кокаина. Ей такие штуки нипочем, она способна выдержать и кое-что покруче. Не понимаю. Я рядом с ней кажусь просто-напросто слабаком.

– Вечером ты выглядел совершенным зомби, – говорит она. – Хотя, по-моему, ты и сейчас под кайфом.

Я киваю. Наверное, под кайфом – проснулся рядом с девушкой, в памяти одни обрывки. В голове вертится столько разрозненных воспоминаний, что, скорее всего, хотя бы часть их должна иметь отношение к реальности. Я всегда любил целоваться и вроде бы припоминаю сейчас вкус Бибиных губ, однако мне не удается привязать каждое наше объятие к определенному часу и даже дню. Задним числом можно сказать, что грибы, возможно, сослужили мне ночью хорошую службу. Может, я и прием Осано благополучно пережил только потому, что обратился в забившегося в угол, увлеченно играющего с собственными пальцами интроверта. Видимо, потому и Биби нашла во мне что-то интересное.

– Да, но что подумает о тебе Джоди Кидд? – произносит Луиза. – Ты даже не позавтракал с ней, урод.

– Это не Джоди Кидд, ее зовут Биби.

– А то я не знаю, – отвечает Луиза. – Болван!

Разумеется, знает. Просто дразнится, вот только тон ее так быстро меняется с трагического на грубый, что я не понимаю – то ли смириться с ним, то ли попытаться выяснить, что ее так расстроило. Луиза вечно твердит, будто я аутист, но что я могу поделать, если смена ее настроений приводит меня в оцепенение?

Так что я говорю:

– Я не завтракаю с Биби, потому что ты велела мне прийти сюда.

Это я пытаюсь свалить всю вину на Луизу, однако тут же и признаюсь, что, как только у нас в номере появился Осано, меня обуяло желание удрать.

– Он бушевал. Принял меня за тебя, потом Биби за мальчика и понес какую-то чушь насчет педерастов.

– Он принял тебя за педа?

– Принимал, пока я не наставил на него пистолет.

Луиза хохочет. Она же не знает, что это правда.

– У Осано бзик насчет гомиков, – говорит она. – Думает, он единственный нормальный дизайнер, а прочие гомики и только мозги публике пудрят. Шучу. Нет, Осано чем-то напуган, это точно.

Луиза перебирает на прикроватной тумбочке сигаретные пачки, отыскивая не пустую. Никакого желания подводить под предрассудки Осано теоретическую основу я не питаю, однако и сам временами задумываюсь, почему среди дизайнеров так много голубых. Как-то не похоже, что я в скором времени проснусь и обнаружу, что тоже поголубел. Вот я и гадаю, нет ли у них какого-нибудь преимущества перед натуралами. Ну, например, желания их не томят, и оттого они обретают способность видеть женщин совсем в ином свете. И вместо того чтобы затаскивать их на пьедестал или обращать в стриптизерш, помогают им подавать себя по-новому.

Луиза отыскивает в смятой пачке «Мальборо» сигарету, расправляет ее, чтобы закурить. Зажигалки у нее нет. Я замечаю на тарелке с суши картонную книжечку спичек, беру ее, подхожу к Луизе.

Она говорит:

– Да, напуган до усеру. И если Осано рухнет, что будет со мной?

Я отдираю спичку и, чиркнув, зажигаю. Поднося спичку к сигарете Луизы, спрашиваю:

– У тебя неприятности с агентством?

– Они со мной даже работать не начали, – произносит Луиза, затягиваясь. – Меня выставили, лапушка. Так и вижу скорое их уведомление: «Пока мы уделывали эту модель, ни одно животное не пострадало».

– О господи, Луиза! Представляю, что ты должна чувствовать.

– Ярость.

Она откладывает сигарету. Только-только закуренную. Возможно, раз уж она облачилась в пеньюар тридцатых годов, курение для нее сейчас не более чем киношный жест – быстрый глоток никотина, и сигарета нервно гасится. Это у нее здорово получается.

– Ты не мог бы побыть сегодня со мной?

– Конечно. Мне только нужно встретиться со Стэном, а потом мы бы подвалили к тебе.

– Нет. Ты нужен мне на весь день.

Ну, значит, придется остаться. Раз так, то так, и может быть, в течение дня мне удастся выяснить, что творится с Луизой. Но все-таки повидать Стэна необходимо. Я должен бы злиться на него за грибы, а вместо этого чувствую себя виноватым в том, что бросил его. Как он справится с Парижем, понятия не имею. По-французски он не говорит, а из-за дислексии даже в карте метро разобраться не сможет. И еще проблема – уже моя: у Стэна ключ от ячейки на Северном вокзале, в которой лежат наши сумки.

Говорю Луизе:

– Ладно, остаюсь.

Она возвращается в ванную. Я кричу ей вслед:

– Только мне нужно со Стэном поговорить!

– Фрэд оставил номер в блокноте под телефоном, – отвечает она из-за двери.

Придется попросить всех, чтобы не упоминали при мне имя Фрэда, во всяком случае, пока я не верну ему пистолет. Не знаю, что тому виной – его имя или каша у меня в голове, – но только я беру трубку и набираю номер Стэна.

Мобильник в моем кармане начинает звонить. Чувствуя себя полным идиотом, затыкаю его и кричу Луизе:

– Как узнать номер молодежной гостиницы?

Голос ее не перекрывает шума воды. Я слышу, как Луиза переключается с крана на душ, потом шлепки ее босых ног в ванной. Ладно, номер я могу получить и у дежурной отеля, надо только вниз позвонить. Поэтому я, вместо того чтобы расспрашивать Луизу о Стэне, кричу:

– Кто такой Фрэд?

Она что-то отвечает из-под душа.

Я просовываю голову в дверь:

– Что?

– Фрэд. Ты же его знаешь.

– Да не знаю я его. Потому и спрашиваю.

– Тогда откуда на тебе его пиджак?

Ах да. Пиджак, кстати, недурен. Довольно длинный, зауженный в талии, отчего стеганая подкладка кажется теплой, льнущей к телу. Книзу он расширяется, а меховая оторочка основательно увеличивает его вес. Душ наполняет ванную комнату паром, но я вхожу и закрываю дверь, чтобы рассмотреть себя в зеркале на обратной ее стороне. Мне не нужно глядеть на ярлык, чтобы сказать – пиджак этот от Дриса ван Нотена.

Теперь я уже ясно представляю себе Фрэда, хотя образ его относится к началу вечера и к лимузину, в котором мы проплыли мимо Стэна. Это Фрэд сказал, что в машине нет места. Тогда для меня было очевидно – он из тех, кто все умеет уладить. Непонятно, правда, как у него оказался номер Стэна. Спрашиваю об этом Луизу.

Она выставляет голову из-за душевой занавески.

– Что?

– Номер Стэна. Как Фрэд раздобыл его?

– Не знаю. Я была не в себе.

В ванной слишком жарко. Возвращаюсь в спальню, звоню дежурной, чтобы выяснить номер телефона молодежной гостиницы.

Я как раз заканчиваю диктовать сообщение для Стэна, когда Луиза выходит в спальню – одно полотенце обмотано вокруг тела, другое – на голове. Она подходит к окну, сбрасывает полотенце с головы и, вороша волосы руками, сушит их под неярким январским солнцем.

– Лу, у тебя нет сигареты?

– Пусто, – она кивает на смятую пачку «Мальборо», валяющуюся на тумбочке. Опустив взгляд, я замечаю ее сумочку, втиснутую между кроватью и тумбочкой.

– А может, свежая пачка есть?

– Все может быть. Посмотри.

Ручка сумочки обернута подсохшим презервативом. Надо полагать, это означает, что Луиза с Амандой не лесбиянки, если только лесбиянкам не свойственно нечто, мне не известное. Засовываю презерватив под подзор кровати и ставлю сумочку себе на колени.

Сумочку эту я сам подарил Луизе на день рождения. Она недорогая, но приятного пуританского дизайна. А вот записная книжка в ней – совсем другое дело: переплет из ящеричьей кожи, похожей на крокодилью. Странно, как это Луиза смогла позволить себе вещь, стоящую, должно быть, несколько сот фунтов. Пролистывая книжку, я замечаю, что вверху каждой страницы вычеркнуто по нескольку имен. И, только добравшись до «QR», соображаю, что книжку Луиза у кого-то сперла, а после вымарала имена друзей прежнего ее владельца.

Я собираюсь спросить Луизу насчет книжки, но тут звонит мобильник. Это может быть только Стэн.

Я думал, он станет надо мной потешаться, но нет, он, оказывается, обижен.

– Как ты там, Стэн?

Луиза поднимает голову, отбрасывает волосы назад и с манерной медлительностью осведомляется:

– Кто это?

