Уильям Бойд
Неугомонная

Посвящается Сюзан

Мы часто говорим, что никто не знает, когда придет смерть, но час смерти видится нам где-то далеко и как бы в тумане; мы не думаем, что он имеет отношение к уже наступившему дню и что смерть – или ее первый натиск на нас – может произойти нынче же, во второй половине дня, в благополучии которой мы почти совершенно уверены, в той части дня, все часы которой мы уже распределили. Мы намечаем прогулку, чтобы надышаться на месяц вперед свежим воздухом, мы колеблемся, какое пальто лучше надеть, какого извозчика нанять, вот мы и в экипаже, день весь у нас перед глазами, но только короткий, потому что нам нужно вернуться вовремя – нас должна навестить наша приятельница; нам хочется, чтобы и завтра была такая же хорошая погода, и мы далеки от мысли, что смерть, которая движется внутри нас в какой-то иной плоскости, среди непроглядного мрака, выбрала именно этот день, чтобы выйти на сцену несколько минут спустя…

Марсель Пруст. У Германтов[1]

1
В самом сердце Англии

БУДУЧИ ЕЩЕ РЕБЕНКОМ, капризным и упрямым, я обычно вела себя плохо, а мать корила меня, говоря что-нибудь вроде: «Вот погоди, однажды кто-нибудь придет и убьет меня, тогда ты пожалеешь», или «Они появятся ниоткуда и уведут меня – как тебе это понравится?», или «Однажды утром ты проснешься, а мамы нет. Я исчезну. Вот погоди, увидишь еще».

Как ни странно, но дети не воспринимают всерьез подобные фразы. И теперь, когда я вспоминаю о том невыносимо жарком лете одна тысяча девятьсот семьдесят шестого, о том лете, когда вся Англия, разрываемая на куски беспрестанной жарой, металась в поисках глотка воздуха – я понимаю, что имела в виду моя мать, говоря такие вещи; я чувствую горечь темного потока постоянного страха, струившегося под спокойной гладью ее обычной жизни и не покидавшего ее даже спустя годы мирного безмятежного существования. Теперь я понимаю, что она всегда боялась того, что кто-то мог прийти и убить ее. И не напрасно.

Все началось, как мне помнится, в июне. Я не могу восстановить конкретную дату – скорее всего, это была суббота, поскольку Йохен не пошел в детский сад и мы вдвоем, как это обычно бывало по субботним дням, ехали в Мидл-Эштон. Из Оксфорда до Стратфорда мы двигались по шоссе, затем съехали с него у Чиппинг-Нортона на Ивсхэм, затем поворачивали снова и снова так, словно хотели перебрать все дороги по понижающейся шкале: автострада, шоссе, дорога класса «Б», проселок. В конце концов мы оказались на проселочной дороге, которая вела сквозь густую старую буковую рощу в узкую долину, к деревушке Мидл-Эштон. Такое путешествие я совершала, по крайней мере, дважды в неделю, и каждый раз, когда я это делала, мне казалось, что дорога уводила меня в самое сердце Англии – в зеленую всеми забытую зазеркальную страну Шангри-Ла, где все старело, становясь более замшелым и поблекшим.

Деревушка Мидл-Эштон выросла несколько веков назад вокруг построенного в стиле времен короля Якова поместья Эштон-Хаус, в котором до сих пор проживают дальние родственники первоначального его владельца и основателя, некоего Трефора Парри. Этот преуспевающий торговец шерстью, выставляя напоказ свое несметное богатство, построил в XVII веке огромное владение в самом центре Англии. Теперь, после многократной смены поколений безрассудно-расточительных потомков Парри и благодаря их неустанному самодовольному пренебрежению к усадьбе, она расшаталась и еле держалась на донельзя изъеденных древоточцем ногах, сдавая свою высохшую душу энтропии. Крыша правого крыла была покрыта просевшим брезентом, поржавевшие балки свидетельствовали о прошлых бесполезных попытках восстановить здание, а мягкий желтый известняк стен крошился в руке подобно намокшему поджаренному хлебу. Поблизости стояла сырая темная церквушка, затерявшаяся среди массивных черно-зеленых тисов, которые, казалось, стремились полностью поглотить дневной свет; унылый паб «Покой и изобилие», в баре которого можно было запачкать волосы жирной никотиновой смолой, налипшей на потолке, почта с магазином и винной лавкой, горстка сельских домов вразброс – крыши некоторых из них были крыты соломой, позеленевшей от мха – а также несколько интересных старых зданий с большими садами. Улицы в деревне были вдавлены в землю на шесть футов между высокими валами, поросшими густыми кустами по обеим сторонам так, что казалось, будто поток веков, подобно реке, разрушал их, создавая свои мини-долины, все глубже и глубже, забирая каждое десятилетие еще по футу. Высокие как башни дубы, буки, каштаны, покрытые сединой древности, погружали деревню в постоянные сумерки в дневное время, а по ночам, когда ветры двигали их могучими ветвями так, что старая древесина жалобно стонала, они устраивали атональную симфонию скрипов и стонов, шепотов и вздохов.

