Джон Кинг
Белое отребье

Посвящается моей семье

«Старая одежда отвратительна, – продолжалось неустанным шепотом. – Мы всегда выбрасываем старую одежду. Чем штопать, лучше выбросить, чем штопать, лучше выбросить, чем штопать, лучше выбросить…»

«О дивный новый мир», Олдос Хаксли.

Человек в белом пальто приходит в тот момент, когда хорошие девочки, укрывшись одеялами в своих постельках, мечтают о говорящих куклах, и тут коротко звенит дверной звонок, настолько коротко, что сам звук его ускользает прочь и кажется, что это феи, живущие за гаражами, так подшучивают, в темноте раздается звук разбившейся у паба бутылки – далеко-далеко, и в постели так безопасно, тепло и уютно, а этот человек в белом пальто распахивает дверь, прокрадывается на цыпочках в гостиную, туда, где Бен вытянулся на диване, положив свою огромную голову маме на колени, и он дремлет, и ему снится, как он гоняется за кроликами по летним зеленым полям, за пушистыми кроликами, которых он никогда в жизни не видел и не мог поймать, даже если бы захотел, потому что, видите ли, Бен уже давно не щенок, он уже вырос и отжил свое, он устал после своей последней прогулки, у него на коленях опухли суставы, рак пожирает его желудок, колтуны поселились под серыми пятнами шерсти, а раньше она была черной и сияла, он всегда был красивый мальчик, очень дружелюбный, и даже сейчас он лениво вертит хвостом, встречая этого незнакомца, у Бена нет ни одной поврежденной кости во всем теле, и он любит эти свои прогулки, свежий воздух и возможность принюхаться, пописать и покакать, он любит лето, любит развалиться на солнце, и сегодня он тоже хотел бы это сделать, но его тело лишь раскачивается и тихонько плачет, он прихрамывает, он хотел бы побегать на прогулке так, как делал это, когда был щенком, но его тело – в нем вся проблема, в его возрасте, он устал, он лежит на диване, улыбаясь, только лишь улыбаясь.

На самом деле Бен видит только формы, потому что его глаза затуманены катарактой, он как будто вернулся в то время, когда был новорожденным и точно так же пытался понять, что это вокруг за очертания, – во всяком случае, так говорит мама, – заключенные в рамки фотографии его щенячьей мордочки расставлены по всей комнате, каучуковый нос Бена дергается, принюхиваясь к этому человеку, к смеси лосьона после бритья и антисептиков – Руби готова поспорить, что это пахнет клубникой, она сидит на верхней ступеньке лестницы, и ее не видно, мама уже прочитала ей сказку на ночь и велела спать крепко, чтобы серенький волчок не укусил за бочок, погладила ее по глазам и волосам – девочка всегда хорошо себя вела и слушалась, но сегодня она не сможет заснуть, а у мамы красные глаза, как если бы она плакала, и вот Руби наблюдает через перила лестницы за длинными мамиными пальцами, поглаживающими Бена по голове, мягко-мягко касаясь его век, раздается звук маминого голоса, шепчущего: «Хороший мальчик, красивый мальчик», и глаза Бена снова закрываются, и он глубоко вздыхает всей грудью, всем сердцем – он счастлив, так счастлив, потому что ему не нужно двигаться, ему не больно, когда он лежит без движения, тепло электрического обогревателя и прикосновения маминых рук – это все, что ему нужно, Руби смотрит на человека в смешном белом пальто, который спокойным тоном разговаривает с мамой, но она не слышит, что он там говорит, у него на одну сторону зачесаны волосы и на шее повязан галстук, он наклоняется вперед и дотрагивается до Бена, и почему-то поблизости нет ни одной из игрушек Бена, ни мячика, ни пластиковой кости, и Руби не совсем понимает, что же на самом деле она видит – она ведь только ребенок.

Полицейские машины мчатся на всех парах по обочине дорога, синие огни мигают, словно в эпилептическом припадке, шины визжат на старте и на тормозе – Руби насчитала три машины с двумя фургонами позади, с номерами на крышах, чтобы видно было их коллегам на вертолетах, – грохот врывается в окна, сирена визжит как щенки, которых пытаются утопить, недвижимые трупы собак, огромный человек в бронежилете размахивает полицейской дубинкой, а машины проносятся вдоль автострады, щелкают наручники, и их язык – «fuck-fuck-fuck» через слово – смешивается с ревом моторов, трое мальчишек карабкаются по насыпи, но механический «Старина Билл»[1] слишком тяжел, медленный, не может догнать этих замарашек – кожа да кости – мечущихся по булыжникам и гравию, они карабкаются, чтобы убежать, сухая земля осыпается под ногами, двое мальчишек уже достигли вершины насыпи и теперь убегают в кусты ежевики, а последний остановился и поворачивается к мигающим огням и полицейским, которые, извалявшись в грязи, возятся внизу, электрические полицейские увешаны своими игрушками, мальчишка поднимает два пальца и с кривой усмешкой показывает одновременно знак победы V и fuck-off, выбритая голова, красная кожа шелушится, обгорев на солнце, волосы сняты до черепа, он считает швы и ощущает фактуру шрама – пальцы медсестры скользили по этой линии, облегчая боль, – он берет бутылку, стекло ловит тысячи сверкающих машин, грузовиков, фургонов, международных автобусов, показывая все это полиции, а потом он следует за своими друзьями сквозь кусты ежевики, исчезает из поля зрения полиции, смеется, путает следы среди спелых ягод, его уже никто не пойдет туда искать, черный сок течет по ногам, увлажняя их, разлагается, начинает бродить, неиспользованные булыжники каменной кладки обращаются в пыль, невостребованные гвозди ржавеют, на шероховатой земле в глубине насыпи цветы – желтые, красные, голубые колючки.

Мелькающее серебро лезвий полицейского вертолета режет небо поперек, он связан с миллионами телеэкранов, свет из синего становится серым, зарубки – пурпурным лезвием на размазанном оранжевом, тепловая технология целится в троих убегающих подозреваемых, а перед пилотом открывается превосходный вид всего города – автострада, пульсирующая белым-красным-белым-красным, разбросанные вокруг, прямо как на пластиковой модели, дома и заводы – место, готовое взорваться под неистовым напряжением электрической сети, промышленные линии плавятся под солнцем, обжигающим землю, кипящие котлы и сточные трубы, медленные колонны из стали и каучука сочатся за бетонными кварталами, от следа поезда развертываются вширь шлаковые насыпи, парковки для машин и заправочные станции, асфальтовые пути и наскоро собранные железные головоломки заводов, леса на востоке, следы желтого там, где исчезают за горизонтом поля, квадраты автоприцепов, местные дороги и гул компьютеров, химические видения и выхлопные галлюцинации, бесконечные трубы, потные водители грузовиков, груженных электротоварами и важным экспортом, отстукивающие индикаторы и курительные сигары, задыхающиеся свиньи, автострада – это дорога в какие-то другие миры, давление и жара весьма способствуют росту первоклассной дряни для хулиганов-фермеров, создавших себе тропический рай в стороне от основной трассы, маленький кусочек неба, под которым скучающие по марихуане крестьяне сеют свои семена и ухаживают за почвой, работают на земле и любят эту землю, превосходное сельское хозяйство, асфальтовые коровы в асфальтовом раю, змея черного гудронированного шоссе автострады проходит через эту страну грез.

Потому что это мечта рабочего человека – никакой ошибки быть не может.

У человека в белом пальто превосходные манеры и располагающий тон, у него на плече висит большая черная сумка, он наклоняется вниз, к дивану, Бен открывает глаза, принюхивается, его сознание плывет, ловит призраков, губа оттягивается назад, показывая клыки, рука человека опускается на больную лапу, а Руби хотела бы знать, чего он хочет, кто он такой, она обхватывает руками колени под пижамой, представляя, что пижама шелковая, как у той принцессы из кино, человек так дружелюбно говорит с мамой – может быть, он доктор, и он открывает сумку и вынимает маленькие ножницы – все понятно, он пришел постричь Бена, это будет забавно, они носят белые пальто и используют ножницы, ей интересно, есть ли у него еще и гребень, или он воспользуется двухсторонней щеткой – Бен любит, когда его чешут, – а человек снова гладит заднюю лапу собаки, но не дотрагивается до больных мест – когти длинные, очень длинные, Бен никого к ним близко не подпустит, мама говорит парикмахеру, чтобы он был осторожен, а он кивает, улыбается, приглаживает шерсть на больной собачьей лапе, и Руби представляет себе это ощущение – шерсть мягкая и гладкая, у людей и у животных есть внутри скелет, много костей, которые соединяются вместе и держат кожу, иначе она бы упала, и почему-то Руби представляет себе ухмылку черепа, она рада, что парикмахер мягко обходится с Беном.

Полицейские оставляют попытки взобраться на насыпь и торопятся сесть обратно в свои машины, стоят у дверей и чешут землю своими доспехами, вершина насыпи пуста, один человек говорит по рации, оглядывается вокруг, мотает головой, сообщает что-то диспетчеру, солнце вдалеке падает вниз, скоро стемнеет, и он еще раз мотает головой, вслушиваясь, еще одна полицейская машина с ревом въезжает с противоположной стороны, срезая путь через центральную резервацию, движение замедляется, потом снова набирает скорость, синие огни мерцают – великолепное зрелище, – маленькие шары электричества отбрасывают тени, и Руби видит все это с того места, где она сидит, – на вершине противоположной насыпи мальчишки добежали до своей машины, до ржавого «Форда», припаркованного рядом с грудой угля, последний догоняет остальных, неожиданный всплеск адреналина, он оборачивается и смотрит в ее сторону, и Руби чувствует, как волна воздуха ударяет ей в лицо – это полицейский вертолет опускается вниз, и волны от лезвий пропеллера становятся равномерными, бьющий ритм этой громадины сокращается, оставляя долгое эхо над гулом автострады, сообщения по рации прерываются, и секунду или две ей нравится чувствовать ветер своей кожей – до тех пор, пока она не понимает, что происходит.

Полицейский вертолет нацеливается на Руби, и все забывается по мере того, как эта машина по перегонке горячего воздуха подкрадывается к ближайшей человеческой фигуре, сидящей на насыпи и прислонившейся спиной к дереву, турбулентность громыхает по ветвям, и сотни молодых листьев сыплются, словно снегопад, прямо на нее, она смотрит вверх, на вертолет, и видит огни, его глянцевый корпус, расплывшиеся очертания лезвий вот-вот срежут ей голову, а она уже выросла, она полна жизни, но по каким-то своим делам сидит на верхней ступеньке лестницы, сидит на насыпи и смотрит, как машины проносятся мимо и прочь, и она хотела бы знать, кто их ведет и куда они едут, ей нравится запах паленого бензина, иногда она приходит сюда ранним воскресным утром, когда дорога еще пуста, и представляет, что в мире не осталось больше людей – такие вещи отступают на второй план, когда ты выше, в облаках, – она просто сидит на земле, и в ее теле нет ни одной поврежденной кости, она морщит нос и нюхает листья, подбирает один с земли и держит его на угасающем свету, видит в нем иссушенную человеческую кожу и тонкие нити артерий, печать возраста, морщины, – вертолет опускается вниз, – Руби влюблена в эти линии на листике, она представляет, как пилот разговаривает с диспетчером, а тот передает информацию дальше, что-то ломается в системе, и у Руби больше нет ни лица, ни имени, ни номера, ни пола, осталось лишь тепло ее тела, едва ли вообще человеческое существо – она, представляющая сейчас гораздо большую опасность, чем фоторобот, – полицейские на дороге смотрят в ее сторону, а человек с рацией показывает на нее пальцем.

Полицейские поднимают свои дубинки, один из них шагает вперед, чтобы задержать движение, остальные начинают пересекать автостраду, и Руби понимает, что они выбрали кратчайший путь к насыпи на ее стороне, пешеходный мостик означает, что они думают – она одна из этих вонючих фермеров, прокравшихся обратно к автостраде, и они выполняют приказы, они скоро до нее доберутся, огромные люди собрались в центральной резервации, фургон движется, чтобы перекрыть дорогу, а она смеется – полицейские сами не понимают, что они делают, хотела бы она знать, почему они теряют время, пытаясь поймать этих мальчишек, а она-то сама по себе – просто сидит, прислонившись к дереву, курит, отдыхает, в кармане есть кое-что посильнее сигареты, – а полицейские уже пересекают последнюю линию, злые и потные под своими униформами, горькая пилюля, которую надо проглотить, – город закипает, как на медленном огне, напряжение в воздухе все сильнее, особенно после мятежа на той неделе, – и она была одной из тех, кому пришлось расхлебывать кашу, «Старине Биллу» вдолбили этот урок, и все это знают, знают, что это была их ошибка – вокруг слишком много таких вот детей, позволяющих себе всякие вольности, и любой дурак делает это прямо сейчас, но она ведь не дура – разберется, она встает и глубоко вздыхает, вертолет опускается вниз, прожектор над головой взрывается светом, и голос власти звучит через мегафон.

А ее уже нет.

…Она бежит в противоположном от «Форда» мальчишек направлении, надеется, что те уже уехали, но она не хочет быть отвлекающим внимание фактором, – ведь она здесь была только, чтобы посмотреть на машины и на закат, отдыхала, приходила в себя, – «Форд» выворачивает вверх и поднимает пыль, а она бежит через пустырь, отделяющий от автострады близлежащие дома, она опасается поранить лодыжки битым стеклом, мусор и растения громоздятся вместе, длинный деревянный забор впереди представляется ей границей, за которой начинаются дома и заканчивается пустая земля, – она всегда хотела знать, почему же совет города ничего с этим не сделает, не превратит это в сад или что-то типа того, не сдаст кому-то в аренду, может, потому что пустырь граничит с автострадой, – она чувствует, как вертолет накрывает ее, звук мотора откликается в ее дыхании, в стуке ее сердца, и она пытается решить, куда же бежать дальше, изо всех сил следя за своим шагом, – минное поле из гвоздей и битого стекла, длинные обломки обшивных досок, – она сворачивает вправо и бежит по направлению к дыре в заборе.

Руби видит себя в мониторе полицейских, она побывала в этих вертолетах раньше, по телеку, когда полиция Лос-Анджелеса ловила вооруженных бандитов, LAPD[2] гонялся за ними по горящим скоростным автострадам и по парковке у «Макдоналдса», режиссер наложил хип-хоповые эффекты на голос диспетчера, – полиция Лос-Анджелеса ловит детей на улицах Англии, рост городов за счет сельской местности, перед «Макдоналдсом» разгружаются фургоны, те же самые мелодии, новые компьютерные звуковые эффекты, – и она мечется смутным силуэтом на серебряном экране, белое привидение пробивается через забор и исчезает за террасами, стены и крыши защищают ее, потом она снова появляется в поле зрения полиции, тепловое видение в ходе игры, преследующие думают, что она представляет серьезную угрозу обществу, – автомобили – наркоманы, сидящие на скорости, гонят через новые модные здания, теряясь за стенами и снова высвобождаясь из них, как будто перекидывая футбольный мяч, а монитор показывает прибытие полиции, новые силуэты присоединяются к действу, и Руби понимает, что ей нужно слиться с другими призраками, знает, куда отправиться теперь, – громады домов укроют ее, и она выиграет время для поиска лучшего пути, – они тратят деньги, чтобы этот вертолет поднялся и наблюдал за всем происходящим, для достижения наилучшего результата – это нечестно, но так получилось, что для нее это что-то вроде игры, безобидное развлечение, она на ногах весь день, сидела, перекуривала, она устала и ей совсем невесело бежать эти пятнадцать минут.

Но тем, сидящим в вертолете, ее действия кажутся подозрительными – она находится на пустыре, рядом нет ни пабов, ни забегаловок, ни клумб, ни детских площадок, только случайно зашедшие бродяги, детям тут делать нечего, люди выгуливают здесь собак, и мальчишки писают через ограду вниз, когда замечают «Порше» или «Мерседес», – политиканы называют это хулиганством завистников, но Руби знает, что дети есть дети, вместо мочи могли быть и камни, такие опасные игры время от времени происходят, – и даже если она ничего и не сделала, они ее арестуют, никаких сомнений, но вертолету приходится вздернуть вверх и парить в свободном полете, стараясь проследить, куда она движется, скоро вернутся полицейские на своих фургонах, будут следовать инструкциям, пытаться окружить ее, и она останавливается, чтобы взглянуть на вертолет, – диспетчер занят, она все равно для них мишень, система в полной боевой готовности, и не с кем поговорить, никакого шанса объяснить, вокруг переулочки и тропинки, – ей не нужны эти заботы, ей нужно найти людей, все внезапно вышло из-под контроля, ей нужно быть с людьми, сама по себе она мертва.

Теперь Руби идет медленно – если она будет нестись на всех парах, люди только встанут и уставятся на нее, – она проходит вдоль улицы, поворачивает направо, идет дальше, телезвезды маячат в открытых окнах, теперь за угол и мимо заросшей обочины, она слышит изумленный возглас – его издает один из мальчишек, сидящих на обгоревшей машине, судя по виду, они братья, сотни теней черного цвета, освещенный скелет «Форда», но она знает, что вертолет не будет здесь снижаться – пилоту нужно помнить о директивах и принимать во внимание нужды общества, он не может рисковать, иначе заденет дом, всполошит людей, поднимет панику, это называется «цепная реакция», – детям с шелушащейся красной кожей больше нечем заняться, кроме как сидеть на капоте ржавой машины и попивать газировку, маленькие мальчики с голой грудью играют в футбол, и она видит их выпирающие ребра, две девочки гладят кошку, – гул вертолета, головы вздергиваются вверх, она знает, что он хочет снизиться прямо здесь и атаковать ее с воздуха, напугать ее, пилоту тоже хочется повеселиться, но в то же время остаться в тени, просто направить сюда людей.