Чего спрашивать, не понимаю. Она же слышала, как я назвал имя Стэна. Тем не менее, прикрыв микрофон, я отвечаю ей. Стэн тем временем перечисляет свои увечья.

– А ты даже на ссадины мои взглянуть не захотел. По-моему, эта сучка все свои ногти в моих ребрах оставила. Говорю тебе, у меня теперь походка как у гейши.

– Что ему нужно? – У Луизы никогда нет времени на моих друзей, вообще на кого бы то ни было из Корнуолла.

– Стэн, я не виноват. Ты ж мне сам грибы подсунул. Когда ты ввязался в драку, меня как раз пробрало.

– Что еще за грибы?

Ну не могу я вести сразу два разговора. Снова прикрыв микрофон и глядя на Луизу, я отрицательно трясу головой.

– Ты что, подсел на грибы? Господи, Джейми, – она удивленно таращится на меня. Потом поворачивается и ускользает в ванную, напоследок поинтересовавшись через плечо: – Это его с грибов тянет с трансами драться?

До меня не сразу доходит, что она видела, как Стэн затеял драку. И даже не попыталась остановить лимузин. Я плетусь за ней, толкаю дверь ванной.

Луиза сидит голышом на унитазе, втирая между ног крем «Канестен». Я быстро выметаюсь.

Стэн говорит:

– Ты представляешь, чего мне стоило до тебя дозвониться? Монет телефоны не принимают, так? У меня три часа ушло, чтобы догадаться, что нужна карточка, и еще час на поиски места, где их продают. Ты знаешь, как по-французски «телефонная карточка»?

– Telecarte.

– Ну да, ты-то знаешь. Но куда ты, мать твою, запропастился?

– Подожди, Стэн. – Я кричу Луизе: – Как называется этот отель?

– Hotel «Costes».

Вот уж не знал, что я остановился в отеле «Кост». Я понял, конечно, – по простыням, коврам и плитке на полу ванной, – что отель не из рядовых, но мне и в голову не пришло бы поселиться здесь, в отеле, который я знаю только по журнальным репортажам о показах мод. Так или иначе, практически никаких впечатлений от вселения в него у меня не сохранилось – спасибо Стэну и его экспериментам с грибами.

Оказывается, Луиза уже некоторое время что-то говорит.

– Только не тащи сюда Стэна. За нами вот-вот заедет Фрэд.

Что-то не верится, она еще даже не одета. И вчерашний вечер вызывает во мне все большее раздражение. Она же знала, что Стэн со мной, и, уверен, бросить его – это была ее идея.

Я прикрываю микрофон и шиплю в направлении ванной:

– Ты нарочно оставила Стэна.

Луиза появляется в проеме двери.

– Да пошел ты, Джейми. Ты знаешь, через что мне пришлось пройти в Нью-Йорке? Теперь я прошу о помощи, а тебе лишь бы протыриться с какой-нибудь деревенщиной на очередную тусовку.

Мы стоим так близко друг к дружке, что Стэн слышит обоих.

– Эй, это кто это долбаная деревенщина? Что там происходит?

Отвернувшись немного в сторону, я говорю:

– Извини, Стэн. Перезвони через час.

Я пытаюсь прервать разговор, но Стэн успевает вставить:

– Стой. Стой. Ты, между прочим, мне должен, так? Добейся, чтобы нас пригласили на прием после показа Осано.

Для человека, не умеющего порядком читать, Стэн совсем неплохо осведомлен о расписании показов, во всяком случае, лучше, чем я. Луиза права, он здесь лишь для того, чтобы попытаться пролезть на столько приемов, на сколько получится. И Луиза слышала, что он сказал. Прежде чем захлопнуть перед моей физиономией дверь ванной, она одаряет меня уничтожающим взглядом. Пауза, затем раздается такой грохот, словно она содрала со стены стеклянную аптечку.

– Мне нужно идти, Стэн. Дай мне час. – Я отключаюсь и стучу в дверь ванной.

Дверь отворяется. Луиза опять в пеньюаре.

Я взмахиваю «Нокией»:

– Разговор окончен.

Луиза только кивает. Осматриваю ванную комнату – никаких повреждений. Заглядываю в ванну. Она вся в брызгах зеленной слизи и мелких осколках стекла – здесь разбился здоровенный флакон с косметической грязью «Боргезе».

– Что произошло в Нью-Йорке? Почему тебя выставили из агентства?

Луиза качает головой.

– Потом, – она опускает глаза. – Почему ты босой?


На шоу Осано нас везут за счет отеля, в черном «ситроене». Я уже в туфлях. Нашел их в коридоре, под дверью номера. Кто их там оставил, не знаю, зато знаю, что Луиза позвонила Фрэду. Я все еще не понимаю, зачем Луизе так нужно, чтобы я был с ней рядом, как не ведаю и причин, по которым она разругалась с агентством. По временам на нее нападает такая тревога и ведет она себя до того странно, что я пугаюсь, однако, когда мы втягиваемся в поток машин на рю Сент-Оноре, настроение ее производит поворот на все сто восемьдесят градусов. Ну, может, на девяносто. Я сижу между сестрой и Биби, на коленях у меня гостиничное полотенце с завернутым в него пистолетом. В «ситроене» с нами едет еще гримерша, француженка родом с Юга. Биби всю дорогу курит, говорит совсем мало. Если не считать долгого поцелуя, который я получил от нее, когда мы уселись в машину, она на меня почти и не смотрит – только один раз вдруг делает большие глаза и подмигивает. Она тиха, как Луиза, и выглядит такой же усталой, хоть и не такой, я бы сказал, дерганой.

Гримерша сплетничает напропалую. Ей непонятно, почему Осано прикатил в Париж, а потом решил устроить показ только для узкого круга. Другие кутюрье проводят демонстрации в помещениях побольше, в Музее Родена, в бальных залах отелей, во дворцах, – она сыплет названиями зданий, о которых я никогда не слышал. Я даже не знаю, что, собственно, такое показ для узкого круга: кого на него не пустят, прессу или закупщиков?

На мосту через Сену я спрашиваю:

– Сколько времени займет репетиция?

– Догадайся. Назначено на два, так что, если повезет, в четыре уже начнем, – отвечает гримерша. – Я знаю типов, которых Осано подрядил, чтобы они все организовали, не доверяю я им. Их дело – антреприза для ночных клубов, и все. Небось уверили Осано, что, если он их наймет, музыка у него будет лучше всех.

Я-то думал, что Осано захочет сам подобрать музыку, однако гримерша качает головой.

– Какая, по-твоему, музыка ему нравится? Я бы назвала Элтона Джона.

– Все кутюрье обожают Элтона Джона, – говорит Биби.


Меня бросают на произвол судьбы, как только мы прибываем на место: в Институт арабского мира, это на Левом берегу, рядом с университетом. Мне хочется посмотреть вблизи коллекцию Осано, однако ее еще не привезли. Вокруг меня служащие Осано и наемные рабочие таскают куски подиума, разгородок, динамики, звенья осветительных стрел. Коллекцию свою Осано решил показать на плоской крыше здания, и все это оборудование необходимо затащить туда и собрать. Луиза с Биби уходят в служебные помещения расположенного там же ресторана, которому предстоит стать закулисьем. А я остаюсь снаружи, озираю реку и виднеющийся к западу от меня остров Сите. Когда рабочие начинают разбивать шатер, мне становится неудобно, что я путаюсь у них под ногами. Но куда бы я ни приткнулся, тут же оказываюсь для кого-то помехой, и сколько бы я ни расспрашивал окружающих о Фрэде, никто его не видел и понятия не имеет, когда он должен появиться. Я возвращаюсь в холл и, прижимая к груди полотенце, несколькими чрезмерно изукрашенными, похожими на шкатулки для драгоценностей лифтами спускаюсь вниз.

Я хочу взглянуть, как тут катаются на скейтах. Площадь вымощена каменными плитами с неровными краями, о которые ролики клацают, точно поезд о рельсовые стыки. Заслышав этот звук, я всегда оглядываюсь, высматривая скейтбордиста. Несколько раз провожу по плитам площади подошвами моих новых туфель. Это двуцветные кроссовки, «Олд Сейл», хорошая обувка с подошвами как у футбольных бутсов, только у этой они потоньше и шипы на ней пошире. К пиджаку Фрэда кроссовки подходят не очень, зато хорошо смотрятся с моими спортивными брюками «Сайлас». Правда, с шипами на доске не больно-то разъездишься. Я шаркаю подошвами, стараясь не столько сточить шипы, сколько вообразить себя несущимся по площади, поглядывая на турникеты, бордюрные камни и уступы, как это делают только скейтбордисты. Представляю, как качу по периметру площади, как заднее колесо со скрежетом перескальзывает через бордюрный камень. За углом, уже на улице, во двор университета поднимаются ступени. Я бы проехался вдоль стены по двору, а потом посмотрел бы, далеко ли мне удастся улететь. В Фауэе особенно не разъездишься: там ты либо катаешься на автостоянке около паба «Паром на Бодинник», либо спускаешься с холма. Не то чтобы я стал сегодня кататься. У меня колено зашиблено, да и доска осталась дома. И все же я продолжаю присматриваться к ступенькам под вывеской «Парижский университет VII», воображая, как бы я над ними пролетел. Смешно, конечно, расстояние слишком велико для меня.