Мне не терпелось оказаться в щедрой тени Мидл-Эштона, поскольку это был очередной мутно-жаркий день (в то лето каждый день казался жарким), но мы еще не были сведены с ума этой жарой. Йохен сидел за моей спиной и смотрел в заднее окно машины – он говорил, что ему нравилось смотреть, как дорога «развинчивалась».

Я слушала музыку по радио, когда он задал мне вопрос.

– Мне не слышно, когда ты разговариваешь с окном, – сказала я.

– Извини, мамочка.

Сын повернулся и положил локти мне на плечи. Теперь я слышала его тихий голос в своем ухе.

– А бабушка твоя настоящая мама?

– Конечно настоящая, почему ты спрашиваешь?

– Не знаю… Она такая странная.

– Все кажутся странными, когда начинаешь думать об этом. Я странная… Ты странный.

– Это правда, – согласился он. – Я знаю.

Он уперся своим маленьким острым подбородком мне в плечо и принялся давить им дальше, работая мышцей у моей правой ключицы. Я почувствовала слезы на глазах. Время от времени он делал это со мной, мой Йохен, мой странный сын – он вызывал во мне желание заплакать по каким-то докучным причинам, суть которых я не в силах была объяснить.

На въезде в деревню, напротив угрюмого паба «Покой и изобилие», стоял доставивший пиво грузовик пивоварни. Он загородил дорогу, оставив пространство, едва достаточное, чтобы протиснуться моей машине.

– Ты поцарапаешь бок у Иппо, – предупредил Йохен.

У меня был старый, сменивший уже седьмого владельца пятой модели «рено» небесно-голубого цвета с розовым (замененным) капотом. Йохен хотел как-нибудь назвать машину, и я сказала, что поскольку этот автомобиль французский, то и имя у него должно быть французское. Я предложила назвать его Ипполит (в то время я что-то там исследовала и читала Тэна), так автомобиль у нас и стал зваться «Иппо» – по крайней мере, Йохен так его называл. Лично я не выношу людей, которые дают имена своим машинам.

– Не поцарапаю, я осторожно.

Мне почти удалось протиснуться, продвигаясь сантиметр за сантиметром, когда из паба вышел, как мне показалось, водитель грузовика. Он встал в центре прохода и стал театральными жестами предлагать мне продолжить движение. Это был моложавый мужчина с солидным брюшком, растянувшим фуфайку так, что эмблема пивоварни «Морреллс» на ней исказилась, и с расширявшимися книзу на светлом похмельном лице хвастливыми бакенбардами, которые могли бы стать предметом гордости любого драгуна викторианской эпохи.

– Ну-ну, давай, давай, дорогая, – звал он меня усталым манящим голосом. – Ведь это тебе не какой-нибудь там танк «шерман».

Поравнявшись с ним, я опустила стекло и улыбнулась.

– Если бы ты, засранец, убрал свое жирное брюхо с дороги, то мне было бы гораздо легче.

Прежде чем он успел прийти в себя, я нажала на газ и подняла стекло. Я чувствовала, как гнев улетучивался из меня с приятным покалыванием так же быстро, как и вспыхнул. Я была не в лучшем настроении, это – правда, поскольку тем утром попыталась повесить репродукцию картины в своем кабинете и с неизбежной неотвратимостью и неуклюжестью, свойственной персонажам мультфильмов, вместо гвоздя попала молотком прямо по ногтю большого пальца, которым придерживала крючок. Чарли Чаплин гордился бы мной, если бы увидел, как я с визгом прыгала и трясла ладонью так, словно хотела, чтобы она оторвалась от запястья. Сейчас этот ноготь под пластырем телесного цвета стал сине-фиолетовым, а крохотный комочек боли в пальце пульсировал в такт сердцу, подобно неким живым часам, отсчитывавшим секунды моей бренной жизни. Но едва только мы отъехали, я почувствовала, как глухо колотится от адреналина сердце и приятно кружится от безрассудной смелости своего поступка голова: в моменты, подобные этому, я осознавала всю мощь гнева, скрытого во мне – во мне и во всех представителях нашего биологического вида.