…Руби тихо, как мышь, смотрит на заднюю левую лапу Бена, лежащую на краю дивана, парикмахер срезает шерсть, показывается маленький кусочек серой кожи, и собачьи губы снова приподнимаются – он не хочет, чтобы его шерсть состригали, на это должна быть его воля, и потом, если у него будет меньше шерсти на теле, он будет выглядеть глупо, – почему-то Руби кажется, что что-то тут не так, Бен такой хороший мальчик, любит всех и все вокруг, он влюблен в жизнь, он даже пытается играть с соседской кошкой, принюхивается к ней, пока она не шлепает его лапой по носу, и он убегает, обнюхивает Руби после того, как та погладила кошку, очень заинтересованный, и если видит другую собаку, то срывается вперед – поздороваться, он всего два раза в жизни дрался, оба раза с кобелями его возраста, – они дрались, а Руби стояла неподалеку на дороге, смеялась, показывала пальцем, спрашивала маму, говорят ли собаки и кошки на одном языке, у него большие уши и все время шлепают, мама называет его мультяшным псом – слишком уж дружелюбный, но он не будет вести себя хорошо, когда придут ночные грабители – с ними-то он не станет церемониться, если же другие собаки нападают на него, он отступает, машет хвостом, никаких переживаний, – просто он так себя защищает, в каждом видит только хорошее, да и Руби точно такая же, люди всегда говорят, что у нее доброе сердце.

Человек в белом пальто вовсе не парикмахер – он лезет в сумку, достает вату и банку с мазью, шприц с длинной иглой, маленькую бутылочку с жидкостью, – Руби смотрит, распахнув глаза, потом зажмуривается, вспоминая рассказы о том, как мама и папа в первый раз принесли Бена домой, – давно, еще до того, как она сама родилась, – ей нравится слушать, как он был трехмесячным щенком и так жадно ел свою еду, что они было подумали, что он заболеет, ему все еще нравится желе, большие куски мяса, он прямо как ребенок, живущий в чьем-то саду, вначале испуганный, – мама говорит, он думал, что умер и попал на небеса, – а теперь он живет в этом доме, где его так любят, люди могут быть жестокими, представьте себе, он раньше в доме-то никогда не бывал, прожил все три месяца в собачьей конуре, а ведь Бен такой красивый мальчик с этим белым воротничком на черной шее, с белым пятном на животике, – любит, когда ему чешут животик, – сперва он даже боялся выходить на улицу, опасаясь, что его не пустят обратно, и когда он разбегался, чтобы запрыгнуть на диван, у него не получалось, потому что он раньше никогда такого не делал, пробовал снова и снова, пока у него не получилось, он долго пытался понять, как же взбираться по лестнице, мама его приподняла и поставила его передние лапы на ступеньку, и после нескольких шагов он понял и побежал наверх быстро-быстро, как только мог, – вертолет включает прожектор, уже темно, хватит этих воспоминаний.

Руби покидает широкую улицу и бежит вдоль аллеи, срезая путь, начинаются маленькие домики, с которых цемент свисает хлопьями, сосульками, домики похожи на замороженные арктические скульптуры, игрушки из двух частей – древесины и красок, земля под гравием и высушенные рощицы деревьев рядом с домами, квадрат травы, совсем незаметный, – эта однообразная каша заканчивается, и запах рыбных палочек доносится из окна первого этажа дома, электронное биение сердца, новый оранжевый байк и флюоресцирующий скейтборд, брошенные стройматериалы, кирпичи и ступка, червеобразные капли асфальта выглядят так, как будто был отлив, после которого остались фигуры из песка, – Руби останавливается, чтобы передохнуть, может быть, полицейские потеряли ее, она решает, в каком направлении идти дальше – туда или сюда, пот покрывает ее кожу, направо или налево – первый путь быстрее, зато второй безопасней, множество столбов и сужающихся дорожек, на улицах зажигаются фонари, но тускло, две толстые женщины в тренировочных костюмах и кроссовках стоят перед входной дверью и болтают, попивая из алюминиевых баночек диетическую пепси-колу, неожиданно раздается рев, и воздух снова свистит – вертолет нарушает все правила игры, пугает детей, и женщины мгновенно понимают, за кем охотится вертолет, они говорят Руби, чтобы та ныряла вон туда, в узкую горловину темной тропинки, – все будет в порядке, если она пройдет между домами, – долю секунды Руби раздумывает, словно замороженная в луче прожектора, а мозг отсчитывает время.

Старое сердце Бена бьется в его груди – все со временем вырастают и старятся – он лежит себе на диване, розовеет след от срезанной шерсти, ветеринар вставляет иглу шприца в пузырек со снадобьем, наполняет до нужного уровня, выпускает из шприца воздух, наклоняется вперед, – рука мамы лежит на глазах Бена, так что он не видит, что происходит, – и ветеринар втыкает иглу в ногу собаки, секунду Бен пытается вырваться, – но мягкое ощущение маминой руки, гладящей его глаза, почесывающей его лоб, успокаивает, она нежно что-то шепчет, как будто напевает песенку, – хороший мальчик, – его шерсть мягкая, – такой красивый пес, хороший-хороший песик, – ветеринар медленно вводит жидкость, и мама плачет, он убирает шприц и встает, а мама поглаживает голову Бена, всхлипывая и задыхаясь, и почему-то Руби понимает, что Бен мертвый, что он уже на небесах, и ловит в своих грезах кроликов, и носится по огромным полям, но она не понимает, как же так быстро все это произошло, она не уверена, она прислушивается к разговору доктора с мамой, – может, она ошибается, – Руби продолжает наблюдать, ветеринар поднимает обмякшее собачье тело с кушетки и заворачивает его в одеяло, на котором Бен всегда спал, мягкое старое красное одеяло, шерсть на нем скаталась в шарики, и ветеринар уносит сверток из дома, а Руби отправляется обратно в свою комнату и, уставившись в окно, смотрит, как Бена кладут в кузов машины ветеринара и потом эта машина уезжает прочь.

Она бежит между домами так же, как бежала в ту ночь, когда была еще маленькой девочкой, через час после того, как она спустилась по лестнице вниз и мама рассказала ей, что произошло, тогда она проспала в саду до утра и только потом пришла домой, – должно быть, уже прошло лет пятнадцать с тех пор, как умер Бен, это отмечено в ее записной книжке, – много лет назад, а кажется, будто вчера, – для животных не делается ни колыбелек, ни могил, только шприцы, наполненные специальным лекарством, так это называла мама, когда они сидели вместе с Руби на следующий день, она объясняла, что это было гуманно по отношению к Бену, потому что он умирал от боли и все равно бы долго не прожил, – зато теперь он счастлив, он на небесах, мама держала в объятиях свою маленькую девочку, а Руби спрашивала про небеса и про то, что происходит с людьми, когда они становятся такими же старыми, как Бен, и если ты на небе – значит ли это, что ты можешь видеть там всех людей, которые умерли, и можешь ли ты оттуда вернуться или это уже навсегда, и откуда берется специальное лекарство, и был ли тот человек в белом халате ветеринаром, – Руби никогда не говорила маме, что сидела тогда наверху лестницы и все видела.

Руби знает теперь, куда нужно идти, через пять минут уже карабкается на провисший проволочный забор, растянутый вдоль террасы, и срезает путь через бензозаправку по внешнему периметру, мимо домов и лошадиного стойла, выбегает на уходящую резко вверх улицу возле зоомагазина, вертолет высоко в небе, однако все еще видит ее – вот в чем проблема, вертолет проследил весь ее путь, но скоро потеряет Руби из виду, она выскакивает на открытую поверхность на главной улице, и это их последний шанс, если они подтянут туда фургон сейчас же, то ее сцапают, но она быстро движется сквозь тени, у нее нет лица, пола, возраста, человек перед монитором изо всех сил старается не упустить ее, а впереди три паба, и перед ними по меньшей мере сто человек, стоят и выпивают, она направляется в первый, теперь она в безопасности, смеется, задерживается на минутку, музыка и разговоры перекрывают друг друга, запах выпивки, сигарет, духов и пота, Руби вспоминает про Бена, вспоминает, как он умер, как она убежала из дома, но всего лишь на одну ночь, ощущение холодного стекла в руке, и ей хочется напиться в хлам, а вот через дорогу еще паб, где она встречается с друзьями через полчаса, так что Руби уходит прочь, смотрит в ночное небо, а полицейский фургон проезжает по улице, с вооруженными и разочарованными полицейскими внутри, они не собираются втискиваться в переполненный паб и ловить тени, они, вероятно, полагают, что ищут юношу с бритой головой или прическу «конский хвост» – один из стереотипов, – а люди уже подтягиваются к фургону, напряжение нарастает, и полицейские удаляются, вертолет улетает прочь, им надоело, они упустили опасного преступника, а Руби в безопасности среди толпы, заказывает выпить и вдыхает запах малины вперемешку с водкой, бутылка холодная, как лед, и на языке сладкий вкус.

Руби пробирается сквозь толпу и выскакивает на обочину, резкий звук рации сменяется легким жужжанием On The Parish,[3] программы ее любимого ди-джея Чарли-боя, он встречает ее на пороге нового дня. Полицейские сирены – не самый приятный звук, но они заставили ее поднять голову и открыть глаза. Она не может позволить себе проспать. Люди зависят от нее. Она потягивается на матрасе, закидывая руки за голову, слышит, как гудят вены и бьется сердце, и огромные волны энергии накатывают прямо в мозг. Она видит мускулы под кожей, ослепляющие своим цветом, переливающиеся красным и оранжевым, держит правую руку прямо на солнце для правильного получения эффекта рентгена, очертания скелета в пальцах, большом пальце, суставах. Она не религиозна, но нет никакого сомнения, что все это не случайно, ее тело слишком сложно сконструировано, выпилено неведомым лобзиком, и лучшие ученые трудились над этим годы и годы. Солнце питает ее, длинные бамбуковые стебли проникают глубоко в комнату, превращаются в эластичные пальцы и, пока она смотрит, обвивают ее и расслабляют, как на сеансе массажа, хрустят суставы, выходит напряжение, давление на череп отдается в пульсе, это расцвет всего. Она чувствует себя превосходно. Еще нет и 6.30, а она уже разогрета, солнечные лучи ловят миллиарды пылинок, вращающихся, как будто в замедленном фрактале, волны движения заставляют ее затаить дыхание. Она переворачивается на живот и теперь действительно внимает музыке, долгому треку, который скачет вперед и назад вокруг основного ритма, – некоторым он кажется занудным, но ее он вводит в транс.

On The Parish транслируется на одной из лучших пиратских станций, «Сателлайт FM», звук идет с М25, они вещали шесть месяцев, а потом исчезли из эфира. DTI[4] закрыл их раньше, RA[5] свирепствовал вместе с точильщиками и резчиками, у них конфисковали антенну станции и передатчик, так что пришлось им сделать перерыв, но они вернулись в эфир вдвое сильнее. Много работы и практически никакой финансовой отдачи – просто любовь к музыке, и Руби порой хочется узнать, где же находится их студия, как выглядят ди-джеи, она даже может представить вертушки для пластинок, микшерный пульт и микрофон, громкоговоритель, но все это без лиц. Вместе с Чарли-боем там работали ди-джей Хромо и ди-джей Панч, Руби помнит, как Хромо говорил слушателям про FM и средние волны – обычная лекция в «Хромозоне» о том, что со средними волнами стратосфера ведет себя как батут, она отталкивает волны обратно к земле, – и с тех пор Руби чувствует себя в еще большей безопасности, почти что видит этот купол, который ее защищает, держит доброту внутри, а злобу снаружи, мерцание кожи, каждая рыбья чешуйка сияет на ветру. Чарли-бой бывал в эфире пару раз каждую неделю и начинал с полуночи, вместе с полуночниками, страдающими бессонницей, с чудаками, которые гоняют на скорости, маньяками, ночными бродягами и другими придурками, – шок для любого, кому предстоит работать в утреннюю смену.

На мгновение Руби кажется, что Бен лежит под ее кроватью, – она сразу же пробует забыть о нем, но не может остановиться и углубляется в воспоминания, – этот пес действительно любил солнце, летним днем растягивал свое пыхтящее тело на полу и поджаривал свой мех, веки прикрыты, а язык высунут, и когда она просыпалась по утрам, он всегда был готов прыгнуть и лизнуть ее в лицо, стучал хвостом по матрасу, Бен, ее маленький барабанщик, поворачивается почесать за ухом и вылизать яйца, невинный и беззаботный, где-то звенит колокольчик, потерянный среди перестука мелкого дождя, звона бутылок и звуков булькающего молока, человек в белом халате с шестью яйцами в руке, проходит другая фигура с черной сумкой, и она вспоминает о Джеке Потрошителе, профессионал проходит мимо торговца на улице, хирург или мясник – нет, молочник, молочник необычайной доброты, молоко, яйца и порезанный хлеб лежат на твоем крыльце, птицы ударяют клювами по фольге и пьют сливки, и Бен снова пытается лизнуть ее в лицо, маленькая Руби визжит и смеется, отталкивает его прочь – даже не думай целоваться после того, как лизал свою игрушку, – и она спускается вниз, чтобы встретить этого человека со специальным лекарством, волшебным снадобьем, которое заставляет тебя уснуть, когда ты очень болен, мама говорит, это уносит тебя в прекрасный край, туда, где ты будешь жить вечно, где все замечательно, край, где ты никогда не будешь болеть, где все счастливы и всегда улыбаются, где не беспокоятся из-за денег, не сводят себя работой в могилу, – и папа тоже там, кидает любимый каучуковый мячик Бена в ручей, а тот ныряет за ним и хватает его зубами, отряхивает влагу с шерсти, как будто после ванны или дождя, – Руби не следует слишком грустить, потому что в один прекрасный день все мы будем сидеть рядом с Богом, все вместе на небесах, и жизнь будет прекрасна и никогда не закончится, это наша награда за то, что мы были хорошими людьми, пока жили, а вот плохие люди – они пойдут в другое место. В ад.

Руби моргает и передергивает плечами, мурашки покрывают ее кожу, ледяной холод проходит по костям, а голос Чарли-боя возвращает ее в реальность.

– Следующая песня для парней, которые выручили нас однажды ночью. Я знаю, что один из вас сейчас нас слышит, так что еще раз благодарю вас, большое-большое спасибо. И вот вопрос ребятам, которые заварили всю эту кашу, просто вопрос: в чем была проблема? Вы должны знать, вы получили только шлепок, в то время как заслуживали порки. Зачем срать на собственном крыльце, когда вокруг и так достаточно людей, срущих на нас, хотя даже не живут здесь? И даже если вы никогда их не видели, это не значит, что их здесь нет. Если они не появляются огромной толпой и не несутся нас убивать, это не значит, что они десять раз как смертельно опасны. Так что давай успокоимся и будем жить в гармонии, чел. И для каждого, кто думает, что я превращаюсь в вонючего хиппи, и для всех людей, которые продолжают к нам подключаться, – это для вас, и если кому-то интересно…

Руби встает с кровати и отправляется в душ, высушивает волосы и одевается. На одном из ее рабочих ботинок маленькая дырочка, прямо на подошве, и каждый раз она чувствует ступней дорогу, когда та горячая. Сперва Руби решает, что сможет дойти пешком, ведь дождя не было, но гудрон обжигает, стоит лишь ступить на него. От дороги поднимаются тонкие струйки горячего воздуха, а ведь ботинки дорого стоят. Еще рано, но Руби не собирается шататься без дела или сидеть в помещении. Она ничего не ела с прошлого вечера и умирает от голода, а холодильник пуст, если не считать джема и полбутылки выдохшейся кока-колы. Снизу доносится запах пекущегося хлеба, и когда она представляет себе еду, ее рот наполняется слюной.

Руби живет на верхнем этаже, над магазином электротоваров, а в соседнем доме находится «Дилли Дозен», отличная булочная, работающая на всю катушку, – рулеты с начинкой, пироги с начинкой, глазированные булочки и жареные пончики, рулеты с колбасками и мясные пироги, холодильник с холодными напитками и чашечка кофе перед выходом, чайник с чаем и горячий шоколад. Дилли стоит за прилавком, а ее муж Мик занимается выпечкой. Они открываются ровно в шесть для первой волны покупателей – рабочих, едущих в заводские районы. Когда набивается много народу, а выпечка уже приготовлена, Мик выходит к прилавку помогать.

– Забавно, как вы мечетесь между различными стилями, и сегодня композиция Deep South[6] побила всех, и она в пять раз круче и забойней оригинальной версии Brand New Cadillac от Мистера Винса Тэйлора,[7] и благодарим Джима, за то, что подкинул нам ее. Если вам захочется рокабилли, идите и повидайте его, он находится прямо между сари и печенкой, у него также есть винилы с психобилли – отличный сборник от Meteors[8] и Tall Boys,[9] но, возвращаясь к Винсу Тэйлору, если бы вы собирались купить Кадиллак, какой бы цвет вы предпочли? Что касается меня, то я бы…

Руби выключает радио и выходит из квартиры. Убедившись, что дверь заперта, она бежит вниз по лестнице на улицу, поворачивает к булочной и уже начинает скучать по своим больным, рассматривает цвета, изо всех сил стараясь видеть хорошее в плохом, бороться, как делала это всегда. Мик выходит с ведром воды и смывает почти весь мусор в желобок, поводит бровью и кивает.

– Она почти меня достала, пыталась вчера вечером построить этих… – говорит он. – Пятьдесят пять лет, а она хочет, чтобы я разбирался с парой этих бухих тридцатилетних молодчиков.

Он качает головой и уходит обратно в магазин, набрать еще воды. Руби следует за ним.

– Доброе утро, дорогая, – говорит Дилли, сложив руки на груди. – Ты слышала шум вчера ночью? Мы пытались заснуть, а эти чертовы хулиганы зверствовали, бутылки вокруг разбрасывали. Я встала и дала им такой нагоняй, так что один из них прекратил это безобразие. Они все прекратили, я пригрозила, что спущу собак.

Мик возвращается обратно в булочную, и Руби улыбается.

– Что ты хочешь заказать, дорогая?

– Черный кофе и рулет с сыром, пожалуйста. А еще одну из тех булочек, вот ту, которая впереди, с сахарной глазурью.