Езжу я не так уж и лихо – редко пролетаю по воздуху хотя бы метр. Собственно, езда не главное в моей жизни – я не тороплюсь покупать новую доску, когда старая утрачивает легкость хода, да и дома у меня всего-навсего шесть посвященных скейтборду видеофильмов. Но в катании на доске есть своя тайна: оно позволяет увидеть мир по-новому. Можно делить с людьми общее пространство – кто-то торопливо проходит верхними улицами, старуха ждет на причале парома – и сознавать при этом, что воспринимаешь это самое пространство совсем не так, как все прочие. Ты прикидываешь, как можно использовать улицу, куда поехать, где свернуть, и это меняет ее облик, обращая в место, полное движения и возможностей.

У сестры свои методы преображения мира. Ее можно назвать великолепной или кошмарной, но при этом и близко не подобраться к самому интересному в ней. А именно к тому, как она изменяет окружающее, делая его более скудным или жутким, волнующим, или глубоким, или полным вулканического драматизма. Ей было десять лет, когда мы, все трое, перебрались в Корнуолл. Идея принадлежала маме, Луизе она не нравилась. И все восемь лет, что Луиза там прожила, она разрабатывала план бегства.

Чувства, которые я питаю к сестре, усиливаются и свежеют, когда я читаю журналы мод. Там всегда присутствует некоторое количество текста – о внутренней жизни женщин, об их надеждах, о том, к чему устремлены их упования. Замени его текстом Генри Джеймса из тех, что предлагаются на выпускных экзаменах, он все равно не станет более клаустрофобичным. Однако за ним следует разворот с фотографиями, и журнал вдруг распахивается вовне. Не понимаю я этой тяги к внутреннему миру, самой идеи внутреннего мира и внутренней красоты. Нет внутри человека никакой красоты, мира, драмы, вообще ничего: они существуют только снаружи, в том, как мы относимся к окружающему, друг к другу. С Луизой же у вас выбора не остается – вы либо мотаетесь на волнах ее переменчивых настроений, либо становитесь жертвой землетрясения.

Если бы я сейчас катался по Парижскому университету VII, я пошел бы вдоль стены и набрал скорость, еще оставаясь спиной к ступеням. А у самой лестницы повернул бы правую ногу носком вовнутрь и сдвинул ее к носу доски. Потом слегка согнул бы левую и уперся ею в хвост доски. И в миг отрыва как следует пристукнул бы по доске. Удар заставил бы доску взвиться в воздух и полететь над ступенями. Слишком резкий, он лишил бы меня возможности управлять доской. И соскочил бы я с нее уже поздно, гадая, светит ли мне надежда миновать по воздуху все ступени. Тело стало бы заваливаться назад, ноги полетели бы за доской вперед. И голова моя с треском врезалась бы в бетон ступеней.

Я знаю о своей способности прикладываться мордой на ровном месте. Не понимаю, чего меня тянет в мир моды. Временами я питаю уверенность, что из меня мог бы выйти толк. Дело лишь в том, что я пока не знаю, в чем этот толк состоит. И понятия не имею, как к нему подступиться.

Кончается все тем, что я обхожу вокруг квартала, разглядывая снующих вокруг студентов. Впрочем, снуют не все, некоторые сидят на бордюре, слушая по радио французский хип-хоп. Телефон Стэна похлопывает меня по бедру. Странно, почему он до сих пор не позвонил – со времени нашего разговора прошло больше трех часов. Дело идет к вечеру, свет уже блекнет. Подходя к Институту арабского мира, я рассматриваю стальные ставни на его окнах. Предполагается, что они должны раскрываться, как диафрагма фотокамеры, впуская в здание больше света, но, похоже, ставни уже раскрылись до предела.

По крайней мере, коллекцию Осано привезли. У института стоит большой фургон, к лифтам катят стойки с одеждой. Их не так уж и много – как-никак коллекция от кутюр. И все-таки больше, чем я ожидал. Платья на вешалках упрятаны в большие серого пластика мешки с молниями. Проходя следом за ними в здание, я замечаю Осано. Он разговаривает с мужчиной лет двадцати восьми на вид – моего примерно роста, с длинными темными волосами. Определенно, фотограф; с шеи его свисает на шнурке экспонометр. Я направляюсь к ним, и тут Осано толкает собеседника в грудь, называет его «минетчиком» и добавляет еще множество итальянских слов. Фотограф не отвечает любезностью на любезность, просто выпрямляется, расправляя плечи. Улыбочка у него почти злобная.

– Херня все это, Джанни, – говорит он.

Акцент французский.

Осано отвечает:

– Сначала ты будешь харить Аманду, а кончится тем, что отхаришь всю мою организацию. Я этого не допущу.

– А я ее уже отхарил, – сообщает фотограф. – И Аманду, и Луизу, обеих сразу. И, кстати, я был великолепен.

## 3

Теперь, увидев француза, я, похоже, знаю, с какого члена стянут презерватив, найденный мной под кроватью Луизы. Если француз не соврал, я, наверное, мог бы обнаружить их там целую кучу. Мне противно даже думать, что я прикасался к нему. Я бы себе руку отгрыз, да только не хочу подносить пальцы хоть сколько-нибудь близко к губам.

Осано с французом никак не разойдутся: два средиземноморца, пожирающих друг друга глазами. Прически у них почти одинаковые, темные волосы обметают воротники, впрочем, у француза воротника нет. На нем белая шнурчатая распашонка. Знает, что делает: в этом сезоне шнурчатые жилеты снова войдут в моду, правда, это одежда летняя, а сейчас конец января. Грудь у него не то выбрита, не то он удаляет волосы воском, однако ею пора бы уже заняться: сквозь веревочную сеточку видны V-образные очертания темной щетины. Осано вдруг отворачивается и бросает короткое:

– На хер!

Между Осано и дверью института влезает какая-то пиарщица, в руках у нее пюпитр с зажимом для бумаг, но Осано проталкивается мимо. Перед тем как он скрывается из виду, свет отыскивает лысинку под слабым лоском его волос. Француз некоторое время стоит, охорашиваясь, потом поворачивается и идет к лифтам. Я вдруг ощущаю вес полотенца и воображаю, как прямо здесь достаю из него пистолет Фрэда и, прицелясь в спину француза, проделываю новую дырку в его распашонке.

Оглядываюсь на пиарщицу. Она, похоже, не поняла, что тут произошло и требуется ли ее вмешательство. Но у меня есть к ней просьба:

– Excusez-moi. Avez-vous une enveloppe?[4]

Она тут же переключается, узнав во мне человека, которого видела наверху, и спрашивает, какой мне нужен размер. Я жестами изображаю формат A4 и говорю:

– Comme-ça.

– Suivez-moi.[5]

Пиарщица ведет меня в офис рядом со справочной и указывает на пачку конвертов, лежащую на углу стола. Пытаюсь отыскать настолько большой и крепкий, чтобы он вместил пистолет Фрэда и не порвался. Чем дольше я таскаю пистолет в полотенце, тем больше мне становится не по себе.

Было время, я целые пантомимы разыгрывал с воображаемыми пушками. Я делал это наедине с собой, в самых повседневных ситуациях – топая поутру из спальни к кухне или сидя на унитазе. Из фильмов я имел представление, какие звуки издает, когда его заряжают, то или иное оружие; хотя теперь-то знаю – что их записывают наложением, чтобы выходило поэффектнее. Я встряхивал кистью руки и слышал щелчок, с которым встает на место барабан револьвера. Или слышал, двигая вверх и вниз сложенной чашечкой ладонью, звук, с которым подкачивается помповое ружье. Разыгрывая эти сценки, я даже изображал углом рта что-то вроде: «крр-крр» – затвор, стало быть, передергивал. Казалось бы, такого рода детские привычки с возрастом изживаются, однако мне, чтобы избавиться от них, пришлось здорово попотеть.