– Мамочка, а ты сказала нехорошее слово, – заметил Йохен. Его голос стал мягче от жесткости упрека.

– Извини, но этот дядя действительно рассердил меня.

– Он всего лишь хотел помочь.

– Ничего подобного. Он хотел унизить меня.

Йохен сел и какое-то время размышлял о новом слове, но скоро ему это надоело.

– Ну, наконец-то мы приехали, – сказал он.

Коттедж моей матери стоял среди буйной дикой растительности, окруженный изгородью из неподстриженных волнистых кустов, плотно увитых ползучей розой и ломоносом. Остриженная клочками вручную лужайка перед ним была влажного зеленого цвета, она бросала неприличный вызов неумолимому солнцу. Я думаю, что сверху коттедж с садом должны были выглядеть настоящим зеленым оазисом, чья лохматая пышность в то жаркое лето почти принуждала власти ввести немедленный запрет на использование шлангов для полива. Мать была самоотверженным энергичным садоводом: она сажала все плотно и тщательно полола. Если какое-то растение или куст росли пышно, она не вмешивалась, не беспокоясь даже в том случае, если это растение душило своих соседей или отбрасывало неуместную тень. По ее словам, сад должен был представлять собой управляемую запущенность: у мамы не было газонокосилки, она подстригала лужайку садовыми ножницами, – и она понимала, что это раздражало других жителей деревни, у которых аккуратность и порядок были раз и навсегда признаны бесспорными и очевидными достоинствами. Но никто не мог утверждать, что ее сад заброшен, или жаловаться на то, что он содержался в беспорядке: никто в деревне не проводил времени в своем саду больше, чем Сэлли Гилмартин. А то, что ее усилия были направлены на создание пышности и запущенности, могло, возможно, вызывать критику, но никак не осуждение.

Мы называли мамино жилище коттеджем, но на самом деле это был перестроенный в XVIII веке двухэтажный дом из тесаного камня, облицованный светлым известняком, с крышей, крытой керамической черепицей. На верхнем этаже сохранились старые окна с горизонтальной перекладиной, спальни были темными с низкими потолками, а на первом этаже окна были раздвижные. В дом вела красивая резная дверь с покрытыми желобами пилястрами и узорчатым фронтоном. Матери каким-то образом удалось купить этот дом у Хью Парри-Джонса, владельца Эштон-Хауса, страдавшего алкоголизмом, когда того приперло с деньгами сильнее обычного. Тыльной стороной дом был обращен к скромным останкам парка Эштон-Хауса, теперь представлявшим собой неухоженную и неокультуренную низину. Это было все, что осталось от тысяч холмистых акров, которыми первоначально владело семейство Парри в этой части Оксфордшира. С одной стороны дома стоял деревянный сарай-гараж, почти полностью заросший плющом и девичьим виноградом. Я увидела машину матери – белый «остин-аллегро» – и поняла, что она дома.

Вместе с Йохеном мы открыли ворота и отправились на поиски хозяйки дома. Йохен прокричал:

– Бабушка, мы здесь!

А в ответ из глубины дома донеслось громко:

– Гип-гип-ура!

И тут появилась она, перемещаясь в кресле-коляске по мощенной кирпичом дорожке. Остановившись, мама вытянула вперед руки, словно желая заключить нас в объятия, но мы оба застыли на месте от удивления.

– Это что еще такое? Почему ты в коляске? Что случилось? – спросила я.

– Завези меня в дом, дорогая, там я тебе все расскажу.

Пока мы с Йохеном завозили маму внутрь дома, я заметила у крыльца небольшой деревянный пандус.

– И как давно это с тобой случилось, Сэл? – спросила я. – Почему ты мне не позвонила?

– Ой, всего дня два-три, не хотела тебя зря беспокоить.