Дилли – достаточно приятная женщина, но любопытна не в меру.

– Вчера ходила развлекаться, да?

Руби кивает, глядя, как лицо Дилли трепещет перед ней, края ее глаз подернулись красным, затем пурпурным и, наконец, становятся снова желтыми, и Руби представляет пьяных хулиганов, которые задирают головы вверх и видят эту женщину, высунувшуюся из окна, уставившуюся на них горящими глазами, Дилли хорошо сложена, видимо, следит за собой, – не хотелось бы Руби с ней разругаться, – ее волосы уже седеют, огромные глубокие глаза с интересом внимают всему, что ей говорится, Руби думает о двух мальчишках, которых Дилли поймала за взломом пару месяцев назад: одного она огрела скалкой Мика, а другого ударила кулаком в лицо и сломала ему нос, однако полицию вызывать не стала – Дилли верила в сиюминутную справедливость, она сказала Руби, что она не доносчица, но задала им хороший урок, подождала, пока один, худосочный, который сначала было удрал, не вернется за приятелем, и прочла им целую лекцию о вреде криминала, она видела, в каком замешательстве были парни после того, как с ними легко расправилась женщина средних лет. Руби сохраняет вежливую улыбку.

– Занята на работе? Полагаю, что на самом деле это глупый вопрос, ты всегда занята. По крайней мере, здесь ты можешь передохнуть, здесь начало и конец. Рано встаешь, но и рано заканчиваешь. Это не самый плохой способ заработать на жизнь. Совсем не плохой. Посмотри на тех, кто сюда приходит – они ведь работают целый день с металлом, завязли на своих линиях по производству и прочей хренью, а мы счастливы, потому что работаем с мукой и дрожжами. Джемом и чаем.

Лицо Дилли снова принимает нормальное выражение.

– Это никогда не закончится, – отвечает Руби. – Чем больше люди зарабатывают, тем больше устают, приходят домой и валятся без сил в постель. К этому привыкаешь, но нужно помнить, что каждый случай – это отдельный случай. Я бы свою работу ни на что не променяла.

– Ты хорошая девочка. Доброе сердце.

По BBC играет песня, в припеве слова о бунте в свободном мире, и Руби не может удержаться – отстукивает ногой ритм, в то время как Дилли укладывает ее завтрак в бумажный пакет. Руби свободна и влюблена в жизнь, и, глядя на женщину, стоящую с другой стороны прилавка, она снова думает о том, насколько Дилли крупна для своего роста, – должно быть, соблазнительно находиться в булочной, наверное, целый день хочется есть, но Руби никогда не казалось, что толстые люди безобразны, никогда она так не думала про людей, – Дилли большая, и сильная, и добрая.

– Вот.

Руби протягивает деньги, без сдачи.

– Спасибо.

– Увидимся.

– Пока, солнышко.

Руби выходит из булочной и поворачивает направо, проходя мимо витрин. Трое скинхедов-мусорщиков у противоположной стены, рядом со своими дремлющими грузовиками, попивают горячие напитки и жуют рулеты, самый юный умудряется одновременно насвистывать, и она коротко улыбается ему – просто так, и запах мусора висит в воздухе. Руби еще раз проверяет содержимое пакета – только чай, кофе, сахар, рулет, булочка – ей не хочется несвежей еды и грязных салфеток. Она видит этих троих каждую неделю, ей нравятся ежики на их головах, белая кожа, просвечивающая сквозь индивидуальный подшерсток, черный, коричневый и серый, сбритый напрочь подшерсток. Тот, который свистит, – самый привлекательный из них, красный крест красуется на его предплечье, когда он подносит полистироловую чашку ко рту. Парень будто посылает волны энергии другому, старому мужчине, сидящему рядом, с головой-коробкой, но кажется, что тот больше заинтересован фотографиями моделей в газете, чем проходящей мимо медсестрой.

– Удачи тебе сегодня! – кричит молодой скинхед.

Руби снова улыбается и пересекает пустую дорогу, направляясь к больнице. Мимо проезжает машина, запах выхлопных газов ударяет ей в нос. Мусор увозят, а бензиновое марево остается, оно проникает повсеместно, даже через радиоволны, которые везде вокруг, но которые Руби не слышит – пытается, но ничего не выходит. Она чувствует бетон подошвой правой ноги, мягкое трение о поверхность. В обеденный перерыв она пойдет и купит новую обувь. Из-за нехватки денег Руби все время откладывала покупку, но если бы она не так часто ходила к Дилли, а вместо этого готовила бы завтрак сама, то могла бы чуть-чуть сэкономить, хотя… Сэкономленных денег все равно хронически будет не хватать – приходится признать, что домохозяйка она плохая, не хочет утруждать себя готовкой. Возможно, Руби тратит слишком много денег на развлечения, но это – вопрос приоритетов: она не из тех, кто сидит дома, она любит смеяться, слушать музыку и танцевать, болтать со всякими людьми, чувствовать себя живой и свободной, чувствовать себя частичкой этого мира, она действительно это любит, любит, когда земля горяча и жар просачивается в нее, прямо как сейчас, Руби снова думает о меридианах и обо всех разнообразных медицинских системах, которые были разработаны людьми, она хотела бы посмотреть на вспышки энергии, она оглядывается на магазины, на окна квартир наверху, на свой кирпичный дом, – здесь нет ничего лишнего. Нет ни богатых декораций, ни отделанных штукатуркой стен, ни вьющихся виноградной лозы или окон из цветного стекла, – только кирпич и стекло в металлических рамах, облупившихся, покрытых ржавчиной, и это прекрасно, и здесь живет столько прекрасных людей, судя по тем, с которыми она знакома. Это правильный дом.

Путь до работы не занимает у Руби много времени, она приходит рано, садится на траву справа от главного входа и завтракает, пьет кофе и наслаждается тем, как кофеин вливает в нее силы. Рядом пустует автобусная остановка, маргаритки и муравьи населяют траву, похожую на щетину на голове того мусорщика, и она впивается в рулет, – Дилли всегда кладет в них много начинки, толстенные куски чеддера, и это довольно красноречиво говорит о ее натуре, непомерная широта – из той же самой оперы, почему она отпустила мальчишек. Дилли любопытна, но какая разница, она – крепкая женщина со сложенными на груди руками, гоняет своего Мика, который всегда на подхвате, а изобилие сыра лучше всего демонстрирует великодушие ее сердца. И кофе тоже превосходный, Дилли не нужно было так стараться, могла бы не делать его настолько вкусным, если вспомнить, сколько он стоит. Люди и так берут то, что могут получить. Руби объелась рулетом, а ведь еще булочка, такая большая и так долго жуется, – надо думать, Мик не менее великодушен, чем Дилли. Да, с этими двумя все в порядке. Мир полон славных людей, каждый из них со своей собственной историей, со своими странностями, которые заставляют тебя удивляться или смеяться, – она думает о тяжелом взгляде Дилли и о перекошенном лице Мика, его сухом юморе. Как же она удивилась, когда он попытался построить Дилли, Руби один только раз такое видела! Он был булочником всю свою жизнь после национальной службы, – армия научила его ремеслу. А еще у Мика есть хобби – он собирает подставки под пиво. Забавная вещь для коллекционирования, ведь правда же?

Руби сидит на траве, рассматривая забравшегося в ладонь паука, сидит до тех пор, пока не приходит время приступать к работе. Пора – она вскакивает, вбегает через главный вход, торопится по коридорам своей жизни, проходам, которые спланированы так, чтобы разграничить определенные отделения, – самый быстрый путь из точки А в точку Б, чтобы добраться до экспертного отдела, – это место хорошо пахнет, оно чистое и целесообразное, центр непревзойденного мастерства, без снобизма, коридоры самопожертвования и самоотверженности, работа, которую стоит делать, место, в котором стоит быть.

Она видит впереди Боксера, толкающего кровать, рядом с ним медсестра несет сумку. Руби догоняет их, и Боксер, заметив ее, спотыкается и улыбается. Он вдвое больше нее – огромный, великодушный человек, может, даже наивный, некоторые называют таких людей «медленными». Он плохо читает, и у него проблемы с восприятием времени, но для тебя он сделает все что угодно. Боксера любят и носильщики, и медсестры – люди, с которыми он работает, а доктора… Доктора более отдалены от персонала, живут в своем собственном мире. Боксер сильный, он поднимает кровати и каталки, которые другие носильщики едва способны сдвинуть с места, он носит карточку со своим прозвищем – говорит, что так его называли в школе. Руби хорошо относится к Боксеру, а Доун[10] помогает ему с чтением, учит по детским книжкам. Поначалу книжки казались ему глупыми, пока она его не убедила, что это только начало. Иногда Руби так умиляет его наивность, что ей нестерпимо хочется обнять его, затискать, как ребенка. Она показывала ему, как использовать часы, и он почти понял! Конечно, у Доун больше возни с преподаванием чтения – она ведь не учительница вовсе, просто сердце у нее золотое… Даже если она шлюха. Руби улыбается сама себе: эти двое всегда друг друга поддразнивают.

– Ты выглядишь уставшей, Руби, – замечает Боксер. – Ты ночью не спала?

– Я спала и выспалась, просто пришла поздно, вот и все. Я в порядке.

– Ты пила. Тебе не следует много пить. Тебе это вредно.

Медсестра с другой стороны корчит гримасу и наклоняется, чтобы поймать подушку пациента, – лицо мужчины мокрое и красное, а его дыхание сдавлено в перегруженных легких. Руби сжимает его плечо, зная точно, что он испуган и вопрошает Господа, почему жизнь сдавлена в его груди, он не хочет утонуть в собственной мокроте и сейчас не видит красоты этого мира, но ничего – они приведут его в порядок, ведь он в правильном месте, в хороших руках, рукав пижамы больного отсырел в ее ладонях, пока она пыталась его приободрить.

Когда он пройдет обратно через эти коридоры, освобожденный, здоровый, на своих собственных ногах, взрываясь от радости, от начала новой жизни, он будет смотреть на картинки, по которым скучал: всевозможные карандашные домики и люди-насекомые из детских палат, мамы, и папы, и мальчики, и девочки держатся за руки, красный мальчик играет в синий мяч, церковь с кучей куполов, корабль в море и человек на мотобайке, машина с шеей водителя и голова, высунувшаяся из окна, вдвое больше капота, лес с маленькими людьми, сидящими на трех пнях, паук в паутине, а затем там висят доски объявлений с брошюрами о гигиене, о диетах из свежих фруктов и овощей, плакат с информацией о раке кишечника, превентивных мерах, красными кнопками прикрепленный к пробковой доске, цветные фотографии брокколи и салата, ваза со злаками, куски отрубей.

Они проходят через двери палаты гастроэнтерологии, – там неподвижно стоит мужчина, ожидая, просто ожидая, без тапочек на ногах, лысая голова в кратерах, выжженных метеоритными ливнями, – на секунду уставился на Руби, – из кружки в его руке поднимается пар, длинная колонна пластиковых банок заполнила полочку, это путь в палату, и за спиной мужчины она видит Давинду, промелькнувшую, но ее не заметившую, мужчина кивает Руби, у него босые ноги, но и непередаваемое чувство собственного достоинства, он замер в ожидании, что внутри него что-то произойдет. Руби еще увидится с Давиндой во время перерыва на обед.

Когда Руби добирается до своей палаты – это следующая по коридору – то оставляет Боксера и остальных и входит, заметив, что ее ноги одеревенели. Она танцевала до двух, а потом убегала от вертолета, и ей все еще не верится, что это произошло. Может быть, она параноик и зря сорвалась с места, – но нет, им надо было ее поймать, она все правильно сделала. Ей интересно, будут ли они хранить видеозапись, – Руби уверена, что ее записали, – теперь она фигурант архива самых разыскиваемых преступников по всей Британии. Может быть, они отослали запись на телевидение, превратили это в драму, добавили благочестивый комментарий и создали потрясающий выпуск новостей. Ладно, все это было шуткой, вчерашняя ночь в прошлом, а по утрам много работы, – больница просыпается рано, как армия, как некоторые люди в ее палате, достаточно пожилые, служившие когда-то в национальной службе или воевавшие на войне. Видимо, с ними тоже все в порядке. Боевой дух – немаловажная вещь, нужно поддерживать дисциплину, соблюдать порядок. Сестра находилась в другом конце палаты, и когда Доун, опоздавшая на пять минут, вошла вслед за Руби в палату, она была счастлива снова видеть ее здесь. Эту сестру зовут Маурин. По выходным она развлекается на всю катушку со своим мужем в ирландском клубе, но на работе строга до невозможности – сама молитва и распятие в униформе.

– Я таскаюсь с трудом, – удобно усевшись, Доун выдает Руби первое, что приходит в голову. – Прошлой ночью у меня было свидание с Кингом Донгом.[11]

Руби улыбнулась и углубилась в работу, утонула в рутине, забылась в мелочах, которые она выполняла как заведенная, люди – пациенты и персонал – заставляли ее двигаться, она разбирала влажные постели, – мужчина хочет посидеть в комнате с телевизором и, видимо, сам себя стыдится, – это нормальная реакция, Руби не возражает, она уже столько повидала на этой работе – галлоны мочи, крови, кала, слизи, гноя, – все это часть жизни, ее механика и больше ничего, а люди так этим обеспокоены, суетливые персонажи со своими делами, которые они натворили в прошлом, со своими планами на будущее. Руби не слишком много знала о недавно поступившем пациенте, который страдал ночным недержанием мочи, худом человеке средних лет, она продолжала разбираться с его матрасом, точнее с пятном, которое делает каждый, пока еще маленький, и думала о своей собственной кровати в утреннем свете, с такими же желтыми пятнами, старой кровати, которую мама Деза отдала ей, когда она въехала.

С кроватью, подпорченной мокрыми простынями, было покончено, и Руби взялась за новые дела, полная жизни и свежая, держала запачканную наволочку прямо перед своим носом, представляя, что это следы от пролитой кока-колы, только с более свежим запахом, сначала надо было перевернуть матрас, перетащить, потом легонько взбить, – углы прямые, складки вычищены, – ты можешь делать это снова и снова, чистить и приводить в порядок, заботиться о людях. Это вопрос гигиены и боевого духа.

Тележка с чаем въехала в холл, Руби заглянула в комнату с телевизором, – контуры тел на земле, глупые войны не из-за чего, – у нее не было времени смотреть, и без этих идиотов вокруг достаточно болезней и печали, которые создают еще больше проблем, – она сказала человеку в комнате с телевизором, Колину, что если он хочет, то может отправляться обратно в постель, улыбнулась и быстро переключилась на другие дела, и он почувствовал, что все нормально, – теперь Руби знает, что он в порядке и больше не будет заглядывать ей в лицо, она понимала его чувства, она заходит в первую секцию, туда же привозят тележку, голоса становятся тише.

– Доброе утро, сестра, – говорит Перси.

Рон поворачивается к ней, сидя на постели. Он уже какое-то время находится здесь и скоро отправится домой, – правильный человек, он рассказывает истории из своей жизни и у него огоньки горят в глазах. Руби охотно общается со всеми пациентами, но Рон особенный. Когда есть время, она присаживается рядом с ним в комнате с телевизором и просит рассказать ей про Калькутту, Лиму и другие места, которые он повидал, когда служил в торговом флоте. Ей действительно нравится Рон – он сделан из хорошего теста, много знает, но слишком скромничает по этому поводу. Если бы у Руби был дедушка, она хотела бы, чтобы он был таким.

С Перси тоже порядок, ему нравятся медсестры, но он не настолько порочен, как мистер Робинсон, или Тинки-Винки,[12] – так прозвала его Доун. Остальные двое пациентов в этой секции вполне спокойны: Уоррен здесь первый день, прячется под кислородной маской, а мистер Хей ушел в себя, он больше заинтересован в своих кроссвордах, нежели в том, что происходит вокруг, не грубит, а то, что он слегка высокомерен – ничего страшного, это не проблема.

– Как вы себя чувствуете? – спрашивает она Перси и берет в руки градусник.

– Неплохо. Вы мне приснились прошлой ночью, сестра.

– Надеюсь, этот сон не был пошлым.

– Нет, ничего подобного не было.

Руби знает, что он врет, – он слегка покраснел – но пусть так, это было, вероятно, невинным видением, они держались за руки или что-то типа этого. Они видела за эти годы сотни таких Перси – мужчин, приспосабливающихся к своему пожилому возрасту, обнаруживающих, что их тела становятся медленней, что на них больше не лежит ответственность, что мир продолжает двигаться вперед и им придется найти в нем свое место. Они протестовали, хотели остановить ход вещей, надеялись остаться сильными, в полной боевой готовности, ведь дело мужчин – принять вызов мира и решать проблемы, думать, откуда взять денег для своих растущих семей, но в конце концов возраст заставлял их отступить, если они готовы были с этим смириться. Женщине приходится смотреть далеко вперед, с возрастом становиться сильнее. Руби жалеет мужчин. Кто хочет родиться мужчиной? Говорят, что этот мир – мир мужчин, но она в этом не уверена. Она счастлива, что родилась женщиной.

Руби встряхивает градусник.

– Мы ходили в кино. Моя девочка была здесь – вы видели ее, она приходила в часы посещения. Она принесла вон те цветы. Должно быть, много за них заплатила. Я ей сказал, чтобы она так не беспокоилась. Лучше пусть деньги экономит. Но это красивые цветы. Придают некую свежесть.

Букет нарциссов красуется на тумбочке рядом с его кроватью. Руби помнит его дочь – изнуренную женщину с четырьмя детьми, прыгающими по постели деда. Когда они пришли в первый раз, она сильно переживала из-за его увеличенного сердца, из-за того, что его лицо опухает и он теряет самообладание, теряет сообразительность, как рассказывала его дочь, смеясь и плача одновременно. Довольно распространенное явление, но все же пугает, когда ты не понимаешь, что происходит, – так она говорила. Теперь сердце восстановилось, уже не качает кровь так быстро, и жидкость больше не разливается по всему телу, наполняя легкие, урезая порции кислорода, необходимого мозгу.