Я разворачиваю пистолет Фрэда, оглянувшись через плечо, дабы удостовериться, что пиарщица ушла. Точно, ушла. Держу пистолет в руке: он из тех, у которых собачка на дуле. Издаю такой звук, словно быстро передвигаю затвор назад и вперед, и на этот раз пистолет отвечает мне собственным звуком. Я слышу, как первый патрон входит в патронник.

Господи Иисусе!

Ладони мои вдруг обливаются потом. Пистолет словно бы ожил, а я понятия не имею, как сделать его безопасным. Держу его в вытянутой руке, другой нашаривая конверт. Конверт мне подвернулся большой, пухлый, и я опускаю в него пистолет. Потом отдираю от пачки жевательной резинки клейкую ленточку и запечатываю конверт. И все равно не чувствую себя в безопасности.

Час спустя я сижу в ресторане, у выхода на террасу, конверт лежит у меня на коленях. Фрэд как в воду канул, да в придачу и Осано куда-то запропастился. На глаза мне попадаются часы на запястье одного из рабочих, и я понимаю: время на исходе. Люди вокруг суетятся, но я чувствую, что они начинают паниковать. И их паника смешивается с моей. В животе у меня все еще болезненно посасывает – из-за злобы, которую я испытал к французу, и страха перед пистолетом на моих коленях. Даже если я сумею расслабиться, общая тревога все равно будет просачиваться в меня. Ей присущ самый настоящий привкус, она походит на жиденькое, желтоватое дуновение, заражающее все вокруг. И дело тут не в рабочих, нанятых для подготовки шоу. Они-то, наверное, еще и не поняли, что возникли осложнения. Но людям Осано, как и пиарщикам, которых он нанял, нужно, чтобы Осано был здесь. А его вообще нигде нет.

Когда Биби подходит и присаживается рядом со мной, она проводит рукой по моему плечу, чтобы меня успокоить. Я поднимаю глаза к ее улыбке, прекрасным белым зубам, маленьким, ровным – не большим и американским. Она спрашивает, не хочу ли я покурить. Я киваю и спрашиваю, не объявился ли Осано.

Биби пожимает плечами:

– Нет.

На Биби тенниска и штанишки… скорее даже трусики, белые, как у школьницы. Мужики, которые таскают мимо софиты и динамики, не могут глаз от нее оторвать, но Биби этого, похоже, не замечает. Порывшись в рюкзачке, она извлекает бутылку «Эвиан» и маленький кальян для марихуаны. Наливает воду в резервуар, поджигает уже умятую в чашечке масляную смолку. Когда она протягивает мне кальян, я качаю головой. Услышав ее вопрос, я решил, что Биби предлагает мне сигарету. Не знаю, может, она закуривает потому, что все вокруг уже дошли до ручки. Хотя ей, сдается, все нипочем, вероятно, она работает моделью не так долго, чтобы понять, насколько серьезна ситуация. Просто любит покурить.

Спрашиваю у нее:

– Вроде у фрейдистов есть теория насчет орального удовлетворения?

– Наверняка. С меня и списана.

Облачко дыма зависает между ее губ, точно мячик. С мгновение она удерживает его, как звезды регги на старых фотографиях. Проглотив мячик, Биби сипит:

– Жалко мне эту публику.

И указывает на пиарщицу.

– Какие заголовки им приходится продавать: «Осано – великий старец моды». Тут Ив Сен-Лоран приехал, чтобы еще раз сцепиться с Томом Фордом. Ходит целая туча слухов о показе Маккуина, устроенного для «Живанши», и о том, почему он подписал контракт с «Гуччи». Так кому какое дело до Осано? Конечно, он сто лет уже всем мозолит глаза, так ведь то же можно сказать и о Люксембургском дворце, однако никто из-за него на стену не лезет.

– Если Осано так и не появится, – говорю я, – они вообще никому ничего продать не смогут.

– Фрэд рыщет где-то в поисках Осано, а Осано, предположительно, рыщет, отыскивая Аманду и желая увериться, что она выступит у него сегодня… – Биби снова прикладывается к чубуку. Еще одна пауза перед тем, как втянуть дым. – …Нет, ну ты подумай!

Надо мне было уделить Аманде ван Хемстра побольше внимания, когда мы встретились нынче утром. Наверное, это Луиза меня отвлекла. Я сообщаю Биби, что совсем недавно видел Осано сцепившимся с французом-фотографом, и рассказываю, как они ругались из-за Аманды.

– Господи, Этьен, – говорит Биби. – Ничего нет дурного в том, что ему позарез необходимо трахнуть каждую встречную манекенщицу, но зачем сопровождать это таким шумом?..

Я пересказываю Биби и все остальное, тем более что оно никак не выходит у меня из головы.

– Этьен говорит, что они занимались этим втроем – он, она и моя сестра.

– По-моему, он называет это «бутербродом».

– Ты с ним тоже спала?

– Не-ет, – как-то не очень уверенно она это произносит. Однако добавляет: – Если честно, у него хорошая репутация. Трахаться он умеет.

Биби встает.

– Ладно. Перерыв кончился.

Я остаюсь сидеть. Просто киваю на прощание.

– Ты не хочешь пройти за сцену?

– А я не помешаю?

– Как будто там есть хоть какой-то порядок. Пойдем.

И тут я вижу Фрэда. Он выходит из лифта и направляется к террасе. Он крупнее, чем мне запомнилось, и немного моложе – возможно, ему всего тридцать, тридцать два. На террасе он останавливается, похоже, его трясет от злости. В одной руке у него одежный чехол, другая сжата в кулак. Над широким плато его носа возносятся две озабоченные складки. Пиарщики, рабочие, все поглядывают в его сторону, однако глаза Фрэда на них не задерживаются. Скользнув по мне, взгляд его притормаживает. Кровь застывает в моих щеках, пульс почти не бьется. Я начинаю подниматься, выставляя перед собой конверт. Но взгляд Фрэда скользит дальше. И наконец цепляется за французского фотографа, Этьена, с ошалелым видом выползающего из гардеробной манекенщиц.

Фрэд подзывает его, подняв два пальца, держа руку в черной перчатке, как католик, осеняющий себя крестом. Мне, конечно, хочется избавиться от конверта, но сейчас для этого, похоже, неподходящее время. И когда Биби толкает меня в плечо, я ухожу с ней за кулисы.

Тут по-прежнему полный хаос. Костюмерши таскают взад-вперед платья, пытаясь оборудовать по персональной одежной стойке для каждой из шести, или около того, манекенщиц. Наверное, без Осано, который объяснил бы, что ему требуется, это невозможно. Одна из манекенщиц топает ногами – раньше я такое видел только в мультфильмах. Ей не нравится то, что она видит на стойке.

Мы идем дальше. Стойки создаются и распадаются, озабоченные помощницы катают их по всей гардеробной. Похоже на танец – двое ловко движутся сквозь безумную суету. Спустя долгое, странное мгновение я осознаю, что Биби вложила свою ладонь в мою. Она широко размахивает рукой, а когда я подхватываю ритм, смеется, сламывая напряженность, которая сковала меня, хоть я того и не замечал. Потом между стойками распахивается пространство, и я вижу гримерные столики с зажженными по сторонам от них лампами. Луиза пьет шампанское в небольшой компании людей, столпившихся вокруг телевизора. Смеется, как и они. А увидев меня, восклицает:

– О, малыш!

Я подхожу к Луизе, она обнимает меня за талию, отрывая от Биби, и представляет всем как «ее Джейми».

– А вы как думали? Это мой братишка, он еще всем нам покажет.

И сразу я как будто снова оказываюсь с нею в школе.

– Простите меня за утро, ребятки, я просто застряла в зоне стервозности.

Она наливает мне шампанского.

Гримерша, та самая, что ехала в одной с нами машине, интересуется:

– Как там все?

Я пожимаю плечами. Я же не знаю, как оно там должно быть. И говорю:

– Фрэд пришел.

Высокая блондинка спрашивает:

– Джанни с ним?

В акценте ее слышится смесь французского с чем-то еще более иностранным, я имею в виду – восточноевропейским.

– Будь он здесь, – говорит Луиза, – ты бы уже знала. Это такая трагическая королева.

– По-моему, не совсем королева. – Снова блондинка, очень серьезно.

– Нет. Он себя Цезарем числит, – говорит Луиза. Она подтягивает широкий кушак своего платья. – И сегодня нам предстоит самая дорогая в мире вечеринка в тогах.

Платье на ней из тяжелого плиссированного шелка, вечерний наряд с единственной полоской ткани, спускающейся через грудь с левого плеча. Действительно, немного похоже на условную тогу, и все-таки… Луизе никогда не требовалось много времени, чтобы отыскать возвратный путь в зону стервозности.

