Неля Алексеевна Гульчук
Александр Македонский. Наследник власти

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1

Распорядитель придворных церемоний Харес вот уже больше месяца не знал покоя ни днем ни ночью, усердно выполняя приказ Александра Великого, полученный по прибытии в Сузы всемогущего царя из индийского похода.

Однажды вечером, вызвав Хареса во дворец, Александр отослал телохранителей и прошел с ним в тихий уголок сада, где их никто не мог слышать. Царь загадочно улыбался.

– В ближайшее время все мои друзья, соратники и полководцы возьмут в жены персидских красавиц. Невест много!.. Я всех наделю богатым приданым, и мы устроим один большой пир в честь женитьбы.

Харес, живя при дворе, привык ничему не удивляться, тем более замыслам непредсказуемого Александра, но слова царя на этот раз его поразили. Конечно, правитель любит персов, но задумать такое! Харес видел, что новая идея целиком завладела мыслями великого царя.

– Запомни, это будет не просто свадьба. Это будет счастливый брак обоих наших народов. Это будет начало нашей дружбы, – вдохновенно закончил царь и спросил: – Что ты скажешь на это?

– О, великий царь, никто другой не смог бы задумать что-либо подобное, – таков был ответ льстивого придворного.

– Объяви немедленно о моем решении всем женихам и пошли гонцов во все сатрапии Персии за невестами. Я возьму в жены дочь царя Дария Статиру, Гефестион – родную сестру Статиры, Кратер – племянницу Дария. Все мы станем сородичами. И не жалей денег на подарки! Они должны быть поистине царскими! Запомни: это должен быть лучший праздник за все время моего правления!

– Гефестион и Кратер уже знают об этом?

– Да, я им сообщил.

– И они согласны? – осторожно поинтересовался Харес.

– Главное, я этого желаю! Когда мы все породнимся, разлад между эллинами и варварами исчезнет. И окончательно укрепится моя власть. Настало время для решающего шага!

Во все сатрапии Персии были немедленно отправлены гонцы с приглашениями невест с родителями на свадьбу в Сузы. Не было на свете никого быстрее этих гонцов – так мудро была устроена у персов почтовая служба. На протяжении всего пути на почтовых стоянках находились лошади и люди. Ни снегопад, ни зной, ни ночная пора, особенно опасная на горных тропах, не могли помешать гонцу проскакать назначенный отрезок пути. Первый гонец передавал известие второму, тот – следующему. Весть переходила от одного к другому, пока не достигала цели, подобно факелу на празднике у эллинов в честь Гефеста.

Гонцы передавали знатным персам приказ царя Александра немедленно прибыть со своими дочерьми в Сузы, подробно рассказывали об особенностях церемонии. Никто не смел возразить и не подчиниться повелению великого царя, который избрал для персидских благородных невест лучших македонян.

Правда, некоторые персы ворчали: Александр проявляет небрежение к их народу. Ведь ни одному персидскому властителю не предложили в жены знатную македонянку.

– Откуда их взять в Персии? – возражали сторонники свадьбы. – Войско Александра находится в Сузах. А за войском следуют лишь наложницы.

Между тем персы были по-прежнему ненавидимы многими македонянами. Иные, глядя на своих соратников, облаченных в яркую персидскую одежду, недовольно роптали:

– Неужто царь никогда не образумится?

Этот ропот мгновенно становился известен царю. Александр огорчался. Он надеялся изменить сердца своих подданных. Он искренне мечтал, чтобы согласие и дружба между народами Востока и Запада стали вечными…

Получив распоряжение Хареса, самые искусные ткачи, резчики и золотых дел мастера работали днем и ночью, готовя поистине царское приданое для новобрачных.

Девушек о согласии не спрашивали. Они должны были забыть о своих отцах и братьях, погибших в битвах с македонянами…

* * *

В один из ясных зимних дней, незадолго до свадебных торжеств в Сузах, царский посланец соскочил с лошади в укрытой от ветров скалами местности около деревянного дворца, похожего на просторный, прочно выстроенный шатер. Фасад дворца был нарядно украшен. По всему было видно, что это жилище богатого властелина. У ворот всадник был встречен толпой грозных стражей.

– Срочное послание великого царя!

Стражники поспешили к хозяину.

Знатный персидский вельможа Мегабиз лично вышел на порог своего дома, чтобы встретить гонца царя Александра. Несмотря на то что гость был намного ниже хозяина по своему положению, он не пал ниц, так как был македонянином, а лишь с достоинством поклонился.

Гонец прошел вслед за хозяином в просторный зал и сразу доложил о цели своего приезда:

– Царь царей, царь стран, царь этой земли, великий Александр повелел немедленно доставить в Сузы дочь Спитамена Апаму. Она по повелению всемогущего царя предназначается в жены знатному македонскому военачальнику Селевку.

Новость удивила и не на шутку встревожила хозяина, – он не знал, как к ней отнесется его сестра, вдова Спитамена, легендарного героя Согдианы, убитого в неравной схватке с македонянами. Но на лице Мегабиза лишь появилась подобострастная улыбка. Он рассыпался потоком льстивых и цветистых фраз, уподобляя Апаму солнцу, звездному небу и розовому саду.

– Воля великого царя Александра для нас, персов, закон. Я немедленно сообщу своей сестре Пармес, вдове безвременно погибшего Спитамена, матери моей горячо любимой племянницы Апамы, о великой части, которую оказывает нашей семье добрейший и мудрейший царь Александр!

Алые драпировки с вышитыми диковинными зверями и птицами сверкали в свете многочисленных светильников. В серебряных курильницах тлели дорогие смолистые благовония. Персидский вельможа Мегабиз был столь же богат, сколь и могущественен. Он и его сестра Пармес приходились дальними родственниками убитому предателем Бессом персидскому царю Дарию Третьему Кодоману.

* * *

У окна, завешенного занавесями зеленого цвета, смягчавшими яркий полуденный свет солнца, в резном кресле сидела в глубокой печали Пармес. Годы страданий преждевременно посеребрили ее волосы, состарили прекрасное лицо, сделав его суровым и скорбным. Судьба создала Пармес для страданий и горя. Каждый день она вспоминала горячо любимого мужа Спитамена:

– Сила царя Александра тебя уничтожила. Она раздавила и мою жизнь, жизнь слабой и беззащитной женщины. Недавно македонский царь забрал в свою армию моих сыновей. Теперь со мной осталась только младшая дочь Апама. Может быть, в этот самый момент мой враг обдумывает, как лишить меня последней привязанности…

Много лет назад юную знатную персиянку выдали замуж за согдийского вельможу, известного военачальника Спитамена. Пармес и Спитамен горячо полюбили друг друга. Но их счастье было разрушено царем Александром, который пришел в согдийские города. Ни один город, ни одна крепость, ни одно войско не могли устоять. Только мертвые не брались в Согдиане в те дни за оружие. Спитамен со своим отрядом вступил в неравную схватку с армией Александра.

Пармес каждый день переживала давно прошедшие события так, словно это было вчера. Вместе с детьми она последовала вслед за мужем в горы. Вскоре согдийские войска сдались великому Македонцу. Только мужественный Спитамен не опустил меч перед Александром, которого не смог победить даже сам персидский царь!

Спитамен три года не давал спокойно жить завоевателю. Пармес молила богов пощадить любимого мужа. Она всегда была рядом с мужем: следовала за ним в простых повозках, питалась грубой походной пищей, терпела лишения. А ведь она привыкла к роскоши и поклонению, ибо была из рода персидских царей.

Смерть гналась за Спитаменом по пятам и наконец настигла его. Воины предали своего полководца…

На измученном лице Пармес застыло выражение безнадежности и отчаяния.

Спитамен! Любимый, единственный, отнятый навсегда безжалостными врагами. Он стал жертвой ненавистного Александра! Когда она увидела голову мужа, брошенную к ее ногам гнусными предателями, то крикнула им в лицо: «Подлые трусы, радуйтесь! Теперь в Согдиане наступит покой. Защищать родину больше некому!»

Гордая персиянка не обезумела, не умерла, не покончила с собой. Она осталась жить, чтобы вырастить детей и постараться отомстить за гибель любимого мужа.

С того трагического дня вид отрубленной головы мужа преследовал Пармес. Сейчас она в очередной раз шептала:

– Мой Спитамен! Боги, помогите мне отомстить Александру…

* * *

После разговора с царским гонцом Мегабиз уже несколько раз подходил к покоям сестры, но, подумав, снова и снова возвращался на свою половину дворца. Он знал: разговор будет трудным. Опасаясь, чтобы слова сестры не достигли ушей гонца, а Мегабиз не сомневался, что Пармес обрушит на голову Александра самые суровые проклятия, он приказал слугам отвести гостя, утомленного трудной дорогой, в дальние покои отдохнуть. Гонец перед уходом напомнил, что времени нет: невесту надо готовить в дорогу, чтобы отправиться в путь завтра же.

Наконец решившись, Мегабиз направился к покоям сестры.

Мягкий ковер, в котором утопали ноги, заглушал шаги, и Пармес не услышала, как вошел брат.

– Ты все грустишь? – окликнул сестру Мегабиз. – Мир вокруг залит солнечными лучами, а у тебя в покоях, как всегда, ночь.

Он отдернул занавеси.

Яркий дневной свет ослепил Пармес, она невольно зажмурилась.

– Запомни, жизнь продолжается, несмотря ни на что.

Пармес повернула к брату бледное лицо. Она по-прежнему была прекрасна. Бледность подчеркивала тонкую красоту, точеные черты, блеск роскошных, рано поседевших волос.

– Для всех, но не для меня, – тихо отозвалась она. – Мое сердце умерло вместе со Спитаменом.

Мегабиз, расположившись в кресле напротив сестры, сразу приступил к делу:

– Только крайняя необходимость заставила меня нарушить твой покой.

Пармес насторожилась.

– Царь Александр повелел немедленно доставить в Сузы Апаму.

Крик ужаса и отчаяния вырвался у Пармес. Она откинулась на спинку кресла со словами:

– Судьба ко мне беспощадна.

Из ее уст полились слова отчаяния:

– Ненавистный тиран… Подлый убийца… Когда же ты насытишься людскими страданиями?.. Я предчувствовала, что он отнимет у меня мое последнее сокровище!.. Боги, пошлите же наконец на него самую страшную кару!.. Уничтожьте весь его род и его самого!..

– Тише, тише, – испуганно замахал руками Мегабиз.

– Зачем ему понадобилась моя дочь?

– Апаму сватают Селевку, одному из военачальников царя. Многих знатных персиянок выдают за знатных македонян. Сам царь женится на дочери царя Дария Статире. Завтра я должен вместе с Апамой отправиться в Сузы.

– Завтра? – обреченно переспросила Пармес.

– Завтра, – подтвердил Мегабиз.

– Какая жестокая насмешка судьбы, – пробормотала Пармес. – Что будет с моей дочерью? Проклятый македонянин насладится ее юностью и забудет о ней, когда отправится в поход завоевывать вместе со своим царем новые земли.

Заметив в глазах сестры внезапно вспыхнувший гнев, которого он так опасался, Мегабиз начал осторожно убеждать ее:

– Ты обязана дать согласие. Не забывай обо мне, сестра. Из богатого и могущественного я могу превратиться в бедного и отверженного. Где тогда мы с тобой сможем укрыться?

– Лучше мне умереть с голоду, чем отдать Апаму на погибель, – упрямо произнесла Пармес. – Если бы мой муж был сейчас рядом, он никогда не допустил бы этой свадьбы.

– Твоего мужа нет уже более четырех лет. Времена изменились. Персы почитают царя Александра.

От услышанных слов ярость, охватившая Пармес, сдавила ей горло, мешая говорить.

– Почитают персы, предавшие своего царя Дария, – с трудом прошептала она.

Мегабиз поднялся с кресла, подошел к сестре и заглянул ей в глаза.

– Ты не имеешь права осуждать великого и всемогущего Александра. Подумай обо всем. Царь не терпит непослушания, а мы его подданные. Он страшен в гневе!

Пармес простонала:

– Пусть его гнев падет на меня! Только на меня!

– А вдруг прислужники царя из-за твоего отказа не пощадят и Апаму?

– Нет! Только не это!

Пармес посмотрела на брата. Ее глаза были полны слез и страха.

Тихим, успокаивающим голосом Мегабиз проговорил:

– Может быть, Апама обретет счастье. Поверь, юной девушке нелегко жить в уединении. Селевк один из особо приближенных к царю военачальников.

– Особо приближенных, – медленно повторила за братом Пармес.

Она покорно кивнула.

– Пусть слуги позовут Апаму.

– Ты поговоришь с дочерью с глазу на глаз?

– Да, я сама сообщу ей обо всем.

Видя состояние сестры, Мегабиз торопливо покинул ее покои.

Оставшись одна, Пармес почувствовала, как тоска сжала ее сердце. Завтра она останется совсем одна, завтра Мегабиз увезет Апаму в Сузы. Конечно, они расстанутся не навсегда, будут видеться время от времени. Но вдруг муж Апамы запретит ей свидания с матерью?

Девушка буквально впорхнула в комнату. Для Пармес ее появление было подобно яркому солнечному лучу. Дочь была удивительно хороша собой: высокая, тоненькая, с огромными, озорными и сияющими, словно звезды в ночи, глазами.

Когда Пармес взглянула на Апаму, лицо ее озарила улыбка. Несколько мгновений она с нежностью и восхищением смотрела на дочь, затем печально произнесла:

– А ведь мы могли бы жить счастливо и спокойно.

– Ты опять грустишь! – воскликнула Апама.

Она опустилась перед матерью на колени и крепко прижалась к ней. Пармес, гладя дочь по голове, прошептала:

– На празднике ты затмишь всех красавиц.

– На каком празднике? – не поняла Апама. – У нас скоро будет праздник? И будет много гостей?

Она села рядом с матерью и приготовилась слушать.

– Апама, я позвала тебя, чтобы многое поведать перед нашей долгой разлукой, – осторожно начала Пармес.

– Как! Ты уезжаешь, мама? – Дочь мгновенно расстроилась. – Ия останусь совсем одна? Это невозможно. Мы никогда прежде с тобой не расставались.

В голосе дочери было столько волнения, что сердце матери дрогнуло.

– Уезжаю не я, а ты. Завтра ты навсегда покинешь этот дом. Твой дядя увезет тебя в Сузы.

Апама побледнела.

– Зачем? Я не хочу покидать тебя. – На ее глазах появились слезы.

Обеими руками Пармес обняла дочь и медленно произнесла:

– По повелению царя Александра тебя сватают за македонянина. Многих знатных персиянок царь решил выдать замуж за знатных македонян.

– Но почему я должна ехать уже завтра? Почему так скоро?

– Такова царская воля. И мы обязаны ей подчиниться.

– Я буду очень тосковать по тебе, мама, – тихо и по-детски жалобно произнесла Апама. Она задумалась. – Но ведь македоняне убили моего отца. Я не хочу быть женой македонянина.

Ее мысли путались, в душе нарастало беспокойство.

Горестная морщина пересекла лоб Пармес. Она рассказала дочери о своих первых встречах со Спитаменом, о его бесстрашии и гордости. Все ее слова были вдохновлены любовью и нежностью. Потом она рассказала о рождении сыновей, о рождении Апамы и, наконец, о том, что пришлось перенести ей, жене и матери. Она ничего не скрывала, девушка слушала мать, не перебивая, не произнося ни слова.

– Ты помнишь лицо человека, который бросил к моим ногам голову твоего отца? – внезапно задала вопрос Пармес.

– Разве это лицо можно забыть? Я узнаю его среди тысячи других! Я ненавижу этого македонянина за то зло, которое он нам причинил.

Апама пыталась понять, почему мать именно сейчас напоминает ей о тех трагических днях.

– Если ты встретишь этого человека и узнаешь его, что ты сделаешь?

– Отомщу, – не задумываясь ответила Апама. – Чего бы мне это ни стоило.

Мать явно испытывала ее перед отъездом. Но зачем?

– Но есть еще один человек, – продолжала Пармес. – Его вина в тысячу раз тяжелее.

Слова матери все больше и больше вызывали в душе дочери смятение и тревогу.

– Кто же он?

– Царь Александр!

Апама вздрогнула от ужаса.

Мать неумолимо продолжала:

– Из-за злобы и алчности царя, возмечтавшего подчинить себе весь мир, погиб твой отец. Теперь по воле Александра знатных персиянок поведут на заклание, как жертвенных овец.

– Если бы я могла, я отомстила бы ему! – вырвалось у Апамы. – Но ведь он недосягаем.

Пармес словно ждала этих слов.

– Мстить надо не самой, а через верных людей. Хитро, не подвергая себя опасности.

Дочь впервые видела мать такой суровой. Прозрение было ужасным: Апама поняла, что Пармес выбрала ее орудием своей мести. Но хватит ли у нее сил выполнить материнскую волю?..

* * *

Солнце склонялось к закату, а во дворце Мегабиза еще царила суета. Слуги собирали в дорогу невесту. Мегабиз не поскупился на приданое для любимой племянницы. Он хорошо знал, как высоко ценил царь своего военачальника Селевка, поэтому щедрой рукой отправлял в сундуки невесты цепи и ожерелья, сабли, мечи и кинжалы, украшенные драгоценными камнями, для жениха, золотые и серебряные чаши. Апама обратилась к Мегабизу с просьбой забрать с собой золотую клетку с певчими птицами. Конечно, растроганный дядюшка с радостью дал свое согласие.

Только к полуночи дворец наконец погрузился в сон. Лишь изредка слышались крики бодрствующей стражи.

Мегабиз после обильных возлияний с гонцом, довольный тем, что сестру удалось уговорить, быстро заснул в объятиях новой наложницы.

Но Апама и Пармес в эту ночь почти не спали. Едва забрезжил рассвет, они отправились в сопровождении магов и слуг совершить до восхода солнца утренние жертвоприношения.

На невысоком холме, расположенном недалеко от дворца, возвышался каменный алтарь. На нем горел огонь. Никакая человеческая рука не смела прикасаться к священному огню, никакое человеческое дыхание не смело осквернять его.

Мать и дочь, прикрыв рты повязками, внимательно наблюдали за магами в белых одеждах. Они бросали в огонь искусно нарубленные поленья ценного сандалового дерева вперемежку со связками прутьев.

Головы жрецов, как и головы женщин, были обвиты повязками, концы которых прикрывали рот, не допуская до чистого огня нечистое дыхание. Недалеко от алтаря, возле незамерзающего горного ручья, слуги не спеша закалывали белоснежных коз, предназначенных в жертву. Разрезая мясо на куски, они посыпали его солью и раскладывали на подстилках из листьев, чтобы ничто мертвое и кровавое не касалось прекрасной дочери Ахура-Мазды, терпеливой святой земли.

Старший из жрецов подошел к огню и плеснул в него свежего масла. Пламя взметнулось высоко к небу навстречу своему отцу, великому богу персов.

Все упали на колени. Пармес внезапно услышала за своей спиной тяжелое дыхание брата, который успел к началу жертвоприношений.

Маг взял ступку, растер в ней стебли священного растения гаомы и вылил в огонь красноватый сок, считавшийся пищей богов.

Небо постепенно светлело. Наступали самые волнующие мгновения. Жрецы, воздев руки к небу, запели молитву, между тем как самый молодой из них постоянно подливал масло в огонь, чтобы пламя разгоралось сильнее. В утренней, предрассветной молитве призывалось благословение богов на все чистое и доброе. Воспевались добрые духи света, жизни, правды, благородных дел на благо человека, щедрой земли, освежающей воды, пастбищ, деревьев и проклинались злые духи мрака: лжи, вводящей людей в обман, болезни, смерти, греха, пустыни, леденящего холода и все истребляющей засухи, отвратительной грязи и нечистых насекомых.

Пармес и Апама вторили пению магов. Они с детских лет привыкли считать эти гимны священными и лучшими из всех песнопений. Они пели их с тех пор, как научились говорить. Эти напевы были бесконечно дороги, как все, услышанное от предков, они представлялись достойными уважения и божественными. Наконец все голоса слились в общем торжественном гимне: «Чистота и блаженство ожидают непорочного праведника».

В сознании Апамы невольно пронеслось: «Разве месть, о которой мне говорит мать, согласуется с этими священными заповедями?»

Едва солнце подняло над горной грядой свой золотой щит, Мегабиз с сестрой и племянницей поспешили во дворец.

Жрецы выбрали себе лучшие куски жертвенного мяса, оставшиеся разобрали и унесли слуги.

Персидские боги не принимали жертвы в качестве кушанья. Они требовали для себя только души жертвенных животных, и многие небогатые люди постоянно питались мясом от обильных жертвоприношений богачей.

Персидская религия запрещала отдельным лицам вымаливать у богов что-нибудь лично для себя. Каждый перс должен был испрашивать у богов счастья для всех персов. Каждый отдельный человек считался частью целого и был счастлив, когда боги посылали государству свое благословение. Прекрасное отречение от собственной личности в пользу всех возвеличивало персов.

Совершив утреннее жертвоприношение, Пармес немного успокоилась. Даже в этот печальный день настроение ее улучшилось. Она была убеждена: отомстив царю Александру, она совершит подвиг. За него боги вернут ей душевный покой, подарят счастье ее сыновьям и дочери, на земле воцарится долгожданный мир, о котором мечтают многие персы. А на трон вновь сядет царь из рода Ахеменидов.

Пармес, несмотря на протесты брата, отправилась провожать дочь: Мегабиз опасался, что его непредсказуемая сестра по дороге может сказать что-нибудь оскорбительное македонскому посланцу. Но Пармес настояла на своем. Она неторопливо ехала верхом рядом с повозкой дочери, которая, отодвинув занавески, неотрывно смотрела на мать печальными глазами. Когда они были уже далеко от дворца, Пармес приказала остановить повозку, наклонилась и очень тихо, чтобы слышала только Апама, спросила:

– Ты выполнишь мое поручение?

– Клянусь!

– Помни, ты поклялась родной матери. – С этими словами Пармес нежно обняла и расцеловала дочь. И разрыдалась.

На прощание она протянула Апаме талисман. Это была золотая брошь с изображением солнечного диска.

– Пусть он хранит тебя.

Бросив прощальный взгляд на дочь, Пармес повернула назад.

Апама печально глядела вслед удаляющейся матери. Теперь она осталась совсем одна на целом свете со своей страшной клятвой: «Наш долг, каким бы зловещим он ни был, отомстить царю Александру и его друзьям за гибель отца», – вспомнила Апама слова матери. Мысль о том, что та чувствует себя сейчас покинутой и никому не нужной, наполнила сердце девушки болью и горечью. Она чувствовала, как слезы подступают к глазам, как горло что-то сжимает. Это было сострадание к самому дорогому человеку на свете – матери.

Внезапно Апаму охватил страх от того, что ждало ее впереди. Но юность есть юность. Благодатная пора, когда житейские трагедии быстро отступают перед открывающейся красотой окружающего мира.

Приоткрыв занавески, девушка посмотрела на гористые пейзажи. И вдруг она увидела красивую птицу с блестящими перьями, явную предвестницу весны. Такой птицы Апама никогда раньше не видела. Ей показалось, что хвост птицы состоит из солнечных лучей.

Птица кружилась около повозки, взвивалась ввысь и снова опускалась, поворачивая голову, украшенную ярким оперением.