Люди порой просто не знают, что происходит в их организме. Большинство болезней для них – загадка. Если же им все объяснить, люди приободряются, – вот и Перси пошел на поправку, стал садиться, принимать пищу, отпускать несмешные шутки. Руби видела облегчение на лицах его внуков, когда они приносили деду свои рисунки, похожие на те, которые висят на стенах детского отделения: люди, дома, радуга…

Иногда Руби хочется побольше узнать о докторах – они загадочны, полны чувства собственной значимости, все время перерабатывают, переживают всякие стрессы. Но их способности к общению оставляют желать лучшего. Например, дочери Перси врачи сказали, что у него непредвиденный случай закупорки сердечных сосудов, – вся семья была насмерть перепугана таким диагнозом, а через пару дней Руби объяснила, что этот термин всего лишь звучит страшно, на самом же деле все не так плохо. Близкие Перси немного успокоились. Большинство докторов не умеет общаться с людьми, с которыми им приходится иметь дело, – врачи считают, что раз их специальные выражения понятны им самим, значит, они должны быть понятны и всем окружающим. Впрочем, Руби не придирается к докторам – у них действительно тяжелая работа. Ей надо продолжать улыбаться, даже когда Перси выходит из себя, переживая из-за своей болезни, и она говорит ему, что один из врачей сегодня выходной. Иногда доктора обижают медсестер, но Руби не обращает на это особого внимания. Может, они поступают так из-за прошлого негативного опыта, может – из-за накопившейся усталости. Ее это не волнует, жизнь и так слишком коротка.

– Какой фильм вы смотрели?

– Мы его и не увидели. Один из этих приключенческих фильмов, даже не знаю названия. Они все теперь друг на друга похожи, там одни только спецэффекты. Мы купили попкорн, но потерялись – в этом месте десять экранов, и мы не знали, на каком экране показывают наше кино. Мы там долго блуждали и закончили тем, что просто прошлись по кругу.

– Наклонитесь ко мне, откройте широко рот.

Руби кладет градусник под язык Перси и направляется к Уоррену. Ему двадцать пять лет и у него проблемы с дыханием. Сегодня утром, когда доктора делали обход, принесли результаты его анализов – они были вполне удовлетворительны, Руби пока что не успела должным образом поговорить с парнем, его адаптация здесь займет еще несколько дней, – одно и то же с ними со всеми, скоро Уоррен снимет свою маску и смешается с остальными. Каждый раз она наблюдает за тем, как люди объединяются. Некоторые из них довольно искренни, смеются и шутят, у других уходит больше времени, чтобы вписаться в коллектив. Нечто формируется из ничего. Они все в одной лодке. Приятно видеть, как это происходит, как постепенно рушатся препятствия возраста и жизненного опыта, а потом, когда наступает время возвращаться домой, тем из них, кто одинок, приходится действительно тяжело. Это печально. Всегда есть несколько человек, которые не смешиваются с остальными, но таких не много. Как только пациент вне опасности и чувствует, что идет на поправку, у него появляется шанс отдохнуть, подзарядить батарейки. Ведь за стенами больницы уже поджидает ответственность, роль, которую надо продолжать играть. Постели перестилаются, люди выписываются и отправляются своей дорогой.

Руби любит наблюдать, как люди снова поправляются, набирают силу, как слабость и зависимость сменяются обычными масками. Она легко с ними управляется, и эти старые игроки снова вступают в игру, как будто поменялся счет. Они совсем как маленькие дети – угроза клизмы или слабительного заставляет их вести себя дисциплинированно. Вчера грязный ублюдок Тинки-Винки сунул руку Доун под платье, почти что в трусы залез. Рассказав об этом, сегодня утром Доун отвела его на клизму.

– Что смешного? – спрашивает Боксер, идущий сзади.

– Ничего, – отвечает Руби, отходя от Уоррена и направляясь к комнате, из которой мистер Уилкинс звал ее на помощь, – ничего смешного.

Мистер Уилкинс весит немного, она устраивает его в инвалидном кресле и везет в туалет. Вкатив его в туалетную комнату, закрывает дверь, снимает с него брюки и усаживает на сиденье. Уилкинс еле дождался, пока его отведут опорожнить кишечник, и теперь совершенно забыл, что Руби рядом. Она отводит взгляд и смотрит на ограду, сосредотачиваясь на сладковатом запахе дезинфекции и мыла. Мистеру Уилкинсу восемьдесят шесть и он практически один в этом мире, дряхлеет, страдая раком легких. Если он не умрет, то скоро снова будет как дитя – завершит полный цикл жизни, станет абсолютно зависимым, его силы увянут, а оболочка расколется. Руби никогда об этом не задумывалась дольше, чем на пару секунд. Наверное, он достаточно сделал в своей жизни, просто она не знает, что именно. В любом случае, восемьдесят шесть – это хороший возраст. Руби представляет его молодым мужчиной, выпивающим, любящим и наслаждающимся девчонками, танцами под джаз и всем таким прочим… Надо спросить Рона, что они в то время слушали, что они пили, – наверное, выпивка была очень горькой, они курили «Жимолость», и наркотики тогда были легальны, кокаин и опиум, вот так.

Рон должен все это знать, ему восемьдесят четыре, – он на два года младше мистера Уилкинса, но в миллион раз здоровей, энергичнее. У мистера Уилкинса есть племянник, который его один раз навестил, но кроме него никого. У Рона большая семья, и все время разные поколения родственников приходят его повидать. Он больше похож на шестидесятипятилетнего, чем на восьмидесятичетырехлетнего. Может, дело в генах, но у Рона есть ради чего жить, несколько хороших лет еще впереди. Первое имя мистера Уилкинса было Джон, и Руби представляет Джонни Уилкинса, очаровывающего девушек, сочиняющего истории, – молодое лицо на старых плечах. Волосы зализаны назад, гребень в кармане, глаза ярко сияют, он любит их и оставляет их, вплоть до того самого вечера, когда он встречает девушку своей мечты, – они вместе ходят есть ириски, и он завоевывает ее сердце до тех пор, пока она не соглашается идти с ним к алтарю.

Мистер Уилкинс закончил с туалетом, Руби вытирает его, спускает воду в унитазе, моет руки, усаживает его обратно в инвалидное кресло, переносит на постель, проверяя, чтобы ему было удобно. Потом она смотрит в его затуманенные глаза и видит, как морфин взаимодействует с Альцгеймером. Морщины покрывают лицо Уилкинса, сосуды просвечивают сквозь желтую кожу. Должно быть, раньше он был гордым мужчиной, – это так же очевидно, как и то, что сам себя он не может видеть, и его способности, которыми он когда-то гордился, истощились. Морфин – хорошее лекарство… Все, что облегчает боль, должно быть хорошим, если налицо рак, о котором пациент даже не подозревает. Может быть, дряхлость на самом деле – благословение для некоторых людей? Говорят, болезнь Альцгеймера – тяжкое испытание не столько для больного, сколько для страдающих родственников… Руби гонит тоскливые мысли прочь – не в ее правилах допускать такие мысли. Это воспоминания о Бене вызывают мрачные ассоциации. Руби снова углубляется в работу, скоро уже сбивается с ног, – под жужжание душевых и перестук стерилизуемых ночных горшков утро проходит быстро. Завтрак накрыт, доктора делают обход, выписывают лекарства. Бесконечная череда дел означает, что все в порядке, добродушное подшучивание персонала немного облегчает работу, но к двенадцати Руби уже устала и собирается пообедать.

Она проходит назад через те же коридоры, заглядывает на ходу в пристроенную часовню и видит спину тинейджера, сидящего в одиночестве, уставившегося на ковер. Звуки детского смеха где-то неподалеку, двое мужчин задевают ее на ходу, – внезапно Руби чувствует себя выжатой как лимон. Ее ногам так тяжело, хотела бы она позволить себе сеанс массажа, а еще попить, а еще утолить голод, ничего нет лучше в такой горячий денек, чем сидеть на солнце с холодной пинтой легкого пива. В столовой она заказала пирог и чипсы, ледяную банку кока-колы и йогурт на десерт. Доун прибежала на пять минут раньше и сидела вместе с Салли, эти двое дружески спорили о субсидировании. Пробравшись через лабиринт столов и стульев, Руби присоединяется к ним. Вслед за ней как раз пришла Давинда, так что вчетвером они занимают целый стол.

– Если бы люди не были такими жадными и не возражали бы против того, чтобы заплатить несколько лишних пенни на налоги, им бы не пришлось переживать по поводу листов ожидания и нехватки кроватей. Большинство людей просто толстокожие и не видят дальше собственного носа.

– Я знаю, но у большинства каждая копейка на счету. Они вынуждены быть жадными. Во всяком случае, я не хочу говорить о работе во время перерыва на обед, хорошо? Все равно никакой погоды это не сделает.

Доун высказалась метко, с озорным смешком, искривившим испачканный рот. Салли же гораздо более серьезна, она активно участвует в профсоюзном движении и всегда искренне высказывает свое мнение, если речь заходит о политике. Давинда – девушка спокойная, прямая. Руби любит их, но Доун для нее ближе всех, они общаются не только на работе.

– Хорошо, но ты первая начала.

– Вы видели этого малого, которого сегодня привезли? – меняет тему Доун. – Господи, когда он хотел пописать, мне пришлось держать его перец, и он был размером с артиллерийскую пушку. Парень был без сознания, он даже не понял, что я ему помогала. Если его штука в спокойном состоянии такая, я хочу оказаться на ее конце, когда она отвердеет.

– Окажешься, – улыбается Салли. – Тебе понравится.

Доун опускает глаза, притворяясь скромницей.

– Не видела такого куска мяса со времен Стедли. Помнишь его?

– Я не скоро забуду Стедли, – вздыхает Салли. – Его надо было запереть. Такой же негодяй, как и мистер Робинсон.

– Я зашла как раз, когда Стедли наспех трахал эту тетку из другой палаты – прямо там, на своей кровати, и только занавеска вокруг них. У нее глаза были стеклянные, и я не удивляюсь. Она, должно быть, была под каким-то тяжелым наркотиком, иначе как можно пойти с ним трахаться? И именно я старалась сохранить на лице невозмутимую гримасу и в то же время надавать им по шеям.

– Он всю неделю следующую болтал, какой он герой-любовник, никому покоя не давал. А разговаривал всегда, глядя на твои сиськи, вместо того чтобы в лицо смотреть. Но я с ним справилась. Слабительное в чай – и все дела.

Руби отключается от разговора и разглядывает работников больницы, рассредоточившихся вокруг столов. Перед тем, как снова вернуться к работе, они наслаждаются минуткой покоя, читают газеты или сидят просто так, уставившись в пространство, может быть, мечтая о каких-то других местах и временах. У каждого из них полноценный аппетит, они выбирают дешевую еду, которая отлично набьет желудок. Хороший обед здесь стоит нескольких фунтов, которых хватило бы на целую неделю, если питаться дома. Руби смотрит в окно, на сквер с зеленой травой между строений, – хорошая дизайнерская идея: маргаритки высажены сплошной линией, цепочкой посередине газона. Окна уже открыты – жара, утром в отделении прохладнее, потому что солнце еще с другой стороны. Руби знает, что последние несколько часов на работе будут изнурительными.

Никакого шанса, что в этом году у нее получится отсюда уйти. Ей хотелось бы отправиться в отпуск, но у нее долги. Это очень печально, когда ты не можешь жить на то, что зарабатываешь. Это неправильно. Улыбаясь, Руби слушает, как Доун проповедует сдачу себя в аренду. В ответ она обзывает Доун шлюхой, и все смеются, прекрасно понимая, что в шутках Доун на самом деле слишком большая доля правды. Остроумная потаскушка самым бесстыдным образом не имеет никаких иллюзий. Твое тело – вещь особенная, неотделимая от твоей личности… Впрочем, Руби далека от морализаторства. Давинда, сидящая напротив, вдруг начинает икать. Руби смотрит на нее и обнаруживает, что та вся в слезах – Давинда смеялась чуть ли не до судорог.

– Нет, я справилась с Тинки-Винки в это утро. Ему поставили клизму, чтобы он промыл свой грязный рот, и больше он не лыбится. Теперь последней мыслью в его голове будет мысль о медсестре. Это сослужило ему хорошую службу. Он у меня золотой станет. Я сказала ему, что если он еще раз к кому-нибудь из нас хоть пальцем прикоснется, я приведу своего бойфренда, и тот ему задаст пороху, вышвырнет прямо домой из больницы. Я показала ему Боксера, и у него рожа стала кирпичом. Даже не кирпичом, это было больше похоже на манную кашу.

Все смеются. Доун хватает кетчуп и выдавливает на свои чипсы, пластиковая бутылка всасывает воздух и пукает. Все смеются еще громче.

– Ему это, вероятно, доставляет удовольствие, – произносит Салли через некоторое время. – Робинсон как раз из тех парней, для которых клизма – одно из острых жизненных наслаждений. Он вернется и еще одну попросит.

– Только не он, – задумчиво отвечает Доун. – Я, черт возьми, надеюсь, что, во всяком случае, не он. Не переживайте, девчонки, он всего лишь сраный телепузик. Хочет еще одну порцию – пусть заказывает приватным образом. Здесь все-таки Служба национального здравоохранения, а не блядский салон массажа.

Джонатан Джеффрис промокнул рот салфеткой, затем аккуратно свернул ее, четко пригладив на сгибах, и положил ровно между основанием пустой десертной вазочки и краем тарелки под ней. Он сделал знак официантке и пристально проследил за тем, как она несла ему коньяк, отметив про себя, что она страдает варикозным расширением вен и низкой активностью щитовидной железы. Его сердце сжалось от сочувствия к несчастной женщине. Мистер Джеффрис подождал, пока официантка уберет со стола, и только после этого поднес бокал к губам. Он и так был в превосходном настроении, а от коньяка его ощущение полной удовлетворенности жизнью выросло еще больше. Он был настолько доволен, что даже загрустил, что надо уезжать. Мистер Джеффрис снова пронаблюдал за официанткой, которая прошла на кухню. Женщина средних лет с толстыми икрами и легкой сутулостью. Без сомнения, ее жизнь тяжела, и он ей сочувствовал. Он продолжал сидеть, внимательно прислушиваясь к звукам пианино, доносящимся из бара за соседней дверью, отделенного от гостиничного ресторана стенкой из разноцветного стекла.

Человек, играющий на инструменте, был одет в белый смокинг, подобранный в тон пианино. Ноты достигали слуха мистера Джеффриса в искаженном виде. Если бы он сидел ближе и слушал внимательней, игнорируя все эти разговоры вокруг, то смог бы разобрать мелодию, расслабляющие звуки первоклассного джаза. Он отщипнул кусочек мяты и изумился, насколько всеобъемлющее наслаждение доставляют такие простые мелочи. Обстановка была превосходной, еда – восхитительной. Французская кухня во всем своем великолепии. Пожилая пара прошла мимо стеклянной стенки – хорошо одетые люди с хорошими манерами. Они скрылись за огромным кактусом, и теперь их фигуры превратились в силуэты, купающиеся в мягком голубом свете. Пианист улыбнулся. Видимо, он получал удовольствие от своей работы. Мистер Джеффрис поддался было соблазну заказать вторую рюмку коньяка, но передумал. Он не хотел, чтобы его мыслительный процесс затуманился.

В связи с полученными недавно инструкциями его сфера деятельности оказалась гораздо шире, чем функции простого доктора, поэтому оставаться с ясной головой было жизненно необходимо. На карту поставлены социальное обеспечение населения и стабильность государства – ни больше, ни меньше. И роль Джонатана Джеффриса в этих вопросах была, откровенно говоря, существенна, хотя сам он никогда бы так не сказал и даже не подумал. Он был скромным человеком. Но, как первоклассный профессионал с обширными познаниями в экономике и в медицине, он рассматривал проблемы здоровья нации в полной их совокупности, в отличие от рядовых медиков. Избавленный от ежедневной рутины, он был способен воспринимать гораздо более широкий спектр необходимой информации. Работа мистера Джеффриса заключалась в контроле над распределением средств – внимательно рассматривая каждый фактор, он помогал направлять финансовые потоки в те места, где в них острее всего нуждались. Заботы о больнице – отдельном микрокосме целой нации – легли на его плечи. Самый профессиональный элемент больницы, доктора и консультанты, относились к нему лояльно, поскольку понимали, что он здесь не для того, чтобы урезать финансирование. Низшие уровни персонала, медсестры и санитары, были настроены более скептически. Такое недоверие с их стороны мистер Джеффрис объяснял недостатком образования. Все-таки специалисты сделаны из лучшего теста и способны контролировать свои эмоции, они понимают логическую аргументацию. А рабочая сила пока что не обладает развитым интеллектом, думает недолго и подвержена переменам настроения. Он решил одержать победу над персоналом, воздействуя на него чистым обаянием своей скромности и хороших манер. И ему это вполне удалось – вскоре люди стали относиться к нему мягче. Это трудная работа, но кому-то нужно ее делать. Он усмехнулся этой шаблонной фразе.

Когда официантка появилась снова, мистер Джеффрис сделал знак, чтобы она принесла счет. Она приблизилась, и он снова сосредоточил внимание на бедной женщине. Лицо ее было изможденным, покрытым сетью печальных морщин. Преждевременно слезящиеся глаза – скорее от усталости, чем от возраста. Он попытался представить себе ее жизнь и увидел только долгие рабочие часы, маленькую зарплату и отсутствие пристойного отпуска. Оптимизм юности, разрушенный усмешкой реальности. Да, мистер Джеффрис действительно жалел ее. Он знал, что ее зовут Сандра, так как со времени переезда в отель посещал этот ресторан достаточно регулярно. Конечно, он никогда не называл ее по имени – такая фамильярность могла быть истолкована превратно. Существуют деловые отношения, которые надо уважать. Он видел бизнесменов и туристов, которые обращались с ней грубо, и считал их поведение отвратительным. Мистер Джеффрис аккуратно положил кредитку на поднос и поставил размашистую подпись на счете. Поблагодарил за ужин, улыбнулся. Официантка улыбнулась в ответ и тоже поблагодарила его.