Впрочем, язвительность вдруг покидает ее. Я понимаю причину, когда она встает. За одежными стойками возникает Фрэд. Он подзывает Луизу тем же жестом – двумя пальцами правой руки. Когда Луиза устремляется к нему, я касаюсь ее, пытаясь задержать. Я хочу, чтобы она взяла конверт и отдала его Фрэду, но Луиза проскальзывает у меня между пальцами.

Они стоят у гримерного столика, разговаривают. Я стараюсь расслышать хоть что-то, но мне мешает звук портативного телевизора. Кто-то прибавляет громкость, отчего легче мне не становится. Девушки смотрят дневной повтор продублированного по-французски сериала «Она написала убийство», и это провоцирует изложение слухов насчет Анджелы Лэнсбери. Пересказывает их гримерша. Видимо, Биби единственная, кто их еще не слышал. Она говорит: «Нет, только не Анджела Лэнсбери!» Я улыбаюсь ей, не упуская из виду Фрэда с Луизой. По лицу Луизы ничего понять невозможно.

– Гермафродит!?

Я пододвигаюсь поближе к ним. Головы их близко сдвинуты, говорят они вполголоса, но я почти разбираю их разговор. Начинает трезвонить мобильник.

Откидываю крышку:

– Стэн?

– Ты где?

– Привет. Да, – непонятно на что отвечаю я, втыкая палец в ухо и поворачиваясь спиной к Луизе с Фрэдом. – Я в Институте арабского мира.

– Чего?

Повторяю помедленнее, но он все равно не понимает и говорит:

– Я что, записать это должен?

Фрэд с Луизой все еще беседуют за моей спиной.

– Стэн, ты не мог бы перезвонить через пару минут?

– Я голодный.

– Так съешь что-нибудь.

– Я не знаю, что попросить.

У него такой жалобный голос, наверное, это от голода. Говорю, чтобы попросил omelette frites,[6] заверяя, что уж это-то он найдет где угодно. Стэн несколько раз повторяет французские слова для практики, потом спрашивает:

– Как по-французски «вегетарианец»?

– А ты попробуй догадаться, Стэн. – Ко мне уже приближается Луиза. – Мне пора.

Отключаю телефон, поворачиваюсь, слегка отдуваясь, к Луизе и спрашиваю, в чем дело.

– Фрэду нужно поговорить с тобой, сейчас.

– Со мной?

– Попросить его подождать?

Фрэд беседует с одним из пиарщиков. Протягивает при моем приближении руку. Черная кожа перчаток могла бы меня отпугнуть, но пожатие у него дружеское. Спрашивает, выговаривая на американский манер, пришлись ли мне впору туфли.

– О! Спасибо… – я чуть не произношу «Фрэд», но удерживаюсь. В итоге приходится ограничиться обращением «мистер, э-э…», оставив пробел висеть в воздухе, ожидая, когда его чем-нибудь заполнят. Протягиваю Фрэду конверт. Фрэд его не берет.

– Называй меня Фрэдом, Джейми. – Есть в его выговоре и итальянский акцент, но очень легкий, должно быть, он прожил в Штатах немалое время.

– Туфли мне действительно очень понравились, Фрэд. И пиджак тоже, – говорю я. – А вот это как-то не вдохновляет.

На сей раз он принимает конверт, надорвав, вскрывает. Заглядывает внутрь, улыбается. На щеках его появляются ямочки, такие глубокие, что кажутся черными.

– А, ну да. Полагаю, тот еще был сюрприз.

Не знаю, какого ответа он от меня ждет. Я все гадал, что за человек станет таскать с собой пистолет только затем, чтобы о нем забыть. Возможно, Фрэд читает мои мысли. Он закрывает конверт, начинает запихивать его в карман.

Приходится Фрэда остановить.

– Боюсь, он заряжен. По-моему, я отправил патрон в патронник.

Фрэд бросает на меня, немного искоса, еще один приятно удивленный взгляд и снова открывает конверт. Три секунды уходит у него на то, чтобы подкинуть пистолет на ладони, вынуть обойму и извлечь патрон из патронника. И я, и пиарщик, оба мы смотрим на него, разинув рты.

– Вот и все, – говорит он. И поворачивается к пиарщику. – Какой-то псих вчера вечером в клубе… Мне не хотелось устраивать сцену. Я просто отобрал у него пистолет.

Он пожимает плечами, опять улыбается и обращается уже ко мне:

– Вот почему мы уматывали оттуда в такой спешке. Прости, что не успели забрать твоего приятеля. Но я боялся, что все может обернуться скандалом, а там еще и Пафф Дэдди был.

И, поглядывая то на меня, то на пиарщика, он представляет нас друг другу:

– Джейми, ты знаком с Бенуа?

Пиарщик кланяется, протягивает для пожатия руку и с сильным французским акцентом представляется еще раз, называя себя «Беном».

– Ты брат Луизы, верно? – спрашивает он.

– Да.

– Хочешь попозировать?

– Нет.

– Речь не о карьере, – говорит Фрэд. – Мы о другом, ты не помог бы нам выкрутиться из нынешней ситуации? Нам нужно скормить что-нибудь прессе.

– А, хорошо, – я удивлен. Просьба совершенно неожиданная, ни о чем таком я и не помышлял. – Только ведь я все напорчу. Ну, то есть почему не взять профессионала?

По крайней мере кого-то, кто уже позировал перед камерами, думаю я. В тот единственный раз, когда меня сфотографировали для журнала, я катался на доске. И в аккурат сковырнулся через бордюр. Не самое славное мгновение.

– У нас есть идея насчет брата с сестрой, – говорит Бен. – Приманка для утренних газет.

– Ладно.

– Так мы говорим им, что вы близнецы, идет?

Даже увязнув так глубоко, соображаю я все еще туго.

– Мы не близнецы. Лу на три года старше.

– Джанни же принял тебя за сестру, – говорит Фрэд, – верно?

Верно. Я киваю. Впрочем, я уже придумал причину, которая позволит мне не ввязываться во все это.

– Они же мигом выяснят, что мы не близнецы. И что тогда?

– Наплевать, – говорит Фрэд. – Завтра вечером мы уже будем в Милане.

– Это не проблема, – поясняет Бен. – «Модели не близнецы», – он произносит это как бы в кавычках. – По-твоему, пресса станет обсасывать такую новость?

– Нет.

Снова вступает Фрэд:

– Иди вон туда, к сестре. И если хочешь, чтобы твой друг Стэн попал в список приглашенных, считай, что это уже сделано. Он получит место и здесь, и на приеме после показа.


Когда оказываешься перед камерами, чувства испытываешь все больше странные. Мы хоть и стоим на уже собранном узком подиуме и нас, подсвеченных сзади прожекторами, фотографируют на темном фоне разбитого на террасе шатра, на съемку для журнала мод это совсем не похоже. Не похоже даже на снимки, которые я делал в колледже, собирая папку с образцами моих творений, перед тем как подать заявление в Сент-Мартин. Тут все больше фотографы из прессы и телеоператоры, построение кадра их не заботит, да и выверять, щелкая экспонометрами, свежесть тонов они даже не думают. Залпы вспышек, жужжание моторчиков. Если к нам и обращаются, то только с ободряющими криками. Кричать им приходится, потому что диджеи уже проверяют звук, гоняя французскую музычку и обрывки кубинского хип-хопа. Трое телевизионщиков вьются вокруг толпы, пытаясь слепить сюжет о фотосъемках. Позируя с Луизой, я не вполне понимаю, что должен делать, но сестра легкими тычками направляет меня, как будто мы с ней – пара бальных танцоров. Она ведет, я подчиняюсь ритму движения.

Мы выглядим такими похожими, больше даже, чем обычно. Луизе подрезали волосы, так что они теперь примерно той же длины, что у меня, а мне уложили завитками вокруг ушей, на манер прически Луизы. Меня еще и напудрили, чтобы сделать бледнее, – я ведь загорелее, чем Луиза. Гримерша даже наложила мне под скулами тени, потому что с лица Луиза худощавей меня. Обоим нам накрасили ресницы, так что глаза у нас теперь вытаращенные, одинаковой формы и цвета. И оба мы в длинных белых рубахах – тех, что Луиза назвала тогами Осано. Они расшиты по груди порхающими стрекозами на манер снова вошедшего в прошлом году в моду китча восьмидесятых, только вышивка сделана белым по белому. И довольно бесформенны, из-за чего мне пришлось их немного ушить. Не такой уж я сверхъестественный портной, однако со швейной машинкой управиться может всякий, я просто сделал несколько стежков, стараясь подтянуть материю так, чтобы она хоть немного подчеркнула фигуру Луизы, не нарушив при этом присущего «тогам» небрежного стиля. Сам я довольно худ и свою рубаху подузил, чтобы выглядеть стройнее. Не такое уж и сложное было бы дело, кабы парочка Луизиных подруг не висела над душой да Биби не прислонялась к плечу, стесняя меня. Я уж собрался было объяснить им, что это я так, убиваю время, но тут меня позвали к стилисту.