Я не почувствовала того волнения, которое, вероятно, должно было у меня возникнуть, поскольку мать выглядела совершенно здоровой: лицо слегка загорелое, густые русые с сединой волосы блестят и явно недавно подстрижены. В дополнение к этому импровизированному экспресс-осмотру, после того как мы завезли ее в дом, мама встала со своего кресла-коляски и без всякого усилия подошла к Йохену и поцеловала его.

– Я упала, – сказала она, показывая на лестницу. – На самых нижних ступеньках – споткнулась, упала и ударилась спиной. Доктор Торн посоветовал взять кресло-коляску, чтобы меньше ходить. Следует избегать нагрузок.

– А откуда взялся доктор Торн? Что случилось с доктором Бротертоном?

– Он в отпуске. Торн его замещает. Замещал.

Она сделала паузу.

– Симпатичный молодой человек. Уже уехал.

Мама проводила нас на кухню. Я поискала признаки больной спины в ее походке и осанке, но ничего не обнаружила.

– С коляской действительно легче, – сказала она, как будто чувствуя растущую во мне напряженность и мой скептицизм. – Коляска, она для передвижений по дому. Удивительно, сколько времени в день тратится на ходьбу.

Йохен открыл холодильник.

– А что на обед, бабуля?

– Салат. Слишком жарко, чтобы готовить. Налей себе что-нибудь попить, мой дорогой.

– А мне нравится салат, – объявил Йохен, протягивая руку за банкой кока-колы. – Я вообще больше люблю холодную еду.

– Вот и умница.

Мать отвела меня в сторону.

– Боюсь, что сегодня он не сможет остаться. Мне не справиться с коляской и всем прочим.

Я ничем не выдала своей досады и подавила приступ эгоизма: я привыкла посвящать субботний день исключительно себе самой, оставляя Йохена до вечера в Мидл-Эштоне, и мне без этого было не обойтись. Мать подошла к окну и, прикрыв рукой глаза, выглянула наружу. Ее кухня-столовая выходила окнами в сад, а сад соседствовал с лугом, который косили очень нерегулярно, иногда с перерывом в два или три года, в результате чего он был полон всевозможных полевых цветов и травы несчетного количества видов. А за лугом был лес, который звался Ведьминым, почему – все уже давно забыли: древние заросли дуба, бука и каштана. Все вязы уже, конечно, исчезли или почти исчезли.

«Здесь происходит что-то странное, – сказала я себе. – Что-то, не вписывающееся в рамки обычных странностей и утонченной оригинальности моей матери».

Я подошла к ней и успокаивающе положила руку на плечо.

– Все в порядке, старушка?

– Хм-м, я всего лишь упала. Организм пережил сильную встряску, как говорится. Неделя-другая, и со мной все будет в порядке.

– И ничего больше? Скажи мне…

Она повернула красивое лицо и посмотрела на меня своим знаменитым искренним взглядом, широко распахнув бледно-голубые глаза. Мне этот взгляд был хорошо знаком. Но теперь я была в силах противостоять ему после всего, что мне пришлось пережить, меня им было уже не испугать.

– А что еще может быть, дорогая? Старческое слабоумие?

Так или иначе, мама попросила отвезти ее в кресле-коляске через всю деревню на почту, чтобы купить ненужную пинту молока и взять газету. Она долго рассказывала миссис Камбер, хозяйке почты, о своей больной спине, а на обратном пути заставила меня остановиться, чтобы побеседовать о проблемах возведения стен с Перси Флитом, молодым местным строителем, и его давней подружкой (Мелиндой? Мелиссой?), пока те ждали, когда нагреется их жаровня – кирпичное сооружение с трубой, гордо установленное на мощеной площадке перед новой теплицей. Оба сочувствовали маме: падать – хуже некуда. Мелинда вспомнила, как ее старый дядюшка, перенесший инсульт, несколько недель не мог прийти в себя, после того как поскользнулся в ванной.

– Перси, я хочу такую же, – сказала мать, показывая на теплицу. – Мне очень нравится.

– Нужно все обмозговать, миссис Гилмартин.

– А как ваша тетушка? С ней все в порядке?

– Моя теща, – поправил Перси.

– Ах да, правильно. Ну конечно же теща.