Мистер Джеффрис понимал все механическое однообразие труда официантки. Она прошла по ковру в туфлях, которые слегка шлепали ее по пяткам. Очевидно, она страдала от горячих приливов во время менопаузы. Без сомнения, ее дети отвернулись от нее, употребляют наркотики, но, несмотря на свою тяжелую жизнь, она все равно всегда улыбалась. Делала усилие, которого требовала ее работа. Он это ценил, ведь он и сам так делал, когда обслуживал больных и умирающих, – хилые тела, сломанные сердечной недостаточностью и бесчисленными формами рака. Официантка всегда была дружелюбна с ним. Однажды он случайно подслушал ее разговор с коллегой – она отзывалась о нем как о джентльмене. Мистер Джеффрис этим гордился. Он знал, что в нем нет той самоуверенности, которой страдают многие люди его поколения.

Времена изменились, и теперь нацию нужно было привести к согласию. Британия становилась более честным, бесклассовым обществом. Что ж, поговорка оправдывается – что посеешь, то и пожнешь. Мистер Джеффрис положил щедрые чаевые на стол и покинул ресторан, снова с улыбкой вспоминая об официантке. Ему хотелось бы хоть что-нибудь сделать, чтобы облегчить боль ее существования, но было ясно, что пока это исключено. Его власть реальна лишь в стенах больницы, и пока женщина там не работает, она находится за пределами его компетенции. Мистер Джеффрис остановился у дверей и снова посмотрел на пианиста. Заметив, что музыкант поймал его взгляд, он кивнул в ответ. Напоследок еще раз оценил легкую, изысканную атмосферу бара и абсолютную любовь к хорошей музыке, которая демонстрировалась клиентам.

Мистер Джеффрис прошел через стойку регистрации, улыбнулся девушке за столом, вышел наружу и направился прямо к стоянке такси. Ему понравилось, что таксист оказался пунктуален с точностью до минуты. Мистер Джеффрис остановился в одном из отелей, принадлежащих аэропорту, на близком расстоянии от городка, в котором он работал. Он любил этот ритм жизни в отеле. Постоянная перемена гостей и пустая тишина коридоров. Дорогие ковры под ногами. Качественные таблички, указывающие путь к его номеру. Его кровать всегда застелена, а комната убрана по ежедневному распорядку. Отапливаемый бассейн и первоклассный тренажерный зал. Обслуживание из ресторана с вызовом в комнату, когда бы он ни был голоден, – без разницы, который сейчас час, день или ночь. Мистер Джеффрис любил абсолютную функциональность этого места, безупречное поведение персонала. Если бы только больница смогла отвечать таким стандартам! Возможно, когда-нибудь сможет… Конечно, он мог бы каждый день ездить на работу из своей лондонской квартиры, но такое путешествие вогнало бы его в стресс и только подчеркнуло бы всю бессмысленность ничтожного существования этих окраин. Нет уж, он с радостью готов был платить за номер в отеле. Его профессия значила для него многое, она была сердцем его существования. Он был уверен в том, что следующие шесть месяцев проработает в этой больнице. А может быть, даже дольше. Мистер Джеффрис работал и в других местах, кроме больницы, и в каждом были свои собственные проблемы. Поэтому он привык жить в отелях, вполне довольствуясь анонимностью такого проживания.

Когда машина двинулась, он заметил, что у водителя были коротко остриженные волосы. Скинхед. Как человек впечатлительный, мистер Джеффрис испытывал натуральное отвращение к этим удушающим элементам, существующим внутри общества, но он желал дать каждому индивидууму шанс. С переднего сиденья доносился запах ментола. Из блока сигарет, без сомнения. Этот запах настолько отличается от запечатанных ментоловых пластинок в отеле! Играла кассета с раздражающим ритмом, звучал голос, говорящий на странном языке, которого он не понимал. Примитивный ритм, – он подумал о Вавилонской башне, сравнивая популярную музыку с технически усовершенствованной ее версией. Хотел бы он, чтобы этот водитель послушал великих европейских композиторов, которых обожал сам мистер Джеффрис. Когда машина остановилась на светофоре, он очень вежливо попросил скинхеда, чтобы тот сделал музыку потише, поскольку у него раскалывается голова. Мистер Джеффрис ожидал в ответ вспышку раздражения, однако водитель молча выключил свою какофонию. Доктор всего лишь хотел, чтобы убавили громкость, и тогда он смог бы сосредоточиться на своих мыслях. Невинная ложь о головной боли была просто вежливым средством достигнуть этой цели и избежать ненужного конфликта. Скинхеду пришлось отреагировать и выключить радио вообще. Мистер Джеффрис раздумывал, следует ли ему объясниться, но потом решил не уделять этому внимания. Не его вина, что такая музыка нервирует. Он клиент, а водитель должен обеспечить пристойное обслуживание.

Такси проехало через перекресток, затем по кругу и, наконец, влилось в поток автострады. Мистер Джеффрис любил эту часть дороги, хотя она была всего лишь расстоянием между двумя пунктами. Дома и фабрики справа и слева были покрыты тьмой, и он отмечал про себя безликие формы движущихся рядом машин, сидел, уставившись вперед, желая поскорей достичь финальной точки. Он думал о движении духа, проникновении интеллекта на высший уровень сознания. По крайней мере, для тех граждан, которые проживают свои жизни, творя добро. Он передернул плечами, представив, какой ужас ждет выбравших сторону зла. Пожалел их, несмотря на их преступления.

Темный промежуток дороги закончился, и скоро они въезжали на подъем. Огни города мигали справа. Они маскировали ужасающую монотонность жизни в этом месте. Бессмысленное насилие и истощающая душу наркотическая зависимость. Люди живут и умирают под этими искусственными звездами. Загнанные в эти улицы на всю жизнь. Не делая ничего. Двигаясь в никуда. Хотел бы он посоветовать скинхеду продолжать работать водителем! Далеко-далеко в глубинке. Мистер Джеффрис представил маленькие деревушки и зеленые поля, старинные деревенские пабы и матчи по крикету. В таком понимании это не земля людей – ни здесь, ни там. Это просто кратковременный приступ отчаяния – вот это что. Ничего, скоро пройдет. Он будет продолжать выполнять свой долг. Разбираться с болезнью и смертью, которые оставляют свои отпечатки на всех людях, вовлеченных в вечную битву Добра против Зла. В этом есть какая-то неотвратимость.

Они съехали с эстакады. Водитель притормозил перед очередным светофором. На другой стороне были дома, террасы выходили прямо к проезжей части. Слева громоздились высотки, под ними – череда магазинов. В этих магазинах продавались газеты и инструменты. За светофорами, рядом с железной дорогой, возвышалась фабрика – тупая кирпичная кладка, облупленные рамы оконных стекол. Мистер Джеффрис вздохнул. Над пабом развевался флаг Союза. С этого момента они будут ехать медленнее. Земной ландшафт… Бедным постройкам и пошлым магазинам явно недостает стиля. Болотистая заурядность. Он всегда знал о лохмотьях, в которые одеваются массы, об этих сгорбленных плечах и искромсанных легких пожилых людей. Агрессивность мужчин и женщин среднего возраста. Лишний вес и недоедание. Отсутствие дисциплины у молодых. Как ему жаль всех этих людей!

Цвет светофора сменился, движение возобновилось, и мистер Джеффрис заглянул в салон соседней машины, битком набитой тинейджерами. Мальчики и девочки тузили друг друга, имитируя драку, одна из девочек поднесла бутылку ко рту. Стекло бутылки было коричневым, а ее губы – ярко-красными в неоновом свете. Ничего, кроме отличного настроения. Мистер Джеффрис улыбнулся. Он и сам любил позабавиться, когда был молодым. Это часть взросления. Он помнил свою молодость, помнил, как, будучи еще ребенком, стремился помогать другим, хотя никогда не мечтал стать хирургом, как его отец. Но смерть всегда приводила его в ужас.

Цвет снова сменился, тинейджеры дали газу и улетели вперед. Запах жженой резины просочился в салон через кондиционер. Мистер Джеффрис посмотрел им вслед, надеясь, что ни одной живой души не оказалось у них на пути во время демонстрации этой бравады. Он понимал, что молодежь нуждается в развлечениях, но как медик четко представлял последствия такого поведения. Еще одна внутренняя проблема общества.

Люди всегда куда-то несутся, теряясь в суматохе. Не думают перед тем, как что-то сделать. Или сказать. Неспособны спокойно размышлять о жизни и ее глубочайшем значении. Молодежь – самые опасные преступники, не ведающие ни о своей собственной смерти, ни о смерти тех, кто вокруг них. Это и есть горькая правда жизни. Мозги людей затуманены, действия бессистемны. Только образование правильно распределяет энергию молодых и помогает создавать убедительные примеры для подражания. В свою очередь, это формирует цивилизацию. Без контроля сверху человеческие существа не лучше, чем приматы. Образование мистера Джеффриса было безупречно, он усердно трудился над уроками, подгонял себя и избегал соблазнов. Слишком много молодых людей выбрасывают на ветер хорошие возможности. Он жил в системе, при которой положение человека определяется его способностями, и достиг того, чего достиг, только благодаря абсолютной преданности своей работе и самопожертвованию. Тинейджеры скрылись за поворотом дороги. Он мысленно пожелал им всего хорошего.

Такси тоже двигалось, но в более спокойном темпе. Они проехали паб-стейкхауз. Однажды он здесь пообедал. Когда собирался переезжать. В подобных местах собираются семьи и отмечают дни рожденья и годовщины. Он вспомнил маленькие тарелки со стейком, жареными чипсами и горохом на гарнир. Все это, конечно, подается после коктейля из размороженных креветок. Соус приготовлен из майонеза и кетчупа, купленных в ближайшем супермаркете. На десерт – кусок яблочного пирога и сладкий крем. Еще люди собираются в таких стейкхаузах на поминки. Они попивают легкое пиво из стаканов и едят сэндвичи, сделанные из бесполезного белого хлеба. Маринованный лук. Корнишоны. Рулеты с колбасками. Булочки с сахарной пудрой. Маленькие кусочки чеддера на деревянных палочках – как раз после ананасов из жестяных банок. Все это представляет разительный контраст с той едой, которой он наслаждался сегодня: аспарагус, телятина, французское печенье, салат, спрыснутый девственно свежим оливковым маслом. Дорогой коньяк.

В который раз за сегодня мистер Джеффрис подумал об официантке, которая его обслуживала. Сандра. Ее семья будет поминать ее именно в таком месте. Плакальщикам придется наблюдать сквозь грязное стекло стакана за проезжающими мимо грузовиками вместо того, чтобы любоваться кактусами и картинами в рамах. Попсовая песня заменит утонченный джаз профессионального пианиста. Дешевая стереосистема вместо рояля. Скажут несколько слов, и на этом все. Промелькнуло очередное окно, он заметил в нем рождественскую мишуру. В середине лета, самое время. Печально… Но опять же, каждый может процветать, если захочет. Для этого требуется только решимость. Решимость – безусловная основа успеха. Основа всего того, чем ты хочешь стать. Есть всего лишь два полюса существования, на которые ориентируется человек. Один из них – фатализм, он предполагает неотвратимость смерти, слабость, апатию. Другой полюс – свободная воля, только она ведет к успеху. Мистер Джеффрис всегда боролся с понятием фатума. В результате он поверил, что даже в смерти можно влиять на будущее.

Спортивный центр впереди был тоже без заметных признаков стиля. Глыба из камня. Асфальт доминирует над городом. Полоски стекла восполняют пробелы. Нет красивой архитектуры, чтобы порадовать глаз. Внутри спортивного центра тренажерный зал набит людьми, которые посвятили свою жизнь насилию. Головорезы и громилы. Бассейн полон до краев. Мистер Джеффрис вспомнил свой последний поход в общественный бассейн, вспомнил, как все это время провел, пытаясь спастись от пацанов, которых называют ныряльщиками-бомбардировщиками. Ужасные маленькие мальчишки с бритыми головами и такой белой кожей, что она напоминает мрамор. Эти прыгуны-снайперы никогда не устают. Они баламутили воду и вывели его из себя до такой степени, что он почти лишился своего привычного самообладания. Сын водителя такси, должно быть, такой же бомбардировщик. Это несомненный факт. Каков папаша, таков и сын. Мистер Джеффрис привык к бассейнам в дорогих спортивных клубах. В отеле было все, что ему нужно. Тренажерный зал использовался редко, а бассейн зачастую был совсем пуст. Он мог заниматься спокойно – вокруг не было головорезов и пострелят, которые доставили бы ему неприятности.

Мистер Джеффрис страстно желал мира и спокойствия всему, что его окружало. Конечно, он вел другой образ жизни, понимал это и не хотел показаться самоуверенным снобом. Естественно, ныряльщики-бомбардировщики были всего лишь милыми проказниками, вполне невинными. Просто они плохо воспитаны. Некоторые люди самовыражаются физически, а у него это происходит на интеллектуальном уровне. Он вообразил головорезов и бомбардировщиков в качестве пациентов своей больницы, увидел этих мужчин и мальчишек под капельницами. Колонны бритых голов и бледные лица. Он представил биение детского сердца, скачущий уровень сахара в крови, нежный укол релаксанта дает больному покой, в котором он так нуждается. Настроение мистера Джеффриса улучшилось. Вот уже выздоровевшие мужчины и мальчишки воссоединяются со своими близкими. Женами и сестрами. Плачущими матерями. В честь их возвращения дома приготовят праздничный обед. Будут есть горох, и чипсы, и гамбургеры. Поливать все это кетчупом и коричневым соусом. Уксус будет впитываться в чипсы… Способность помочь каждому была самой прекрасной вещью в работе доктора. Он посвятил свою жизнь тому, чтобы у этих людей все было хорошо. Звучит как серьезное заявление, но оно от чистого сердца. Спасибо таким, как мистер Джеффрис! Именно благодаря им ныряльщики-бомбардировщики могут прыгать в бассейны бомбочками. А волны, которые они создают, – что ж, это наименьшее зло.

Зеленый свет озарил лобовое стекло, и они проехали еще одну каменную глыбу. Затем – вечно переполненный супермаркет, тележки на асфальте. В месте, где ничего никогда не происходит, супермаркет был центральным пунктом. Мистер Джеффрис увидел детей, которые ждали на одной стороне улицы, пока дорога освободится и можно будет перебежать на другую. Они дышат выхлопными газами. Свинец накапливается в мозгу – надежда на здоровое будущее мизерна… Стоп, это уже недостаток веры в себя. Доктор опустил голову и закрыл глаза.

Мистер Джеффрис представил, что он в отпуске. Как он сидит на берегу моря на Мальдивах. Он ходил рыбачить и возвращался домой вместе с обедом, а затем расслаблялся в джакузи с освежающим коктейлем в руке. Бродил бы по тропинкам, чувствуя, как солнце греет спину. Ночью наслаждался глубочайшим сном, а его комната была бы прохладной и удобной. В течение дня читал классическую литературу и болтал с каким-нибудь новым приятелем из числа гостей. Забыв о боли за человечество хотя бы на короткий отрезок времени, занимался любовью с красивой женщиной, попивал шампанское. В общем, подзарядил батарейки. Сбежав ненадолго от своей ответственности, он нашел бы удовольствие даже в обычной тишине.

Голос скинхеда прорезался через его идиллические видения. Они прибыли в больницу. Мистер Джеффрис дал щедрые чаевые, и это вызвало смущенную улыбку на лице водителя. Хорошие отношения восстановлены. Не нужно позволять негативным эмоциям гноить тебя изнутри. Непонимание существует только для того, чтобы его устранять, – это было одним из основных правил доктора.

Мистер Джеффрис прошел через первые стеклянные двери больницы и был внезапно поражен ужасным, невозможно сильным запахом старых книг. Справа находилось два книжных магазина. В первом продавались газеты, блокноты, конверты, газированная вода и не в меру засахаренные леденцы. Он был закрыт. Во втором стоял пустой прилавок и два ряда складных столиков. На них грудами лежали подержанные диски, видеокассеты и книги. Этот магазин был открыт, а распродажа предназначалась для того, чтобы собрать средства в пользу больницы. Поддавшись соблазну, доктор зашел внутрь. Легкая музыка, в основном кантри и вестерн, ирландские баллады и саунд-треки к фильмам плюс небольшое количество поп-исполнителей, чьих имен он не знал. Книги выглядели месивом из разваливающихся рассказов о войне и дешевых любовных романов. Он осмотрел кучку видеокассет. Загорелый качок стреляет из автомата прямо в него. Мистер Джеффрис был удивлен количеством выложенных на продажу товаров, но отнюдь не их качеством. Он улыбнулся волонтеру, который собирался закрывать на ночь магазин.

Из магазина доктор проследовал в главный зал регистратуры сквозь вторые стеклянные двери. Он сказал «Привет!» женщине, сидящей за столом, и слился с толпой последних посетителей этого дня, заметив худую девочку, сидящую на одной из лавок. Она спорила с пожилым мужчиной, который мог быть ей отцом. Выглядела она как зависимая от наркотиков. Естественно, доктор подумал не о моральном аспекте. Героиновая зависимость – это болезнь, и страдающие ей люди заслуживают сочувствия, а не порицания. Тем не менее, это заболевание является ярким примером личностной слабости, которая поражает определенную группу граждан, большинство из которых вынуждены выполнять тяжелую работу. Проходя мимо, он улыбнулся девочке, и она улыбнулась в ответ.

Кафетерий был закрыт. Здесь он часто сидел, наблюдая за людьми, которые пришли повидать родственников и друзей. Это было важной составляющей его работы – знать ритм повседневной жизни. Больные значили для мистера Джеффриса гораздо больше, чем обслуживающий персонал. Здесь он видел своих пациентов в их наилучшей форме. В их славе. Кстати, в кафетерии превосходно обнажалось и поперечное сечение работников больницы.