Уверенность в том, что ее ждут удача и счастье, внезапно поселилась в сердце Апамы. Она не сомневалась, что великий Ахура-Мазда послал ей небесного вестника, чтобы помочь избавиться от тоски и мрачных предчувствий. Апама откинулась на подушки и почувствовала, что устала от волнений. Она задернула занавески, плотнее закуталась, умостилась среди подушек и закрыла глаза.

* * *

…Когда Апама проснулась и выглянула наружу, то поняла, что проспала всю дорогу.

Все в Сузах имело в эти предпраздничные дни нарядный вид: богато украшенные дома, многочисленные торговцы, несущие на головах корзины с цветами, прохожие, спешащие домой с покупками.

Даже лошади и мулы были наряжены в яркие султаны и попоны.

Шла четким шагом по улицам города вооруженная македонским оружием фаланга одетых в парадную одежду персидских юношей. Где-то среди них были и родные братья Апамы.

Повозка остановилась около великолепного дворца, принадлежащего дальнему родственнику Мегабиза.

Аромат цветов окутал Апаму, едва она переступила порог предоставленных ей покоев. Слуги по ее распоряжению принесли клетку с певчими птицами.

Апама подошла к клетке и нежно коснулась оперения каждой из птиц, приветствуя их после дальней дороги.

Расшитые золотыми и серебряными нитями подушки были разложены на многочисленных широких креслах. Апама с удовольствием опустилась в одно из них и неожиданно услышала мужские голоса. Беседовали совсем рядом. Она узнала голос дяди, который благодарил хозяина за гостеприимство.

– Новости быстро расходятся по Персии. И все происходящее после возвращения из индийского похода царя, которого многие считали погибшим, настораживает. – Голос хозяина дома был тревожен.

Что-то заставило Апаму встать и спрятаться за занавесями. Она вспомнила недавние наставления матери: «Подслушивание – это не порок, а тонкое искусство. Оно позволяет избежать многих опасностей и часто избавляет от неверных шагов и бесполезных действий».

Хозяин между тем продолжал:

– Некоторые персидские вельможи попытались за время отсутствия царя основать независимые государства и вызвать восстания именем династии древнеперсидских царей, которая, несомненно, возобновится.

– Тише, тише, – прозвучал голос Мегабиза.

– В моем доме можно ничего не бояться. Мы были уверены, что Александр погиб вместе со своим войском в Гедрозийской пустыне. Но он вернулся и снова крепко держит в руках бразды правления. Смещен сатрап Аспеста в Кармании.

– И кто там теперь?

– Тлеполем, доказавший царю свою благонадежность. Недавно повешен сатрап Орксин.

– Орксин? Один из самых могущественных сатрапов? – ахнул Мегабиз.

– В Сузах тоже неспокойно. По приказу Александра жестоко пытали, а затем казнили сатрапа Авулита и его юного сына Оксиафра. Мы все опасаемся за свое будущее.

При упоминании имени царя у Апамы появилось странное ощущение: Александр здесь и с осуждением смотрит на нее.

2

– Только на подарки женихам и невестам ушло пятнадцать тысяч талантов, – вздыхал Харес, в который раз придирчиво рассматривая золотые венки и в который раз строго наказывая слугам не перепутать свадебные подарки. – Запомните, вот это для Гефестиона лично от царя.

Он передал слуге золотой кубок и меч. И, вспомнив, как сокрушался истинный эллин Гефестион, что царь женит его на варварке, хоть и знатной, подумал: «Бедные персиянки! Навряд ли женихи согласятся провести с ними даже первую брачную ночь. Сбегут сразу же после пира. Возможно, некоторые в угоду царю в первый раз согласятся, но на второй день точно сбегут. А, спрашивается, чем персиянки хуже эллинок? Красавицы! Скромные, нежные, а главное, покорные мужьям! Жаль, что мой возраст не позволяет взять в жены юную персиянку!»

Харес невольно залюбовался очередным ожерельем.

– Великолепная работа! Ювелиры потрудились на славу! Истинно царский подарок!

Заметив, что слуги и писцы замешкались, он строго напомнил:

– Это для невесты Гефестиона. Смотрите не перепутайте. Я сам все проверю.

Дел до начала торжеств было не счесть. Харес торопился проверить, закончено ли возведение свадебного шатра. В его распоряжении оставался всего один день, а завтра предстояли многочисленные репетиции с актерами, музыкантами, фокусниками и акробатами, ведь каждый должен был занять свое место в грандиозном представлении.

Стремительно покинув зал царского дворца, где писцы подробно заносили на дощечки, покрытые воском, описание подарков для каждой пары новобрачных, – их было девяносто, девяносто первой парой были Александр и Статира, дочь царя Дария, – Харес отправился к праздничному шатру, на ходу приговаривая:

– Молодцы мастера! Молодцы! Все успели к сроку! Думаю, что угодил царю, он будет доволен.

Подарки для простых воинов и их невест, которых было более девяти тысяч, считали в другом месте. Но и там благодаря стараниям Хареса все было готово.

Вскоре колесница Хареса остановилась у свадебного шатра. Рабы заканчивали затягивать потолок разноцветными, богато вышитыми тканями.

– Сегодня, едва солнце скроется за горизонтом, все будет готово, – склонившись в нижайшем поклоне, сообщил пожилой перс, следящий за работой. – Согласись, благороднейший, мудрейший и справедливейший Харес, эти ткани просто радуют глаз?

Харес снисходительно кивнул. Перс между тем продолжал восхвалять своих мастеров:

– Ткачи выполнили работу вовремя! А диковинные птицы, вышитые золотыми нитями, достойны радовать только глаза царя! Это будет такой праздник, какого еще не видала Персия. Пусть величайший царь Александр здравствует и царствует вечно!

– Твои речи мудры и угодны великому царю! – похвалил перса Харес.

В сопровождении свиты он прошелся вдоль высоких колонн, украшенных золотом, серебром и драгоценными камнями. Колонн было более пятидесяти, они эхом отражали доносившиеся издали звуки флейт. Это готовились к празднику знаменитые греческие флейтисты. С обитых золотом и серебром перекладин свешивались драгоценные ковры с рисунками из серебряных нитей на мифологические сюжеты.

Придирчиво осмотрев пиршественный зал, Харес проследовал в галерею, выстроенную вокруг шатра, где для женихов и невест было устроено девяносто спальных покоев, отделенных один от другого коврами. И уже в который раз он подумал: «Ни один эллин не покроет свой род позором, войдя в эти покои после свадебного пира. Надо же такое устроить: общая спальня для всех новобрачных! До такого еще не додумался ни один царь мира!»

А вслух произнес:

– Вот здесь наконец-то родятся дети, о которых мечтал царь Александр!

По приказу Хареса к нему приблизился, низко кланяясь, главный садовник дворца. Вдохновенный садовод начал петь хвалебный гимн своим прекрасным творениям, уверяя, что его розы самые лучшие, но Харес прервал его:

– Пол шатра и покоев для новобрачных надо усеять лепестками роз.

Распорядитель дворцовых церемоний, не заметив огорчения на лице лучшего садовода Персии, который своими неусыпными трудами довел искусство выращивания цветов до совершенства, уже шел дальше.

– Из фонтанов вместо воды должно бить вино, красное и белое, – приказал он.

Наконец Харес сел в двухколесную колесницу и велел погонщику везти себя как можно скорее в царский дворец.

Следуя приказу Александра, в Сузы уже прибыли военачальники со своими свитами, знатные вельможи с женами и дочерьми, гости из Азии и Европы. Прибыл и Мегабиз с племянницей.

* * *

Апама очнулась от глубокого сна. Великолепные покои были залиты солнечными лучами. Сон, сморивший ее после приезда в Сузы, оказался очень долгим; солнце, которое девушка при пробуждении посчитала утренним, находилось в зените.

Молоденькая темнокожая рабыня гасила светильники. Изящные длинные косы, перевитые разноцветными лентами, струились по ее плечам. Когда последний светильник был погашен, рабыня остановилась в нескольких шагах от ложа Апамы. Заметив, что знатная гостья наконец-то проснулась, девушка подошла так близко, что Апама ощутила исходивший от нее запах мирры. Склонившись в низком поклоне, почти касаясь лбом пола, рабыня сообщила, что ей велено проводить Апаму в баню, которая приготовлена для знатной гостьи и жен хозяина, а затем подготовить ее к встрече с женихом, который пожелал познакомиться с невестой накануне предстоящей свадьбы.

В сопровождении рабыни Апама пошла по длинным, казавшимся бесконечными переходам дворца в женские бани, находившиеся на территории гарема.

Уже издали до нее донесся гул голосов: смеющихся, болтающих, поющих.

Среди густого облака влажного пара, который вскоре окутал Апаму, двигались полунагие фигуры нескольких десятков женщин. По мраморным плитам бани мелькали босые стройные ноги.

Многие женщины, лежа на скамьях, весело разговаривали, некоторые спорили. Три женщины пели задорную песню.

Среди всей этой суматохи расхаживали нагие рабыни, разносившие на головах нагретые покрывала.

Заметив новенькую, женщины бесцеремонно начали разглядывать ее.

– Новая наложница? – послышались голоса.

Евнух, охраняющий вход в зал для купания, пояснил:

– Нет, это знатная гостья хозяина. Ее завтра выдают замуж за македонянина.

Теперь на Апаму уже смотрели с жалостью и сочувствием: ведь о жестокости македонян слагались легенды.

От запаха благовоний, смешанных с горячим водяным паром, у девушки закружилась голова. Закончив купание, Апама вместе с женами и наложницами хозяина легла на мягкие подушки, разложенные вдоль стен громадного зала. Между тем юная рабыня неторопливо вытирала ее влажное тело мягкими подушечками из верблюжьей шерсти.

Более часа пролежала Апама в приятной полудреме. Она очнулась от шума шагов, – в зал вошли многочисленные рабыни. Все женщины, как по команде, поднялись со своих подушек. Мази и благовония полились на красавиц. Тела их вскоре благоухали утонченными ароматами, а роскошные волосы были искусно уложены.

Апама, которую причесывала утренняя рабыня, с интересом наблюдала за происходящим вокруг.

Внезапно крик радости встретил прибывшего в зал главного евнуха гарема. Несколько прелестниц, лукаво смеясь, запели ему хвалебную песнь, но их оттеснила толпа просительниц.

Улыбающийся евнух одной обещал наказать обидчицу, другой – драгоценные украшения, третьей – дорогие наряды, четвертую отругал за непослушание.

Рабыня попросила Апаму пройти в отведенные ей покои, чтобы нарядить в праздничные одежды.

Апама покорно позволила надеть на себя богатое платье, туфли, расшитые жемчугом, ожерелье, серьги, браслеты и кольца. Она была так ошеломлена внезапно изменившимся течением своей жизни, что очень обрадовалась приходу Мегабиза.

– Нравлюсь я тебе?

Мегабиз улыбнулся.

– Мне ты нравишься всегда. Главное, чтобы ты понравилась своему жениху.

– Он скоро придет?

– Он уже здесь. Он ждет тебя. Пойдем!

Апама сжала руки. Жених, более пугающий, чем желанный, ее ждет! Как во сне она шла за дядей по длинным залам дворца.

В одном из залов, в котором наконец остановился Мегабиз, навстречу двинулась высокая мужская фигура. Сердце девушки учащенно забилось. Глаза ее не отрываясь смотрели на незнакомца. Апама поняла, что это и есть Селевк.

Казалось, время остановилось. В зале воцарилась глубокая тишина.

Селевк был высок, широкоплеч, в каждом его движении чувствовались ловкость и сила. Видно было, что он привык к нелегкому труду воина.

Апама вглядывалась в мужественное, невозмутимое лицо. Стоящий перед ней македонец был, пожалуй, самым красивым из всех мужчин, которых она когда-либо видела. Но ведь, отправляясь в Сузы, она дала клятву матери. Внезапная грусть овладела Апамой. Она почувствовала, что этот македонянин может заставить ее забыть о сделанном обещании. Мысли о мести врагам сейчас были далеко-далеко.

Некоторое время молодые люди молча смотрели друг на друга. Наконец Селевк шагнул вперед, откинул покрывало с лица девушки, взял своей рукой ее нежную белую руку.

– Так вот ты какая, Апама…

Македонянин и персиянка стояли друг против друга. Невидимые нити объединили их души! Воспоминания о подобных минутах сохраняются в памяти и оказывают впоследствии влияние на всю дальнейшую судьбу.

* * *

Наступил долгожданный, единственный, беспримерный в истории день: свадебный пир десяти тысяч македонских воинов.

Все жители Суз явились посмотреть на этот праздник: на стенах и крышах не было свободных мест.

Площадь перед царским дворцом превратилась в один огромный шатер из ярких тканей с кистями из золотых нитей. Вокруг шатра находились навесы для многочисленных гостей.

Глашатаи, расставленные вокруг шатра, призваны были оповещать о происходящем, чтобы ни один человек в городе не пропустил ничего важного. Они должны были трубить в трубы, когда будут провозглашаться здравицы, повторять тосты и, главное, объявить, когда в шатер войдут женихи и невесты.

Свадьба устраивалась по персидским обычаям.

Большой зал пиршества был освещен тысячами светильников, пламя которых отражалось на золотых и серебряных узорах, покрывающих колонны. Длинный стол стоял посреди зала, представляя сказочно великолепное зрелище, поражавшее богатством расставленной посуды – кубков, чаш, ваз и курильниц. С одной стороны стола парами расставленные кресла ожидали женихов Запада и невест Востока. Золотой трон царя и трон его невесты возвышались посредине. Напротив находились места для гостей. Кругом были расставлены столы для посольств, находящихся в городе. Пиршественные столы для войска были установлены вблизи царского шатра.

– Скоро начало! Скоро явятся гости! Скоро прибудет царь! – Харес придирчиво осматривал все вокруг. Он вновь обратился к старшему стольнику, знатному придворному персу: – Все ли готово?

– Все ли готово? – повторил вопрос старший стольник старшему виночерпию.

– К свадебному пиру вино готово! – с гордостью ответил виночерпий. – Хиосское вино превосходит качеством все, что я пивал до сих пор. Попробуйте!

Виночерпий одной рукой взял изящный золотой кубок, а другой – маленький ковшик и стал наливать вино тонкой длинной струей в узкое отверстие кубка.

Затем он с изящным поклоном передал кубок Харесу.

Тот медленно отпил драгоценную влагу и воскликнул, возвращая кубок:

– Иностранные гости правы, восхищаясь искуснейшими в мире персидскими виночерпиями!

– Благодарю тебя, благородный Харес. – Виночерпий склонился в почтительном поклоне.

Трубы протрубили начало празднества…

Харес поспешил навстречу входящим гостям, при помощи жезлоносцев указывая на места. Гости царя, которых было более девяти тысяч, постепенно рассаживались за столами.

Глядя вокруг, многие недоумевали:

– Какое расточительство!

– Недолго так истощить даже самую богатую казну!

Некоторые тихо переговаривались друг с другом:

– Насилие над чувствами людей.

– В массовом бракосочетании есть что-то зловещее.

– Благородных женщин поверженных стран будут подводить к мужчинам-победителям, как кобыл к жеребцам…

Вскоре звуки труб возвестили приближение царя. Как только он вошел в шатер, гости поднялись со своих мест и приветствовали величайшего правителя громовым, непрестанно возобновляющимся криком:

– Да здравствует царь царей, царь четырех стран света, великий Александр!

Пурпурный ковер, на который мог ступать только царь, был постлан по направлению к трону.

Александр предстал в митре и одеянии персидских царей, чтобы выглядеть по-настоящему величественно. Персидское одеяние подчеркивало весьма невысокий рост Александра. В Персии каждый знал поговорку: «Рост царя – это рост его души».

Едва царь сел на трон, звуки труб возвестили, что он совершает возлияние богам.

– Великий царь благодарит богов и просит ниспослать семейное счастье и здоровое потомство ему самому и всем новобрачным! – торжественно прокричали глашатаи.

Вместе с царем совершили возлияние богам и все гости, каждый из своей золотой чаши – подарка царя.

Закончив возлияние, Александр высоко поднял чашу.

– Осушите же чаши, друзья, ибо в них заключена радость! Чтобы сегодня мы все изведали рай!

– Владыка мира провозглашает тост за невест. Он сравнивает их со звездами, несущими свет, и наказывает женихам хранить верность своим женам и свято охранять семейный очаг! – провозгласили глашатаи.

За тостом царя последовали тосты женихов. Они были за здоровье отцов невест, славных вождей персов, суровых, полных отваги, подаривших миру красавиц. Взять их в жены – величайшее счастье для мужей.

Отцы невест оказали ответную честь женихам, после чего все выпили за здоровье и мудрость великого царя, чей взор устремлен в будущее, созидать которое будут дети от сегодняшних браков.

Наконец трубы оповестили о появлении невест. На ковер, усыпанный лепестками роз, вступили девяносто одна девушка. Лица дочерей знатнейших семейств Персиды, Бактрии, Мидии, Сузианы скрывали покрывала.

Отцы, взяв за руки дочерей, повели их к женихам.

Оксарт первым подвел свою племянницу к царю. Александр поднялся с трона, приветствуя, и принял руку своей невесты. Царь Дарий передал собственную красоту всем своим детям. Равно как и стать: Статира была выше Александра на целую ладонь.

Царь лично усадил Статиру на почетное место рядом с троном, и разница в росте мгновенно пропала. Александр, увидев невесту в покоях ее матери-царицы, велел укоротить ножки кресла.

Гефестион с Драпетидой составили следующую пару. Артакама из рода Артабаза заняла место рядом с Птолемеем. Апама, дочь Спитамена, – рядом с Селевком.

Женихи приоткрыли покрывала. Гул восхищения пронесся по залу. Красота девушек была поразительна.

То, что девяносто одну невесту, не перепутав, подвели к девяносто одному жениху, было заслугой распорядителя придворных церемоний Хареса. Его организация свадебного торжества была безупречной.

Селевк, один из немногих, откровенно любовался своей невестой, но, заметив насмешливый взгляд Гефестиона, принял невозмутимый вид.

И Гефестион, и Птолемей, и многие другие ближайшие соратники Александра совершенно равнодушно смотрели на своих избранниц.

Вскоре свадебная песня, исполняемая многоголосым хором, зазвучала под сводами шатра. Песню подхватили тысячи хористов на площади, и праздничное пение, усиленное толпой, понеслось во все уголки города.

Апама, попав в сверкающий огнями и золотом зал, испытала вначале легкое головокружение. Она впервые оказалась в таком шумном, многолюдном обществе. Ее окружали женщины, блистающие молодостью и красотой, мужчины с суровыми лицами и, как ей казалось, равнодушными взглядами. Но, ощутив нежное прикосновение руки Селевка, она почувствовала себя увереннее.

Во время исполнения свадебной песни, когда все взоры были обращены на царя, Апама внимательно наблюдала за Александром. Почтительно склонившихся перед повелителем мира слуг было не счесть, во всех взглядах читались покорность и подобострастие. Апама видела Александра впервые. Несмотря на маленький рост, в фигуре царя ощущалась грозная сила хищника, всегда готового броситься в схватку с теми, кто стоит на его пути.

Видя сказочную роскошь праздника, Апама усмехалась про себя: «Ты хочешь казаться щедрым, всемогущий царь? Да, ты богат. Но скольких людей ты погубил?..»

Мечтая о мести всемогущему Александру, Апама испытывала какое-то болезненное наслаждение. Ей казалось, что она не ощущает страха перед великим царем. Ведь если бы Александру пришла однажды мысль убить дочь бунтаря Спитамена, он не причинил бы ей большего зла, чем уже причинил.

Неожиданно Александр, внимательно разглядывавший невест, встретился взглядом с Апамой, которая сидела вблизи от царского трона. Выражение глаз царя было холодным и загадочным. Апама ощутила беспокойство. Их взгляды скрестились. Юная персиянка содрогнулась, поняв, что эти безжалостные глаза могут постичь любую тайну. Она вдруг увидела, что глаза царя разного цвета: один – голубой, а другой – светло-карий. Это открытие, как громом, поразило Апаму. Такие разноцветные глаза она видела впервые в жизни. А вдруг Александр действительно сын всемогущего бога эллинов Зевса, как рассказывала мать и как считает дядя Мегабиз? Именно Зевс сделал своего сына непобедимым. Ни яд, ни кинжал, ни отравленные стрелы, ни камень из пращи – ничто не может поразить сына бога.

Звуки свадебной песни постепенно оглушали Апаму. Песня казалась ей невероятно длинной и скучной. И чуждой, как и все происходящее вокруг. Много гостей и шума, много невест и женихов. Трудно было поверить, что это свадебный пир. Между тем внимание Александра перешло на других невест. Апама же исподтишка изучала облик своего врага: дерзкое лицо воина, загорелое и обветренное, сверкающие глаза, резко очерченные губы, густые рыжие волосы, разлохмаченные, напоминающие львиную гриву, наконец, широкие плечи и сильные, цепкие руки. Александр производил впечатление человека, способного сокрушить любые преграды. Среди своих военачальников он выделялся красотой, умом, страстью, энергией.

«Твоя жестокость, царь, рано или поздно обратится против тебя самого! Я выполню свою клятву, – произнесла мысленно Апама. – Твой час еще не пробил, но я верю, что он скоро пробьет. Теперь я жена твоего друга Селевка и смогу отомстить тебе за отца!»

Свадебная песня наконец-то закончилась.

Взгляд Селевка медленно обратился к Апаме. В нем сквозила такая нежность, что девушка пришла в смятение: «Я не думала, что мой муж будет так хорош собой. Он может стать для меня действительно любимым человеком».

Голос распорядителя придворных церемоний Хареса вернул Апаму к действительности:

– Настало время женам покинуть пиршественный зал. А мужчины за праздничными тостами продолжат свадебный пир.

Девушка вздрогнула. Ей почему-то показалось, что все смотрят именно на нее. Она покраснела и торопливо встала. Ее взгляд задержался на Селевке, прося не оставаться слишком долго с гостями. Свадебная ночь должна принадлежать только им двоим.

Персиянки медленно покинули пиршественный зал. Длинное шествие возглавила Статира вместе с Драпетидой, Артакама и Апама следовали за ними.

Пиршество, на котором остались одни мужчины, возобновилось. В присутствии будущих тестей, представлявших благороднейшие семьи Персии, македоняне сначала сдерживали себя. Но это вынужденное воздержание длилось недолго.

Под стремительные звуки струн и удары бубнов в зал вбежали греческие танцовщицы и принялись кружиться, извиваться, вращать бедрами в движениях любимого гетерами танца. Сила Эроса воспламенила и персидских вельмож. В их руках застыли недопитые чаши, глаза жадно любовались телодвижениями полуобнаженных танцовщиц.

Знатный перс Аргест воскликнул:

– Гречанки танцуют превосходно!

– Им нет равных в танцах, – подтвердил Мегабиз и, выразительно посмотрев на Гефестиона, о любви которого к Александру было всем известно, шепнул своему родственнику Артембару: – Прекрасно задумано! Перед ночью любви этот танец воспламенит даже самых равнодушных к женским чарам мужчин.

Захмелевший царь, наклонившись к Гефестиону, сидевшему от него по левую руку, мечтательно произнес:

– У нас скоро будут дети от прекрасных персиянок. Так мы все породнимся.