Мы попрощались, и я опять принялась нудно толкать коляску по неровной дорожке, страшно злясь на себя за то, что согласилась принять участие в этой пантомиме. К тому же мама имела привычку обязательно комментировать все передвижения людей, как будто она проверяла время их ухода и прихода, подобно какому-то сверхретивому десятнику, неустанно контролирующему своих рабочих – она делала так всегда, насколько я помню. Я приказала себе успокоиться: сейчас мы пообедаем, потом я отвезу Йохена домой, он поиграет в саду, мы сможем погулять в университетском парке…

– Не сердись на меня, Руфь, – сказала мама, взглянув на меня через плечо.

Я перестала толкать коляску, вынула сигарету и закурила.

– А я и не сержусь.

– Еще как сердишься. Давай посмотрим, как у меня пойдут дела. Возможно, в следующую субботу со мной уже все будет в порядке.

Когда мы зашли в дом, Йохен, помолчав с минуту, мрачно изрек:

– От сигарет бывает рак, ты разве не знаешь?

Я недовольно фыркнула, и обедали мы уже в довольно напряженной атмосфере. Периоды долгого молчания прерывались только пустыми банальными фразами со стороны матери. Она уговорила меня выпить стакан вина, и я потихоньку стала расслабляться. Я помогла маме вымыть посуду. Стоя у нее за спиной, я вытирала тарелки, а она полоскала стаканы в горячей воде, в круглой как бочка раковине.

«Бочка-дочка, дочка-бочка, отыскала дочку в бочке», – рифмовала я про себя. А все-таки хорошо, что сегодня суббота, и не нужно преподавать, и не будет никаких учеников. Я подумала, что, возможно, не так уж и плохо провести какое-то время вдвоем с сыном. И тут моя мать что-то сказала.

Она снова прикрывала глаза ладонью, вглядываясь в лес.

– Что?

– Ты кого-нибудь видишь? Там, в лесу, видно кого-нибудь?

Я внимательно посмотрела.

– Никого не вижу. А что случилось?

– Мне показалось, что я кого-то заметила.

– Туристы, отдыхающие – сегодня суббота, солнце светит.

– Да, верно: солнце светит, и с миром все в порядке.

Мама подошла к шкафу и достала бинокль, который там хранила, затем вернулась к окну и навела бинокль на лес.

Я проигнорировала ее сарказм, пошла к Йохену, и мы стали готовиться к отъезду. Мать снова села в кресло-коляску и подчеркнуто направила ее к входной двери. Йохен рассказал бабушке о столкновении с водителем грузовика, развозившим пиво, и о том, как я, забыв о всяком воспитании, сказала нехорошее слово. Она закрыла ему лицо ладонями и с обожанием улыбнулась.

– Твоя мама может очень сильно разозлиться, когда на нее находит. Я уверена, что тот дядя был очень тупым, – сказала она. – А твоя мама – очень сердитая молодая женщина.

– Спасибо тебе за это, Сэл. – Я, наклонилась, чтобы поцеловать ее в лоб. – Я позвоню вечером.

– Нельзя ли попросить тебя об одолжении? Можешь, когда будешь мне звонить, после первых двух гудков положить трубку, а потом перезвонить снова? – и объяснила: – Так я буду знать, что это ты. В коляске ведь быстро по дому не проедешь.

И тут я впервые по-настоящему обеспокоилась: подобная просьба действительно могла оказаться признаком тихого помешательства или бреда – но мама поймала мой взгляд.

– Я знаю, о чем ты думаешь, Руфь, – сказала она. – Но ты неправа, абсолютно неправа.

Она встала с кресла, высокая и несгибаемая.

– Подожди секунду, – попросила мама и пошла наверх.

– Ты опять рассердила бабушку? – тихим голосом укоризненно спросил Йохен.

– Нет, что ты.

Мать спустилась по лестнице – как мне показалось, без всяких усилий – с пухлой темно-желтой папкой подмышкой. Она протянула папку мне.

– Прочитай это.

Я взяла у мамы папку. В ней оказалось несколько десятков страниц – листы бумаги разного качества и разных размеров. Я открыла папку. На первой странице было написано: «История Евы Делекторской».

– Ева Делекторская, – протянула я озадаченно. – А кто это такая?

– Это я, – ответила мать. – Я – Ева Делекторская.