Разные больницы – разные потребности. До своего сегодняшнего назначения он работал на южном берегу, больница обслуживала самую разную клиентуру. Местное население в основном составляли пожилые, и это отражало природу заболеваний, с которыми имели дело. В свою первую зиму на этой работе доктор Джеффрис был свидетелем эпидемии гриппа, прокатившейся по стране, – больше всего от нее пострадали старики. Величайшая растрата ресурсов и неотвратимый результат. Персонал находился под невыносимым давлением. В самые короткие сроки необходимо было наилучшим образом разобраться с ситуацией. Просчитать любые непредвиденные обстоятельства. Случались и вспышки других заболеваний, которыми страдают люди в пожилом возрасте. Он изучал их природу и результаты, его экспертиза была неоценимой. Средства были вовремя мобилизованы, деньги сэкономлены и разумно распределены.

По дороге в офис мистер Джеффрис почувствовал прилив гордости. Коридоры вокруг него скучны, лишены жизни, но в офисе он сделал все по-своему. Его кабинет выглядел настоящим прибежищем, тем местом, где он мог работать, зная, что его не побеспокоят. Интеллектуальный рай в материальном мире. Он отпер дверь и вошел внутрь. Маленькая, но удобная комната. Просители много чего могли сказать в адрес Министерства здравоохранения, но оно тем не менее работало. Против недовольных, конечно, это акт примирения, и пересматривать ситуацию уже поздно. Особенно после того, как государство справилось с проблемой.

Мистер Джеффрис включил лампу и на мгновение замер, чтобы полюбоваться видом Акрополя на своем календаре, он обожал этот вид. Затем он дотронулся руками до колонн на изображении. Представил ауру Афин и подумал о клятве Гиппократа. Вспомнил кондиционированную прохладу «Хилтона». Включил компьютер и уселся за работу.

Это был тяжелый день, и Руби выбилась из сил, когда добралась до дома. Прошлой ночью она спала всего несколько часов, и сегодня ей следовало бы оставаться дома с пультом в одной руке и кружкой с какао в другой, вместе с командой телеведущих патрулировать самые известные улицы Британии, следить за самой собой из прицельного окна вертолета, стрелять в паб в шоппинг-центре, выгонять криминальные элементы, но ее не волновали эти войны рейтингов, завтра у нее выходной, и теперь она пойдет развлекаться. Она приняла душ и вымыла голову, накрасила ногти на руках и на ногах, нарядилась перед зеркалом. Вне работы ее жизнь била ключом, она жила полной жизнью, усталость уходила прочь, сладкий мандраж приходит ровно в тот момент, когда она запрыгивает на заднее сиденье, усаживается рядом с Полой.

Машину вел Дез, его брат-близнец Дон сидел на пассажирском сиденье, и когда они сорвались с места, радио орало на полную громкость. Дон был наглым мальчишкой, всегда строил какие-то планы, мошенничал с картами, путал королей и королев, черви и бубны, готовился к новой жизни и карьере международного карточного шулера. Скоро он отправится в Монте-Карло, чтобы помочь этим денежным мешкам без подбородков избавиться от излишков своих миллионов, и пока что он еще не ошибался в своем шулерстве. На той неделе ни гроша, а завтра золотой алтын. У него всегда были мечты, он все время ждал каких-то приключений. А поскольку Дон всегда был наглым Перки, то Дез был умеренно-либеральным Пинки.[13]

Для Руби и Полы близнецы были просто парочкой отличных ребят, любителей повеселиться.

Руби не слышала слов Полы, потому что музыка была оглушительной, но они все же кивали друг другу и вертели головами, заранее точно зная, что подразумевалось в разговоре. Так оно и происходило, в пабе или клубе, они говорили часами, не слыша ни слова, вместо этого просто читали мысли друг друга. Пинки и Перки ничего не понимали в этих экстрасенсорных штуках, они просто были сделаны из другого теста, и даже если они выглядели одинаково, их невозможно было спутать. Нельзя отправиться куда-то погулять с Дезом, а под конец по ошибке оказаться с Доном. Не то чтобы Руби представляла кого-то из них в своих женихах, они были просто ее друзьями, но она знала, что так тоже иногда происходит, тогда, когда она еще училась в школе, и ее лучшая на тот момент подруга, Вив, встречалась три месяца с парнем, а потом узнала, что тот делил ее со своим братом-близнецом. Это было отвратительно, это было почти что изнасилованием, но Вив над ними сама потом зло подшутила, просто растоптала их, это выглядело как злая шутка над ними обоими, она рассмеялась в лицо своему бойфренду после того, как занималась сексом с его братом, и притворилась, что она все это знала с самого начала и предпочитала секс с его братом, а самое смешное было, что он начал ревновать и оскорблять ее, не смог перенести того, что дичь поменялась ролями с охотником, а потом она рассказала своему собственному брату о том, что случилось, добавила несколько лишних подробностей – что они оскорбляли ее и разболтали про это всем на свете.

Брат Вив, Бобби, был из того сорта психов, у которых много таких же знакомых-психов, так что она заранее имела некое представление о том, что последует за этим. Бобби разыскал близнецов и изрезал ножом от Стенли. Руби не видела, как это произошло, но она очень хорошо знала, что такое порезанное лицо, знала, какие ужасные вещи может сделать одно человеческое существо другому, не говоря уж о шоке, которым сопровождается такая травма. Она ненавидела насилие. Это было неправильно – то, что близнецы сделали с Вив, но нет никакого оправдания резать кого-то и калечить на всю жизнь.

Бобби был симпатичным парнем, она даже когда-то была в него влюблена, по крайней мере, до тех пор, пока он не покалечил близнецов. Она встретила одного из них на улице месяцем позже, и шрамы на его лице привели ее в ужас. Теперь она уже не думала, что это выглядело безобразным, но в пятнадцать лет у нее были совсем другие представления. Когда работаешь медсестрой, на многие вещи начинаешь смотреть по-другому. Теперь шрам для нее значил только след от процесса заживления раны, нечто магическое, почти волшебство. Дело в том, что Вив не переживала о том, что с ней случилось. Она представляла себе близнецов фактически одним человеком. Она этим даже гордилась. Но вся эта жестокость, ножи и стекла, это все-таки редкие случаи, если сравнивать с тем добром, которое продолжает твориться, с тем, как люди помогают друг другу и общаются друг с другом.

Насилие не было только физическим проявлением, это было еще и ментальным процессом, да, и ей нужно верить в мир и любовь, и это совсем не значит, что она тупица. Ты легко можешь понять, что палки и камни могут сломать тебе кости, но их можно срастить, а слова – они действительно ранят твою душу. Слова разрастаются у тебя в памяти как раковые клетки, глыбы протухших мыслей, которые просачиваются в твою кровь и разносятся по телу, разрушая все на своем пути. Насмешка от кого-то из знакомых, горькие и хлесткие до боли слова, но каким-то образом преподнесенные якобы с любовью, и когда ее мама заболела, у нее начались неожиданные и яростные приступы гнева. А есть еще просчитанная злоба, яд незнакомцев, снобы, которые смотрят на тебя с высоты своего носа. Те, облеченные властью. Некоторые люди используют кулаки, другие – язык. Она хотела бы знать, что сейчас с близнецами и что думают люди, глядя на их шрамы. По меньшей мере, ты можешь поработать над своими манерами, сделать себя лучше. Вот это она и пыталась сделать, старалась изо всех сил, чтобы никого не разлюбить, видеть во всех только хорошее и понимать причины человеческих поступков.

Дез и Дон совсем не были похожи на тех близнецов, теперь она даже не помнила их имен и считала, что хорошо разбирается в людях. По крайней мере, в большинстве случаев. Дезмонд и Дональд – это старомодные имена, может быть, так в их семье называли много поколений мальчиков, и она представляла, как она назовет своих детей, если, конечно, они когда-либо у нее будут, если она встретит любовь своей жизни, и Пола наклонилась и спросила, права ли она, Руби кивнула, она чувствовала себя превосходно, прекрасно, искренне, и они широко улыбнулись друг другу, ей так стыдно, что она не принесла с собой диск, ей не нравилась вся эта чушь, которую крутят по радио, это более тяжелая музыка, чем та, которую она обычно слушает, но она не ныла, вовсе нет, она была из тех женщин, которые легки и обходительны, ей казалось, что она ставит мальчишек в затруднительное положение, когда просит подбросить ее до дома. Она верила в равные возможности, свет вокруг глаз Полы дрожал, как мыльный пузырь, который ты, взболтав жидкость в чудесной бутылочке, надуваешь сквозь соломинку, кружки света выходили из ее глаз и наполняли атмосферу, выпадали из окна, и сама Пола была солью земли, для нее было пыткой бороться за себя в этой жизни, но она никогда не жаловалась, она старалась, старалась.

Дез кивал в такт музыке, с наглой, как никогда, миной, и Руби догадалась, что это он просто пытается скрыть застенчивость перед Полой. В машине стоял запах вишневого освежителя воздуха, и она знала, что Дез специально купил его сегодня, для этого вечера, для Полы.

Для начала они поехали выпить в паб на часок, а потом в «Детройт». Она не была там уже несколько месяцев и очень скучала по этому месту.

– Ебаный свет, – сказал Дон, когда Дез затормозил перед образовавшейся впереди пробкой. – Вы посмотрите на это.

На другой стороне центральной резервации был королевский «Теско», а на парковке машин что-то горело, большие хлопья дыма улетали в небо, запах пепла и бензина висели в воздухе, звуки мотора… Дез припарковался на автобусной остановке, и они вышли наружу, полиция перекрыла дорогу на круговом перекрестке. Пламя разгоралось, дым уходил все выше в небо, огонь выбрал правильное направление, взорвался бак с топливом, раздался громкий хлопок.

Руби видела, что это была машина, и понимала, что ей надо выйти и посмотреть, нет ли там раненых. Скорая еще не приехала, и она не стала терять времени, снова превратилась в медсестру и побежала, срезая путь через кустарник, к сервисному центру, переживая, с волнением и страхом представляя, что она может там увидеть. Огонь горел недалеко от бензиновых насосов. Она надеялась, что никто не сгорел, эти ужасные раны, которые так трудно лечить, и рядом стояла еще одна машина, рядом с той, которая горела, и она тоже начинала дымиться в тех местах, где огонь успел лизнуть ее и прососаться в обивку. Руби подбежала к одному из полицейских, но тот был занят, он говорил в свою рацию об угоне машины и о поджоге, так что она стала действовать по своему усмотрению, но никого из пострадавших не обнаружила, машина была пуста, и она пошла к выходу из супермаркета посмотреть, может, кто-то дополз туда, но пострадавших там тоже не было, и она не чувствовала своего веса, она просто летела.

Еще она чувствовала тепло от огня, чувствовала всем телом, и дым бил в ноздри, и она была так рада, что никто не кричит и не зовет на помощь своих мам, огонь был прекрасен, но глупо выбирать это место, чтобы поджигать машину, люди приходят сюда за покупками, а рядом насосы с бензином, и она не могла удержаться – посмотрела на ярко освещенную обочину, огонь не причинял реального вреда, огонь уходил в никуда, просто в небо, и запах был фантастическим, а цвета нереальными, как будто на шабаше костры разожгли, Гай Фокс[14] веселится, грузит награбленный черный порох, украденный у «B&Q»,[15] показывая свое шоу, празднуя жизнь, прямо перед ней длинные языки оранжевого, не хватает только фейерверков и фургона с хот-догами.

Толпа быстро сгущалась, люди выходили из паба с другой стороны дороги и подходили посмотреть, работники почтового отделения, из отдела сортировки, покупатели с сумками и тележками, прохожие, толпы детишек, катающихся на велосипедах вокруг парковки, и все это превращалось в спектакль, Руби чувствовала такой же восторг, как и в детстве, на пятое ноября, только не хватает холодного воздуха, изморози и влажности темной ночи, она завернута в пальто и обмотана шарфом, держится за мамину руку, ноги замерзли, в руке бенгальский огонь, шипение белых искр, как будто прямо сейчас она смотрела на кончик бенгальского огня, в машине что-то несколько секунд прошипело белым, падающие звезды и блистательные мечты, и она была такой счастливой, ей почти что захотелось плакать, и после этого все эти годы она была спокойна, а небо не становилось снова черным, смоляным, приехала еще одна пожарная машина, а из первой достали шланг и стали лить в огонь воду, в тот же момент дымящаяся машина взорвалась огнем, полиция скомандовала всем отодвинуться назад на случай, если произойдет еще один такой же взрыв, и все просто смотрели на огонь, действительно получали удовольствие от этого зрелища, и она могла поспорить, что они думали о том же, о чем и она, Гай Фокс со своим соломенным сердцем внутри булочного тела, накрепко связанный доктором Франкенштейном, улыбающееся лицо, старомодная шляпа, счастливый дурак рад, что его сожгут, люди будут этому радоваться, она слышала, как кто-то прокричал – ДАЙТЕ ПАРНЮ ПЕННИ! – и все засмеялись, она была права, они все думали то же самое, у них одинаковые воспоминания, Руби почти что была уверена, что кто-то сейчас выйдет из супермаркета с тележкой, полной картошки, завернет картофелины в фольгу и начнет их жарить на огне, но напор воды из шлангов сильный, и она снова, увы, разочарована, потому что первый язык огня погас, она стояла рядом с тремя ребятами, и в момент, когда все отвлеклись, они стащили пиво из магазина, успели подсуетиться, вспенивали его и поливали друг друга пеной, и когда взорвалась вторая машина и все, охая и ахая, отодвинулись назад, они чокнулись, но потом пришел полицейский и ударил своей дубинкой одного из этих ребят, так что Руби расценила это как знак и отошла, приехал фургон с еще одной командой полицейских, те присоединилась к коллегам, которые уже находились там, первая машина вымокла так скоро, от нее остался только каркас, груда костей, от черной рамы шел пар, вторую машину быстро потушили, и теперь все наблюдали не за пожаром, а за полицией и ребятами, толпа, которая собралась из ничего, все больше молодежи и мужчин из соседнего паба подтягивается к этому месту, в этом нет необходимости, она надеялась, что ничего плохого не произойдет, все всегда идет своим чередом, и как только огонь погас, люди стали расходиться, а полиция, казалось, тоже потеряла интерес к происходящему, вторую машину потушили, и восторг от этого зрелища прошел.

Руби подождала еще пять минут, наблюдала за тем, как полицейские и пожарные продолжают наводить порядок, вот и скорая, приезда скорой она даже не заметила, некоторые задержались, стояли по двое, по трое. Внезапно она почувствовала приступ тоски, направилась обратно к машине, пробка рассосалась, можно было ехать дальше.

– А ты задержалась, – сказал Дон. – Для чего ты туда побежала?

– Я думала, что там есть пострадавшие. Я не могла стоять здесь и смотреть.

Он кивнул.

– Где Пола? – спросила она.

– Она пошла искать тебя. Ты ее видела?

– Нет.

– Может, мне стоит пойти ее поискать, – сказал Дез.

– Она вернется через минуту. Давай лучше здесь подождем. А потом поедем.

Дез уселся на капот, а Дон играл со своей карточной колодой. Руби посмотрела на него, пришлось признать, что он совсем неплох. Прошло десять минут, а затем появилась Пола, она тащила пластиковую сумку, наполненную банками со спагетти.

– У них специальное предложение. Дети это любят. Одна из девчонок-кассирш пошла посмотреть на пожар, так что я задержалась дольше, чем думала. Извините.

Им больше не хотелось в паб, они поехали сразу в «Детройт». Дез припарковался, и они вышли из машины пройтись, Руби подбежала к одному из вышибал и устроила перекличку, и это произвело на близнецов впечатление, люди, стоящие в длинной очереди, смотрели на них, оставались спокойными. У двери стояло четыре человека, и вышибале было около сорока, парень с золотым кольцом из монетки на среднем пальце и волосами до плеч, высокий воротник и крестик в левом ухе, выражение лица человека, который испробовал в этой жизни все, трудные времена, старая школа для настоящих мужчин, которые ни от кого не потерпят дерзостей, но когда он увидел, что Руби идет к нему, то растаял, Руби работала в его палате, когда-то доктора положили его на пару дней в больницу, привезли однажды утром, и она ухаживала за ним, когда он лежал в больнице, в этом замкнутом пространстве, и она наблюдала за ним, какой он на самом деле, вне работы, кусок стекла прошел рядом с глазным яблоком, к счастью, ничего не задел, его вытащили.

Руби провела пальцем по всей длине его шрама, очень медленно, и он смутился, и покрылся румянцем, и отвернулся от своих напарников, которые привстали на пятках, того же возраста, но другие, бритые головы и «Стоун Айленд»,[16] руки сцеплены на груди, когда он лежал в больнице, он рассказывал о них Руби, пили вместе, и тренировались вместе, и работали вместе, отличная команда, сколоченная на долгие годы, в состоянии зарабатывать хорошие деньги. Она попыталась вспомнить их имена, но помнила только Терри. Он говорил ей, что собирается сделать с тем человеком, который ранил его стеклом, хороший враг – мертвый враг, и она изо всех сил старалась его успокоить, какой смысл калечить людей вот так, она была тем человеком, который может исправить, и он согласился, но она все равно знала, что он сделает, как и задумал, понимала, что это вопрос его самоуважения – месть, а потом убедила себя, что все-таки он прислушался к ее словам.

Ты видишь кого-то на больничной кровати, мучительно раздумывающего, что с ним будет дальше, будет ли он калекой или умрет, и этот человек снова начинает вести себя как ребенок. Самый мужественный из них повергнут, если ты вытаскиваешь из-под него утку. Они полагаются на тебя так же, как когда-то полагались на своих мам, и с этого момента вас связывают особые узы. В детстве мамы подтирали им задницы, они уже не удивятся их капризам. Вот так это было с Терри. У нее был его телефон, ей нравилась его цепь и волосы, крашенные в желтый цвет, лицо семидесятых, рок, громкие звуки Mad и Hot Chocolate.[17]

– Она с тобой? – спросил он, глядя на Полу, которая стояла позади, остальные же вышибалы, облизывая губы, уставились на ее задницу.