– О великий! – упавшим голосом произнес Гефестион. – Каким испытаниям ты нас подвергаешь! Это страшнее, чем Гедрозийская пустыня. Я не вынесу этой брачной ночи!

– Гефестион, мой любимый, нежный и преданный друг! – ласково сказал Александр. – Я себя тоже подвергаю испытанию. Но ведь ты знаешь, чего я хочу. Теперь, когда тысячи македонян породнились с персами, разлад между эллинами и варварами сам собою исчезнет. И это укрепит мою власть.

Гефестион осушил очередную чашу с вином. Он знал, что Александр смешением народов стремится укрепить свое разноплеменное государство. Но провести ночь с персиянкой, даже царского рода и даже очень красивой…

– Твое решение, великий, правильно и мудро. Только выполнить его нам, эллинам, будет очень трудно.

И Гефестион, и прочие македонцы преодолеть исторически присущее эллинам отвращение к варварам не могли. Они могли только скрывать его.

После танцовщиц перед пирующими появились несколько юношей и зрелых мужей. Началось выступление поэтов на тему гомеровских сказаний. Под аккомпанемент двух лир образовавшие круг поэты пропели поэму о Навсикае, прекрасной дочери царя феаков Алкиноя, влюбившейся в потерпевшего кораблекрушение Одиссея. Александра и его македонских друзей увлекли стихи о подвигах Одиссея, с детства близкие каждому эллину. Персы же слушали, хмурясь, не переставая есть или пить.

Александр, заметив, что персидские вельможи скучают и слушают выступление греческих поэтов только из вежливости, дал знак Харесу пригласить фокусников из Индии.

Гефестион, осушавший один кубок за другим, наконец развеселился. Высоко подняв наполненный кубок, он, смеясь, провозгласил:

– Многих женщин, даже очень красивых, всемогущий Зевс вылепил из хрюшек. Так выпьем, друзья, за то, чтобы наши юные жены всегда оставались стройными и не нагуливали у домашнего очага жир!

Птолемей, у которого также не было ни малейшего желания отправляться к своей персидской жене, весело подхватил:

– Лично я больше всего боюсь женщин, созданных из коварных лис. Нрав их меняется каждый час. Вот худшее из зол, что Зевс дал в дар мужьям.

Александр попытался утихомирить разошедшихся друзей:

– Все сказанное вами, друзья, не имеет отношения к знатным персиянкам. Они лучшие и благороднейшие из жен. Персиянки подарят нам славное и сильное потомство.

Гефестион, обычно никогда не перечащий царю, упрямо бурчал, осушая кубок за кубком:

– Любая женщина, особенно варварка, есть зло из зол.

К счастью, изрядно захмелевшие персы не слышали слов лучшего друга царя.

Александр уже в который раз напоминал македонцам, что пора идти к женам. Но это заставляло его ближайших друзей снова и снова осушать кубки и произносить очередные тосты за женщин, нрав которых по повелению всемогущего Зевса весьма различен…

* * *

Апама вошла в спальный покой, предназначенный для ее первой брачной ночи. Покой находился рядом с пиршественным залом, откуда доносились громкие мужские голоса, музыка и смех. Апама огляделась и невольно спросила себя, а не снится ли ей все это. В нескольких шагах от огромного ложа три темнокожие рабыни, одетые в одинаковые ярко-синие одеяния, молча ждали приказаний. Апама стояла с опущенными глазами, покрасневшая, но с внутренним предчувствием счастья. Она улыбнулась рабыням, догадавшись, что они должны подготовить ее к брачной ночи. Оживившись, рабыни стали зажигать светильники, и вскоре все детали обстановки стали отчетливо видны. Висящие с потолка, вышитые золотом ковры представляли откровенные сцены любовных наслаждений. Несколько ступеней, покрытых мягкими белоснежными шкурами, вели к громадному ложу, словно к алтарю. Зажженные светильники отражались в черном полу, блестящем, как озеро под луной.

Рабыни сняли с Апамы одежду и обувь, посадили на табурет и начали протирать ее тело влажными душистыми полотенцами. Все происшедшее в течение дня невероятно утомило Апаму. Она чувствовала себя усталой. Энергичные растирания были приятны, ей вскоре стало лучше. Между тем рабыни стали натирать ее руки, шею, плечи, грудь, ноги маслянистыми благовониями с различными цветочными запахами. Усталость вскоре уступила место бодрости. Закончив растирание, одна из рабынь принялась расчесывать Апаме распущенные волосы.

Другая ободряюще произнесла:

– Не надо быть такой грустной на пороге ожидающего тебя счастья!

– Я не грущу, просто волнуюсь, – вздохнула Апама.

Ей вдруг захотелось к матери, чтобы та развеяла ее страх и беспокойство. В эти минуты девушка понимала, что она просто боится, ужасно боится разочаровать Селевка. Если бы он хоть раз, один-единственный раз раньше обнял ее! Если бы он сказал слова любви, которые рождают доверие и убивают стыдливость! Без сомнения, эта ночь принесет и волнующие слова, и нежные ласки. Юная персиянка была готова стать покорной рабыней своего супруга, ибо чувствовала, что за его любовь отдаст все на свете.

Закончив туалет новобрачной, накинув на нее тонкие, ласкающие тело ночные одежды, рабыни подвели ее к ложу, застеленному простынями алого цвета. Одна из рабынь поставила на маленький столик у изголовья серебряные вазы с фруктами, другая – амфоры с вином. Затем девушки, слегка поклонившись, бесшумно удалились.

Грубый мужской смех, доносившийся из пиршественного зала, тревожил Апаму. Почему царь удерживает ее мужа в такой час?

Девушкой все больше и больше овладевало беспокойство. Горячий ветер Персии словно проник в ее душу, сделав нетерпеливой и страстной. Как может Селевк так долго находиться среди своих друзей? Ведь она его ждет. А вдруг македоняне смеются там над своими персидскими женами? Апама чувствовала, как в ней постепенно закипает гнев. Оглядев застеленное ложе, она подумала, что ее словно положили на жертвенный алтарь, чтобы удовлетворить желание знатного македонянина. Вспомнились рассказы о том, как девственниц приносили в жертву божествам. Эти мысли, проникнув в сознание Апамы, заставили ее покраснеть от стыда и ярости. Она с силой зажмурила глаза, чтобы удержать набежавшие слезы, потом, спрыгнув с ложа, заметалась по покою. Желание мстить македонцам вспыхнуло с новой силой.

«Когда же придет Селевк? – гневно думала Апама. – И придет ли он вообще?»

В соседних покоях, где разместили других новобрачных, тоже стояла тишина. Не утихал только шум из пиршественного зала.

Неужели она ничего не значит в глазах Селевка? Но ведь она из царского рода!

Апама страдала и от уязвленной гордости, и от впервые вспыхнувшей в ее сердце любви. Внезапно она залилась слезами. Задрожали ноги от непрерывного хождения по покою, лицо пришлось умыть, чтобы избавиться от следов бесконечных слез. Она вдруг поняла, что ей страшно. Ведь свадьба совершалась по приказу царя, о жестокости которого все знали не понаслышке.

Девушка вновь прислушалась. В соседних покоях по-прежнему царила тишина. Апама прилегла на ложе и попыталась удобнее расположиться на нем, чтобы успокоиться. Внезапно вблизи раздались громкие мужские голоса. Апама замерла, не зная, что предпринять. Она разрывалась между злостью, предлагавшей ей притвориться спящей, и любовью, толкавшей ее с распростертыми объятиями навстречу тому, кого так ждала.

– Нет! Только не это!

Селевк был очень пьян. Неверными шагами он шел к ложу, протянув вперед руки в поисках опоры.

Апама с ужасом увидела приближающееся к ней лицо с красивыми, благородными чертами и бессмысленным взглядом.

– Итак, по приказу великого царя я явился к тебе, персидская красавица!

Всей тяжестью своего тела Селевк упал на ложе. Апама судорожно закуталась в покрывало и забилась в угол.

– Сними с себя все! – пробормотал Селевк.

Неверными руками он потянул покрывало, пытаясь добраться до охваченной ужасом персиянки.

Ярость и обида пробудили в Апаме неожиданные силы. В полумраке ее глаза грозно заблестели, как у изготовившейся к прыжку тигрицы.

– Не смей прикасаться ко мне, – сквозь сжатые зубы тихо проговорила она. – Ни сегодня, ни когда-либо!

Хмель на время вылетел из головы Селевка. Он строго посмотрел на навязанную ему жену.

– Запомни, что я тебе скажу: я выполняю приказ всемогущего царя. Ты здесь только для того, чтобы произвести на свет ребенка для великого государства великого Александра!

Селевк снова погрузился в туман опьянения и вскоре заснул.

Апама осталась наедине с собой. Ощущение гнева не покидало ее. Она чувствовала, что, несмотря на жару, сильно дрожит. Вряд ли ей удастся заснуть. Бежать? Она отбросила эту мысль. Нет и нет. Она останется здесь и выполнит то, что велела ей мать. Она – дочь бунтаря и героя – не должна никогда забывать об этом. Она ненавидела все окружавшее ее: Селевка, ложе, на котором сидела, пьяные, громкие голоса, доносящиеся из соседних покоев. Но больше всего она ненавидела самого могущественного человека на свете, пробудившего в ней это отвратительное чувство, – великого царя Александра!..

3

Ночь тянулась бесконечно долго.

Закутавшись в покрывало, Апама сидела на ложе, глядя на спящего Селевка, стараясь отбросить страх и подавить в душе гнев. Ей впервые представилась возможность близко рассмотреть своего мужа: нос с горбинкой, красивый вырез ноздрей, высокие скулы, мужественный подбородок. Апаме внезапно захотелось провести ладонями по обветренной коже его щек. Она вздрогнула, почувствовав, что дыхание ее участилось. Сделав над собой усилие, девушка заставила себя успокоиться. В пиршественном зале, наблюдая за Александром, она чувствовала, что над ней словно нависли когти орла. Сейчас, глядя на Селевка, она почти ощущала эти острые когти.

«Что меня ждет? – снова и снова спрашивала себя Апама. – Если Селевк надо мной надругается и бросит, как простую рабыню, я буду на всю жизнь обречена на одиночество! Нет, этому не бывать! Я обязана подчинить его своей воле», – твердо решила Апама.

Когда Селевк пробудился и открыл глаза, то с трудом смог сообразить, где он и что с ним произошло. Наконец он разглядел Апаму, сидевшую в изголовье ложа.

Несколько минут они провели в молчании, пристально разглядывая друг друга, словно видя впервые.

Смотреть на Апаму было приятно. Она была не просто красива, она была великолепна. В изящных дугах подкрашенных бровей, чистой линии шеи, гордой посадке головы чувствовалось что-то экзотичное. Внезапно тело Селевка пронзило острое желание. Эта юная персиянка была всего лишь маленькой игрушкой в большой игре великого царя. Да, она прекрасна, но вокруг победителей всегда много красивых женщин. И, что важно, не дочерей варваров! Все это только новая игра, затеянная Александром. Так считали и Птолемей, и Гефестион, и Лисимах, да и сам Селевк. В этой игре каждый должен установить свои правила. Ну что ж, он не против в угоду царю провести с прекрасной персиянкой некоторое время.

Апаме надоело молчать, и она громко и с вызовом произнесла:

– Меня выиграли в кости, как кобылу, и я должна покорно подчиниться победителю!

Селевк впервые услышал голос своей жены. Ее смелость удивила и восхитила его. Он вдруг увидел, как девушка юна и беззащитна. Было невозможно смотреть на ее губы и не испытывать желания поцеловать их. Пожалуй, он зря вместе с друзьями смеялся над персиянками, навязанными им в жены Александром. Искушение находилось всего лишь на расстоянии протянутой руки, несколько часов тому назад оно стало его женой и, следовательно, целиком принадлежало ему.

– Я ни за что не дотронусь до варварки и вам всем не советую, тем более, что вокруг столько очаровательных флейтисток и мальчиков – музыкантов из Эллады, – вспомнил Селевк слова Гефестиона.

– Клянусь Афродитой, ты прав, – поддерживал друга Птолемей. – Александр подвергает нас настоящей пытке.

«Разве это пытка?» – пронеслось в затуманенном вином и сном мозгу Селевка. Он снова пристально посмотрел на Апаму. Роскошные темные волосы окутывали ее плечи. По щекам струились слезы. И тем не менее она улыбалась. Эта улыбка в слезах, словно солнце после дождя, ослепила его.

– О Селевк! Разве тебе не пора обнять свою жену?

Она так говорила, ибо уже не сомневалась, что завоюет его любовь во что бы то ни стало. В стремлении одержать победу любой ценой она была непреклонна. И она победила!..

Селевк больше не мог противиться варварскому волшебству. Он положил руку на плечо девушки и прижался лицом к ее волосам. Его губы нежно коснулись ее губ. Он взывал к доверию и прощению.

Чувства Апамы пришли в смущение, мысли запутались. Мать с детства говорила ей о мести македонцам. Но магическая власть мужчины, смотрящего на нее из-под густых ресниц, была сильнее слов матери. Не прерывая поцелуя, Селевк мягко овладел Апамой, – она вскрикнула от пронзившей тело боли. В это мгновение он окончательно уверился в том, что желает и будет желать только ее. Тело юной персиянки было как источник влаги у пересохших губ умирающего от жажды. Оно отличалось от всех женских тел, которые он познал за свою жизнь, волшебной притягательностью, загадкой, тайной, которую ему еще предстояло постигать.

Апама торжествовала! Теперь она была уверена, что Селевк никогда не покинет ее! И от этой уверенности она вдруг крепко уснула.

Мерцающий свет светильников отбрасывал блики на ее лицо. Селевк тихо любовался им. Прекрасная и соблазнительная персиянка! Что он должен теперь с ней делать? Идя с друзьями на свадьбу, он, как и они, считал, что может, как с рабыней, провести с варваркой ночь, а затем ее бросить. Он внезапно почувствовал, что не будет причинять этой девушке боль. Разве он мог заранее представить себе все, что его ожидает? Он должен, он обязан отныне ее защищать, такую одинокую и такую прекрасную.

Сон Апамы был прерван громкими голосами и топотом ног удаляющихся мужчин. Когда она открыла глаза, Селевка рядом не было. Апаму сковал страх. Вдруг он навсегда покинул ее?

Неслышно вошедшие в покой рабыни принесли кувшины с водой. Они протерли тело Апамы губками, пропитанными душистыми благовониями, привели в порядок ее волосы и нарядили в праздничные одежды. Апама постепенно успокоилась. Нет, Селевк вернется! Она была уверена: счастье непременно улыбнется ей. Воспитанная матерью в духе превосходства над окружающими людьми, Апама не сомневалась в том, что ей на роду написана великая судьба.

Как только рабыни удалились, вошел слуга и сообщил: Селевка срочно вызвал царь, а рабы с носилками готовы проводить госпожу во дворец ее мужа.

Апама ликовала: Селевк любит ее и будет с ней всегда! Она победила…

* * *

Дворец, в который Селевк приказал отвезти Апаму, стоял, укрытый со всех сторон от посторонних глаз великолепным парком, на окраине Суз, на берегу реки Хоасп. Некогда этот дворец принадлежал знатному вельможе, а после завоевания Суз Александр подарил его Селевку. Подарки Александра друзьям всегда были поистине царскими!

Дни проходили за днями, а Селевк все не появлялся. Каждое утро Апама тщательно готовилась к встрече с мужем, старательно выбирая наряды и украшения. Она прекрасно понимала, что от новой встречи зависит очень многое в ее судьбе. Ожидание становилось все более и более томительным. Сердцем юной персиянки постепенно овладевали сомнения. От своей любимой рабыни Амитиды, которую Мегабиз по просьбе племянницы срочно к ней доставил, она узнала: все македонские военачальники покинули своих персидских жен. А вдруг Селевк последует примеру друзей?..

В один из дней Апама в задумчивости вышла из эндеруна, женской половины дворца, и медленно спустилась в сад. Неужели Селевк не приедет и сегодня?

Девушка не спеша прогуливалась по парку. Высокие горные ели и стройные лиственницы давали живительную тень. Даже в самый жаркий день под сенью ветвей всегда царила прохлада. Апама присела на скамью возле пруда, с наслаждением вдыхая запах роз, в изобилии растущих в саду. Успокаивающую тишину нарушал только щебет птиц. Вдали виднелась цепь Эламских гор. Вершины их покрывал снег, а склоны зеленели еловыми и кедровыми лесами. Где-то там далеко находился дворец Мегабиза, в котором осталась мать. Воспоминание о матери болью отозвалось в сердце Апамы, напомнив о клятве. И тут она услышала шаги…

Селевк не сразу заметил Апаму из-за слепящих потоков солнечного света.

– Глядя на тебя, Селевк, солнце ликует. Возрадуюсь ия, – услышал он радостное приветствие.

Он скучал по Апаме все эти дни. Увидев ее, он внезапно понял, что до сих пор никогда не был по-настоящему влюблен. Раньше, особенно в юности, он не раз переживал страсть, привязанность, восхищение, но не любовь. Любовью было то, что он испытывал сейчас: трепетное волнение, ощущение счастья и страха, смятение ума и чувств.

Они шли по аллее парка, крепко прижавшись друг к другу, как будто не было этих бесконечно долгих дней разлуки.

– Прости, что я так внезапно покинул тебя. Меня, как предводителя отряда знатных персидских юношей, вызвал к себе царь, чтобы я срочно начал подготовку к грандиозному параду. Сюда, в Сузы, прибыли все войска. В параде вместе с македонцами примут участие тридцать тысяч молодых персов, обученных на македонский манер.

– Среди этих юношей мои родные братья! – воскликнула Апама.

– Ну вот и славно, – обрадовался Селевк. – Персидских юношей царь ласково называет эпигонами, своими преемниками.

– Я слышала от братьев, что многие македоняне ненавидят их, часто хватаются за оружие, вызывая на драку.

– Да, к сожалению, бывает пока и так! Царь пытается внушить нашим воинам, что ненавидеть превосходящих себя значит ненавидеть богов.

– Ты тоже считаешь, что наши молодые воины превосходят македонских? – удивилась Апама. – Чем же? Ведь вас никому не удалось победить.

– Персидские воины выглядят намного лучше уставших в походах македонцев. Они измучены, многие ранены, искалечены. Во время тренировок персидские юноши проявили завидную выдержку, когда возмущенные ветераны, глядя на них, выхватывали мечи из ножен. Царь считает молодых персов своими сыновьями и любит их!

Апама усмехнулась.

– Сейчас их любит! Своих он раньше тоже любил. А теперь разлюбил?

Селевк ничего не ответил, лишь внимательно посмотрел в глаза Апамы. Она не отвела взгляда и сама смело ответила на свой вопрос:

– Любовь царя переменчива, как погода.

Селевк молчал, словно размышляя над услышанным. Апама внимательно изучала его. Было достаточно одного взгляда на высокий рост, широкую грудь и могучие плечи Селевка, чтобы понять: большая сила таится в этом человеке. По сравнению с царем Селевк был просто гигантом. Он напоминал Апаме воинов из отряда «бессмертных», которые охраняли персидских царей. Любуясь мужем, она вдруг подумала: «А ведь он, как никто другой, достоин царской тиары…»

Они прошли в сад. Здесь росло множество роз. Алые, розовые, желтые, белые, они издавали тончайший аромат.

– Персидские сады поистине прекрасны, – улыбнулся Селевк, – и неповторимы!

– Персы стараются воссоздать совершенство мира, каким он вышел из рук Ахура-Мазды, да вознесется его имя в вечности, – произнесла Апама. Подумав, она задала вопрос, который давно тревожил ее: – А зачем македоняне пришли сюда? Зачем они покинули свою страну? Македония слишком мала или не так красива, как Персия?

– Македония прекрасна! – с гордостью ответил Селевк. – Там есть заснеженные горы, чистейшие озера, цветущие луга, леса с голубыми елями.

Я скучаю по матери, отцу, сестрам. Правда, сейчас прошлое представляется мне очень отдаленным, как будто мы расстались много лет назад. Но я очень тоскую по своему дому…

– Тогда зачем македонцы покинули свои дома?

Селевк задумался и спустя некоторое время убежденно произнес:

– Наша жизнь сейчас наполнена грандиозными событиями и замыслами. Мы с царем единое целое. Ради него мы готовы на все!

– А он ради вас, своих ближайших соратников, которые во имя его грандиозных замыслов ежедневно жертвуют своей жизнью, готов на все?

Апама была не в силах скрыть свою ненависть к тирану и завоевателю, разрушившему ее детство и погубившему ее семью.

Селевк молчал. Он знал, что на эти слова ему трудно дать правдивый ответ. Многих ближайших соратников Александр, за последнее время сильно изменившийся, безжалостно казнил. Филот, Парменион, Клит, Каллисфен… Македонские и эллинские военачальники все чаще роптали, с возмущением обсуждая действия своего недавнего кумира.

Апаме хотелось задать много других вопросов, но, увидев, что выбежавшие из дворца слуги спешат к своему хозяину, она сказала:

– Тебе нужно умыться и переодеться с дороги. Продолжим разговор за трапезой.

Они прошли в высокий и просторный зал. На столы, инкрустированные золотом и слоновой костью, рабы уже ставили яства и напитки.

Следуя персидским обычаям, Селевк вымылся, сменил пропыленную одежду на длинный персидский наряд, расшитый драконами, и уютно расположился рядом с женой на ложе, покрытом мягким ковром.

Он отослал рабов и сам наполнил вином кубки.

– За встречу, за счастье, за долгую жизнь вместе.

Они осушили кубки до дна. Апама, лукаво улыбнувшись, спросила:

– Дворец достался тебе от бывшего владельца вместе с гаремом?

– Да, но я еще ни разу в гареме не был.

– Там, я думаю, много красавиц.

– Тебе нет равных, Апама. Ты для меня единственная.

Селевк взял Апаму за руку.

– Расскажи мне о своем детстве, о родителях.

Апама, помрачнев, в замешательстве опустила голову.

– Мой отец ненавидел царя Александра, захватившего земли Азии, Бактрии и подступившего к границам Согдианы. Собираясь на битву, он сказал матери, что она и мы, дети, отправимся вместе с ним.

– Зачем было подвергать вас опасности? – удивился Селевк.

– Отец не мог оставить нас без своей защиты. Со слезами мы покидали наш богатый дом. Мать спросила отца: «Кому нужна свобода, которую ты собираешься защищать?» Отец ответил: «Нашему народу!»

– Сначала Спитамен был на стороне Бесса, убийцы Дария? – вспомнил Селевк.

– Да, но, когда Бесс самовольно объявил себя царем Артаксерксом Четвертым, отец призвал согдийцев взяться за оружие. Он не собирался служить иноземцам. Не только Бессу, гнусному предателю и убийце, но и македонскому царю Александру.

Не сводя с Селевка блестящих от слез глаз, Апама закончила свой рассказ:

– Когда отца предали его ближайшие друзья и по повелению царя Александра жестоко казнили, наступил хаос. Я боялась за свою жизнь, но больше всего я боялась за жизнь матери и братьев.

Селевк ласково обнял и поцеловал Апаму. Она постепенно успокоилась.

– А кто обучил тебя греческому языку?