История Евы Делекторской

Париж, 1939 год

ВПЕРВЫЕ ЕВА ДЕЛЕКТОРСКАЯ увидела этого человека на похоронах брата Николая. На кладбище он стоял поодаль от остальных присутствовавших. На голове у него была шляпа – старая коричневая фетровая шляпа – и до того это ей показалось тогда странным, что прочно засело в голове, не давая покоя: что за человек догадался прийти на похороны в коричневой фетровой шляпе? Почему такое неуважение? И Ева зацепилась за эту мысль, чтобы сдержать охватившее ее страшное и гневное горе в узде: удивление и возмущение не позволяли горю поглотить ее полностью.

Они с отцом вернулись в свою квартиру раньше остальных. И когда отец зарыдал, Ева почувствовала, что тоже не может сдержать слез. Отец взял двумя руками фотографию Коли в рамке и сжал ее так крепко, словно она была прямоугольным рулем. Ева положила руку отцу на плечо, а другой быстро смахнула у себя со щек слезы. Она не находила слов, чтобы хоть как-то его утешить. Затем Ирэн, ее мачеха, принесла треснутый поднос с графином бренди и маленькими стопками, величиной с наперсток. Она поставила поднос и вернулась в кухню за тарелкой засахаренного миндаля. Ева присела перед отцом на корточки и протянула ему стопку.

– Папа, – простонала она, не в силах говорить нормально, – выпей немного – вот, смотри, я пью.

Она сделала небольшой глоток бренди и почувствовала, что губы онемели. Ей было слышно, как крупные слезы отца падали на стекло фотографии. Он посмотрел на дочь и, прижав ее к себе одной рукой, поцеловал в лоб.

– Ему было всего двадцать четыре… Двадцать четыре, а?..

Он прошептал это так, будто Колин возраст был чем-то совершенно фантастическим, словно бы кто-то сказал ему: «Ваш сын растворился в разряженном воздухе» или «У вашего сына отрасли крылья, и он улетел».

Ирэн подошла к мужу и осторожно взяла фотографию, аккуратно разогнув его пальцы.

– Mange, Sergei, – сказала она ему, – bois – il faut boire.[2]

Она поставила фотографию на ближайший стол и начала разливать бренди в стопки на подносе. Ева протянула тарелку с засахаренным миндалем отцу, и он взял немного, неловко уронив несколько штук на пол. Они медленно пили бренди, грызли орехи и говорили банальности: о том, как им повезло, что день выдался облачным и безветренным; как было бы неуместно на похоронах солнце; и как это было любезно со стороны старого мсье Дьюдонне добираться до них аж от самого Нюли-сюр-Сейн; и как безвкусно выглядели засушенные цветы, принесенные Лусиповыми. Как будто это все имело какое-то значение! Ева глаз не сводила с фотографии Коли, который улыбался в своем сером костюме так, будто удивленно слушал их болтовню с насмешливым выражением глаз. Внезапно она почувствовала, как на нее накатила приливная волна гнева, и она отвела взгляд. До чего же все обидно и нелепо! К счастью, тут позвонили в дверь, и Ирэн встала, чтобы встретить первого из гостей. Ева устроилась рядом с отцом, она слышала приглушенные звуки учтивого разговора в передней, где снимались пальто и шляпы, и даже сдержанный смешок, бывший проявлением той странной смеси сочувствия и невероятного облегчения, непроизвольно возникающего у вернувшихся с похорон.

Услышав этот смешок, отец Евы посмотрел на дочь, затем фыркнул и безнадежно пожал плечами, как человек, забывший ответ на простейший вопрос; и она неожиданно поняла, как он постарел.

– Теперь остались только мы с тобой, Ева, – сказал он, и ей стало ясно, что папа вспомнил о своей первой жене, Марии – его Маше, ее матери, – которая умерла много лет тому назад на другом краю света. Еве тогда было четырнадцать, а Коле – десять. Держась за руки, они стояли втроем на кладбище для иностранцев в Тяньцзине; воздух был полон лепестков цветов гигантской белой глицинии, росшей на кладбищенской стене: они походили на снежные хлопья, на крупные мягкие конфетти.

«Нас осталось только трое», – сказал он тогда, у могилы матери, крепко держа детей за руки.

– А кто был тот человек в коричневой фетровой шляпе? – спросила Ева, чтобы сменить тему разговора.

– Человек в коричневой фетровой шляпе? – переспросил отец.