– И эти двое тоже. Мы все вместе.

На мальчишек он посмотрел совсем другим взглядом:

– Проходите.

– А как же мы? – не удержался кто-то из передних, стоящих в очереди.

– Отъебись, не пори чушь, – наклонившись, сказал он.

Руби видела, что Терри поражен, его сердце разбито и истекает кровью, но после Бобби с близнецами было покончено, она надеялась, что с Пинки и Перки никогда ничего подобного не произойдет, улыбалась их кличкам, но она никогда не называла их так среди незнакомых людей. Они впрыснули Терри инъекцию и причинили ему боль, а тогда он был почти без сознания, не мог встать с постели и не понимал, где находится, все рассказывал, как работал машинистом, когда вырос, как Кейси Джонс,[18] и она знала о его пристрастии к бутылке, но пыталась открыть для него другой мир. Она теперь улыбалась, заглядывая в его глаза, и он как будто понимал ее мысли и снова краснел, взрослый мужчина, но такой же как Боксер, за исключением того, что у Боксера не было подобной напряженной жизни и он не мог жить по-другому. Ей было жалко их всех, каждого в этом мире, она не обвиняла никого и ни в чем, она всегда знала, что жизнь прекрасна, но в то же время помнила, что на свете есть и сума и тюрьма, все они просто делали этот мир лучше, добавили вкуса к этой жизни, делали так, чтобы все хорошее было выдающимся.

Она не могла остановиться, подтягивалась на цыпочках и целовала его лицо в знак благодарности, как раз в то место, где был шрам, пахнущий лосьоном после бритья, она хотела провести языком по всей коже и все залечить, всем людям со шрамами на лицах и в душах, но не сделала этого, прошла за всеми, заплатила деньги и попала внутрь.

Она стояла вместе с Полой, а Пинки и Перки отправились к бару, они ощущали пульсацию музыки и слушали, как шипит дым, теплый воздух пенился у нее в ушах, и когда она выбиралась с друзьями развлечься, она была так счастлива, никаких забот о мире, как будто бы она зарабатывала только затем, чтобы веселиться, делать, что хочется, она что-то уже вложила в этот мир, все эти часы нежности-любви-заботы, она убеждала людей, что им необходимо выздоравливать, дарила им радость и вела за собой, подставляла плечо, на которое можно опереться в трудный момент, а теперь все это возвращается, если кто-то заслуживает веселья, так это она, и Доун, и Салли, и Давинда, и Боксер, и Маурин, и все остальные, и она смеялась, вспоминая об их совместной рождественской вечеринке, тогда как раз Боксер напился, а Доун этим воспользовалась, она жить не могла без секса, а Боксер не привык выпивать, выдул пару банок, и Доун утащила его в женский туалет, и там они занимались любовью в одной из кабинок, Руби об этом не знала, пока Доун не рассказала ей все на следующий день, и Доун, возможно, даже было немного стыдно за это, но все равно приняла это, сказала, что ни с кем ей не было так хорошо, только с этим дурачком, не самая веселая тема для разговора, но когда ты имеешь дело с ампутациями, или раком толстой кишки, или опухолями мозга, или сердечными заболеваниями, способ укрыться от этого – только создать настроение, и все становится веселым, как будто в мире не осталось больше ничего святого, так это понимала Доун, пьяная, как и Боксер, она любила его так же, как и все медсестры, и Доун звала его дурачком из-за одного идиота, который у них как-то раз был, стонал и жаловался: ему не нравилась еда, не нравились ирландцы и не нравились пакистанцы, не нравились пидоры, которые о нем заботятся, – никто и ничего ему не нравилось, и Руби так старалась ему угодить, а потом все-таки поняла, что ему просто-напросто не нравилось жить, она всегда очень по-доброму с ним говорила, но когда он назвал Боксера дурачком, было обидно, потому что Маурин, и Давинда, и Клайв не могли с этим ничего сделать, но – только не Боксер, и однажды, когда Боксер ушел, она пошла и дала изо всех сил пациенту пощечину и сказала ему все, что о нем думает, прямо перед всеми.

Он настучал на нее. Это грозило неприятностями, но белая ложь Маурин спасла ее от увольнения, она сказала, что тот первый начал приставать, а Доун закатила ему такую клизму со слабительным, что он неделю не вылезал из туалета. Хотела бы она, чтобы Доун сейчас была с ними, они могли бы сейчас быть все вместе, а самое смешное, что Боксер очень волновался, не задел ли он чувств Доун после вечеринки, сказав, что он предпочитает, чтобы она учила его читать и писать, а не спать с ним.

– Поберегитесь! – сказал Дон, соскальзывая на пол, почти что падая.

Руби смотрела на людей вокруг, подтянутых и здоровых, не понимающих, как сильно им повезло, мандраж перетекает из одного зала в другой.

– Я умру, пока дождусь, чтоб меня обслужили, – сказал Дез, протягивая ей бутылку.

Мужчина, одетый от «Бена Шермана»,[19] забрался на стол и начал танцевать стриптиз, расстегивал пуговицу за пуговицей и делал при этом характерные движения, похлопывая запястьями по ляжкам, соблазняя дам, а его спутники скандировали – КТО СЪЕЛ ВСЕ ПИРОГИ?! – он вытянул руки вверх и сорвал с себя майку, стал обольстительнейше размахивать ей вокруг себя, а потом швырнул ее в толпу, кому-то из своих друзей, они хором кричали – ТЫ ЖИРНЫЙ УБЛЮДОК, ТЫ ЖИРНЫЙ УБЛЮДОК! – это было адресовано его мерцающему животику, жирок светился голубым, и он был счастлив этому расколбасу, он говорил: «Смотрите, девочки и мальчики, я большой жирный пузырь, мне нужно избавиться от шести камней, иначе в один прекрасный день мое сердце лопнет, и я курю очень много сигарет и выпиваю в день столько, сколько не должен пить в неделю, каждое утро своей жизни я ем свой жирный завтрак, и ем чипсы с маслом на ночь, и мое лицо в масле, и лоснится, и помятое, и я никогда-никогда не пойду по подиуму, никогда не буду страдать анорексией, но дело в том, что меня, черт побери, это не волнует, меня ничего не волнует, я слишком занят тем, что трачу время на переживания и ожидания чудесной таблетки, которая сможет сделать так, чтобы я протянул до ста, зачем выбрасывать лучшие годы и планировать жизнь вперед?» – и Руби видела, что двое вышибал уже направлялись туда, пузатый танцор сбивает столик, на котором наставлены стаканы, и расстегивает пуговицы, приспускает джинсы на дюйм вниз – и вверх, на два дюйма вниз – и вверх, на три дюйма вниз, в конце концов джинсы повисают вокруг лодыжек, и он показывает шортики «Юнион Джек»,[20] он еще не закончил, хочет довести шоу до конца, не разочаровывать девчонок, но у него проблема с тем, чтобы стянуть джинсы через ботинки, он подпрыгивает на носке одной ноги и секунду покачивается, стол наклоняется, и он падает вперед, а его спутники не дают ему упасть, и он заканчивает шоу уже на полу, забирается на другой стол, и тут подходят вышибалы, Терри первым, на сцену, где ему и следует быть, это просто его работа, нет нужды паниковать, они просто веселятся, и вышибалы перемолвились словечком и пожали друг другу руки, все здесь друг друга знают, и все спокойно, и прекрасно, и чудесно, и она смотрит на этого парня, который двигается так легко, вы никогда не подумаете, что он носит в себе все эти кости, а еще тысячи миль нервных клеток, соединяющихся через галлоны воды, тебе нужно продолжать выпивать, ты же не хочешь обезвоживания, и она смотрит на бурлящую лаву в кружке Перки, подходят люди и говорят: «Привет», некоторых она знает, некоторых нет, их губы движутся беззвучно, и она танцует так, как она всегда танцует, чувствует себя такой счастливой, какой она всегда себя чувствует, прекрасная и мягкая музыка, без сюрпризов, ей просто нравится танцевать, не хочется думать, реальность ли то, что она видит, и чувствует, и слышит, ей нравилось это место, потому что здесь под музыку показывали картинки, кто-то через видеомагнитофон подключил канал с мультфильмами, поэтому она может танцевать вместе с Микки-Маусом[21] и Дональдом Даком, аплодировать, когда главный Кот увертывается от Офицера Кола, с Папаем на двери, который растягивает мышцы, а самое прекрасное, что она может обнять Пинки и Перки и радоваться, что они в другой команде и не были пойманы большим страшным волком, который пыхтит, и кряхтит, и сдувает их домик, и огни прыгают, придавая повседневным вещам необычный вид, когда ты работаешь с телами, есть два выхода, она видела, как некоторые из медсестер-студенток не могли этого вынести и бросали учебу, но она пошла дальше, для нее было самым большим чудом – прийти и смотреть, как работает тело, какое оно сложное, от мозга и сердца до ногтя на пальце, который, если его состричь, отрастает заново, и кровь течет и качается тем самым мускулом, который общепринято называть символом души, она любила это все, циники скажут, что это просто орган, часть механизма, который отработает свое и сломается, но для нее это было магией, частью которой являешься ты, твои чувства выражаются в том, как ты выглядишь и движешься, и она делала свою работу и шла домой, пила свой чай и снова выходила, может, она была эгоисткой, что так хорошо о себе думала, думала, что она изменяет мир к лучшему, но она действительно в это верила, не в том смысле, что она являлась важной особой, она ей не была, она была одним из этих маленьких людей, но это же хорошо – быть обычной, она не хотела быть знаменитой, это совсем другой мир, а она имела дело с тем, что было прямо под рукой, прямо сейчас и здесь, вот такой она была, частью своего генетического вида, смеха, отпечатков пальцев, Фреда Флинстоуна и Барни Раббла, усмехающихся, рука того человека, который ставил пластинки, поднялась, и клюв доисторической птицы лег на синюю кассету, Фред и Барни веселятся так же, как Пинки и Перки и Скуби Ду, она любила Флинстоунов, хотела бы жить в Бедроке, иметь детей, таких, как Бам и Голыш, говорить с Уилмой и Бетти и поднимать скалы с помощью динозавров, а не подъемными кранами, это был всего лишь город фантазий, Бедрок был там, где мужчины были мужественными, а женщины очаровательными, Фред и Барни спорили на экране так, как они всегда это делали, ты споришь только с теми, кого ты любишь, а потом этот спор прекращался, они мирились, они выходили на улицу, вечером, чтобы съесть гамбургер, не вылезая из авто, ночь проходит секундными вспышками, мультяшное время, и Руби не может поверить, она была в мультике и говорила до свидания персоналу клуба – вышибалам у двери – нежность, вбитая в твердую скалу, это будет длиться вечно – ветерок и громкоговорители – залезть в машину Фреда – в машину Деза – его рысаки никогда не устают – Дез умирал от голода – и теперь они все вместе, четверо – Фред, Барни, Уилма, Бетти – Дез, Дон, Руби, Пола – мультик прекращается, они едут по английским улицам, в конце концов паркуются и идут в забегаловку на круговом перекрестке, надо съесть что-нибудь, быстро покупают еду и возвращаются в машину, все голодные, умирают с голоду так же, как и Дез.

Руби и Пола ставят пластиковые тарелки на колени, рассыпают рис и фасоль, теперь ветерок успокаивает ее, близнецы на переднем сиденье вгрызаются в кебабы, Руби считает свои фасолины, красные и зеленые малышки, смятые в желе, когда она досчитывает до двадцати трех, она теряет след и начинает счет снова. Она вилкой разгребает рис по краям тарелки, вспоминая, как ее мама, миллион лет назад, сидела за столом и показывала ей, как надо правильно пользоваться ножом и вилкой, так, как подобает большой девочке, и когда ты был маленьким, ты скорее хотел вырасти, стать большим и взрослым, а потом, когда ты вырос и стал взрослым, ты снова хочешь стать маленьким.

Радио тихо ворковало, и Дон включил его громче, как раз передавали криминальные новости, возбужденный мужской голос сказал, что рейд был успешным. Трое находятся под стражей. Сотни таблеток конфискованы. Также был обнаружен крэк-кокаин. Как раз то время суток, когда пора ставить чайник и доставать печенье. Скоро они вернутся на станцию. Также лучше позвонить в скорую. Один из заключенных ранен в голову. Еще один голос вклинился и спросил, нужно ли ему лечь в госпиталь? Первый голос сказал – нет. Потрескивание в конце сообщения.

Дон снова стал щелкать, ища станцию, голос, говорящий на немецком, затем французский, под аккордеон, затем под ситар, рагга, гараж, звучащая как молитва арабская песня, в конце концов звук хора обрывается, а проповедник энергично читает свою проповедь о грехе, и возмездии, и о власти Господа, устрашающей, если ее узреть.

Он скоро прогневается на мир, и такой же урок, как в Содоме и Гоморре, будет преподан вновь, но гораздо в больших масштабах, лед растает и потом пожрет несчастных человечков, все четверо перестали слушать, потому что капли дождя застучали по крыше, они закрыли окна, и Руби представила этого маленького толстого мужичка в пропотевшем костюме, танцующего на приделе храма, на пике божественного откровения, ноги быстро движутся, а туловище остается на месте, прямо как более благочестивый Барни Раббл, вода стекает с его черепа, и он говорит об огне, и сере, и вечном проклятии, только повернувшись спиной к грехам своей плоти – только тогда можно наслаждаться Его наградой вечной жизни, потому что земля – это поле боя Добра и Зла, и демоны в темноте сидят и усмехаются, отдыхая в паузах между атаками на человечество, Бог сотворил Человека по своему образу и подобию и ждет, что тот выполнит его работу, и Руби отключается от этого и думает о Терри, охраняющем Жемчужные Врата, Святой Петр у бара продает таблетки, колеса, экстази, и она понимает, что такая проповедь может быть совсем другой, действительно порочной и темной, такое можно предположить, Дон читает ее мысли и переключает станцию, теперь из приемника раздается кантри и вестерн.

– Спасибо, – говорит она, и Дон точно знает, что она имеет в виду.

Когда они закончили с едой, Дез повез домой Полу, и Руби поехала к ней. Было три часа ночи, и Пола пошла посмотреть, как там дети, ее мама сидела с ее детьми, спала на кровати Полы. Она пришла вниз с одеялом и прошла на кухню взять банку колы, в полном молчании поделилась ей с Руби, затем пошла обратно. Руби выключила свет и прикрылась одеялом, лежала, а перед ней проносились и разворачивались мириады образов, мультики вертелись в голове, в конце концов она заснула.

Мистер Джеффрис был романтиком, но тем не менее достаточно здравомыслящим человеком, способным проникнуть в суть страданий. Конечно, не посредством личного опыта, а через глубокие духовные переживания. Он чувствовал, что его знание о страданиях было более чем истинным. Человек с достатком не будет бороться за пособие для менее успешных людишек, но он сам выбрал для себя этот путь. Служение обществу для него было важнее стремления к богатству.

Рабочий с фабрики или клерк вступает в профсоюз и борется за более высокую зарплату и сокращение часов работы, а работающие на себя убегают от налогов и обманывают систему. Не волнуясь о последствиях для общества. У профсоюзов привкус зависти. Политика зависти преследует курс национальных интересов. Он знал, что для большинства людей жизнь – это битва, но должны же быть и пожертвования. Это нормально для каждого человека – стараться улучшить свою жизнь. Он вполне понимал это, но победы этих людей незначительны, если сравнивать их с победами настоящих героев. Он желал, чтобы человечество перестало страдать, но оставался реалистом. Битва – это путь мира. Национальный отбор – базовый закон. Это избито, но, правда, жизнь несправедлива. Никакое количество революций не изменят этого факта. В мире всегда будут лидеры и всегда – благодарные ведомые. Без образованных людей, готовых к самопожертвованию, цивилизация рухнет.

Та же самая безнадежность и в самой жизни. Которая без исключений заканчивается смертью. Теперь он понимал, что именно смерть обусловила жизнь. Что было труднее принять, так это то, что человечество атаковали болезни. Конечно, не он один придерживался такого мнения, но чувствовал это более остро, чем большинство. Гниение тела и духа приводило его в депрессию. То, как люди тратят свою жизнь, слепо стремясь к Богу в рай, было постыдным. Лишь немногие задумываются о том, куда идут они и куда идут их спутники. Расходуют энергию на тривиальные вещи, а сама картина мира остается незамеченной.

Несмотря на то, что он рос и воспитывался христианином, и изучал Библию, и посещал в юности церковь, у него все равно оставались претензии к Богу, который позволил существовать таким болезням, как рак, позволил убивать маленьких детей. Создатель, который смотрит, как мужчины и женщины, которые вкалывают всю свою жизнь, гибнут от старческого слабоумия в свои преклонные годы. Никакого благоразумия и дальновидности. Их потомки поднимают мятежи. Пьют и принимают наркотики. Смеются, когда нет причин для веселья. Где здесь справедливость, если самоотверженный человек заканчивает свои дни на небесах вместе с эгоистичным животным, и оба они наслаждаются вечным благословением? Несправедливость – это самое горькое.

Он кликнул мышкой и просмотрел список несчастных случаев по скорой помощи в прошлом году. Кому-то требуется пристальное внимание, остальные могут подождать. Он вообразил приемную. Грубая комната с детским манежем и всевозможными старыми игрушками. Шипящий телевизор, выплевывающий в пустоту мыльные оперы. Красные пластиковые кресла и грязь, как на железнодорожной станции. Люди кидают сладкие обертки и окурки прямо на пол, слишком тупые, чтобы понять, что куча мусора не улучшит состояния ни больных, ни докторов. Что после этого нужно нанять кого-то, кто будет убирать этот беспорядок. Маленький пунктик. Может, он был педантом, но чувствовал, что все это показывает, насколько большинству людей недостает уважения. Он испытывал сильное разочарование, потому что в основе всего была нехватка людей, готовых к помощи и сотрудничеству. Его планы срывались только потому, что никто не хотел помогать.