– Рабыня, которая меня вырастила, была родом из сожженных Александром Фив. Ее выкупил мой отец. Она выучила меня своему языку, много рассказывала об Элладе. Теперь она осталась с моей матерью.

Затем Селевк стал рассказывать о своей жизни, полной невероятных приключений. К ним он, как и Александр, с которым вместе вырос и воспитывался, питал страсть с детства. Апама с интересом слушала о похождениях мужественного воина, в жилах которого текла кровь одного из самых знатных родов Македонии.

– Ты и в детстве всегда был таким сильным и бесстрашным?

Селевк засмеялся.

– Нет, я был самым хилым и слабым среди всех друзей Александра и часто становился мишенью для шуток.

Апама не могла скрыть своего удивления.

– Не может быть! – невольно воскликнула она.

– Да, это так! Насмешки друзей доконали меня. Я начал усиленно заниматься в палестре и через год догнал своих товарищей в ловкости, выносливости и силе. Зато своими успехами в истории и математике я мог гордиться. С друзьями мы любили соревноваться в сложнейших вычислениях. И я всех побеждал, даже Александра.

– Значит, вы с ним ровесники?

– Да. Еще в детстве я поклялся идти за царем куда бы то ни было: хоть на вершину неприступной горы, хоть в подземное царство.

Селевк говорил долго и откровенно. Ему хотелось выговориться перед женщиной, которую он полюбил.

Особенно поразил Апаму рассказ об Индии, стране пяти рек, омываемой с двух сторон океаном.

– Александр открыл ворота к индийским землям. Индия – это совершенно особый мир. Там громоздятся самые высокие горы на земле, их заснеженные вершины достигают небес! Эта страна произвела на нас всех огромное впечатление!

С искренним восторгом Селевк рассказал о подвигах в Индии Птолемея. Апама поняла, что этот человек особенно близок и дорог ее мужу. Он вспомнил первое сражение на индийской земле с царем аспазиев.

– Поход в Индию начался со страшной битвы. Силы противника во много раз превосходили наши силы. Положение спас мой лучший друг Птолемей. Во время битвы царь аспазиев метнул ему дротик в грудь. Но Зевс особо благоволит к Птолемею. Дротик отскочил от металлической пластины кирасы, и мой друг остался невредим. А вот Птолемей пронзил метким броском копья бедро царя аспазиев и поверг его на землю под копыта лошадей. Смерть царя решила исход сражения. А в следующей битве Птолемей пришел на помощь самому Александру, затем участвовал в поединке с одним из раджей, был ранен, однако все же сумел убить своего противника. Птолемей – бесстрашный и мудрый военачальник. Он пишет историю всех походов и деяний Александра.

– А зачем Александр отправился в Индию?

– Жажда приключений. Мечта дойти до края Ойкумены. Ведь страна, куда повел нас Александр, была нам совершенно незнакома.

– Из-за мечты погибли тысячи людей!

– Воины индийских племен не знают, что такое сдаться в плен или отдать неприятелю свои жилища. Они сжигали их и себя дотла.

– Так думал и мой отец Спитамен! – вздохнула Апама.

И столько боли было в ее голосе, что сердце Селевка дрогнуло. Он крепко прижал девушку к себе, погладил, как ребенка, по голове, снова наполнил кубки.

– Я знаю, что по приказу Александра твой отец был обезглавлен. Но постарайся забыть об этом.

– Такое забыть невозможно…

– Но ведь это было так давно. Пойми, война диктует свои законы. Сейчас и бактрийцы, и согдийцы, и персы почитают и любят царя Александра.

По лицу жены Селевк понял: нет, Апама никогда не забудет того трагического дня.

Они осушили кубки.

– Рассказывай дальше, – тихо проговорила Апама. – Я хочу знать о тебе все.

Селевк продолжил рассказ об индийском походе:

– Трижды царские щитоносцы штурмовали стены города Массаги и трижды получали яростный отпор. Даже катапульта, которую индийцы увидели впервые, не испугала отважных сыновей гор. Лишь когда одна из стрел поразила их правителя, город удалось захватить. Всем индийским воинам была дарована жизнь с условием, что они будут служить под македонским началом. Воины Массаги заявили, что дадут клятву верности царю Александру. Но, когда узнали, что придется воевать против соотечественников, заколебались. И колебались слишком долго. Александр приказал индийцев заключить под стражу и всех до единого казнить.

– Какой позор! – воскликнула Апама.

На мгновение в зале повисла тишина. Селевк обдумывал услышанное. Любого за такие слова он убил бы на месте.

– А ты смелая! – наконец произнес он.

– Царь обязан быть милосердным…

Из рассказа Селевка Апама узнала много нового. О жизни и характере своего мужа, его любимого друга Птолемея и других македонских военачальников, о самом Александре…

Несколько дней Селевк и Апама провели, изучая друг друга, задавая бесконечные вопросы и наслаждаясь общением. Могучий македонец словно околдовывал девушку. В свою очередь юная персиянка все сильнее привязывала его к себе, будто опутывая невидимыми нитями.

* * *

Весенний день клонился к закату. Селевк и Апама стояли на террасе дворца. Внезапно тишину нарушил топот скачущей лошади. Вскоре вошедший слуга доложил, что прибыл гонец от царя со срочным сообщением.

Селевк с грустью посмотрел на медленно опускающееся за горизонт солнце и вздохнул:

– Проводи его в мой кабинет. Я скоро буду.

Муж и жена поняли, что их семейная идиллия, длившаяся всего несколько дней, закончилась. Бездействие было чуждо энергичной, стремительной натуре молодого царя.

– Интересно, что на этот раз задумал всемогущий завоеватель мира? – с тревогой спросила Апама.

– Это выяснится, когда я встречусь с ним, – ответил Селевк.

Апама печально посмотрела на мужа. У нее на глазах выступили слезы.

– Я так мечтала, чтобы эти дни никогда не кончались.

Она выглядела такой несчастной, что он невольно привлек ее к себе.

– Я скоро вернусь.

– Не думаю. Слишком уж быстро мчался гонец!

Опасения Апамы оказались не напрасными.

Через несколько минут с высоты террасы она увидела, как Селевк быстро пересек парк, вскочил на коня и пустил его галопом рядом с лошадью гонца. Прежде чем скрыться из виду, он обернулся, отыскал взглядом Апаму и махнул ей рукой, прощаясь.

* * *

Всю дорогу до царского дворца Селевк думал об Апаме. Сколько ей пришлось пережить. А ведь она еще так молода. И что ждет ее впереди. Ведь он воин, а на войне случается всякое…

При приближении к дворцу мысли Селевка переключились на Александра. Чем вызван столь поздний и срочный вызов? Неужели снова поход? Целых десять лет они провели в беспрерывных походах! А какой изнурительной оказалась последняя индийская кампания. Сколько ран получил царь, многие из них грозили опасностью для жизни. Возможно, от этого в последнее время Александр стал чрезмерно гневным и подозрительным: заколол Клита, спасшего его от неминуемой гибели в битве при Гранике, предал казни Филота и Пармениона.

На днях он сообщил своим ближайшим друзьям, что царица Роксана ожидает долгожданного наследника. Неужели и эта радостная новость не остановит царя от поиска бесконечных битв? Так хочется хотя бы короткое время пожить мирной жизнью. Но покой чужд натуре Александра! Наверное, он замышляет новые походы, чтобы открыть и завоевать пока неведомые земли!..

Войдя во дворец, Селевк узнал, что царь ожидает его в тронном зале. Здесь уже собрались ближайшие друзья Александра: Гефестион, Птолемей, Пердикка, Леоннат, Кратер и Лисимах. Вдоль стены были расставлены пиршественные ложа так, чтобы с них все могли видеть и слышать царя. Не было ни женщин, ни музыкантов. Если бы не изобилие яств и кратеров с вином, собрание друзей могло бы показаться срочным военным советом.

«Значит, предстоит длительное застолье в кругу самых близких и преданных», – с облегчением подумал Селевк.

Удобно расположившись на пиршественных ложах, военачальники обратили свои взоры на вошедшего Александра.

– Мы все, собравшиеся сегодня здесь, родились в Пелле у подножия Олимпа, – торжественно начал он.

На мгновение все затаили дыхание, поняв, что сейчас последует очень важное сообщение.

– Я решил, – снова заговорил царь, – уволить из армии всех раненых и инвалидов и отправить их на родину вместе с тобой, Кратер. Кроме того, тебе, Кратер, надлежит заменить старого Антипатра на месте регента Македонии. Что вы думаете по этому поводу?

– Ты считаешь, что это будет справедливо? – первым спросил ошеломленный услышанным Птолемей.

– Это необходимо. Впереди в самое ближайшее время нас ожидают новые походы, а ветераны уже не в состоянии сражаться.

– Ты не боишься, что взбунтуется все войско? – задал вопрос Селевк. – И ты останешься с молодыми варварами, разряженными, как павлины? Они вряд ли способны на подвиги, которые совершили ради тебя наши македонские воины.

– Вы мои друзья, – возмутился Александр, – и вы обязаны понять меня.

Гефестион немедленно пришел на помощь любимому другу:

– Александр, что ты собираешься делать дальше?

– На севере есть дикое племя касситов. Они стремятся восстановить прежнюю власть. Их надо немедленно усмирить. Но сначала отправимся в Экбатаны, чтобы провести ревизию в сокровищнице персидских царей. Я намерен осудить лихоимцев-правителей за взяточничество, воровство и святотатство в стенах персидских святилищ. И не собираюсь делать различие между македонянами и персами. Все получат по заслугам. Многие будут казнены.

Все молчали…

В конце затянувшегося за полночь невеселого пира сильно захмелевший Александр подвел итог встрече с друзьями:

– Завтра выступаем!

* * *

После полуночи, не дождавшись возвращения Селевка, Апама поднялась на башню, возвышавшуюся над дворцом. В ней находился небольшой храм. Пристально всматриваясь в священное пламя, в храме молился жрец. Казалось, он не заметил, как Апама вошла, но вздрогнул, услышав ее голос.

Девушка, преклонив колени и глядя на огонь, тихо спросила:

– Что ожидает в ближайшем будущем меня и моего мужа?

Наблюдая за пляшущими языками пламени, жрец долго молчал. Наконец он проговорил:

– Длинная, длинная дорога… – Снова молчание, и затем подобные удару грома слова: – К высшей власти!..

Ответ был настолько неожиданным, что Апама вздрогнула.

– Больше ты ничего мне не скажешь?

Жрец снова уставился на огонь.

Сердце Апамы замерло в ожидании ответа.

– Я вижу великие почести, воздаваемые твоему мужу и тебе, его жене. Но также вижу и подстерегающие вас опасности. Ты должна всегда быть рядом с мужем, чтобы он достиг высшей власти.

– Как и Александр, прозванный Великим?

– Я все сказал…

4

Селевк вернулся только к вечеру следующего дня. «Ушел, когда солнце опускалось за горизонт. И вернулся на закате», – с грустью подумала Апама, заслышав шаги мужа.

За столом она нетерпеливо спросила:

– Что хочет от тебя Александр на этот раз?

В зале повисло долгое молчание.

– Ты уезжаешь? – наконец первой прервала Апама гнетущую тишину.

– Да, – последовал короткий ответ.

Ответив на вопрос, Селевк внезапно почувствовал, что риск погибнуть в бою меньше тревожит его, чем разлука с юной женой.

– Селевк, я поеду с тобой!.. – решительно промолвила она.

Он с удивлением посмотрел на девушку.

– Это невозможно!..

– Почему?

В напряжении Апама ожидала ответа. Оставаться одной, без мужа, на опустевшем холодном ложе она больше не может! Селевк заметил на ее ресницах слезы и мягко сказал:

– Ты поедешь в мой дворец в Вавилоне и будешь ждать меня там.

– Как долго?

– Два, может быть, три месяца.

– Я умру без тебя от тоски.

– Любой военный поход таит в себе много опасностей. Я не имею права рисковать твоей жизнью.

Но Апама не собиралась сдаваться.

– Я привыкла к походной жизни с детства. И не боюсь опасностей и лишений.

Она невольно опустила глаза. А вдруг он догадается, что она лжет? Что от мысли снова, как в детстве, оказаться в обозе вместе со слугами, рабынями и женщинами для развлечения солдат у нее душа ушла в пятки? Пересилив страх от нахлынувших воспоминаний, она подняла глаза и спокойно произнесла:

– Куда бы ты ни решил отправиться, я последую за тобой. Хоть в подземный мир, откуда нет возврата.

В глазах Апамы было столько печали и любви, что Селевк задумался. Он подал знак мальчику-виночерпию налить ему вина из старинного кратера, стоящего на столе. Затем сам наполнил кубок Апамы.

– Пусть будет по-твоему! И пусть всемогущие боги благословят это решение! Ты права: мы всегда должны быть вместе!

Они разом осушили кубки до дна.

* * *

Ранним утром следующего дня, едва первые лучи восходящего солнца коснулись вершин Эламских гор, древний, почти трехтысячелетний город, раскинувшийся на четырех холмах, разбудили звуки труб. Они возвестили о выступлении македонского войска из Суз в Экбатаны.

Свет восходящего солнца позволил разглядеть построившимся воинам, как из дворца, возвышающегося на одном из холмов, из величественного портика, поддерживаемого каменными колоннами с капителями в форме крылатых быков, вышел владыка четырех сторон света, царь македонский Александр Великий. Многочисленная свита следовала за ним. Обернувшись, царь приказал:

– Пора отправляться. Трубите сигнал!

Военачальники, вскочив на коней, отправились к своим отрядам. Александр тоже сел на коня, и с развернутыми знаменами под звуки труб и ритмичный бой барабанов длинная колонна двинулась в путь.

Войско победителей – этеры, конная свита царя, в блестящих доспехах, в шлемах и поножах, с копьями и мечами; фалангиты, пехота, идущая в бой тесно сомкнутым строем, со щитами и длинными копьями – сариссами – на плечах; тяжелая конница и легкие отряды гипаспистов – растянулось по дороге на десятки стадиев.

Царь ехал впереди своей армии. Справа и слева от него находились телохранители и ближайшие друзья: Гефестион, Пердикка, Птолемей, Селевк, Кратер, Лисимах и Леоннат.

Вслед за свитой на лучших конях ехали тридцать тысяч молодых персидских воинов. Не все они пошли в македонскую армию по доброй воле, вынуждены были подчиниться победителям.

За армией следовал многочисленный обоз с наложницами и их детьми, слугами, рабами, музыкантами, артистами, акробатами, фокусниками.

В этом обозе ехала и легкая повозка Апамы. Девушка торжествовала, наслаждаясь ощущением своей победы над одним из самых блестящих и выдающихся полководцев ненавистного македонского царя. Но больше всего ее радовала иная мысль: только она, Апама, единственная из знатных персиянок, не была оставлена и следовала за своим мужем, любимая и почитаемая.

Роксану Александр тоже взял с собой. Царица ждала ребенка, долгожданного наследника. Но Статира тоже могла зачать в ту свадебную ночь.

«И что тогда будет? Кто из двух жен царя победит? – размышляла Апама. – Какому наследнику он отдаст предпочтение? Сыну Роксаны, дочери бактрийского вельможи, или Статиры, дочери персидского царя Дария?..»

Сидя в повозке, девушка пристально наблюдала за всем происходящим вокруг. Она обратила внимание, что македоняне даже в походе не расслаблялись – держали и луки, и мечи наготове.

Войска шли через долину Тигра к Опису вдоль речного потока, мимо пальмовых кущ и плодоносных полей, где волы без устали вращали водяные колеса.

Весна набирала силу, радуя зеленью пробуждающихся к жизни полей.

Во время стоянок Александр часто приказывал построить в ряд повозки и установить на них пиршественные ложа и столы. Шумные застолья царя и его приближенных порой длились до рассвета.

Солдаты тоже получали возможность отдохнуть и хорошенько приложиться к мехам с вином – их в изобилии везли в обозе. В эти часы все вокруг оглашалось смехом и песнями.

Ехавшие в обозе во время привалов разбивали свой лагерь поодаль. Из повозок первыми выпрыгивали дети солдат и их возлюбленных, девушек из бедных семей, покинувших свои дома из-за нищеты и безысходности. Апама с улыбкой следила за ребятишками со смуглой кожей и голубыми глазами: кровь разных народов перемешалась. Дети мгновенно затевали игры, крутились вокруг фокусников, которые развлекали их, показывая разные чудеса.

Македонские воины в часы отдыха приходили навестить своих детей и походных жен, приносили лакомства и фрукты. Апама заметила, что в войске много больных и отягощенных ранами, уже непригодных ни к битвам, ни к длительным переходам людей. Она искренне жалела их. Эти люди, как и она, Апама, стали жертвами тирана, одержимого идеей завоевания всего мира.

Содрогаясь от вида изуродованных шрамами лиц и тел, покалеченных рук и ног, Апама, как молитву Ахура-Мазде, шептала:

– Эта война несет только горе, слезы и разрушения. Селевк, пусть другие ведут в бой воинов Александра. Ты уже достаточно повоевал. Царь ни в чем не может упрекнуть тебя. Я слышала о твоих подвигах в битвах при Иссе и Гавгамелах, во время осады Тира и похода в Индию. Милый, все богатства мира не стоят одного мгновения нашей любви. Вот и сейчас, в эти короткие часы отдыха, царь не отпускает тебя. Услышь меня и приди скорее…

Апама увидела и услышала много неожиданного во время привалов.

Оказавшись вдали от начальников, воины давали волю своим чувствам. Осушая один кубок вина за другим, они осуждали последние поступки царя:

– Мы, ветераны, выигравшие все битвы, теперь идем не впереди, а позади молодых воинов.

– И, что обидно, воинов не из Македонии, а из Персии.

– Мы мечтали вернуться домой с триумфом и чтобы нас вел царь-победитель.

– Он теперь полюбил лесть персидских вельмож и даже не помышляет о возвращении на родину.

– Царь хочет идти в новые походы со своим молодым персидским войском!

– Можно подумать, что это не воины, а женщины – так нарядно они разодеты!

– Посмотрим, сколько битв он с ними выиграет!..

Если бы Александр, уже привыкший к восточной лести, слышал, как македоняне поносят его! Апама ловила себя на мысли, что эти разговоры радуют ее. И в то же время она боялась за своих братьев, которые шли рядом с македонскими воинами, ненавидящими их. Апама несколько раз издали видела братьев: и старшего, Арбупала, и младшего, Арсама. Как они молоды и хороши собой! Как выделяются среди утомленных войной македонян!

Во время очередной стоянки Арбупал и Арсам навестили Апаму. Все обрадовались встрече: ведь не виделись больше года. Братья долго расспрашивали сестру о матери, о свадьбе, о муже. Апама рассказала о недовольстве воинов-ветеранов поступками царя.

Арбупал возмутился:

– Чем мы им не угодили? От Александра в Сузах они получили свадебные подарки и богатое приданое. Царь заплатил за них все долги. Для македонских воинов он устроил большой парад с множеством наград за мужество и верную службу. Неблагодарные! Они заслужили то, что царь вспыльчив и резок с ними.

Ответ брата удивил Апаму – он был на стороне Александра!

– Они не понимают, что царь желает своим ветеранам добра! – поддержал старшего брата Арсам.

Братья почитают македонского царя! Это открытие больно ранило Апаму. Не в силах сдержаться, она бросила:

– Александр убил нашего отца! Как вы смели забыть об этом?

Арбупал твердым голосом произнес:

– Нашего отца убили македоняне. Или бы он убил их. Это закон войны.

– Но войну развязал Александр! – Ненависть к царю захлестнула Апаму.

Старший брат покачал головой.

– Я восхищаюсь Александром! Он великий царь и полководец!

Апама в смятении закрыла лицо руками.

– Наша мать умерла бы от горя, услышав твои слова, Арбупал.

Бурные, противоречивые чувства переполняли душу девушки. Она с вызовом продолжила:

– Если бы я была воином, я бы сражалась против Александра в войске его врагов. И искала бы встречи с ним лицом к лицу.

Арбупал с тревогой огляделся, не слышит ли кто этот разговор.

– Остерегайся таких мыслей и слов, сестра. Мне страшно за тебя! Не забывай, что только благодаря Александру ты стала женой Селевка. Ты ведь любишь его?

– О, да! Люблю! Больше жизни! – вырвалось у Апамы.

На прощание Арбупал сказал:

– Да хранит тебя Ахура-Мазда. Да уберегут тебя боги нашего отца Спитамена.

Братья по очереди крепко обняли сестру. Потом они вскочили на коней и ускакали в свой лагерь.

Апама смотрела им вслед и плакала. Любимых братьев тоже отнял у нее ненавистный Александр!..

Однажды она случайно стала свидетельницей следующего разговора военачальников:

– Я счастлив, что снова в пути и свободен от дела размножения. Я не герой, как ты, Селевк.

Раздался оглушительный хохот. Это говорил один из ближайших друзей царя, имени которого Апама не знала. Сидя в повозке, она из-за занавески осторожно наблюдала и слушала.

Красавец Гефестион, смеясь, поддержал друга:

– Для истинных эллинов отправиться в поход подальше от восточных красавиц – большое облегчение. От одной мысли о персидской жене у меня волосы на голове встают дыбом.

Ненависть от услышанного переполнила душу Апамы. Она в ярости прошептала:

– Пусть боги пошлют заслуженную кару на ваши головы за эти гнусные слова.

Она вспомнила о своей матери, живущей в угрюмом полумраке комнаты, о ее бесконечном горьком ожидании отмщения за смерть любимого мужа. Апаме показалось, что она отчетливо видит ее лицо. Мать сквозь слезы отчаянно взывала: «Апама, ведь убийца твоего отца находится совсем рядом с тобой!»

Голос Селевка вернул Апаму к действительности:

– Запомни ты, Пердикка, ты, Лисимах, и особенно ты, Гефестион: брачное ложе – самое подходящее место для воцарения на земле мира, согласия и дружбы.

Дружный хохот заглушил эти слова.

– Такие мысли внушила тебе твоя персиянка? – спросил Гефестион.

– Этому учит нас царь Александр. И прошу в моем присутствии не говорить ничего дурного о персиянках. Апама самая прекрасная из всех женщин, которые встретились мне в жизни. Только с ней я почувствовал себя счастливым человеком после разврата, жестокости и зверств войны. И я благодарен Александру за этот подарок судьбы.

– А я благодарна тебе, любимый, за эти слова, – прошептала Апама.

* * *

Вскоре армия вошла в Опис, небольшой городок с низкими каменными домиками из глиняных кирпичей. Как во всяком поселении, расположенном на царском пути, в нем построили добротное каменное жилище для Александра и рядом несколько домов для его ближайшего окружения. Селевк предупредил Апаму, что в этом городе царь не собирается задерживаться и, вероятно, уже через несколько дней войско отправится дальше.

– А почему не завтра?

– Именно здесь царь собирается рассчитать старых воинов и отправить их на родину в Македонию.

С вечера по приказу Александра на площади стали возводить большой помост. Утром, когда помост был возведен и на площади выстроились войска, Апама забралась на крышу дома, в котором поселил ее Селевк, чтобы посмотреть на происходящее.

Воины заполнили всю площадь до самого помоста, вокруг которого выстроилось плотное кольцо царской стражи. Полководцы подъехали на лошадях по специально оставленному для них проходу и заняли свои места. Царь появился последним. Передав стражнику коня, Александр поднялся на помост и начал говорить.