Фотограф Этьен по-прежнему толчется вокруг. Пристроился с краешку к стайке фотографов, постаравшись, однако, сохранить дистанцию между ними и собой. Вглядываясь в происходящее, он курит тонкую сигарку. Я бы сказал, что позы он принимает даже более нарочитые, чем мы с Луизой. Переступает с ноги на ногу, крутит туда-сюда головой, прикидываясь, будто он так предан своему искусству, что не перестает работать, даже когда не работает.

Я говорю Луизе:

– Видишь вон там, ну, этого малого, Этьена? Как ты думаешь, зачем он тут вертится?

– Зачем? У него приступ нарциссизма.

Мы обнимаем друг дружку за талии. Носы наши соприкасаются, подчеркивая сходство профилей.

– Он хвастался, будто занимался этим с тобой и Амандой.

– С Амандой – да. Мне выпала роль наблюдательницы – ну, и происходило все в моей дерьмовой спальне.

Этьену уже надоело торчать здесь просто так. Ему требуется больше внимания. Он кричит:

– Хорошо выглядишь, бэби, просто отлично.

Обращается он к Луизе и орет так, что перекрывает музыку. Луиза изменяет наши позы, теперь мы стоим спиной к камерам, но все еще повернуты в профиль друг к дружке.

А Этьен никак не уймется:

– Эй, бэби, поддай жару!

Музыка в это время стихает, и голос его звучит громче, чем он ожидал. Я поворачиваюсь и говорю:

– Merci, chéri.[7] На тебя у меня жару завсегда хватит.

Доходит до него медленно. Медленнее, чем до остальных фотографов, уже обернувшихся, чтобы посмотреть, к кому это я обращаюсь. Моторчики их камер настолько чувствительны, что по меньшей мере две еще продолжают щелкать, ловя меняющееся выражение физиономии Этьена. Дешевое безразличие, с которым он взирал на Луизу, сменяется неуверенностью – это он усваивает сказанное мной, – затем удивлением и, наконец, краской бешенства. Стараясь подстегнуть умственную работу Этьена, я покачиваю в его сторону бедрами и выпячиваю губы.

– Я не с тобой разговариваю, – огрызается Этьен.

– В том-то у нас и проблема. Мы никогда не разговариваем, бэби, – я подбочениваюсь, принимая позу разгневанной жены, которая, бедняжка, только на «валиуме» и держится. Говорю я ноющим тоном, манерно растягивая слова.

Этьен почти визжит:

– Пошел ты на хер, пидор поганый!

Он поворачивается и уходит. Еще несколько секунд камеры следуют за ним, потом возвращаются ко мне и Луизе.

Съемка заканчивается, а я все думаю о том, как быстро приходится вертеться редакторам теленовостей. Мы отстрелялись в 4.30, а ранние вечерние новости выходят в Париже в 5.25. Нас с Луизой показывают в последнем сюжете. Диктор по-прежнему талдычит, что мы близнецы, и ровно так мы и выглядим. Угадать разницу в возрасте практически невозможно, что меня невесть почему удивляет. В свои тринадцать Луиза сходила за семнадцатилетку, а в шестнадцать лет ей можно было дать все двадцать. Я же в тринадцать еще оставался мальчишкой, не сильно изменившимся с десятилетнего возраста. Однако теперь, в двадцать три, Луиза выглядит лет на восемнадцать, девушкой моего возраста, если не моложе.

Новости начинаются, как раз когда я заканчиваю объяснять Стэну, как добраться до института. Мы смотрим их, стоя у длинной череды гримерных столов, по тому же портативному телевизору, по которому все смотрели Анджелу Лэнсбери. Он подключен к удлинителю, провод которого тянется по полу ресторана метров на тридцать. Для двенадцатидюймового экрана длинновато. Но другого телевизора тут нет, и потому у этого столпилось человек двадцать – манекенщицы, стилисты, гладильщицы. Все, кроме Биби, которую я с начала съемки больше не видел. Когда доходит черед до нас с Луизой, люди Осано оживляются. Это единственный сюжет, связанный с вечерними показами кутюрье. А с учетом того, сколько соперничающих знаменитостей съехалось в город, то, что Осано первым урвал уголек из огня, для его людей настоящий праздник. Отчасти подпорченный тем, что это всего лишь завершающий шутливый сюжетик местных новостей.

Поначалу кажется, что он закончится стоп-кадром – мы с Луизой, замершие в эскимосском поцелуе. Но затем тон репортера за кадром меняется, утрачивая официальную непререкаемость и обретая взамен язвительность: «Mais, il ne règne pas une harmonie totale dans le camp d'Osano».[8] И мы видим меня, посылающего воздушный поцелуй Этьену, и его, надувшегося на манер сердитого мужа и выпаливающего: «Pédé con». Его взяли врасплох, ну и поделом ему. Все вокруг принимаются хлопать в ладоши, говоря, как здорово я его приложил.

Затем на мое плечо опускается рука и американо-итальянский голос произносит:

– Очень мило.

Я знаю, что это Фрэд, но не могу понять по голосу, рассержен он оборотом, который я придал новостям, или относится к этому спокойно. Когда он говорит: «Можно тебя на пару слов?», я не испытываю никакого желания следовать за ним. И тем не менее следую.

Мы проходим через ресторанную кухню. Я и не думал, что она работает, однако несколько поваров расставляют закуски по расписным подносам. Фрэд легко движется между обитыми жестью столами. Я иду следом, вижу в дальнем конце кухни Осано, он стоит спиной к нам, дожидаясь служебного лифта. Только теперь я понимаю, что этим-то лифтом и поднимали на крышу все оборудование. Что ж, правильно, – лифты для публики так малы, изукрашены, что последний, кого в них пустили бы, это наемного рабочего с куском подиума.

Осано задерживает лифт и, когда мы входим в него, здоровается со мной. Не знаю, видел ли он уже новости. Но когда он говорит мне, что я «неплохо справился», решаю, что это он о том, как мы разыгрывали близнецов. Он продолжает:

– Хорошо получилось, занятно. Пусть увидят, что Осано еще умеет повеселиться.

Его интерпретация представляется мне чересчур благодушной, но, возможно, Осано прав. Он варится в этой каше уже долгое время. Снято было хорошо, пиарщики божатся, что вся история наверняка появится завтра в утренних газетах. Может, нас даже покажут по национальному телевидению – попозже вечером.

Осано нажимает несколько кнопок, мы начинаем спускаться.

– Этот фокус с Этьеном, ловко у тебя получилось. Не исключено, что у него есть проблемы, о которых мы не догадываемся.

Ну, не знаю. И вообще-то не думаю. Не всякий, у кого есть проблемы с геями, и сам скрытый гей. Можно быть нормальным человеком и все же завидовать им, как тот же Осано.

– Слушай, – говорит Фрэд. – Нам нужна от тебя еще одна услуга.

Двери лифта расходятся. Я даже не знаю, на каком мы этаже; смотрю на Фрэда, он уютно кивает мне. Осано уходит по коридору. Фрэд идет за ним. Я тоже.

На ходу Осано, даже не оборачиваясь, сообщает:

– Я видел, что ты сделал с одеждой. Это ведь ты их подправил, так?

Я не сбавляю шага. Это коллекция Осано, коллекция настоящего кутюрье, а я набросился на нее со швейной машинкой. Интересно, какой услуги они от меня ждут? Начинаю думать, что «услуга» – это эвфемизм, и состоит она в том, что я потерплю, пока Фрэд будет чистить мне рыло за испорченные модели маэстро.

Фрэд говорит:

– Вот тут, в гардеробной.

Мы останавливаемся у приоткрытой двери. Внутри виден край душевой кабины, туалетный стол во всю стену. На нем ваза с белыми лилиями.

– У нас тут кое-что приключилось, – говорит Фрэд. – Я знаю, ты близок с Биби.

По правде сказать, я и сейчас еще пытаюсь понять, насколько я с ней близок. Но слова Фрэда меня встревожили.

– Ей плохо?

– Очухается. Просто нужно, чтобы кто-то побыл с ней, пока мы ищем врача.

Я перевожу взгляд на Осано, пытаясь понять, как он относится к произошедшему. Если Биби одна в комнате, почему он не занялся ею сам? И только теперь я замечаю, как он нервничает, по крайней мере нервничает сейчас.