Тут в комнату осторожно пробрались нервно улыбавшиеся Лусиповы, которые привели с собой толстую кузину Таню со своим новым мужем-коротышкой, и трудный вопрос о человеке в коричневой фетровой шляпе был моментально забыт.

Однако Ева увидела его снова, три дня спустя, в понедельник – в первый день ее выхода на работу, – когда решила сходить на обед. Он стоял под навесом epicene[3] напротив, в длинном пальто из твида – темно-зеленом – и в своей нелепой фетровой шляпе. Незнакомец встретился с Евой взглядом, кивнул и улыбнулся, а затем перешел дорогу, чтобы поздороваться, на ходу снимая шляпу.

Он заговорил на великолепном французском языке, абсолютно безо всякого акцента:

– Мадемуазель Делекторская, примите мои искренние соболезнования в связи с кончиной вашего брата. Извините, что не подошел к вам на похоронах, поскольку счел это неприличным – тем более что Николай так и не представил нас друг другу.

– Я и не знала, что вы были знакомы с Колей.

Это обстоятельство обеспокоило Еву: в голове у нее стучало, она была в легкой панике – что-то здесь не так.

– Ну, видите ли… Не то чтобы мы с ним были друзья, но, можно сказать, хорошие знакомые.

Он слегка кивнул головой и продолжил, теперь уже подчеркнуто безупречно по-английски:

– Извините, не представился. Меня зовут Лукас Ромер.

Он говорил с акцентом аристократа, патриция, но Ева моментально решила, что этот мистер Лукас Ромер вовсе не похож на англичанина. У него были курчавые черные волосы, редеющие спереди и зачесанные назад; а кожа его была – Ева поискала подходящее слово – смуглой; густые брови, прямые, как две черные горизонтальные черты; высокий лоб и мутно-голубые глаза (Ева всегда замечала цвет глаз у людей). Его подбородок, хотя и был совсем недавно выбрит, имел густой металлический оттенок, и на нем уже вновь появилась щетина.

Мужчина почувствовал, что Ева изучает его, и рефлекторно провел основанием ладони по своим редеющим волосам.

– Николай никогда не рассказывал вам обо мне?

– Нет, – ответила Ева уже по-английски. – Нет, брат никогда не говорил мне ни о каком Лукасе Ромере.

Выслушав это, ее новый знакомый почему-то улыбнулся и показал свои идеально белые и ровные зубы.

– Очень хорошо, – сказал он задумчиво, затем весьма любезно кивнул и добавил: – Кстати, это – мое настоящее имя.

– Охотно верю. – И Ева протянула ему руку. – Приятно было познакомиться с вами, мистер Ромер. Вы уж извините, но у меня только полчаса на обед.

– Нет, у вас целых два часа. Я сказал мсье Фреллону, что хочу пригласить вас в ресторан.

Мсье Фреллон был ее начальником. Он ревностно следил за тем, чтобы его подчиненные были пунктуальны.

– И мсье Фреллон позволил такое? Но почему?

– Он считает, что я собираюсь зафрахтовать четыре его парохода, а поскольку я не понимаю ни слова по-французски, мне необходимо обговорить детали сделки с переводчиком.

Он повернулся и махнул шляпой.

– Я знаю одно местечко на рю-ду-Шерше-Миди. Великолепные дары моря. Вы любите устрицы?

– Я терпеть их не могу.

Ромер снисходительно ей улыбнулся, как если бы Ева была упрямым ребенком, но на этот раз не продемонстрировал ей своих безупречно белых зубов.

– Значит, я покажу вам, как сделать устриц съедобными.

Ресторан назывался «Штопор», и Лукас Ромер действительно показал Еве, как сделать устриц съедобными (с винным уксусом, мелко порезанным луком-шалотом, черным перцем и лимонным соком и круглой булочкой из темной муки с холодным сливочным маслом напоследок). На самом деле Ева время от времени лакомилась устрицами, но ей хотелось слегка ущемить невероятную самоуверенность этого любопытного человека.