Прошло некоторое время, и многие воины начали размахивать руками. Апама услышала громкий гул и подумала, что люди радуются щедрому вознаграждению за верную службу и криками благодарят своего повелителя.

Внезапно Александр спрыгнул с помоста и, стремительно пробившись через стражу, подошел к строю. Апама увидела, как он вцепился обеими руками в одного из воинов и резко толкнул его к подбежавшим стражникам.

«Что могло так разгневать царя?» – с тревогой подумала Апама. Вскоре она увидела, как полководцы, среди которых был и Селевк, протискиваются ближе к Александру, который продолжал метаться среди воинов, указывая стражникам то на одного, то на другого. Стража уже увела несколько десятков человек. Над площадью повисла тишина. Затем Александр взошел на помост, снова стал говорить.

«Он явно задумал что-то еще, – размышляла Апама. – Зачем он приказал арестовать столько людей?»

Больше никто не кричал и не размахивал руками. Поговорив еще немного, царь сбежал по лестнице, прыгнул на коня и галопом помчался к своему жилищу. Полководцы, поспешно вскочив на коней, последовали за ним.

Апама, придя в отведенные ей покои, с нетерпением стала дожидаться Селевка. Неожиданно он явился очень скоро, сильно расстроенный. Взглянув на мужа, Апама поняла, что с расспросами лучше подождать. Приняв ванну, Селевк пришел на женскую половину и, опустившись в кресло, стал рассказывать:

– Сегодня был настоящий мятеж. Я это предвидел и предупреждал Александра.

Он замолчал и откинулся на спинку кресла.

– Я поднималась на крышу, видела разгневанного царя и арестованных воинов. Что он сказал им?

– Александр объявил об увольнении ветеранов и поблагодарил их за мужество и верность. Он уже собирался перейти к выдаче наград, когда раздались крики: «Отпусти на родину нас всех!» А когда царь спросил, что они хотят этим сказать, многие принялись кричать: «Мы тебе больше не нужны! Оставайся со своими проклятыми варварами, которые многих из нас сделали инвалидами!» Апама, извини.

Она положила ему руку на ладонь, давая понять, что не обиделась.

– Александр приказал страже немедленно схватить главных бунтарей. Стража выполнила приказ и арестовала растерявшихся людей.

Селевк опять замолчал.

– Что было потом? – Апама понимала, что Селевку сейчас необходимо выговориться.

– Потом Александр снова поднялся на помост и перечислил все, что сделал для Македонии его отец Филипп. Напомнил, с чего начался поход в Азию.

– Расскажи подробнее.

– Почему это так тебя интересует?

– Потому что я люблю тебя и хочу знать все о тебе и твоем повелителе!

На мгновение Селевк задумался, лицо его погрустнело. Апама поняла, что он грустит о юности, о быстро промелькнувшем славном прошлом.

– Царь Филипп после своей внезапной гибели оставил Александру пятьсот талантов долгов.

– Гибели? Его убили? – Апама была поражена.

– Да.

– Кто? Кому это было нужно?

– Некто Павсаний. Предполагают, что по приказу царицы Олимпиады, матери Александра. Но это только предположение.

– Какая сильная женщина! – невольно вырвалось у Апамы. Внезапная догадка озарила ее. – Царица решила возвести на трон своего любимого сына и уничтожила ненавистного мужа. Так?

Селевк уклонился от ответа.

– Александр взял в долг восемьсот талантов и повел македонян в поход из страны, которая была не в состоянии накормить досыта свой народ. Он открыл нам дорогу через Геллеспонт, хотя персы были тогда властителями на море. Мы завоевали побережье Срединного моря. А теперь Александр собрался отослать на родину тех, кто не годен к военной службе. Но отослать с богатым вознаграждением, чтобы в Македонии им все завидовали.

Селевк снова замолчал. И услышал от своей жены горькие, жестокие слова:

– Да, он вел вас, победителей, через всю землю. А скольким из вас зажгли погребальные костры на тех дорогах, по которым вы прошли? А сколько людей стали калеками ради славы и бессмертия Александра? Разве эти воины стали счастливее, потеряв молодость и здоровье? А теперь великий царь отправляет своих победителей в Македонию, потому что они ему больше не нужны!

Селевк растерянно посмотрел на Апаму. Каждый день он открывал новые черты в характере своей юной жены. В глубине души он сознавал ее правоту, но боялся признаться себе в этом. Селевк любил своих солдат, с которыми бок о бок пережил многочисленные битвы, но, оправдывая поступок царя, приказам которого, будучи воином, привык беспрекословно подчиняться, возразил:

– Но ведь уйдут только старики ветераны. С наградами и со славой.

– Стариками их сделала война, – не сдавалась Апама. – Да, а что сейчас делает Александр, отправив под стражу солдат, завоевавших ему полмира?

– Он уединился в своих покоях и никого к себе не пускает.

– И Гефестиона?..

– Даже его.

– Царь страдает. – В голосе Апамы прозвучала злая ирония.

Селевк внимательно посмотрел на жену.

– Апама, запомни: я не мыслю ни дня своей жизни без Александра. И еще: научись скрывать свои мысли!

Она поняла, что это не просьба, а приказ…

На следующее утро Александр послал за своими полководцами. Селевка вызвали одним из первых. Среди явившихся на зов военачальников большинство были персы. Своим ближайшим друзьям царь объявил:

– Все основные полки отныне будут составляться из персов.

– Царь, – не выдержал Селевк, – прости наших воинов.

– Они сказали, что все уйдут домой. Пусть уходят. Немедленно.

– Александр, забудь об этой размолвке, – взмолился Гефестион.

– Пусть уходят! Завтра же!

– Что мы будем делать без армии? – спросил Птолемей.

– Я же приказал вам набирать воинов-персов. Отправляйте немедленно гонцов во все сатрапии.

Лица персидских военачальников светились льстивыми улыбками. Александр быстро распределил между ними командование над различными частями армии.

– А вы отправляйтесь в лагерь, – приказал он македонцам, – и объявите о моем решении войску…

Вскоре воинам сообщили решение царя.

Войско отныне будет состоять из персов. Отряд «серебряных щитов» будет персидским. Будет персидской фаланга. И конница этеров тоже будет персидской. Только главные македонские полководцы и самые близкие друзья Александра останутся на своих постах.

В лагере поднялся невообразимый шум:

– Отдать ненавистным персам все наши завоевания? – кричали одни.

– Добытые такой ценой! – вторили другие.

– Чтобы побежденные жили лучше победителей! – сокрушались третьи.

Чтобы не быть разорванными в клочья, персидские юноши поспешили укрыться в безопасных местах, подальше от разгневанных македонян. Но те ринулись к царскому дворцу. Щиты, мечи, копья, дротики с грохотом падали к его порогу в знак того, что македоняне пришли с повинной. Воины взывали к Александру, умоляя выслушать их.

Он вышел. Перед ним на коленях стояли македонские воины, с которыми он завоевал Персидскую империю.

Остановившись над грудой оружия, Александр, вскинув голову, сурово спросил:

– О чем вы просите теперь?

Ближайший воин, со слезами глядя на персидское одеяние царя, печально произнес:

– Ты называешь персов своими родичами. Ты позволяешь им целовать тебя. Кто из нас когда-нибудь удостоился такой чести?

Александр стремительно сбежал вниз, подошел к воину и приказал:

– Встань!

Когда воин поднялся во весь рост, царь крепко обнял его.

– С этой минуты вы все – мои родственники! – Голос Александра дрогнул…

Селевк позже слышал, как старик ветеран, прошедший все битвы похода, начиная с Граника, делился своими мыслями с товарищами по оружию:

– Я знал, что царь будет сражаться бок о бок с варварами, поставит их в свое войско и многих назначит военачальниками. Не думаю, что это правильно. Но я должен сказать, что каждый раз, когда мы ворчали на решения царя, казавшиеся нам безумными, в конечном счете он всегда оказывался прав.

…Воины один за другим подходили к царю, чтобы обнять и поцеловать его. Лицо Александра блестело от слез.

Вечером, прежде чем ветераны отправились на родину, царь устроил грандиозный пир примирения. Праздник ничуть не уступал свадьбам, разве что шатры остались в Сузах.

За столом рядом с Александром разместились главные вожди и македонян и персов. Царь, подняв чашу, призвал богов даровать людям согласие меж македонянами и персами. В его сердце вновь появилась вера, что мечта близка к осуществлению.

На следующий день ветераны, возглавляемые Кратером, отправились в родную Македонию. Когда они шли меду пехотой и конницей, выстроившимися на прощание с двух сторон, трубы трубили сигнал отбоя.

В возвращении ветеранов домой Апама увидела знак неминуемых потерь на пути великого завоевателя.

5

Армия приближалась к Экбатанам, поднимаясь все выше и выше по Мидийскому нагорью. Пейзаж становился живописнее из-за показавшихся вдали заснеженных горных вершин, сверкающих в солнечных лучах. На пути армии встречались земледельческие и пастушьи поселения, время от времени показывались одинокие каменные башни с ведущими наверх ступенями. В этих башнях местные жители оставляли тела своих умерших, чтобы те растворились в природе, не оскверняя ни земли, ни огня.

В дороге каждый думал о своем.

Александр думал о долгих десяти годах беспрерывных битв и походов, о полученных тяжелых ранах, из которых многие были опасны для жизни. Но он выжил, так как твердо был уверен в своем божественном происхождении. Равномерный стук конских копыт сопровождал раздумья полководца, словно задавая спокойный ритм его мыслям. Александр ощущал в себе поистине неземные силы. Божественное действительно было в его натуре. Правда, не все разделяли взгляды царя на это. Только верный Гефестион! Он лучше, чем кто-либо, претворял в жизнь идеи Александра по основанию новых городов. Но самой неоценимой была поддержка верного друга во время расхождения взглядов царя с приближенными. В деле Филота именно Гефестион выступил как главный обвинитель предателя, во время спора о проскинезе стал выразителем царской воли. Что бы ни задумал царь, что бы он ни делал, Гефестион всегда восхищался им и очень редко критиковал. А это было именно то, в чем особенно нуждался Александр.

Царь взглянул на любимого друга. Как он красив! Не случайно мать Дария, мудрая царица Сизигамбис, именно Гефестиона приняла сначала за царя, когда они вдвоем впервые вошли в ее покои. Александру было недостаточно называться сыном бога, он ощущал себя богом. И Гефестион поддерживал его в этом, убеждал, что этого требуют интересы государства, что властелин мира должен пользоваться абсолютным божественным авторитетом сейчас, а не после смерти, как это произошло с Гераклом.

Александр перевел взгляд на Селевка. Блестящий военачальник, самый хладнокровный и спокойный из его ближайшего окружения. Прежде никто не осмеливался оспаривать у македонян право называться лучшей армией, которую когда-либо видел свет. Но персидские юноши, обученные под руководством Селевка, легко могли соперничать с македонянами в силе и ловкости.

– О чем думаешь, Селевк? Скучаешь о молодой жене? Но ведь она совсем рядом, скоро увидишь, – обратился царь к другу.

– О жене, конечно, скучаю. Но сейчас, глядя на персидских юношей, думаю о новой организации войска.

– Молодец, что не теряешь времени даром. Расскажи. Я тоже постоянно думаю об этом.

– До сих пор в македонском войске не существовало корпуса, составленного из разных родов войск.

– Ты предлагаешь легкие и тяжелые войска соединить в одно целое? – вступил в разговор Птолемей.

– Да.

Александру мысль Селевка пришлась по душе.

– Это совершенно изменит характер тактики ведения боя. Твоя идея, Селевк, заслуживает самого пристального изучения.

Царь, воодушевившись, начал развивать замысел друга:

– Мы изменим прежний характер фаланги. Промежуточные ряды будут состоять из молодых персидских воинов, вооруженных отчасти дротиками с метательным ремнем, отчасти луками. Ну-ка, расскажи о своем замысле подробнее.

– Наступление будет вестись сомкнутой массой. Затем в бою фаланга развернется тремя отрядами: слева и справа в промежутках пойдут стрелки из лука первого нападения издали, затем выступят воины, вооруженные дротиками. Три первых ряда фаланги и последний останутся для поддержки. Когда после первой схватки метатели дротиков отступят через промежутки и вернутся в свои ряды, сомкнутая масса воинов двинется на уже приведенные в расстройство войска неприятеля.

– Согласен. Легкие войска будут находиться под надежным прикрытием во время рукопашного боя! Мы сохраним жизнь многим воинам! – воскликнул Александр.

Солнце находилось в зените, когда вдали наконец-то показались великолепные Экбатаны в окружении короны заснеженных гор. Город раскинулся у подножия горы Оронт.

Уже издали Апама увидела неповторимую дворцовую ограду, состоявшую из семи стен, возвышающихся кругами, одна над другой, на высоту зубцов. Зубцы первой наружной стены были выкрашены в белый цвет, второй – в черный, третьей – в красный, четвертой – в синий, пятой – в оранжевый. Зубцы двух верхних стен были покрыты золотом и серебром.

Посреди седьмого внутреннего круга возвышался царский дворец. Чистым золотом сияли шпили дворца и окружающих его храмов.

Апама вспомнила, как мать однажды описывала ей это чудо, куда в детстве выезжала на лето вместе с царским двором. Тогда это казалось сказкой. Девочка смотрела в глаза матери, и мать казалась ей царицей из сказочной страны. И вот легендарный город теперь благодаря Селевку у нее перед глазами. Особенно запомнился рассказ о роскошном храме Анагиты, богини воды и плодородия, находящемся в городе рядом с царским дворцом. Эта богиня, рассказывала мать, называется «великим потоком», который стекает с гор в океан. Богиня приносит людям плодородие: в мужчину вкладывает семя, в женщину – зародыш. Именно Анагита дарует благополучные роды. Все великие герои древности, даже сам Ахура-Мазда, приносили ей жертвы, и богиня исполняла желания каждого.

– Я обязательно принесу богине жертвы и попрошу даровать нам с Селевком сына, – решила Апама.

Местная знать во главе с сатрапом Мидии Атропатом встретила Александра и его многочисленную свиту у ворот и проводила к царскому дворцу, перед которым раскинулся город.

Царь вступил во дворец рука об руку с Роксаной. Александр тихо, чтобы слышала только она одна, сказал:

– Впервые я попал сюда, преследуя Дария, и сказал себе: «Когда-нибудь я вернусь». И вернулся с тобой и будущим сыном.

Роксана уже не боялась соперницы Статиры. Ожидая долгожданного наследника престола, она осознавала свою власть над сердцем мужа. Он ни в чем не сможет теперь ей отказать.

Роскошь дворца была сказочной. Крышу украшала черепица, покрытая золотыми и серебряными пластинами. Золотыми капителями увенчивались колонны из кедра и кипариса. Светильники из золоченой бронзы свисали с увитых золотыми листьями балок. Яркие ковры устилали полы.

Атропат подобострастно рассказывал Александру:

– Как Ахура-Мазда восседает на своем золотом престоле в сфере чистого света на золотой вершине горы, так земному правителю подобает пребывать в своем дворце в Экбатанах в золотых чертогах, обнесенных золотой оградой. Авеста показывает нам бога Митру в золотом шлеме, колеса его колесницы золотые, у белоснежных коней его передние копыта подкованы золотом, задние серебром. Так кровле и стенам царского дворца надлежит сиять в серебре и золоте…

Александр решил провести в Экбатанах большую часть лета. Три больших македонских военачальника были обвинены во взяточничестве, воровстве и святотатстве в стенах персидских святилищ и казнены. Царь еще раз дал всем понять, что не делает различия между македонянами и персами. Несколько правителей-персов, уличенных в расхищении казны, были также подвергнуты мучительной казни.

Завершив дела, царь решил в Экбатанах отпраздновать дионисии, грандиозный праздник с играми и представлениями.

Дионисии, введенные тираном Писистратом более двухсот лет назад, были одним из самых любимых праздников Александра. Они праздновались в честь бога Диониса, покровителя виноградарей и виноделия. Страсть к многолюдным торжествам с новой силой проявилась у Александра после победоносной персидской войны. Победа казалась прочной, поэтому и заслуженный отдых воинов должен был быть полон радости и веселья.

Александр вообще любил искусства, но игры были предметом самой большой его заботы. Он лично руководил почти всеми приготовлениями, всегда вспоминал о прежних заслугах победителей на поле брани или в других играх, говорил о них, награждая венцами. За подобное внимание и заботу его и любила армия…

Вечерами Селевк часто совершал с Апамой прогулки по великолепному царскому парку. Во время одной из прогулок Апама обратила внимание мужа на высокие кипарисы совершенной пирамидальной формы.

– Персы очень любят кипарисы.

– Почему именно кипарисы? – поинтересовался Селевк.

– Это дерево имеет сходство с пламенем. Мы видим в нем символ огня. Великий Дарий Гистасп приказал сажать кипарисы внутри храмовых оград.

Селевк улыбнулся.

– Красивое сравнение. Я слышал, что для вас, персов, деревья – воплощение творящей силы природы.

– Да, мы считаем деревья священными. И только самая крайняя необходимость заставит перса срубить дерево. Царь Ксеркс, как-то случайно увидев красивый платан, приказал украсить его золотыми украшениями.

– Я тоже хочу сообщить тебе нечто любопытное.

Апама затаила дыхание.

– Есть многие вещи, которых ты еще не знаешь. Но я уверен, что ты, их узнав, полюбишь. Представь себе сотни колесниц, которые несутся с бешеной скоростью; представь захватывающие истории, которые разыгрываются на сцене людьми, изображающими героев этих историй; представь атлетов, состязающихся в беге, борьбе, прыжках, метании копья. А еще танцы, музыка, песни…

– Ия скоро увижу все это?

– Да, любимая.

– И сколько дней будет это длиться?

– Шесть дней, как и большинство праздников у эллинов.

– Эллины любят цифру шесть?

– Да.

– У персов любимая цифра семь. А скоро начнется праздник?

– Скоро.

Целые караваны актеров, рапсодов, акробатов, кифаристов, атлетов ежедневно прибывали в Экбатаны. Вскоре вырос целый городок из красочных ярких шатров, предназначенных для артистов. Архитекторы, которые создавали машины для осады Тира, возвели театр с машинами для вознесения на Олимп богов и богинь и явления знаменитых умерших героев, которых великие греческие поэты и трагики особо почитали и любили.

Теттал, любимый актер Александра, был встречен царем с распростертыми объятиями и поселен в лучший шатер, убранный с невиданной роскошью. Юные мальчики из театральных хоров, художники, раскрашивающие декорации к трагедиям и комедиям, танцоры и певцы, ораторы и акробаты, красавицы гетеры и евнухи прибывали и прибывали в город…

Селевку и его другу Птолемею, ценителям и почитателям женской красоты, становилось не по себе, когда они встречали в городе евнухов, разодетых в вызывающе яркие, дорогие наряды.

– Всем известно, что царь предпочитает красивых мальчиков, но зачем наводнять ими город? – сокрушался Птолемей. – Тем более, что он не обделен вниманием и красивых женщин.

– Однако Роксану Александр посещает крайне редко, – отозвался Селевк, – хотя он несколько лет ожидал от нее наследника престола.

– Но с дочерью царя Дария он провел ночь в Сузах, – напомнил Птолемей. – И вчера получил от Статиры послание, что она зачала наследника.

Селевк остановился посреди площади. Услышанная новость озадачила его.

– Что с тобой? – удивился Птолемей.

– Бедная Статира! – вздохнул Селевк. – Роксана мстительна! Как бы не случилась беда…

По городу, предлагая евнухам так любимые ими восточные сладости, сновали торговцы. В многочисленных палатках продавали благовония и, конечно же, самые разнообразные вина.

Вино лилось рекой и во дворце и за его стенами. Каждый вечер устраивались пиры в честь новоприбывших актеров и друзей царя.

Самой безумной роскошью отличился пир сатрапа Мидии Атропата. Он пригласил в гости все войско и всех многочисленных чужеземцев, приехавших издалека на празднества. Македоняне шумно пировали за длинными рядами столов и под звуки труб через глашатаев, чтобы слышал весь город, провозглашали тосты с пожеланиями счастья царю.

Громкое ликование последовало за тостом царского оружничего Торга:

– Царю Александру, сыну Зевса-Амона, посвящает Горг венок в триста золотых монет и десять тысяч полных вооружений для новых победоносных сражений.

Друзья Александра часто не могли покинуть пиршественный зал без посторонней помощи.

Однажды, вернувшись под утро с очередного пира. Селевк сообщил Апаме:

– Гефестиону что-то нездоровится. Царь встревожен.

Апама, думая о своем, спокойно ответила:

– Не волнуйся. Я думаю, что он скоро поправится…

И вот наконец наступил день открытия праздника в честь бога Диониса. Он начался грандиозными жертвоприношениями за военное счастье, за удачу, за славу. Александр всегда благодарил богов за все, что они ему даровали. Гефестиона среди ближайшего окружения царя в этот день не было.

Селевк, обратив внимание, что царь настроен нерадостно, тихо сказал Птолемею:

– Гефестиону стало значительно хуже. Александр все свое свободное время проводит рядом с ним.

– Знаю, – отозвался Птолемей, – он вчера пригласил к Гефестиону самого лучшего в Экбатанах лекаря Главкия, приказал жрецам принести жертвы и молить богов об исцелении.

– Надеюсь, Гефестион скоро поправится. Он одолевал и тяжелые раны, и болезни.

Рабы вымыли Александру руки чистой водой, прежде чем он обратился со своими воззваниями к богу. Бросив священный ячмень на алтарь, царь почти шепотом произнес молитву:

– Дионис, даруй нам истинные блага, даже если мы тебя о них не молили, избавь нас от бед, хотя бы мы к ним сами стремились. Даруй лучшее для меня, ибо ты лучше знаешь, что мне нужнее всего.

Царь взял из рук жреца нож, отрезал у телки немного шерсти и правой рукой бросил ее в священный огонь, затем заколол жертву. Неслышно для окружающих он шептал тайную молитву, чтобы боги не отнимали у него Гефестиона.

Хор мальчиков исполнил пеан в честь Диониса, затем многочисленная процессия, возглавляемая царем, отправилась в театр, заполненный до отказа.

Александр торжественно открыл праздник. Затем глашатаи возвестили о начале драматических представлений.

Апама впервые присутствовала на таком многолюдном празднике. Все для нее было новым и необычным. Они с Селевком сидели недалеко от царя и царицы, среди особо приближенных людей.

Перед началом представления руководитель хора раздал зрителям фиги, лакомства и небольшие подарки. Апаме досталась красивая фибула с ликом смеющейся театральной маски.

Грандиозное представление «Царь Эдип» с великим трагиком Тетталом потрясло Апаму. Большой открытый рот маски усиливал великолепный голос актера, донося его до самых дальних рядов. Когда Эдип выколол себе глаза и Апама увидела, как по его маске текут ручьи крови, она вспомнила отца и взмолилась: «О Ахура-Мазда, владыка небесного огня, покарай злобного и жестокого тирана, пусть Александр понесет заслуженную кару!»

И великий Ахура-Мазда словно внял ее мольбам. Она услышала встревоженный голос Птолемея, обращенный к Селевку:

– Мне только что сообщили, что Гефестиону стало совсем худо. Он ослаб, говорит бессвязно и буквально пылает жаром.