Тычком распахиваю дверь. У стены, которой из коридора не видно, стоит софа. Я вижу голову с жидкими волосами и узнаю Аманду ван Хемстра. Она сидит, наклонясь над съежившейся фигуркой. Это Биби, дрожащая, как листок бумаги.

– Передозировка? – спрашиваю я.

– Нет, – отвечает Фрэд. – Приступ паники. Накурилась какой-то дряни и, может быть, не сейчас, а раньше.

Разговаривая, я оглядываю комнату. На туалетном столе валяется обожженная фольга, стало быть, героин. Аманда поднимает взгляд. Зрачки у нее величиной с булавочные острия. Держа Биби за руку, она произносит:

– Привет, Джейми.

Биби молчит.

Фрэд говорит:

– Пойдем, Аманда. Теперь за ней Джейми присмотрит. А ты иди работай.

## 4

Врач делает Биби укол, чтобы умерить сердцебиение, и, покончив с этим, роняет шприц в открытую сумку «Адидас». Биби, едва к ней возвращается способность говорить, просит сигарету. Врач, рассмеявшись, закуривает сам и велит ей не очень усердствовать. Я провожаю его по коридору, и он наконец подтверждает, что дело не в приступе паники, тут что-то другое, похуже. Подтверждает и то, что, вероятно, не обошлось без героина. Фрэд позаботился убрать с туалетного столика все улики – квадратики фольги с пятнами от курения – еще до прихода врача. Я смотрю, как врач вразвалочку бредет по коридору к лифту. Интересно, что это за врач такой?

Голос у Биби стал какой-то прозрачный – ровный и спокойный, как обычно, но словно лишившийся силы. Она говорит, что ей нужно в ванную. Поскольку кабинка душа торчит посреди комнаты, я заключаю, что речь идет об уборной. Дверь в нее находится рядом с душем. Я помогаю Биби слезть с софы и, заметив, что она дрожит в своей пропитанной потом тенниске, снимаю с крючка на входной двери халат и укутываю Биби. Халат дважды оборачивается вокруг ее тела. Помогая ей добраться до уборной, я по большей части несу ее, – а вот внутри ей придется управляться самой. Присев на сохранившее очертание Биби влажное пятно на софе, я обнаруживаю, что снова думаю о Фрэде и пистолете. Он сказал, что пистолет не его, и я ему верю. Хотя уже поинтересовался у Луизы, не помнит ли она случившегося в «Ля Квин» перед тем, как появились мы со Стэном. «А что там случилось?» – спросила она. Когда я объяснил, что Фрэд отобрал у кого-то пистолет, Луиза рассмеялась и сказала, что вот в это вполне может поверить. Впрочем, сама она ничего не видела.

Наверное, я слегка одурел от всей этой медицинской драмы. Сижу себе совершенно спокойно и вдруг пугаюсь того, что Биби до сих пор не вышла из уборной. Перебегаю комнату, колочу в дверь. Биби взвизгивает. Я пугаюсь еще сильнее. Она всегда такая бесстрастная, никак не думал, что голос ее способен достичь подобной высоты.

Начинаю торопливо извиняться:

– Тебя так долго не было… Я же не знаю, может, ты отключилась.

– Все в порядке. Я просто прислонилась к кафелю. Он прохладный.

– А что ты делаешь? – Тут я соображаю, что это вопрос не самый уместный, и спешу его переменить: – Ну, то есть просто сидишь?

– Сижу себе. А вот что мне делать… Пока не надумала, Джейми. – Биби замолкает, то ли задумывается, то ли притворяется в шутку. Голос ее с каждой минутой слабеет. Наконец она говорит: – Я посижу еще немного. Ты разговаривай со мной.

– О чем?

– Обо всем. Расскажи о твоей семье.

Да, тут придется подумать. Я прижимаю ладонь к деревянной двери туалета.

– Ладно. Мама у меня маленькая, смуглая и хорошенькая.

– Маленькая? Насколько?

– Пять футов. Мы называем ее мини-мамой.

– Так вы, значит, в отца пошли?

– Отца у нас нет.

– О! Ты его даже не помнишь?

– Да нет, его просто нету. И не было никогда. А у тебя?

– У меня был. И мать тоже. Оба живы, оба нормального роста.

За дверью слышится какое-то шебуршение.

– Я выхожу, Джейми.

И вправду, выходит, с сигаретой в зубах. Похоже, работа чапероне для меня на сегодня закончилась.

Она протягивает мне пачку, я спрашиваю:

– Это был последний звонок?

– Не знаю, – Биби пожимает плечами. – Со мной такое впервые.

– Ты не хочешь пройти реабилитацию или еще что?

– Конечно. Собираюсь попробовать.

– А что теперь?

Я не знаю, что делать, – позвонить кому или снова вызвать врача.

– Теперь ничего. – Она плюхается на софу, выдыхает дым. – Вот кончатся показы, пойду сдаваться.

Мы сидим рядышком, курим, рука моя обвивает Биби, одна ее нога лежит у меня на коленях. Скоро мы начинаем целоваться, короткими, глубокими поцелуями. Влажные пряди ее волос паутиной липнут к моим щекам и остаются на них, когда она отстраняется, чтобы затянуться.

– Тебе нравится работа модели? – спрашиваю я.

– О ней не думаешь как о настоящей работе, – отвечает Биби. – На работу это вообще не похоже. Да я никогда толком и не работала. Просто ездила по разным странам, местными жителями не интересовалась, – так, транжирила свободное время. Это все равно что числиться солдатом, а службы не нести. Только постельное белье тебе выдают получше.

Она озирается по сторонам, словно желая осмотреть сказанное, прежде чем задуматься над ним, как будто слова ее стоят перед нею на невидимой равнине, выстроившись в ряды, как она их расставила.

– Все-таки лучше, чем быть обычным туристом. Потому что никто не заставляет тебя таскаться по замкам да музеям или пялиться на какую-нибудь колонну. Я просто останавливаюсь в разных городах, в любом, где печатают «Вог».

Побывав чуть ли не в коме, Биби все еще слаба. Впрочем, очередная затяжка придает ей сил. Она продолжает:

– Пожалуй, европейские города мне нравятся, в каждом есть центр, а не деловой квартал, все-таки разница. В Америке деловой квартал – это всего-навсего место, из которого люди уходят, потому что живут они где-то еще, на новых, усаженных деревьями аллеях. Ты в Штатах бывал?

– Нет.

– А куда бы поехал, если бы мог?

– В Майами?

– На Южный пляж, наверное, там неплохо, но он весь размером в четыре квартала. Любой испанский город живее, красивее, да и еда в нем получше. А еще куда?

Понятия не имею. Интересно, назови я Сан-Франциско или Нью-Йорк, сумела бы Биби придумать лучший европейский вариант? И с чем, кроме Лондона, смогла бы она сравнить Нью-Йорк? А я знаю, они очень разные. Однако при этом я думаю об Антверпене, Эдинбурге, Бильбао и гадаю, удалось ли бы мне по-настоящему, так же, как их, полюбить Хьюстон, или Шарлотт, или Де-Моин? Но что меня действительно интересует в Америке, это то, о чем Биби упомянула лишь мельком: пригороды, в которых люди живут потому, что в городе жить не хотят.

Я говорю:

– Там, где я родился, стояли большие новые дома с просторными лужайками перед ними, тянувшимися до усаженной деревьями улицы, по которой мы разъезжали на велосипедах. А на задворках у них были большие сады с решетками, по которым мы лазали, и с плавательными бассейнами – не у всех, но у многих.

– Ты родился в американской комедии?

– Или в «Девственницах-самоубийцах», или в страшилке для подростков. Наверное, моя память набита кусками видеофильмов и телепрограмм, впрочем, когда мы оттуда уехали, мне было шесть лет. Луиза помнит тот город лучше, чем я.

– Так это была все-таки Англия, да? Ты уверен насчет плавательных бассейнов?

– Тут все точно. Бассейны накрывали пластиковыми шатрами, так что плавать в них можно было круглый год. И на одну, может быть, неделю летом шатры убирали, и мы носились из бассейна в бассейн, перелезая через садовые ограды.

– А почему вы уехали?

Уехали мы из-за матери. Я вообще-то не знаю, отчего она так решила. Может быть, дело было в деньгах, а может, ей всегда хотелось перебраться в корнуолльский городок, где ветер трепал бы ее на верхушках обрывов и она могла бы его перекрикивать, наедине с собой.

– Да так, перебрались к морю, – отвечаю я.


Мы снова целуемся, но тут кто-то принимается барабанить в дверь гардеробной. Ручка поворачивается, входит моя сестра.

– Бедняжка! Мне только что сказали… – Луиза приседает на подлокотник софы, прямо над Биби. – Как ты, дорогая?