Но ничего страшного. Он стал работать над списком. Пожилая женщина с проблемами дыхательных путей. Растяжение ноги. Автомобильная авария. Маленький мальчик, проглотивший отбеливатель. Пневмония. Сильная головная боль. Драка в пабе. Ожоги от вылитой на себя кастрюли с кипятком. Сердечный приступ. Все это мистер Джеффрис пометил перекрестными ссылками, указав время и причину поступления, создавая таким образом некий шаблон. Чтобы понять, чего можно избежать, а чего нельзя. На весь следующий час работы он полностью погрузился в это. Потом сохранил документ и откинулся назад в своем кресле, дав глазам отдохнуть от экрана. У него было хорошее настроение.

Мистер Джеффрис предпочитал работать по ночам, когда больница отдыхала, коридоры ее были пусты. Его офис располагался в центре, тем не менее в тихом месте. Был отдален от главных артерий. Вне офиса происходят совсем другие вещи. Трудно свободно передвигаться. Персонал вечно занят, и он не хотел мешаться под ногами. Чтобы быть в курсе происходящего, он проводил в больнице один день в неделю, но пришел к выводу, что его ночная работа дает самый лучший результат. Он был способен размышлять трезво, и его разговоры с персоналом не прошли даром. Теперь люди были заняты меньше, а отдыхали больше. Больше радовались ему, нежели выносили его присутствие. Его работа требовала сбора информации, сбора мнений из первых рук. Перед тем, как начинать действовать, он слушал. Ночные медсестры были преданны и мудры. Он уважал их наблюдательность. У них была трудная работа. Он видел, что они более чем счастливы поговорить с ним. Конечно, их работа заключалась не в этом. Они с радостью рассказывали об основных проблемах. Мистеру Джеффрису было приятно общаться с персоналом, и он надеялся, что это взаимно. Естественно, он никогда ни во что не вмешивался. Он смотрел. Слушал. Узнавал.

Когда он приступил к работе в больнице, первое, что он сделал, – выучил наизусть ее планировку. Несколько дней он запоминал план, а затем сел и пометил разные отделения, аудитории, лаборатории и склады на схеме. В таких делах нельзя спешить. Ему нужно было запомнить каждый коридор, сервант и туалет. Первый месяц ушел на изучения, открытия и размышления. Тогда же он знакомился с новыми товарищами и коллегами.

Он полностью ухватил суть проблемы. Те люди, которые посвящают свои жизни заботе о больных, неохотно готовы принимать аутсайдера, который, как они полагали, поставлен свыше для того, чтобы урезать финансирование. Но его работа заключалась не в этом, и он терпеливо объяснял, в чем именно суть его работы, убеждал персонал, что все идет ровно и гладко. Он постарался проявить себя как личность, а не как ставленник на данную должность. Личное общение сильно облегчило его работу. В конце этого месяца он чувствовал, что изучил больницу и принят коллегами. Он не был самодоволен, не останавливался на достигнутом, никогда не переставал учиться, все это время открывал для себя новые грани. Прямые пути. Связующие звенья. В своей работе он все изучал досконально.

Больничные звуки стали привычными. В отличие от той больницы это здание было новым, атмосфера совсем другой. Почти в молчании он двигался по тихим этажам. Любое эхо отзывалось мягче, чем в больницах старой постройки, старые здания строились по военному образцу. Но многие звуки были схожи. Человеческий элемент. Звуки страдания. Этот госпиталь был построен около двадцати лет назад по современному образцу. Основное правило архитекторов – обеспечить простоту доступа в любой конец здания. На результативность и эффективность было потрачено достаточно средств.

Снаружи госпиталь выглядел незаметно, кому-то покажется, что даже тягостно, и явно не выдерживал никакого сравнения с кирпичной конструкцией столетней давности в плане дизайна и архитектуры. Джеффрису нравились огромные старинные подъезды, но он понимал, что отталкиваться нужно от практической пользы. Деньги теперь важны, как никогда. Речь шла о здравоохранении. Больше не существует огромных палат с длинными рядами кроватей. К уединенности и индивидуальности пациентов нужно относиться с должным почтением, кровати стояли маленькими группами. Более интимная атмосфера облегчала работу.

Теперь он полностью был принят в коллектив. Один из команды, так сказать. Он не представлял никакой личной опасности и был на хорошем счету у ночных медсестер. Между ними существовала некая связь. Он был частью обстановки и знал всю эту рутину. Он знал, в какое время медсестра Хопкинс пьет вторую чашку кофе, знал даже тот факт, что она пьет его с молоком и тремя кусочками сахара. Крупная женщина около сорока, полная сил и великодушная. Пару раз он сам делал ей кофе. Она нашла это очаровательным. Также он знал, что медсестре МакКенна не хватало самоорганизации. Если он торопился, он мог пройти мимо, не потревожив ее, поскольку она любила читать дешевые любовные романы. На самом деле, находясь на работе, она не имела права читать, но пациенты спали, и поэтому это было неважно. Они шутили насчет этой любви к романам. Когда медсестра Даливал об этом узнала, ее реакция была негативной. Видимо, из-за разницы культур. Она была более сдержанна, но в конечном счете он и ее к себе расположил.

Прозвенело приветствие компьютера. Сладкие колокола Моцарта. За последний час он много сделал. Мистер Джеффрис выключил компьютер, встал, погасил свет и покинул офис. Ноги затекли, а спина болела. Голова вдруг стала тяжелой. Быстрая прогулка, и все это пройдет. Коридоры – застывшие и пустынные. Давление слегка отпустило. Мускулы потянулись, и голова начала проясняться. Он мог пройти милю, если бы захотел. Стоял ободряющий запах дезинфекции, жизненное оружие в продолжающейся войне против инфекции. И это война, которая никогда не прекратится. Как только находили лекарство против одной болезни, появлялась другая. В течение дня голоса больных не смолкают. Необходимости жизни требовали внимания. Еда принималась и вытеснялась, тела мылись, а раны лечились, постели менялись, а простыни стирались, рассматривались симптомы и ставились диагнозы. Проводились курсы лечения. Так много факторов надо было рассмотреть. Без всякого сомнения, его работа была напряженной, но он справлялся. Длинный список поправок, над которым он работал, начал уменьшаться. Каждый заслуживал отдыха.

Он абсолютно не был бумажным пройдохой. Не был привязанным к столу теоретиком. Воспетые время и движение требовали начинать работу издалека. Мистер Джеффрис не был чистюлей. О нет. Это было бы слишком легко и одинаково неприемлемо и глупо. Общение с людьми – вот что делало его работу такой замечательной. Он мог напрячь административные силы, если бы захотел, но он этого не делал. Он был более чем удовлетворен ходом дел. Прогресс налицо. Все работники больницы работали на одну благую цель, и даже неквалифицированный персонал заслуживал того, чтобы быть выслушанным. Носильщики, уборщики, добровольцы. Согласие было важнее всего. Добрая воля – половина успеха. В его власти было помогать им в делах, но без подчеркнутой внимательности. Его офис был маленьким, но удобным. Настолько, чтобы он мог уединиться. Местонахождение в центре делало легким доступ в любую часть больницы. Он работал с открытым забралом. Проблема была в том, что слишком много людей занимали ключевые позиции, были самодовольны и ни с кем не общались. Им хватало должности, зарплаты и престижа. Их решения были нечистоплотны. Он сам уже стал состоятельным человеком, и зарплата, которую он получал, не слишком влияла на качество его жизни. Должность и престиж получить легко. Только дураки жаждут титула. Объятий надменности. А его работа была призванием свыше.

Мистер Джеффрис прошелся по направлению к западному крылу больницы, развернулся влево, затем свернул к отделению Патологии и сделал петлю, которая заняла у него тридцать минут. Теперь его путешествие завершилось, мысли утихомирились. Он сменил направление как раз перед тем, как дойти до детского отделения, и неожиданно обнаружил, что смотрит глаза в глаза босому человеку, одетому в полосатую пижаму. Они стояли несколько секунд, уставившись друг на друга. Лицо мужчины было буквально обтянуто кожей вокруг черепа, а пижама напомнила Джеффрису узника концентрационных лагерей. Глаза казались очень большими из-за впалости, череп можно было рассмотреть в подробностях. Из-под мертвого пергамента кожи выступали кости. Этому несчастному было где-то между сорока и шестьюдесятью. Мистер Джеффрис не знал, что сказать этому ходячему скелету, просто плохо чувствовал себя от одного его вида. Человек был гротескным, от него плохо пахло, но его глаза нервировали Джеффриса больше всего. Его пронизывающий взгляд казался насмешкой над слабым гниющим телом. Ненатуральная улыбка разрезала лицо старика.

– Вы в порядке? – в конце концов спросил Джеффрис. – Похоже, вы заблудились.

Скелет не ответил. Глаза просканировали Джеффриса от головы до пяток. Это было долгое, злобное рассматривание.

– Бог видит все, что происходит здесь, – в конце концов сказал этот человек. – Он везде, смотрит и ждет.

Голос звучал мстительно, и мистер Джеффрис похолодел от его мощи. Рука скелета вытянулась вперед и схватила его за запястье. Человек был силен, и доктор странным образом испугался. В случае необходимости он легко мог бы дать отпор этому пациенту, но ненавидел насилие. Человек, очевидно, смутился, по всей вероятности, лечение обострило самые худшие черты его натуры.

– Не думайте, что вы можете дурачить меня. Я вижу все, что происходит в этом месте. Бог дал мне глаза. Я знаю, для чего вы здесь, чтобы ползать ночью и шпионить за женщинами, воровать их трусы и нюхать их в своем болоте. Вы грязная сука. Могу поспорить, что вы на них еще и дрочите, или вы идете до конца и пристаете к женщинам? Рубите их и топите в туалете? Во что вы играете? Что делаете?

Мистер Джеффрис был в замешательстве. Его ноги ослабли, и он не знал, что делать дальше. Этот человек дряхл, очевидно, слаб умом и вытаскивал свои глубинные страхи из гниющего мозга. Медсестра из его палаты давно уже должна была его выписать. Это неприемлемо. Мистеру Джеффрису было интересно узнать, в какой палате лежит этот человек, но едва он успел прочистить горло, чтобы заговорить, как заметил ужасную вспышку в глазах больного. Доктор не хотел стать причиной беспокойства. Он был мягким человеком, а этот пациент, очевидно, нет.

– Пойдемте. Вы не в себе. В какой палате вы лежите?

– Ооооооооооооооо, – отрубил человек. – Ла-ди-ла. Но я могу видеть вас насквозь. Веселый тон не производит на меня впечатления. Бог примет всех одинаково. Я его служащий, и я получил ваш номер. Вы вырываете кишки у бедных работающих девочек, а потом развешиваете их наизнанку по комнате. У вас есть опыт хирурга, и вы думаете, что можете использовать его так, как вам захочется, есть печень и пить кровь. Так вот, вы не можете, вы ебаный идиот. Я, черт возьми, прекращу все эти сраные изнасилования. Даже у шлюх есть семьи. Вы замаскированный Люцифер.

Мистер Джеффрис откинул руку мужчины. Он не чувствовал ничего, кроме отвращения. Чтобы его сравнили с убийцей. С демоном, который причиняет боль, в то время как вся его жизнь была подчинена облегчению этой боли. Его собственный отец был хирургом. Образцом благородного поведения. Джеффрис увидел медсестру в конце коридора, за спиной скелета. Человек был больше чудовищем, чем невинной жертвой, гнилостный запах его тела и давящая одежда, – все это топило здравый смысл.

– Эндрю!

Мистер Джеффрис увидел, что это была медсестра МакКенна. Человек обернулся на ее крик и смотрел, как она идет им навстречу. Она шла, понурив голову. Без сомнения, ей было стыдно за пациента, которому позволили скитаться без присмотра. Не упоминая о том, что Джеффрису было все известно о ее пристрастии к любовным романам.

– Подождите там, Эндрю.

Мистер Джеффрис хотел, чтобы она поторопилась. Коридор был очень длинным, и казалось, что медсестра еле плетется. Но ее шаги были все громче. Она не могла прийти быстро, а ему было жаль этого человека, который потерял чувство собственного достоинства и остался только разбухшей оболочкой. Ужасный способ окончить свои дни – разгуливая в изумленном умопомрачении. Странно, что люди с проблемами мышления поворачивают в сторону религиозного символизма. Видимо, это обусловлено, сознательно или подсознательно, церковью, школой или, может быть, телевидением. Но пусть так. Странно, что кто-то может принимать в таком возрасте свое воображение всерьез. Люцифер был удивительным созданием, но все же мифом. Неужели эти люди не понимают, что это всего лишь сказка? Джеффрис был рациональным человеком и не имел времени на суеверия. Он имел дело с проверенными фактами и точными числами.

– Пойдем, дорогой, – сказала МакКенна, когда добралась до них. – Пора в кроватку.

Она старательно избегала смотреть мистеру Джеффрису в глаза.

– Он сбежал, пока я отвечала на звонок.

Мистер Джеффрис улыбнулся. Кивнул. Продемонстрировал, что все о’кей. Он понимал, что не стоит обвинять медсестру в пристрастиях к романтическому чтиву. В других обстоятельствах она отлично работала. Немного, видимо, расслабилась, но сердце все еще такое же прекрасное. Неумение – это всего лишь человеческая слабость.

– Все в совершенном порядке.

– Лекарства плохо на него действуют, но он на самом деле чудесный человек, правда же, Эндрю?

Мистер Джеффрис улыбнулся и собрался уходить. Это была не самая счастливая случайная встреча. Казалось, запах, исходящий от этого человека, становится все более зловонным.

– Они хотят, чтоб я умер, да? Я знаю, они хотят, чтобы я умер.

– Мы здесь, чтобы помочь вам, – сказала медсестра МакКенна. – Мы просто хотим помочь вам. Пойдем, пойдемте обратно в палату. Я не могу тратить свое время на то, чтобы отлавливать вас тут и там по коридору. А как же другие пациенты?

Скелет повернулся и уставился на стену. Джеффрис изумился терпению медсестры. Она подбадривала его, как будто он был ребенком.

– Вы думаете, что я или другие медсестры хотят причинить вам вред? Вы так думаете?

– Нет. Но кое-кто хочет. Плохие люди не любят меня, потому что я могу видеть, что они делают. Они хотят изрезать меня на мелкие куски. Они меня ненавидят.

Медсестра МакКенна повернулась к мистеру Джеффрису.

– Он успокоится, когда я отведу его обратно в постель. Он в помешательстве. Пара дней, и он вернется в норму.

Хотел бы мистер Джеффрис знать, что такое в данном случае норма. Этот человек, без сомнения, катился в пропасть. Потом, позже, он проверит его данные, но прямо сейчас он хотел бы от него избавиться. Подкатывала тошнота. Он все еще улыбался, глядя на обнаженные ноги скелета. Ногти были сломаны или вросли внутрь. То, что оставалось на коже, было покрыто грязью. Под этой грязью должны быть все виды ссадин и бактерий. Кости даже больше проступали на ногах, чем на лице. Запах был отвратительным. Запах из его рта. Одежды. Тела.

– Поторапливайся, – сказала медсестра МакКенна скелету. – Горе ты мое. Все время меня не слушаешься.

Она улыбнулась мистеру Джеффрису. Хорошая работница. Основательна, но достаточно чувствительная к пахнущим, дряхлым людям, которые, если бы они жили в более натуральной среде или, к примеру, лет двадцать назад, то уже лежали бы в могиле, а не в больничной палате. Ученые работают изо всех сил, чтобы продлить жизнь, но, горько это сознавать, часто приносят в жертву разум пациентов. Эта медсестра хотела лгать и говорить своему больному, что все в порядке, хотя это, вполне очевидно, не было так. Она заботилась о том, чтобы облегчить страдания умирающего человека. Скелета. У нее была тяжелая работа, и Джеффрис уважал ее за это.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Старина Билл – так называют в Англии полицейских, в память о короле Уильяме Четвертом, при котором констебли стали выполнять функции полиции. Также так называют полицейские машины.

Вернуться

2

Los Angeles Police Department – Департамент полиции Лос-Анджелеса.

Вернуться

3

On the Parish – буквально – в церковном приходе. Радиопрограмма названа так по фамилии ди-джея – Чарли Париша.

Вернуться

4

DTI – Департамент торговли и промышленности.

Вернуться

5

RA – radio amplifier – усилитель считывания.

Вернуться

6

Deep South – название композиции.

Вернуться

7

Винс Тэйлор – английский музыкант, родился в Лондоне в 1939 году, корифей рокабилли.

Вернуться

8

The Meteors – название группы, играющей в стиле психобилли, по сути короли психобилли, с года образования группы (1980) выпустили более 30 альбомов.

Вернуться

9

Tall Boys – название группы. Играли свинг и панк.

Вернуться

10

Dawn – рассвет (англ.).

Вернуться

11

Кинг Донг – огромный член из порнофильмов.

Вернуться

12

Тинки-Винки – персонаж шоу «Телепузики».

Вернуться

13

Пинки и Перки – кукольный дуэт хрюшек, героев британского детского телевизионного шоу 60-х.

Вернуться

14

Гай Фокс – зачинщик мятежа 5 ноября 1605 года против короля. Каждый год англичане в честь него празднуют Ночь костров.

Вернуться

15

B&Q – сеть магазинов с товарами для дома.

Вернуться

16

«Стоун Айленд» – марка армейской одежды.

Вернуться

17

Mad и Hot Chocolate – названия рок-групп семидесятых.

Вернуться

18

Кейси Джонс – машинист поезда, единственный виновный в крушении поезда в Вагане в 1900 году.

Вернуться

19

«Бен Шерман» (Ben Sherman) – марка молодежной одежды.

Вернуться

20

«Юнион Джек» (Junion Jack) – британский национальный флаг.

Вернуться

21

Микки-Маус, Дональд Дак, Флинстоуны – персонажи диснеевских мультфильмов.

Вернуться