– Он сильный, справится… – В голосе Селевка звучало сомнение.

Вслед за «Царем Эдипом» разыгрывалась трагедия Еврипида «Алкеста». Изумление зрителей от происходящего на сцене все более возрастало. Апама невольно отвлеклась от разговора мужчин, захваченная финалом трагедии: из-под земли выросла Смерть, наряженная в мрачные одеяния Таната, а Геракл стал сбивать ее с ног мощными ударами палицы.

– Я говорил, что тебя ждет много нового и необычного в эти дни, – шепнул Селевк Апаме.

Палица Геракла наконец поразила Танат, и заполненный зрителями театр возликовал.

Сидящий на почетной трибуне Александр долго и воодушевленно аплодировал.

– Никогда не видела ничего подобного! – воскликнула в восхищении Апама.

На следующий день были назначены к показу комедии и фарсы. Апама, заметив отсутствие в театре царя, поинтересовалась у мужа:

– А где Александр?

– У Гефестиона, – ответил Селевк.

– Другу царя так плохо?

– Да. Главкию приказано кормить его с ложечки и ни на минуту не отлучаться.

Два дня шли атлетические состязания. Затем пришла пора для состязаний мальчиков.

Все это время Александр во дворце на домашнем алтаре совершал молитву богу Дионису.

Сколько смертей видел на своем веку великий завоеватель! Десятки, сотни тысяч! А теперь смерть стоит у ложа его друга, который ему дороже всех на свете! Тщетно Главкий употреблял свое искусство врачевания – он не мог остановить пожирающую Гефестиона лихорадку.

Но Дионис не должен допустить его смерти.

– Прости меня, Дионис, за разрушение твоего храма в Фивах и сохрани жизнь моему любимому другу!..

– Александр, тебе надо показаться народу, – окликнул царя вошедший Пердикка. – Праздник без царя не праздник. Скоро на стадиуме начнутся гимнастические состязания мальчиков. Все ждут тебя, чтобы начать.

Александру пришлось покинуть своего больного друга, чтобы показаться войску и народу. Волновавшаяся в ожидании праздничная толпа шумно приветствовала своего повелителя. Птолемей, Пердикка, Селевк, Лисимах и Леоннат не отходили от царя, расположившись рядом с ним.

Апама со своей любимой служанкой Амитидой и прочими слугами в этот день сидела напротив царя по другую сторону беговой дорожки.

Красивые персидские и македонские мальчики-полукровки выстроились в линию. На них были только крошечные набедренные повязки.

– Как они красивы! – восхитилась Амитида.

– Смешение наций получилось удачным! – задумчиво ответила Апама, невольно вспомнив о свадьбах в Сузах и о язвительных насмешках Гефестиона.

Загудели трубы, и мальчики помчались вперед. Зрители кричали, подбадривали, смеялись.

Царь вместе со всеми был захвачен зрелищем. Тонкие, бронзовые от загара тела мальчиков, бегущих по дорожкам стадиума, никого не оставляли равнодушным. Как они юны, как ловки, как быстры, как красиво мелькают их стройные ноги!

Апама перевела взгляд с беговой дорожки на Селевка. Рядом с троном происходило что-то странное. Гонец стоял возле царя, согнувшись в поклоне. Александр резко поднялся. Все места вокруг него были запружены людьми. Царь и его телохранители грубо расталкивали людей, прежде чем те успевали уступить дорогу. Александр исчез, и те, кто был рядом с ним, – Селевк, Птолемей, Пердикка, Лисимах, Леоннат, – поспешили следом.

Вместе со своими слугами Апама тоже покинула свое место. Что-то случилось! Она должна узнать все немедленно. Тем более, что Селевку может понадобиться ее помощь. Когда Апама достигла царского дворца, залы были пусты. Внезапно, услышав ужасный крик скорби, девушка обо всем догадалась.

«Гефестион умер, – поняла персиянка. – Боги поразили царя в самое сердце…»

В одном из залов Апама увидела Роксану. Несколько мгновений они молча смотрели друг на друга, затем персиянка склонилась перед царицей в низком поклоне, но Роксана не удостоила ее вниманием и ушла в свои покои.

«Хорошо, что Статира осталась в Сузах, – отметила про себя Апама. – Может быть, она поняла, что Александр женился на ней, лишь следуя своим замыслам смешать народы. А может, просто ненавидит его за гибель своего отца и всего персидского царства. А может, боится Роксаны».

Апама заметила на недобром лице молодой царицы торжество. Еще бы! Гефестион был главным соперником Роксаны, более опасным, чем Статира. И любимец царя, и Роксана с первой же встречи возненавидели друг друга. Селевк рассказывал, что Роксане донесли, как Гефестион перед свадьбой говорил царю:

– Разве нет для тебя знатной македонянки или афинянки? Подумай: мать наследников твоего царства – варварка! И зачем вообще жениться?

«Про меня он говорил Селевку почти те же слова! – вспомнила нанесенную ей обиду Апама. – Вот и расплатился сполна…»

В это время в покоях Гефестиона царил хаос. Гефестион лежал на ложе, запрокинув голову. Александр сжимал в объятиях тело любимого друга. Военачальники столпились в дверях.

Выждав, Птолемей осторожно позвал:

– Александр!

Царь поднял голову. Казалось, для него теперь вообще никто не существует. Одержимый, потерянный взгляд! Затем вновь прижался губами к лицу друга.

Вдруг он резко вскочил. Заметив на столе пустую чашу для вина и блюдо с недоеденным цыпленком, царь закричал:

– Где лекарь?

Птолемей огляделся, – все слуги в страхе разбежались.

– Я видел его на состязаниях, – ответил Селевк.

Внезапно вбежал лекарь, узнавший о несчастье.

Александр метнулся к Главкию, подобно хищному зверю.

– Убийца! Почему ты оставил его? Почему позволил пить вино и есть?

Язык лекаря заплетался от ужаса.

– Повесить! Немедленно! – приказал Александр Селевку.

Весь следующий день царь провел около тела Гефестиона. Военачальники действовали по собственному усмотрению – они отменили оставшиеся игры, приказав сменить развевающиеся знамена на траурные венки.

Три дня просидел царь над дорогим ему телом, находя утешение в скорби и в воспоминаниях о друге. Войско и народ тоже оплакивали Гефестиона. Маги, по повелению Александра, погасили священный огонь в храмах, будто умер сам царь.

Селевк ни в первый, ни во второй день не спешил казнить Главкия, надеясь, что царь одумается. Однако на третий день, не решаясь подойти к безутешному Александру и спросить, не помилует ли он Главкия, все-таки повесил незадачливого врачевателя. Селевк также велел остричь гривы всем армейским лошадям в дни траура. По его приказу золото и серебро были сняты со стен Экбатан, а все яркие цвета на зубцах стен, окружающих город, закрашены черным.

Когда первые дни скорби прошли и приближенные добились, чтобы царь расстался с телом своего любимца, первый вопрос, который он задал, был: «А повешен ли негодяй лекарь?» Убедившись, что Главкий висит на стене, черный от собравшегося на нем воронья, царь успокоился.

Бальзамировщики занялись телом умершего.

Вечером Александр пригласил к себе друзей. Он встретил их посреди зала и, когда все расположились за общим столом и в молчании осушили кубки, начал разговор:

– Гефестиона больше с нами нет! Боги не спасли его! Мы должны устроить ему такие пышные похороны, каких еще не бывало в мире. Я собираюсь просить оракула Амона в Сиве признать божественное происхождение Гефестиона. Амон признал меня своим сыном, должен признать и его.

Все молчали. Возразить никто не посмел.

Царь обратился к Пердикке:

– Ты, Пердикка, будешь сопровождать забальзамированное тело Гефеститона в Вавилон. Мы устроим похороны там. С тобой отправится Дегинократ, чтобы лично руководить сооружением погребального костра и строительством мемориала, который должен стоять вечно. Отныне Вавилон станет столицей моего государства.

Затем царь отдал приказ Эвмену:

– Ты, Эвмен, проследишь, чтобы из казны выделили двенадцать тысяч талантов на похороны.

Потрясенный услышанным, Эвмен лишь кивнул. Названная сумма была колоссальной.

Какое-то время Александр отстраненно смотрел вниз, затем поднял голову.

– Птолемей и Селевк! В ближайшие дни мы выступаем против касситов!

– Это очень трудно сделать, – озадаченно проговорил Птолемей. – В горах уже холодно и выпал снег. Крепости касситов похожи на гнезда орлов. Справимся ли?

– Справимся, – твердо ответил Александр. – Каждый пленный кассит будет посвящен Гефестиону, как это было с троянцами у погребального костра Патрокла.

На следующий день Александр назначил жрецов и послов, вручил им щедрые подношения богу Амону, и посланцы великого царя немедленно отправились в путь, в Сивы.

Вскоре на площади перед дворцом появилась богато украшенная погребальная колесница, увешанная венками и гирляндами, – символ скорби и траура. Друзья принесли Гефестиону свои приношения. Первым возложил на колесницу доспехи и оружие Эвмен. Птолемей принес золотой кубок. Селевк – серебряную статуэтку юного лучезарного бога солнца Гелиоса.

Отойдя в сторону от погребальной колесницы, Селевк осторожно, чтобы никто не слышал, поинтересовался у всезнающего Птолемея, каков замысел царя.

– Я думаю, что Александр создает новую религию со своими богами и героями. Гефестиона он хочет сделать первым из своих мифических героев.

Селевк задумчиво пожал плечами.

– Но ведь Гефестион умер от несварения желудка во время тяжелейшего приступа лихорадки. Не воздержался от соблазна – выпил, поел и скоропостижно умер. Что здесь героического?

– Пойми, пышное погребение останется в памяти людей. Скорбь Александра по умершему Гефестиону – это скорбь Ахилла по мертвому Патроклу. Неважно, отчего умер Гефестион, важно, что он – друг великого героя, безвременно сраженный судьбой.

Селевк поднял на Птолемея глаза.

– А не кажется ли тебе, Птолемей, что Танат уже пробил брешь в ближайшем окружении Александра? Он вывел из строя первого из его друзей. Я поневоле думаю: кто же станет следующим?

Говоря эти слова, Селевк невольно думал: «А ведь за Патроклом вскоре последовал и сам Ахилл…»

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

1

Во второй половине дня внезапно подул сильный ветер. Иссиня-черные тучи стремительно заволокли небо, преждевременно принеся темноту. Сполохи молний освещали бескрайние, несмотря на конец зимы, уже зеленеющие луга, виднеющиеся вдали поселения и военный лагерь. Раскаты грома сотрясали все вокруг.

Воины с испугом смотрели на небо, переговариваясь, что это не к добру:

– После победы над касситами это наша первая стоянка на дороге к Вавилону.

– Лишь бы первая не оказалась последней.

– Какое предупреждение посылают нам боги?

– Неужели это месть за тысячи душ, принесенных нашим царем в жертву богам в память о Гефестионе?

– Рок отнял у нашего царя его любимого друга. Вдруг боги теперь хотят отнять у него непобедимую силу?

– Этого наш великий полководец никогда не допустит!

Вскоре над лагерем армии, возвращающейся из страны теснин после разгрома касситов, последнего независимого горного народа, приведенного к покорности, разразилась невиданной силы гроза.

Воины поспешили укрыться в палатки, военачальники – в шатры.

Природа всей своей мощью словно предупреждала великого завоевателя о надвигающейся опасности. Она указывала непобедимому полководцу, что он беспомощен и бессилен перед ней, что в любое время года, как бы играючи, она может перечеркнуть его грандиозные замыслы, сделать того, перед кем трепещут все народы, послушным и терпеливым.

Каждое утро Александр пристально всматривался в светлеющее на востоке небо, проверяя направление и силу ветра, рассчитывая путь армии в расчете на зной, дождь или песчаные смерчи. После понесенных в Гедросийской пустыне огромных потерь полководец чутко реагировал на непостоянство погоды, стараясь сберечь армию для предстоящих завоеваний. Именно в Вавилоне Александр решил сосредоточить все свои силы, чтобы предпринять новые походы. Армия двигалась неспешными переходами. Каждый день из горных долин к ней присоединялись новые отряды. И вот в первый день стоянки войска вдоль дороги, ведущей к Вавилону, на палатки и шатры обрушился даже не ливень, а мощный потоп. Ветер свирепствовал, пытаясь сорвать и унести прочь походные жилища.

Гроза застала Птолемея в шатре Селевка. Обоим в последнее время было неспокойно.

Птолемей сидел напротив друга, откинувшись на спинку походного кресла. Взгляд его скользил по сотрясающейся от порывов ветра стене шатра за спиной Селевка.

Друзья видели, что за последний месяц после смерти Гефестиона царь сильно изменился. Лицо стало от частого употребления вина напряженным и беспокойным. Глаза еще горели, но не прежним ярким и чистым огнем. Волосы, ранее напоминающие золотую львиную гриву, теперь беспорядочно обрамляли потускневшее лицо. Улыбка гордого торжества сменилась выражением презрительной суровости. Только в состоянии сильного опьянения царь иногда смеялся. Но, как и прежде, никто не мог обвинить его в несправедливости, разве лишь в чрезмерной жестокости. Александр настоятельнее, чем когда-либо, требовал исполнения своих приказов, обнаружив неповиновение, был беспощаден. Полководец избрал для разгрома касситов именно зиму, чтобы жившие в горах племена не могли бежать на покрытые снегом горные вершины. Касситы оказали яростное сопротивление, и в назидание непокорным Александр приказал содрать с их главарей кожу на глазах многотысячной толпы. А скольких касситов он просто казнил. Как полководец царь по-прежнему был неутомим, с большим искусством командовал армией и был полон самых грандиозных замыслов. Но что сулят всем новые походы великого завоевателя?.. Такие мысли в последнее время все чаще и чаще волновали Птолемея. Откровенным он мог быть только с Селевком. Выговориться же о наболевшем было просто необходимо!

Вслушиваясь в грозные раскаты грома, Птолемей задумчиво произнес:

– Если судьба направляет челн нашей жизни в спокойные, тихие воды, мы сами создаем себе затруднения.

Селевк устремил на друга удивленный взгляд.

– Что тебя тревожит? Разбушевавшаяся стихия или вчерашнее сообщение Александра о новых походах?

Птолемей не ответил, сосредоточенно размышляя.

– Пойми, Птолемей! – воскликнул Селевк. – Александр не выносит легкого плавания по течению. Борьба ему необходима, чтобы доказать свое превосходство над всеми другими людьми и заслужить у богов бессмертие.

На губах Птолемея мелькнула грустная улыбка.

– Истинная мудрость, а царь обязан быть мудрым, заключается в том, чтобы никогда не переступить определенного предела.

– Если бы Александр мог тебя слышать! – озабоченно вздохнул Селевк и внимательно посмотрел на друга, который обладал удивительной способностью разбираться в переплетении невидимых нитей судьбы.

– Вместо того чтобы довольствоваться своими великими завоеваниями и думать о благе подданных, Александр уносится мечтами в беспредельные дали. Он мечтает покорить весь мир, при этом себя почти ежедневно отдает в постыдный плен пьянства, – продолжил Птолемей.

Селевк, как мог, попытался успокоить друга:

– Уверяю тебя, Александр остается благороднейшим из людей. В проступках, совершенных в припадках гнева, он тотчас раскаивается и по-прежнему стремится быть справедливым правителем. На днях во время пира, на котором тебя не было, он спросил, какого мнения о нем персы в сравнении с его отцом Филиппом.

Птолемей, зная о льстецах-персах, усмехнулся:

– Что же ему ответили? Персы слишком умны, чтобы говорить правду.

Пытаясь развеселить друга, Селевк со смехом сказал:

– «По-нашему, ты лучше, потому что не только сохранил в целости владения царя Филиппа, но и значительно увеличил их своими новыми блестящими завоеваниями». Александр ударил кулаком по столу и закричал: «Презренные льстецы!» Затем он обратился к Лисимаху с тем же вопросом. Наш мудрый друг ответил: «Мне кажется, Александр, что ты еще не вполне достиг совершенства твоего отца. Ты еще не подарил нам такого сына, какого твой отец оставил нам».

Рассмеявшись, Птолемей наградил друга аплодисментами:

– Слова Лисимаха достойны речей хитроумного Одиссея! И как Александр отреагировал?

– Он крепко обнял Лисимаха и назвал его своим лучшим другом, в дружбе которого никогда не сомневался. Затем сообщил, что скоро подарит государству не одного, а двух наследников.

Лицо Птолемея вновь омрачилось.

– Бедная Статира! Красавица персиянка проводит сейчас не слишком веселые дни. О жестоком и ревнивом характере Роксаны она, наверное, уже наслышана!

– К счастью, Роксана не имеет власти над Александром! – попытался снова успокоить друга Селевк.

Новые раскаты грома сотрясли шатер.

– Боги негодуют! – вздохнул Птолемей.

– Или предостерегают…

– Послушай, Селевк, я скажу тебе сейчас о том, что не дает мне покоя в последнее время.

Селевк внимательно посмотрел на друга. Их взгляды встретились: глаза Птолемея были печальны.

– Низкопоклонство – быстрейшая порча даже самых великих людей, – с горечью произнес Птолемей.

– Ты думаешь об Александре?

– Да. Ему поклоняются миллионы людей, а сколько среди них лжецов, трусов, предателей. К сожалению, их большинство. Для всякого дела в мире есть надлежащее время. И его нельзя упустить…

Селевк, знавший о мудрости и дальновидности своего друга, удивился:

– Разве Александр не распознал свое время?

– Распознал, но мне кажется, что не совсем. Слишком много неоправданных жертв. А если вдруг грянет беда? Огромная империя, им созданная, рассыплется на мелкие части.

Грозные раскаты грома снова напомнили друзьям, что боги негодуют: судьба великого завоевателя вышла за пределы человеческого бытия.

– Грянет беда? – с тревогой переспросил Селевк. – Что ты имеешь в виду?

– Сейчас узнаешь. Я хочу поведать тебе страшную тайну, которую хранил несколько лет. Настало время.

Селевк вплотную приблизился к другу, чтобы ничего не упустить.

– Оракул Амона предсказал Александру, что он проживет немногим более тридцати лет. Сейчас ему тридцать два года, скоро исполнится тридцать три, и возможно… – Страшные слова не сорвались с уст Птолемея, но их подтвердили мощные раскаты грома. – Огромное царство тогда развалится, ибо только Александр в состоянии управлять им.

– Александр знает предсказание? – тихо спросил Селевк и сам же ответил: – Да, знает. Поэтому он так неистово стремится покорить весь мир.

– Если предсказание сбудется, я первый выступлю за раздел империи. Себе буду требовать только Египет.

– А я Вавилонию и Индию.

Но, словно испугавшись услышанного и сказанного им самим, он спросил:

– А если предсказание не исполнится?

– Тогда нас ждут новые бесконечные походы и новые тысячи напрасных жертв…

Утром яркое солнце осветило лагерь.

– Причуды погоды поистине непредсказуемы! – весело сказал другу Селевк, выходя из шатра. И почему-то подумал: «Может быть, действительно Александр избрал не тот путь? Может, дорога силы не самая верная?»

* * *

Вот уже несколько дней Апама жила во дворце Селевка в Вавилоне. Ей было тоскливо. Ожидание мужа казалось бесконечным. Роль хозяйки огромного дворца, представлявшаяся совсем недавно такой заманчивой, постепенно наскучила. Со дня их разлуки прошел целый месяц? Или больше? Время словно перестало существовать для Апамы.

Она вновь и вновь возвращалась мыслями к изнурительной дороге из Экбатан в Вавилон, упрекая себя, что согласилась с приказом мужа следовать за похоронной процессией с телом Гефестиона, возглавляемой Пердиккой, а не отправилась вслед за Селевком в горы. Но он в тот день был непреклонен.

Разлука превратилась для Апамы в мучительную пытку. В очередной раз она в мельчайших подробностях вспоминала последний разговор с мужем.

– Селевк, я вздрагиваю при одном слове «война». Сколько женщин сделает она бездетными, сколько погибнет мужчин, сколько лож будет облито слезами, когда ваши Арес и Пал лада взмахнут своими копьями.

– Но как возвеличивается на войне мужчина! Как ликуете вы, жены, когда ваши мужья, осененные славой, возвращаются победителями! Жена македонянина должна радоваться известию о войне.

Несмотря на то что ей дорога жизнь мужа, еще дороже должна быть его воинская слава!

– Иди! Мои молитвы будут тебя охранять!..

Шли бесконечные недели. Лишь когда процессия достигла стен Вавилона, прискакал гонец и сообщил: горные племена покорены и македонское войско скоро возвратится. Но после долгожданного известия дни проходили за днями, а Селевк все не приезжал.

Апама взяла в руки серебряный колокольчик и уже собиралась позвонить и вызвать рабыню, чтобы узнать о последних новостях в городе, как в покои стремительно вбежала Амитида. Остановившись на пороге, она радостно сообщила:

– Армия возвращается!

Этих слов было достаточно, чтобы Апама немедленно собралась. Вскоре легкая повозка уже мчалась к царскому лагерю…

Великий завоеватель, утомленный горой неотложных дел по управлению огромной империей, обрушившихся на него, как река в половодье, неторопливо приближался к Вавилону. Послы из стран всего известного мира явились с поздравлениями, как только Александр встал лагерем в долине перед главными воротами. Царь встречал гостей в своем походном шатре.

Посольства прибыли с богатыми дарами. Одни привели табун лошадей благородной породы, другие – великанов слонов, третьи – буйволов, четвертые – двугорбых бактрийских верблюдов. Многие привезли драгоценные ткани, серебряные и золотые сосуды, бочки с золотым песком, чужеземных зверей для охотничьего парка. Послы в один голос восхваляли Александра, называя повелителем Азии. Все они пришли, заранее посоветовавшись с оракулами, как обычно делают греки перед путешествием к самым почитаемым храмам своей страны.

– Великий царь Александр правит, осиянный светом и славой, – говорили послы. – Вот почему мы ему поклоняемся!..

Ни в первый, ни во второй, ни даже в третий день Апама не смогла встретиться с мужем.

Только на четвертый день к вечеру Селевк появился во дворце.

Апама сразу заметила, что он чем-то озабочен. Сердце персиянки замерло.

– Что случилось?

– Халдейские жрецы предвещают несчастья.

– Тебе грозит опасность?

– Не мне.

– Кому же?

– Александру. Халдейские прорицатели считают, что сейчас Вавилон опасен для нашего царя, что для него этот город несчастливый.

Апама с облегчением вздохнула.

– Я так рада тебя видеть. Не будь мрачным, тебе это не к лицу. Мы так долго не видели друг друга! Забудь, хотя бы в эти минуты, об Александре.

Селевк привлек Апаму к себе, провел по ее волосам пальцами.

– Не могу. Он слишком дорог мне.

– Дороже меня? – Ревность и ненависть к царю всколыхнули душу Апамы.

– Никогда не задавай мне этого вопроса. Я действительно сильно встревожен. Халдеи не могут лгать. Их слава – в правдивых предсказаниях. Они упрашивали Александра не входить в Вавилон, идти на восток, в Сузы. Но все планы и дела сосредоточены в Вавилоне: новый порт, завоевание Аравии, похороны Гефестиона. А вдруг боги разгневались на нашего великого царя за то, что он возомнил себя им равным?