Биби позволяет ей обнять себя. Луиза достаточно крупна, чтобы при желании сложить Биби пополам. Я вдруг соображаю, что Биби моложе меня, что ей, верно, лет восемнадцать – девятнадцать, так что Луиза могла бы быть и ее старшей сестрой тоже.

– Ты просто немного перебрала, верно? Перехватила героина в первый же день показа.

– Я не перебирала. Я хорошо себя чувствую, Лу-Лу.

– А зелье куда подевалось?

– Думаю, Фрэд выкинул.

Луиза озирается по сторонам:

– Жаль.

Не могу сообразить, шутит она или нет. Она мне сестра, я должен бы разбираться в ней лучше всех. Но ее непроницаемая манера сбивает с толку даже меня.

Биби спрашивает:

– Как там все?

– А, да. Репетиции – сплошная умора. Не думаю, что Аманда понимает, хотя бы на какой она планете. Она так ходит по подиуму, что вместо нее можно было нарядить мешок картошки и показывать его публике. Джанни начал было ругать хореографа, потом попытался показать ей, что надо делать. Горе в том, что он в музыку не попадает. Стоит диджею поставить что-нибудь новенькое, как Джанни тушуется.

– Может, мне пойти туда?

– У тебя получится еще хуже, чем у Аманды. – Луиза оглядывает гардеробную. – Хорошие цветы. Я слышала, Аманде отвели отдельную комнату.

Показ назначен на 6.30, а сейчас уже шестой час. Луиза полагает, что занавес поднимут самое лучшее в восемь. Считает, что Биби следует остаться здесь, плюнуть на все и попытаться очухаться. Шоу-то все равно сравнительно небольшое. Сколько моделей будет показано, я не знаю, но по прикидкам Луизы – меньше двадцати; манекенщицам придется переодеваться раза по три-четыре. Она говорит, что с Миланом это и не сравнить, потому что самую большую свою коллекцию Осано придерживает для тамошней публики. «Показаться в родном городе, ах ты, ох ты!» Я знаю, в Италии Осано уважают больше, чем где бы то ни было, – понял это еще до того, как заглянул в итальянские журналы.

Но Биби все равно уже решила переменить место; говорит, что отсидела обе ноги, что ей нужно отвлечься. На ногах она теперь держится довольно твердо, однако мы с Луизой так увлеклись, наблюдая за нею, что забыли дорогу к служебному лифту и скоро заблудились в коридорах. Когда мы находим, кого расспросить, нас направляют в переднюю часть здания, и мы грузимся в лифт для публики. Приглашенные уже прибывают, мы поднимаемся на террасу с двумя нарядными японками в темных очках. Скорее всего, закупщицами токийских магазинов. И пока мы гуськом приближаемся к террасе, я начинаю понимать, что шоу у Осано, может, и небольшое, но обошлось оно ему в целое состояние. Теперь здесь все залито светом, и до меня понемногу доходит, насколько продумана каждая мелочь. Потолок разбитого на террасе шатра затянут тучками из мягкой кисеи и купается в теплом неясном свете самых разнообразных кремовых оттенков. Выходящий на террасу подиум свежевыкрашен и утыкан крошечными лампочками, вставленными прямо в его поверхность. Мы проходим через ресторан, где между украшенных цветами коротких колонн стоят элегантные дамы, и официанты снуют с подносами, полными ближневосточного вида канапе. Нет, правда, даже вообразить не могу, сколько все это стоит. Осано уже сто лет как был в деле, однако я не удивлюсь, узнав, что ему нет еще и пятидесяти – что он на год-другой старше, скажем, Жан-Поля Готье и моложе Джанни Версаче – то есть был бы моложе, останься тот в живых. И если другие дизайнеры давным-давно ударили по рукам с домами мод покрупнее, а то и с транснациональными, вроде «Прада», или группы «Гуччи» Доменико дель Соль, или LMVH[9] Бернара Арно, то Осано так и остался сам по себе. Состоящим из одного человека закрытым акционерным обществом с ограниченной ответственностью. Не знаю, с какого краю и подступиться к попыткам представить, что за объемы продаж ему нужны, чтобы показы его окупались. Исходная идея состоит в том, что Осано показывает коллекцию от кутюр в Париже, потом на Неделе моды в Нью-Йорке, поскольку там у него магазин, потом возвращается в Милан и, возможно, снова в Париж – каждый раз с новыми коллекциями, с другими манекенщицами, костюмерами и гримерами, с другими пиар-компаниями, не говоря уже о новых приемах для избранных. Это примерно то же, что мюзикл по свету возить или устраивать рок-концерты на стадионах.

Шоу началось задолго до того, как манекенщицы хотя бы появились на сцене. В том, что осталось от ресторана после его превращения в гардеробную, подают шампанское и канапе. Фотографов всего ничего, поскольку для прессы показ закрыт, однако они уже облепили возвышение в конце подиума, причем некоторые взгромоздились на кофры для аппаратуры. В ресторане бросаются в глаза закупщики плюс небольшое число избранных частных клиентов. Что до знаменитостей, тут я не силен. Пытаюсь прикинуть, сколько известных французов я бы узнал в лицо: ну, Винсена Касселя, ну, Ванессу Паради, ну, еще парочку. Катрин Денев. Из этих здесь никого нет. Однако нескольким людям осановская команда пиарщиков оказывает особое внимание, видимо, это самые знаменитости и есть. Луиза шепотом сообщает, что в последние два дня Осано угрохал уйму времени, отправляя Стингу отчаянные послания с просьбами приехать на шоу. Он даже послал Стингу на дом билеты на самолет – «Федеральным экспрессом». Два стула лежат в переднем ряду, у самой середки подиума, поджидая Стинга с его женой Труди. У меня такое чувство, что Луизе не терпится услышать, как я посмеюсь над помешавшимся на Стинге Осано. Однако сама же она и говорила мне, что за пределами Объединенного Королевства Стинга считают гением современности, а песни его безостановочно крутят во всех нью-йоркских ресторанах. Я знаю, Осано необходимо завлечь в свой показ больших звезд, а фотографии Стинга, сидящего в первом ряду, произведут во Франции и Италии немалое впечатление. За одного Стинга там без разговоров дадут Джорджа Майкла и Джона Бон-Джови в придачу.

Осано нигде не видно. Спрашиваю о нем у Луизы, та говорит, что он за сценой, проверяет платья. И когда мы проскальзываем туда, я сразу вижу его. Он целиком поглощен платьями – никакой лихорадочной суеты, о которой говорила Луиза, рассказывая, как Осано переживает по поводу света и музыки или пытается сам поменять что-то в хореографии.

Хоть Фрэд и выдал мне пропуск-вездеход, пользоваться им я не решаюсь. За сцену я хотел попасть атмосферы ради – чтобы представить, как бы я тут управлялся, будь это моя коллекция. Наверняка не лучше, чем Осано. Да и к Биби надо бы держаться поближе, я что-то не очень понимаю, как ей удастся дотянуть до конца шоу. В то же время я не хочу никому мешать. Скоро я уже слоняюсь по краю одежной зоны. Вижу Аманду, голую – только ремень на поясе, разговаривающую с одной из служащих Осано. У них какой-то технический спор, Аманда то и дело показывает на платье, висящее на стойке третьим. Прочитать на таком расстоянии по губам я ничего не могу, но Аманде явно что-то не нравится – и все, похоже, спешат ее успокоить. Становится ясно, что Аманда звезда этого шоу. Другие модели по очереди подсаживаются к парикмахерам и гримерам. На парижском показе я никогда еще не бывал, но даже на показах поскромнее – в колледже или на прошлогоднем лондонском, где выступала Луиза, самое сильное впечатление на меня неизменно производили гримерные столы. Быстро менять наряды не так уж и трудно. А вот когда видишь, с какой скоростью приходится работать гримерам, начинаешь по-настоящему ценить и их как художников, и усилия, которые необходимо приложить, чтобы стать одним из них. Биби сидит за крайним из череды гримерных столов, все еще в халате, который я нашел для нее в гардеробной Аманды. Гримерша говорит что-то, не закрывая рта, однако взгляд Биби остается пустым. Хотя, возможно, она вслушивается в наставления гримерши.

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru

# Примечания

1

Моя сестра. Она модель. – О'кей, дорогуша. Какое агентство? (фр.)

2

Если ты не знаешь агентства… (фр.)

3

Список (фр.)

4

Простите, у вас не найдется конверта? (фр.)

5

«Такой». – «Пойдемте» (фр.).

6

Яичница (фр.).

7

Спасибо, дорогой (фр.).

8

Увы, в лагере Осано вовсе не царит полная гармония (фр.).

9

Холдинг «Луи Вюитон-Моэт-Хеннесси».