– Он собирается въезжать в Вавилон?

– Да.

– Когда?

– Завтра на рассвете.

– Значит, он не будет следовать советам халдеев?

– Нет. Он согласился с мнением некоторых греческих мыслителей, которые не верят в знамения.

Узнав, что Александр не намерен прислушиваться к предсказаниям халдеев, Апама обрадовалась. Она не сомневалась: это Гефестион тянется к Александру из страны мертвых, зовет его к себе.

Селевк, крепко обняв Апаму, тихо, с нежностью произнес:

– Я тоже очень рад тебя видеть. И постараюсь хотя бы ненадолго забыть о делах.

* * *

Мысли о Гефестионе не покидали Александра. Друзья замечали – выражение лица царя резко менялось, едва заходила речь о том, что давно пришло время возводить костер.

Наконец архитектор Дегинократ, возглавив целую армию рабов, плотников и скульпторов, начал сооружать исполинский погребальный костер. Работа шла под неусыпным надзором Пердикки. Военачальники видели, что именно Пердикке царь после ухода в мир теней Гефестиона отдает большее предпочтение.

Александр приказал сделать костер таким величественным, каких еще не бывало. По приказу царя снесли часть вавилонской стены и на десять стадиев расчистили площадь. Костер строили как дворец, в форме зиккурата, из душистых бревен кедра, с основанием из камня и кирпича.

Гигантское сооружение возвышалось пятью этажами высотой в сто сорок локтей и было установлено на искусственной платформе в полстадия шириной. Внутри разместили лестницу, чтобы Гефестиона можно было вознести на самую вершину.

В один из дней накануне погребения, когда строительство было уже закончено, Селевк привез Апаму посмотреть на готовое сооружение.

Апама была поражена увиденным. Подножие костра выложили красивыми плитками. Нижний, самый широкий этаж украсили носы кораблей величиной более настоящих и сцены охоты на диких зверей, блистающие позолотой. На каждом ярусе высились резные скульптуры воинов, львов, быков и всевозможных мифических зверей из дерева. Яркие дорогие ткани, пурпурные ковры, расшитые золотыми и серебряными нитями полотна свешивались по углам уступов с каждой стороны. Блистающие позолотой факелы, украшенные орлами с распростертыми в полете крыльями и змеями, были установлены на каждом этаже. На самом верху, вонзаясь в небо, стояло македонское и персидское оружие и лежали десятки гирлянд из живых цветов.

– Оба народа, – указав на оружие, пояснил Селевк, – и македоняне, и персы, воздают почести умершему. В статуях крылатых сирен разместят лучших певцов Эллады. Они исполнят погребальную песнь перед тем, как все сооружение будет подожжено.

«Но как все это бессмысленно, – подумала Апама. – Ведь вся эта роскошь сгорит дотла! Ни одного царя не хоронили так с начала мира. Александр замыслил эти похороны, словно для себя самого».

– И когда все должно свершиться? – спросила она.

– Царь ждет возвращения послов, отправленных к оракулу Амона.

– Неужели оракул разрешит воздать Гефестиону божественные почести, тем самым признав его божественное происхождение?

– Не забывай, что это просьба царя.

– Просьба или приказ?

– Апама, запомни, наконец: Александр – царь, а я – воин. Ты – жена воина и должна относиться к царю если не с любовью, то хотя бы с уважением.

– Даже когда мы вдвоем?

– Да, – тоном, не терпящим возражений, ответил Селевк.

Вскоре из Египта прибыли послы от оракула Амона. Чтобы придать церемонии особую торжественность, царь решил выслушать послов в тронном зале дворца.

В глубине зала шесть ступеней вели к золотому трону. Над ним был растянут пурпурный балдахин, поддерживаемый четырьмя золотыми колоннами. На верху балдахина виднелись два крылатых диска, на которых был изображен феруэр царя.

По обеим сторонам трона стояли друзья царя, сановники и жрецы.

Стены и потолок зала были покрыты блестящими золотыми пластинками, а пол устилали пурпурные ковры.

Крылатые быки с человеческими головами охраняли вход в зал. Во дворе разместилась почетная стража, копья воинов были украшены золотыми и серебряными яблоками.

Подойдя к ступеням трона, послы пали ниц: в последнее время Александр отдавал предпочтение обычаям персидского двора. Царь сделал нетерпеливый знак рукой, приказывая подняться.

Послы сообщили, что оракул Амона разрешает воздать почести Гефестиону только как герою, признавая его героическое происхождение.

Александр помрачнел:

– Хорошо. Воля оракула будет исполнена. Но герою Гефестиону будет принесено столько жертв, сколько не было и у богов.

Птолемей и Селевк переглянулись. Оба были встревожены услышанным: как бы боги не прогневались и не покарали царя.

Выйдя из тронного зала, Селевк шепнул другу:

– Александр уверен, что Гефестион видит и слышит его.

– Еще бы, – отозвался Птолемей, – ведь они родились в одном месяце, оба дети одного народа и одной страны. И под властью одних и тех же богов.

– А сколько дорог прошли они вместе! Сколько вместе построили новых городов! – Голос Селевка дрогнул от волнения.

Наступил назначенный день. В предрассветном сумраке тысячи людей окружили исполинский погребальный костер. Плечом к плечу стояли воины и командиры, сатрапы и жрецы, знаменосцы и глашатаи, певцы и музыканты. Невдалеке возвышались величественные, красочно наряженные слоны.

Обводя взглядом стройные ряды македонцев и персов, Селевк, невольно сравнивая их, думал: «Как мало осталось среди нас тех воинов, которые помнят все десять лет войны. Горсточка на всю великую армию. Острие непобедимого копья, которое когда-то составляли лучшие, уже надломилось! Все шло хорошо, пока цель была единой и нас не обременял груз колоссальной военной добычи».

У ступеней платформы пылали жаровни, стояли столы с разложенными на них факелами. Накануне внутрь башни были заложены легковоспламеняющиеся материалы и сухие благовонные травы.

Гефестион, самый близкий и жизнерадостный друг царя, перенесший трудности всех походов и битв, лежал в погребальной колеснице спокойный и торжественный.

Гетайры, прошедшие с Гефестионом множество дорог, перенесли на плечах забальзамированное тело своего военачальника к основанию башни. Александр с ближайшими друзьями следовал за ними.

Селевк не сводил глаз с Александра: царь шел с поникшей головой, опухший от бессонницы и слез.

Когда все остановились, он поднял голову. Александр словно не видел окруживших его друзей, в чьих глазах всегда находил поддержку и понимание. Казалось, что сейчас для него вообще никто не существует, кроме уходящего в небытие Гефестиона.

Воины подняли тело наверх по скрытой внутри башни лестнице и возложили на помост, стоящий на колоннах из пальмового дерева. Тут же запели крылатые сирены. Голоса скорби доносились словно с небес. Воины и певцы, не прекращая печальной песни, спустились по лестнице вниз.

Пердикка отдал приказ – подняли хоботы и затрубили слоны. Жрецы зажгли факелы. Царь первым бросил факел, за ним Пердикка, Птолемей, Селевк, Лисимах, Леоннат, военачальники и лучшие из македонских воинов. Сотни факелов падали к подножию страшной башни.

Пламя заревело. Взвивались вверх пурпурные ковры и яркие ткани, опускались распростертые крылья золотых орлов. Желтые, оранжевые, белые языки огня с неистовым гулом сметали все, чем с такой щедростью и любовью украсил костер Александр: носы кораблей, крылатых сирен, статуи мифических героев и зверей.

Какое-то время огненная башня еще стояла во всем своем пугающем ослепительном блеске. Потом этаж за этажом стали проваливаться, увлекая за собой тяжелые резные скульптуры.

Александр напряженно наблюдал, как стремительно исчезает в пламени помост с телом. Вскоре весь погребальный костер уподобился одному гигантскому факелу.

– Гефестион ушел! – тихо сказал царь. – Ушел навсегда! Земля опустела!

Среди рыдающих македонских воинов и военачальников Селевк видел лишь одно лицо – полное скорби лицо Александра.

Всходило солнце. Люди стояли, оглушенные печальной красотой трагического зрелища. Когда от костра не осталось ничего, кроме горы красных угольев и белого пепла, Александр совершил возлияние Гефестиону, а затем пригласил на погребальный пир все свое войско. Для этого пира царь повелел заколоть десять тысяч быков.

Вернувшись в свой дворец, Селевк застал Апаму безмятежно спящей. Плотные занавеси стерегли ее покой. Но Селевку сейчас необходимо было поговорить. Только Апама, прекрасно знавшая обычаи персидского двора, могла дать ответ на происходящие в Вавилоне странные вещи.

Отдернув занавеси, Селевк присел на ложе, нежно погладил волосы жены. Ресницы Апамы затрепетали, она открыла глаза и тут же зажмурилась от ослепительных солнечных лучей.

– Я даже не слышала, как ты вошел.

Она стремительно поднялась и села рядом с мужем.

– Что случилось? Я понимаю, ты расстроен смертью друга, но ведь Гефестиона не вернешь.

– Я о другом… Понимаешь, Апама, когда царь повернулся, чтобы уйти, к нему бросились жрецы всех храмов города.

Апама окончательно проснулась и внимательно слушала.

– Жрецы показались мне расстроенными. Я спросил одного из стражей, чего они хотят от царя. Страж ответил: жрецы спрашивали, нельзя ли вновь разжечь священные огни в храмах Вавилона. Александр резко ответил, что нет, до заката нельзя.

– Царь приказал погасить огонь в храмах? Сегодня, в день погребения Гефестиона? – Апама вопросительно глядела на Селевка.

– Да, в знак скорби.

Селевк заметил в глазах Апамы странный блеск. Он не мог понять, радуется она услышанному или печалится.

– Что все это означает?

– Это делается в Вавилоне только в одном случае.

– В каком?

– Если умирает сам царь.

Молчание Селевка удивило Апаму.

– Разве жрецы не сказали ему об этом?

Селевк стремительно поднялся.

– Я иду к Александру. Мы друзья царя и должны оберегать его. Особенно сейчас. Да хранят его боги!

Селевк не знал, что Апама не сказала ему главного. Следовало немедленно зажечь огни в храмах, чтобы отвратить плохое знамение. Но персиянка промолчала.

Селевк не застал царя во дворце. Храмы простояли во тьме до заката солнца.

2

Жизнь Апамы в Вавилоне протекала так, как и должна была протекать жизнь жены всесильного военачальника, особо приближенного к царю. С детства приученная к рукоделию, она пряла и вышивала. Часто к ней приходил учитель и обучал тонкостям греческого языка, вместе с ним она читала «Илиаду» и «Одиссею» Гомера, стихи великих поэтов и трагедии великих драматургов Эллады, постигала мудрость философов. Там, где прежде виделись лишь нудные наставления, открывалась твердая вера в то, что только доброе отношение людей друг к другу способствует созданию процветающего государства.

Интересно, куда направит дальше Александр свою сокрушительную армию? Неужели ему по-прежнему будет сопутствовать покровительство всемогущих богов? Поселившись во дворце Селевка в Вавилоне, Апама часто предавалась подобным размышлениям.

Каждое утро персиянка тщательно занималась своей красотой. Около своей повелительницы с момента ее пробуждения суетились шесть юных рабынь, которыми руководила верная Амитида. Поднявшись с ложа и омывшись прохладной водой, Апама накидывала на себя любимый хитон яркого вишневого цвета из тончайшей ткани. Такие ткани, окрашенные в Тире порошком из мельчайших раковин, стоили очень дорого, но Селевк не жалел денег для молодой жены. Вокруг круглого сиденья, на которое садилась Апама, бесшумно переходили с одного места на другое рабыни. Выражение юных лиц было сосредоточенным, ошибиться было нельзя. Одна из рабынь покрывала лицо Апамы массой, напоминающей жидкое тесто, старательно разглаживала щеки, потом снимала живительную мазь мягким полотняным полотенцем. Другая слегка подкрашивала лоб, шею и руки белилами, а на щеки накладывала румяна, от них лицо как бы озарялось утренней зарей; при помощи пуховки, сделанной из перышек цыплят, пудрила его нежнейшим розовым порошком. В это время третья расчесывала костяным гребнем длинные волосы и укладывала их в замысловатую прическу. Еще одна рабыня подкрашивала кармином губы и чуть оттеняла краской глаза; затем, взяв на тонкую палочку из слоновой кости немного жирной мази, изготовленной из обыкновенной сажи с благовониями, осторожно удлиняла и без того длинные ресницы. Вся «красота» была заключена в крошечных флакончиках и шкатулках из серебра и слоновой кости, стоявших на маленьком столике. На мраморном полу ждали своей очереди серебряная чаша и кувшин с горячей водой.

Закончив украшение лица повелительницы, рабыни приносили шкатулку с драгоценностями и с огромными предосторожностями вынимали из нее кольца, ожерелья, браслеты и серьги.

…В этот день все было, как обычно: пока Апаме мыли ноги, покрывали пурпуром ногти и обували в расшитые жемчугом туфли на небольшом каблучке, Амитида принесла нежно-желтый хитон, расшитый зелеными пальмовыми ветвями.

Посмотрев на себя в большое серебряное зеркало, висящее на стене, Апама осталась довольна. Тут в ее покои вошла рабыня Артазостра и принесла письмо. Письмо было от матери. Пармес сообщала, что скоро прибудет в Вавилон.

Полученная новость взволновала Апаму. Она была рада увидеть мать, – они не виделись почти год, и ей хотелось откровенно поговорить о своих женских делах. Но в то же время тревога сжала сердце: ведь она ничего не сделала для того, чтобы исполнить данную матери клятву.

Чтобы успокоиться и подумать о том, как достойно встретить мать, Апама попросила Амитиду подняться вместе с ней на крышу дворца. Там было прохладно даже в дневной зной. Диковинные растения и навесы охраняли от палящих солнечных лучей. Апама часто поднималась сюда и любовалась Вавилоном, этим сказочным городом, о котором много слышала, но в который попала впервые. Каждый раз Апама не переставала поражаться необъятным пространством и величием огромного города. Стены, имеющие пятьдесят локтей в вышину, выглядели совершенно неприступными. Ширина их была такова, что могли свободно разъехаться две колесницы. Двести пятьдесят высоких башен увенчивали громадную твердыню. Город-великан располагался на обоих берегах реки Евфрат. С крыши было видно, как курится фимиам в многочисленных святилищах, как по приказу Александра идет строительство громадного театра Диониса. Были хорошо различимы пересекавшиеся под прямым углом широкие прямые улицы, мощенные терракотовыми плитками. Каждая из главных улиц начиналась и заканчивалась у одних из двадцати пяти ворот. Несмотря на ранний час, жизнь вовсю кипела в городских кварталах. Приходили и уходили многочисленные торговые караваны, приставали к причалам лодки и корабли. Над городом господствовали зимний и летний дворцы царя, чудесно отделанные керамическими изразцами с разноцветными эмалями, которые сияли под солнцем изображениями сказочных зверей и растений. Правители Вавилона выбрали удачное место для строительства летнего дворца: близость реки давала прохладу, а находившиеся на берегу пальмовые рощи – тень и свежесть. Дворец Селевка располагался вблизи дворца царя. Он был подарен Александром и был не менее роскошен, чем царский.

Апама размышляла. Что она будет говорить матери? Как отнесется мать к Селевку? И, главное, как отнесется к ее матери сам Селевк, ведь они впервые увидят друг друга? Апама не сомневалась: Селевк будет любезен. Но мать? Ведь она ненавидит македонян и до сих пор скорбит о гибели царя Дария! Апама может сказать матери, что много узнала о характере Александра, о его новых походах, о предсказаниях халдейских жрецов. Но среди приближенных царя она не видела никого, кто в тот страшный день ворвался в их дом с окровавленной головой отца.

Апама чувствовала, что ее покой может быть нарушен. Она теперь так дорожила любовью Селевка! Мать должна ее понять!

Между тем солнце, казалось, заполнило все небо. В его середине была видна точка, постепенно превращающаяся в птицу с распростертыми в полете крыльями.

– Ястреб, – сказала Амитида.

– Нет, – возразила Апама. – Орел.

Птица, покружив над дворцом, стала приближаться. Через мгновение она села на крышу – там, где располагались покои Селевка. Апама никогда еще не видела орлов так близко. Птица огляделась, гордо расправила крылья и взмыла в небо, прямо к солнцу.

Апама зажмурила глаза.

– Предсказание! – благоговейно прошептала она и улыбнулась. – Лучшего и быть не может! Орел предсказывает Селевку великую будущность!

Она подумала, что приезд матери, возможно, будет во благо их дому, что с ее приездом должно произойти что-то очень значительное, ведь письмо и предсказание она получила в один день.

Повозка, везущая Пармес в Вавилон, остановилась по ее просьбе у ярко-синих ворот богини Иштар.

Время приближалось к полудню, было очень жарко. Пармес не была здесь несколько лет. Сердце ее учащенно билось. Диковинные звери, как и прежде, в дни ее молодости, шествовали по глазурованным стенам, по-прежнему внушительно выглядел грозный дракон с когтистыми лапами орла и хвостом змеи, с туловищем, закованным в панцирь из крупной чешуи. С каждой стороны этого въезда в город возвышалось по укрепленной башне. Перед каждой башней был поставлен страж: высеченный из камня гигантский крылатый бык с человеческой головой. Да, совсем ничего не изменилось. Только жестокий македонец, сместив царя Дария, восседал на его престоле.

Ворота растворились, и Пармес въехала в город.

Едва лошади, запряженные в четырехколесную повозку, остановились у главных ворот дворца Селевка, к Пармес подбежали рабы – носители скамеек. Они помогли ей спуститься на землю. Когда Пармес вступила во двор огромного дворца, ее встретил главный евнух, сопровождаемый юными служанками. На его безбородом лице играла подобострастная улыбка, от завитых волос резко пахло благовониями.

– Повелительница, твоя дочь Апама удостоила меня величайшей милости первым выйти тебе навстречу, чтобы я осветил твое сердце ярким светом ее приветствий. Эти женщины – твои рабыни. Они ожидают твоих высочайших приказаний.

Пармес поблагодарила евнуха и вместе со служанками пошла во дворец. Служанки торжественно ввели гостью в назначенные ей для временного пребывания покои женской половины дома.

После умывания, переодевшись в чистую одежду, Пармес очутилась в объятиях дочери. Апама, услыхав родной голос, забыла все свои тревоги и просто радовалась приезду матери. Пармес впервые за долгие месяцы заулыбалась. Сыновья ее уже вышли из детских лет, когда родилась Апама. Очаровательная и ласковая девочка стала ежедневным праздником для матери. Долгие месяцы, проведенные без дочери, были настоящей пыткой.

После захода солнца Апама пригласила мать на трапезу. Они полулежали на ложах друг против друга. Тишину не нарушали ни пение птиц, ни голоса слуг со двора. Дворец дышал спокойствием, благополучием и роскошью.

Поначалу разговор матери с дочерью не складывался. Апама ждала, чтобы мать заговорила первой. Пармес обратила внимание на папирусные свитки и глиняные дощечки, аккуратно сложенные на скамьях вдоль одной из стен.

– Ты решила учиться грамоте?

– Да. Селевк многому научил меня, – с гордостью сказала Апама.

– Например? – усмехнулась Пармес. Она вдруг поняла, что ревнует дочь к знатному македонянину, которого уже ненавидела, хотя ни разу не видела.

– Читать и писать. В Элладе всех дочерей знатных родителей этому учат. А в Персии, кроме магов и жрецов, немногие знают грамоту.

Грустная улыбка тронула губы Пармес.

– Меня учили ткать, прясть и вышивать, и я обучила этому тебя. Знатных мальчиков учат в первую очередь говорить правду, быть послушными и добрыми, почитать богов, ездить верхом, сажать деревья и различать травы. Тот, кто хочет научиться читать и писать, обращается к магам, по примеру благородного царя Дария.

Апама сделала знак рабам, и те принесли на серебряных блюдах мясо козленка с яблоками и рыбное филе.

– Как жаль, что Селевк не смог разделить нашу трапезу, – вздохнув, осторожно проговорила Апама.

Пармес ответила на слова дочери молчанием и принялась за еду.

– Я очень хочу поскорее вас познакомить. Ты полюбишь Селевка.

Подняв брови, Пармес сурово взглянула на дочь.

– Я не смогу полюбить того, кто украл тебя, не спросив моего разрешения.

В покоях возникла напряженность. Апама перестала есть, улыбка исчезла с ее лица.

– Ты счастлива? – В голосе Пармес послышался упрек.

– Да!

Немного помолчав, Апама добавила:

– Я люблю Селевка больше жизни. Для меня жизнь в этом доме состоит из любви и знаний.

Девушка вдруг почувствовала, что присутствие матери наполнило ее покои смутной тревогой. Причиной был дух смерти, который мать привезла с собой.

– Я надеюсь, ты еще помнишь своего отца? – резко спросила Пармес.

– Да… – Ответ прозвучал неуверенно. В последнее время образ отца стал забываться.

– Ты помнишь, как зверски его убили?

– Да…

Долго сдерживаемые переживания выплеснулись наружу. Голос Пармес задрожал.

– Если не будут наказаны убийцы… Эти страдания, это опустошение… Я не могу этого больше выносить…

Апама почувствовала себя виноватой.

– Ни добра не забывай, ни зла не забывай, – сурово глядя дочери в глаза, проговорила Пармес.

– Ты хочешь сказать, что я пью из одной чаши с убийцами своего отца? Поверь, Селевк здесь ни при чем.

– Я в долгу перед твоим отцом, потому что еще не отомстила его убийцам. Я хочу, чтобы ты это поняла.

Бесшумно вошли рабы со сверкающими в свете светильников подносами. На них высились запеченные с корицей груши и сыры, приправленные соусом из вишен.

Надкусив грушу, Апама постаралась сказать как можно убедительнее:

– Я тоже ненавижу царя Александра. Но ты должна понять, что с друзьями, а Селевк один из самых близких его друзей, царь честен, щедр и добр.

Пармес вздрогнула.

– Неужели ты прониклась к македонскому царю любовью, как сотни тысяч персов, которые предали царя Дария? Я надеюсь, ты еще не забыла, что ты из рода Ахеменидов?

Никогда раньше между матерью и дочерью не было серьезных споров.

Пармес глубоко вздохнула.

– Ты хочешь все забыть? И все простить?

Апама опустила глаза.

– Ты хочешь спрятаться от всех потрясений, случившихся с нами? – наступала Пармес. – Ничего не видеть ради собственного блага?

– Я не собираюсь отказываться от поисков убийц отца. Их лица я запомнила на всю жизнь. Но царь находится далеко от меня. – Апама взглянула на мать. – Пойми, мама, мы с тобой очень похожи. Ты, жена Спитамена, не перестаешь любить своего безвременно ушедшего из жизни мужа.

– Зверски убитого по приказу царя Александра, – поправила Пармес.

– Я жена Селевка, тоже любящая своего мужа и любимая им, – продолжила дочь. – Ия очень хочу, чтобы ты постаралась понять меня.

Апама взглянула на мать и увидела, что ее лицо чуть-чуть смягчилось.

Ночью Апама без сна лежала на широком ложе, снова и снова восстанавливая в памяти разговор с матерью. Наконец ее начала одолевать дремота. Ей приснилось, что Селевк нежно прикасается к ней, ласково обнимает. Она хотела прижаться к нему и проснулась, внезапно почувствовав, что в ней зарождается новая жизнь.

* * *

Приезд Пармес совпал с прибытием в Вавилон Кассандра, сына македонского регента Антипатра. Сразу же после приезда ему было приказано предстать перед царем.

Тронный зал в ожидании Александра уже был заполнен знатными македонянами и персами, когда вошли Птолемей и Селевк. Селевк уже несколько дней находился в военном лагере, готовя войска к предстоящему смотру.

Кассандр, высокомерный и заносчивый, сухо приветствовал вошедших друзей легким кивком.

– Десять лет, проведенные Кассандром вдали от царского двора в Македонии, не изменили его, – усмехнулся Селевк.

– Антипатра, вероятно, напугало известие о прибытии Кратера с ветеранами в Пеллу, – задумчиво произнес Птолемей.

Селевк некоторое время размышлял.

– Антипатр боится потерять власть. Вот и послал сына, чтобы тот защитил отца, – наконец проговорил он.

– Какая же это защита? – возразил Птолемей. – Александр не любит Кассандра. Антипатр зря выбрал своего сына в качестве посредника. И мне не нравится, что посольство из Македонии прибыло в Вавилон последним.

– Интересы государства настоятельно требуют смещения Антипатра. Хотя в его личной верности Александру я не сомневаюсь. Но сыновья…

– Тем не менее сына Антипатра Иоллу, приехавшего в армию два года назад, царь удостоил чести быть его личным виночерпием.

Разговор Птолемея и Селевка был прерван приходом царя в сопровождении многочисленной свиты.

Как только Александр вошел в зал, почти все присутствующие пали ниц. Только ближайшие македонские соратники ограничились почтительными поклонами.

Александр поднялся к трону, сел и обвел всех внимательным взглядом. Наступило длительное молчание. По правую сторону от трона стояли македонские друзья. Слева разместились персидские военачальники. Сзади находилась многочисленная свита.

Молчание царя внушило всем уверенность, что он занят обдумыванием чего-то очень важного. Наконец Александр поднял глаза и устремил взор на Кассандра.

С детства Александр и Кассандр не любили друг друга и пронесли эту нелюбовь через все годы совместного учения. Причина того, что Кассандр остался в Македонии, заключалась в том, что Александр не желал терпеть его в своей армии.

Кассандра раздражало все, что он видел в тронном зале. Особенно благоухающие духами персы в своих роскошных одеяниях, с завитыми волосами и бородами. Персидское облачение царя вызвало на его губах усмешку, которая была тут же замечена множеством глаз. Не осталось без внимания и то, с каким презрением Кассандр смотрел на стоящих рядом персидских вельмож.

Прием наконец начался. Из Македонии прибыла и другая группа послов с жалобами на регента Антипатра. Одна из жалоб была от царицы Олимпиады.

Александр неожиданно обратился к Кассандру и попросил его подождать, пока он примет нескольких знатных персов.

Птолемей и Селевк молча переглянулись.

Вид Кассандра ясно говорил о том, что он взбешен. Какие-то побежденные македонянами варвары впереди него! Но усилием воли он подавил гнев.

Александр любезно переговорил с персами и разрешил им удалиться.

С гордым видом Кассандр приблизился к трону. Он не последовал персидскому обычаю: не распростерся перед царем и не поцеловал землю. Неожиданно Александр предложил ему еще подождать и выслушал сначала другую группу послов из Македонии.

Наконец все присутствующие в тронном зале услышали разговор царя с Кассандром:

– Блеск твоего имени, великий царь, и желание посвятить твоей службе мой меч привели меня в Вавилон.

– Только это?

Тут Александр высказал Кассандру все грозные обвинения, выдвинутые против Антипатра. Сын, как мог, пытался защитить отца:

– От солнца и царя ничего не может скрыться. Ни один смертный не в состоянии утаить правду от могущественного властителя, сына бога. Все эти люди явились сюда, чтобы очернить преданного тебе всем сердцем регента и скрыть свою неправоту из-за невозможности доказать ее прямо на месте, в Македонии.

– Ты смеешь утверждать, что эти люди проделали столь долгий путь для клеветы, а не из-за нанесенных им несправедливых обид?

– Именно дальний путь защищает очернителей моего отца от расследования жалоб.

С горькой усмешкой на лице Александр бросил:

– Какое хитроумное умение выворачивать все наизнанку. Но горе вам, и тебе, Кассандр, и твоему отцу Антипатру, если окажется, что вы хотя бы в малой степени несправедливы к этим людям. Сейчас ты можешь идти!

Путь до выхода из тронного зала показался Кассандру бесконечным.

После окончания приема Александр попросил Птолемея и Селевка пройти в его покои.

В ожидании царя друзья обсуждали поведение Кассандра.

– Какой же он все-таки негодяй! – возмущался Птолемей. – Если бы он не был сыном Антипатра, я бы просто убил его.

– А ты заметил, с каким презрительным выражением на лице он подошел к трону?

– Не нравится мне его внезапный приезд. Не нравится… – сокрушался Птолемей.

Зная дар друга предугадывать будущее, Селевк задумался.

– Что так тебя встревожило?

– Мне недавно сообщили из Македонии, что возле Кассандра постоянно вертятся какие-то прорицатели. Они предсказали ему, что двоим из рода Антипатра в ближайшее время суждено править Македонией. Одного мы знаем – это Антипатр.

– Но Антипатр всего лишь регент. А кто второй?

– Может быть, Кассандр.

– Предсказания не всегда бывают верны. – Селевк нахмурился. – Хотя все возможно. Кассандр хитер и изворотлив, но в то же время горяч и нетерпелив. Навряд ли даже отец сможет сдержать его. Александра же он не любит с детства.

Разговор прервался возвращением царя из тронного зала.

Александр был рад видеть друзей. Свободная, непринужденная манера, с которой они держали себя, действовала на него успокаивающе, подобно свежему морскому воздуху. За последнее время все говорили с ним не иначе, как согнув спину, каждое слово сопровождая цветистой лестью. Селевк и Птолемей говорили просто и без прикрас.

От зорких глаз царя не укрылось, что друзья чем-то взволнованы.

– Вас что-то тревожит? Все ли готово к началу завтрашнего смотра войск, Селевк?

– К началу смотра войск все готово. Но тревожит нас с Птолемеем совсем другое.

– Что же?

– Александр, почему ты не приказал Кассандру немедленно возвратиться в Македонию?

Царь усмехнулся.

– Этот негодяй вернется и убедит отца восстать и убить Кратера. Затем они приберут к рукам всю Македонию. Антипатр умен и силен. Я не желаю старику зла. Во время наших походов он крепко держал в своих руках и Македонию, и Элладу. Я дорожу его дружбой. Но новые времена требуют новых людей, таких как Кратер. Пусть Иолла останется моим виночерпием, а Кассандр поживет пока в Вавилоне. А вы не оставляйте его без внимания.

Старые друзья долго не расходились. Разговаривали о делах, о завтрашнем смотре войск, о новых планах.

Грандиозные военные замыслы царя вдохновляли и Селевка, и Птолемея. Но особенно Селевка. За время длительного похода он стал опытным военачальником, не раз доказавшим свой блестящий полководческий талант.

В Финикии, Сирии, Киликии и на Кипре строились новые военные корабли. Гавань в Вавилоне была рассчитана почти на тысячу кораблей. Размах планов Александра был поистине титаническим. У него уже созрел новый грандиозный план завоеваний: двинув вновь созданную армию с востока – от Финикии и Александрии, – стать властелином над всем Средиземным морем.

Селевк спешно готовил войска к новым походам. Именно он воплощал в жизнь план устройства смешанного войска. Это потребовало немалых усилий, так как повлекло за собой значительные перемены во всех воинских частях. Новой армии предстояло идти на Карфаген, захватить Ливию, Иберию, Сицилию, Северную Африку и Италию. Намечалось проложить дорогу вдоль африканского побережья, она протянулась бы до самых Геркулесовых столбов.

Прощаясь с царем, Селевк постарался еще раз предупредить его об опасности:

– Александр, ты ведь прекрасно знаешь, как коварен и мстителен Кассандр. Меня тревожит его пребывание в Вавилоне в твоем дворце.

– Не беспокойтесь, друзья. Думайте лучше о предстоящем походе! Здесь, в Вавилоне, Кассандр гораздо менее опасен, чем в Македонии.

* * *

Охваченный яростью Кассандр в ожидании брата метался по отведенным ему покоям. Встреча в день приезда с ним была короткой. Только с братом он мог обсудить дальнейшую судьбу их рода, над которым нависла угроза уничтожения. Кассандра поселили в летнем дворце царя. После оказанного ему Александром приема он боялся, что его в любое время могут убить. Но легко сдаваться Кассандр не собирался. Он искал выход, следовало самому нанести первый удар. Но для этого необходимо было усыпить бдительность пристально следящих за его передвижениями стражников. Кассандр прекрасно понимал, что Александр поселил его во дворце, чтобы он всегда был на виду. Хорошенько подумав, Кассандр решил, что царю невыгодно его убивать, пока Антипатр остается регентом. На стороне отца преданная ему мощная армия в Македонии.

Приходу брата Кассандр несказанно обрадовался. Он предложил Иолле прогуляться по парку, вдали от бдительных царедворцев и обо всем подробно поговорить. А говорить было о чем.

Наступали сумерки. Иолла и Кассандр, неторопливо беседуя, сидели в тенистой беседке. Вблизи весело журчали фонтаны, заглушая их разговор.

Братья не спеша прихлебывали вино. Их мирная беседа за чашей вина после длительной разлуки ни у кого не могла вызвать подозрений.

– Этот кубок я осушаю за здоровье отца, – нарочито громко проговорил Иолла.

– Присоединяюсь. – Кассандр поднес свой кубок к губам.

– А этот я посвящаю твоему счастью, брат!

На этот раз Кассандр ничего не ответил. Убедившись, что за ними никто не следит и не подслушивает, он тихо проговорил:

– Все годы регентства отца царица Олимпиада его ненавидела. Ты это знаешь?

– Еще бы не знать. Страсть царицы к интригам известна всем, даже ее любимому сыну Александру. Поэтому царь и назначил отца регентом, хотя Олимпиада желала править сама.

Кассандр вплотную придвинулся к брату.

– Отец боится, что письма царицы в конце концов приведут к тому, что его постигнет участь Пармениона. Отец и Александр не виделись десять лет. Он не знает, как Александр относится к письмам своей матери. А я знаю.

На лице Иоллы отразился испуг.

– Рассказывай. Что сделал царь сегодня на приеме?

– Он принял меня, как самого презренного раба, а обидчиков отца, доставивших письма от Олимпиады, удостоил особого внимания.

Лицо Кассандра побагровело от гнева.

– Иолла, если мы своевременно не примем меры… Александр могущественнейший из царей, хотя, как говорит наш отец, боги могут и позавидовать столь полному счастью одного человека.

Иол л а вздрогнул и огляделся.

– Я боюсь, что за нами следят.

– Пока нет. Я все отлично вижу. Мы можем говорить спокойно.

Но Иолла, прекрасно знавший нравы двора, был настойчив.

– Будь осторожен, Кассандр. Вокруг много всеслышащих ушей. Здесь, в Вавилоне, я чувствую себя зверем, когда его обложили собаки и охотники.

Но остановить Кассандра уже было невозможно. Никакие предостережения на него не действовали.

– Иолла, наш мудрый и дорогой отец закалил наши тела и души. Настало время сопротивляться ударам судьбы.

Иолла похолодел. Ему стало страшно не столько за себя, сколько за брата.

– Кассандр, пойми же наконец, что все изменилось. Царя охраняют тысячи глаз. Забудь и думать о чем-либо, иначе нам не сносить головы.

– Нам не сносить головы, если мы будем сидеть сложа руки. – Кассандр был непреклонен. – Ты должен стать моим союзником.

– Но каким образом?

– Не забывай, что ты личный виночерпий царя!

– Пощади меня, брат! – в ужасе замахал руками Иолла.

Эти слова подняли в душе Кассандра бурю негодования. Он сурово посмотрел Иолле в глаза.

– Не забывай, что ты из рода Антипатра!

3

В последние дни весны в Вавилоне шли военные приготовления. Огромное войско стекалось со всех концов. Шли отряды персов, мидийцев, гирканцев.

Шли отряды из Лидии. Тысячи воинов, нетерпеливо ожидавших выступления, обучались боевым приемам в новом для них строю.

Селевк с утра до вечера находился в военном лагере, руководил подготовкой воинов, претворял в жизнь новые идеи Александра.

Впервые из воинов персов не были образованы отдельные отряды. Они вошли в македонские соединения: две первые и последняя шеренги фаланги состояли из македонян, вооруженных сариссами, а промежуточные – из персов, стрелявших из луков и метавших копья поверх голов. Перестройка в армии проводилась в духе партнерства и в соответствии с новой реальностью, требовавшей применения одновременно различных видов оружия. Персы и македоняне теперь в армии были равны.

Новая организация войска изменила прежний характер фаланги, создала комбинацию тяжеловооруженных воинов и легкой пехоты, совершенно менявшую всю тактику. Теперь фаланга действовала не только массой, но и подвижностью, – легковооруженные воины скорее могли идти против наступающего неприятеля, в то же время они находились под надежным прикрытием во время рукопашного боя. Фаланги все еще оставались движущимися крепостями, но они могли обеспечить вылазку легких войск и господствовать над более обширным пространством в бою, уничтожая противника стрелами и дротиками.

Александр высоко ценил полководческий талант Селевка. Не раз на военных советах он говорил:

– У Селевка в голове всегда множество блестящих идей, касающихся действий армии. Он один из немногих, кто умеет разрабатывать ход ведения битвы, умеет находить в сражении самый благоприятный момент.

Накануне решающего смотра войск Александр с многочисленной свитой появился в лагере и обратился к солдатам:

– Воины! Впереди нас ждут новые сражения. Нам с вами снова предстоит брать города, переходить бурные реки, преодолевать горные вершины. Помните: то, что мы совершили, открыло нам дороги к предстоящим великим победам. Славные дни нового похода уже совсем близко.

Бурные крики восторга были ответом царю.

Обернувшись к Селевку, Александр приказал:

– Смотр войск проводим завтра!

Селевк обрадовался услышанному – значит, в ближайшие дни он увидит Апаму. Они не виделись уже давно. Даже в день приезда Пармес, с которой Селевк еще ни разу не встречался, он не смог высвободить несколько часов для знакомства с матерью горячо любимой жены.

Вглядываясь в лихорадочно блестевшие глаза Александра, Селевк с тревогой подумал: «Как он сильно изменился за последние месяцы!» Селевк любил друга – лучшего из полководцев и величайшего из царей. Он не задумываясь пошел бы на смерть по любому его приказу. И ему было нестерпимо больно видеть, как страдает друг, с которым пройдено столько трудных дорог и завоевано полмира! Он прекрасно понимал, что Александр пытается заглушить скорбь своего сердца новыми планами, но вместе с тем душа его полна грустными предчувствиями. С Гефестионом царь похоронил свою молодость и начал стареть, едва вступив на порог расцвета лет. Селевк видел, что мысль о смерти поселилась в душе Александра…

Приближающееся лето нестерпимой жарой безжалостно вытесняло живительную весеннюю прохладу. В саду вавилонских царей, поднятом на высокую насыпь, стоял густой знойный аромат от множества распустившихся цветов. На верхних террасах сада широкие кроны лип и серебристых тополей заслоняли от палящих лучей солнца.

В день смотра войск Александр восседал на золотом троне на верхней террасе сада в тяжелых роскошных одеждах с высокой тиарой на голове. В Вавилоне он все больше превращался в восточного владыку: в одежде, в манере вести себя. Ему было нестерпимо жарко в густо затканном золотыми узорами одеянии. Тиара давила на голову. Золотые цепи и ожерелья стесняли дыхание. Слуги старались изо всех сил, но опахала из страусовых перьев не могли заменить бодрящей прохлады ветра. Угрюмый и усталый Александр руководил распределением новых командных должностей войска. По обеим сторонам трона на низких креслах с серебряными ножками сидели особо приближенные соратники, позади на почтительном расстоянии стояли евнухи со скрещенными по восточному обычаю на груди руками.

Среди окружающей царя свиты Селевк, долгое время отсутствовавший во дворце, к своему удивлению, заметил сводного брата Александра слабоумного Арридея.

Арридей сидел в кресле, озирался по сторонам и без причины улыбался. Время от времени он закидывал назад голову и подпрыгивал.

Селевк поднял вопросительный взгляд на Птолемея, который неотлучно находился во дворце.

– Арридея привез Кассандр из Македонии. Так решил Антипатр, – очень тихо, чтобы никто не услышал, шепнул другу Птолемей.

Тревожные предчувствия охватили Селевка: ох, не к добру приезд в Вавилон и Кассандра, и Арридея.

Новые войска проходили мимо отряд за отрядом. Их подвергали внимательному осмотру и распределяли между фалангами. Много персидских воинов попадало в македонские фаланги. Персы выслушивали приказы царя с низкими поклонами. Македоняне не кланялись.

Александр был сосредоточен. Он мысленно уже вел свою армию по новым землям.

Персидские юноши, стройные, с широким разворотом плеч, доставили ему особенно большую радость.

Царь похвалил Селевка за их превосходную выправку и выучку:

– Эти юные воины радуют глаз и вселяют уверенность. С ними мы завоюем весь оставшийся незавоеванным мир.

– Теперь это действительно возможно. Новая армия состоит из молодых и лучших, – отозвался Селевк.

– Я буду называть этих мальчиков своими наследниками, – громко, чтобы слышали все, проговорил Александр.

Слова царя вызвали негодование в душе стоявшего неподалеку Кассандра: «Теперь он называет своими наследниками презренных варваров. Неужели доблестные, непобедимые македоняне не отомстят ему за эти слова!»

Александр между тем одарил Селевка благодарной улыбкой. После похорон Гефестиона это была, пожалуй, первая улыбка на его лице. Вдохновленный великолепным зрелищем, он произнес:

– Селевк, ты и Певкеста потрудились на славу. Преобразование армии удалось!

Внезапно Александр почувствовал неимоверную усталость, вызванную жарой и отсутствием живительного ветра. Тиара сползала на мокрые от пота брови, давила на глаза. Он поднялся с трона, оставил на нем тиару и тяжелые одежды и быстрым шагом в одной тунике направился к находящемуся невдалеке бассейну. Следуя придворному этикету, за царем поспешили его приближенные, а евнухи остались на своих местах. Так полагалось у персидских царей. Так теперь полагалось и у царя царей Александра Великого из Македонии.

На своем месте остался и Арридей, совсем разомлевший от жары.

Евнухи стояли за троном и креслами военачальников и тихо разговаривали о новых наложницах гарема, которых царь не удостаивает своим вниманием, как, впрочем, и старых, о событиях, происходящих в Вавилоне.

В этот момент у подножия террасы появился бедно одетый мужчина. Незнакомец спокойно прошел через ряды евнухов, поднялся по ступеням, облачился в царскую одежду, украсил свою лохматую голову тиарой и занял место на троне, тупо озираясь по сторонам.

Арридей радостно захлопал в ладоши.

– Новый царь пришел! Новый царь сменил Александра! А я тоже скоро сменю Александра!

И Арридей весело засмеялся.

Все испуганно воззрились на пришельца, не веря собственным глазам. Это было самое ужасное из тех знамений, какие только можно было вообразить, самое страшное государственное преступление.

Евнухи начали рвать одежды, бить себя в грудь, кричать и стонать.

Один из них бросился вперед, чтобы стащить безумца с трона до возвращения царя, но громкие вопли остановили его, заставив застыть на месте:

– Царство останется без мужчин, если евнух прикоснется к трону!

Скорбный стон евнухов разнесся по саду.

Нагревшаяся в бассейне вода не принесла облегчения. Александр, не вытираясь, накинул тунику и быстрым шагом направился к трону. Крики евнухов оглушили его, и он остановился. Увидев на троне чужого человека, царь ужаснулся.

Телохранители немедленно стащили преступника с трона. Безумец смотрел вокруг, не понимая, из-за чего поднялся такой шум. С неизвестного грубо содрали царские одежды и тиару.

– Кто ты? Что тебе здесь нужно? Зачем ты сделал это? – спросил Александр.

Человек смотрел перед собой и молчал. Наконец, ни на кого не глядя, он произнес:

– Я родом из Сессены. Меня зовут Дионисием. Меня привезли сюда в цепях. Я был обвинен. Бог Серапис освободил меня. Он приказал надеть царскую тиару и сесть на трон.

Больше безумец ничего не сказал, хотя ему грозили жестокой казнью, если он не назовет тех, кто его подослал. Преступника увели.

Присутствующие замерли в страхе: неужели боги решили покарать царя?

Только Кассандр торжествовал: «Наконец-то на его жизнь упала зловещая тень!»

Александр в который раз почувствовал себя очень усталым. Огромным усилием воли он преодолел охватившую его слабость и, обратившись к военачальникам, приказал:

– Смотр войск продолжается!..

Весть о том, что кто-то занял трон царя, стремительно пронеслась по Вавилону.

– Этот Дионисий явно кем-то подослан, – говорили одни.

– Александр прогневал богов. Они не любят длительного счастья смертных, – утверждали другие.

– Это истинное знамение. Оно никем не подстроено, – не сомневались халдеи. – Это страшное предзнаменование! Царю царей грозит опасность!..

* * *

Сердце Апамы в этот солнечный день пело от радости, – скоро у нее и Селевка родится сын, желанный и любимый. Богиня Анагита, к которой она в Экбатанах, принеся богатые жертвоприношения, обратилась с мольбой даровать ей сына, исполнила просьбу и оказала высочайшую милость. Недаром в саду в это утро расцвели голубые лилии. Сегодня наконец-то должен закончиться смотр войск. Скорей бы вернулся Селевк. Как он обрадуется! Она сообщит ему первому радостную весть! А затем матери. Интересно, как она воспримет эту новость? Ведь отец ее внука – македонянин…

В многоколонный зал, где Апама серебряными нитями вышивала для Селевка гиматий, подарок к новому походу, доносилось из сада благоухание персидских роз. Вышивание доставляло Апаме наслаждение: ведь любовь к мужу пронизывала все ее существо. Однако тревожные мысли о том, что Селевк скоро отправится на новые битвы, а она не сможет теперь сопровождать его, омрачали радостное настроение. «Александр снова затевает войну. Он не способен быть мирным правителем, – думала Апама. – Люди прославляют воинов восторженней и громче, чем миротворцев. Почему? Для залечивания ран требуется гораздо больше ума, чем для того, чтобы их наносить».

Апама закончила вышивку пальмовой ветви, придирчиво осмотрела ее и осталась довольна своей работой. Она была искусной вышивальщицей. Этому ее научила мать. Во время походов с мужем Пармес сама ткала, шила и вышивала одежду для Спитамена, сыновей и дочери. Апама с самого раннего детства помогала матери. «Какой же ты будешь хозяйкой и как сможешь спросить работу со своих рабынь, если сама ничему не научишься?» – вспом нила она слова Пармес. Апама представила мужа на коне в развевающемся гиматии, улыбнулась и продолжила вышивание. Если бы Селевк только знал, с каким нетерпением она ждет его.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.