За обедом (после устриц последовали морской язык по-домашнему, сыр, яблочный пирог наизнанку, полбутылки «шабли» и целая бутылка «моргон») они разговаривали о Коле. Ева поняла, что Ромеру были известны все основные моменты из Колиной жизни – когда ее брат родился, где учился. Знал Ромер и о бегстве их семьи из России после 1917 года, о смерти их матери в Китае. Он был хорошо осведомлен вообще обо всей истории странствий Делекторских: из Петрограда в Тяньцзинь, затем в Шанхай и Токио и, наконец, в Берлин, куда они попали уже в 1924 году, после чего в 1928 перебрались в Париж. Он знал о том, что Сергей Павлович Делекторский в 1932 году женился на бездетной вдове Ирэн Аргентон, и о том, что скромное приданое мадам Аргентон помогло слегка улучшить финансовое положение семьи. Ева с изумлением обнаружила, что он знал даже более того. Ромеру было известно, что у ее отца в последнее время пошаливает сердце, о его пошатнувшемся здоровье. «Если этот человек знает так много всего о Коле, – подумала Ева, – то что же, интересно, ему известно обо мне?»

Ромер заказал им обоим кофе и еще коньяку – себе, протянул Еве помятый серебряный портсигар. Она взяла сигарету, он помог ей прикурить.

– Вы прекрасно говорите по-английски.

– Я наполовину англичанка, – пояснила Ева, хотя он прекрасно знал об этом. – Моя покойная мать была англичанкой.

– Итак, вы говорите по-английски, по-русски и по-французски. А еще?

– Еще немного по-немецки. Терпимо, но не свободно.

– Хорошо… Кстати, как чувствует себя ваш отец?

Задав вопрос, Ромер прикурил сигарету, откинулся на спинку стула, эффектно затянулся и выпустил дым в потолок.

Ева промолчала, не зная, что и ответить. Этот совершенно чужой ей человек вел себя так, будто был хорошим знакомым, вроде двоюродного брата или заботливого дядюшки, охочего до семейных новостей.

– Ну, отец чувствует себя неважно. Он сломлен – фактически, как и все мы. Такое потрясение – вы и представить себе не можете…. Я думаю, что смерть Коли убьет его. Моя мачеха очень обеспокоена.

– Ах да. Коля обожал вашу мачеху.

Ева прекрасно знала, что отношения между Колей и Ирэн были натянутыми даже и в лучшие времена. Мадам Аргентон считала Колю никчемным человеком, мечтателем, пасынок раздражал ее.

– Он заменил ей родного сына, которого у нее никогда не было, – добавил Ромер.

– Коля говорил вам об этом? – спросила Ева.

– Нет, я просто предположил.

Ева затушила сигарету.

– Я лучше пойду, – сказала она, вставая.

Ромер ухмыльнулся. Еве показалось, что ему понравилась эта ее внезапная холодность, ее резкость – словно она только что сдала что-то вроде небольшого экзамена.

– А вы ничего не забыли? – спросил он.

– Не думаю.

– Я ведь собирался зафрахтовать четыре парохода у «Фреллон, Гонзалес и компании». Выпейте еще кофе, и мы набросаем детали.

Вернувшись в офис, Ева смогла с полной достоверностью рассказать обо всем мсье Фреллону: грузовместимость, сроки и порты назначения, требовавшиеся Ромеру. Мсье Фреллон был весьма доволен результатами ее затянувшегося обеда:

– Ромер – крупная рыба, – то и дело повторял он. – Нам нужно ее выудить.

Ева вспомнила, что Ромер так и не сказал ей – хотя она поднимала этот вопрос два или три раза – где, при каких обстоятельствах и когда он повстречался с Колей.

Двумя днями позже Ева ехала в метро на работу и вдруг увидела, что Ромер вошел в ее вагон на станции «Пляс де Клиши». Он улыбнулся и помахал ей рукой, стоя за другими пассажирами. Ева сразу поняла, что это не было случайностью; она подумала, что случайность вообще вряд ли играла большую роль в жизни Лукаса Ромера. Они вместе вышли на станции «Севр-Бабилон» и вместе пошли в направлении офиса – по пути Ромер рассказал ей, что у него назначена встреча с мсье Фреллоном. День выдался пасмурный, небо было в барашках с редкими просветами; внезапный порыв ветра задрал девушке подол и сбил повязанный на шее фиолетово-синий шарф. Когда они подошли к небольшому кафе на перекрестке рю де-Варенн и бульвара Распай, Ромер предложил переждать непогоду там.

– А как же встреча?

– Я сказал, что забегу утром, но не назвал точное время.

– Но я опоздаю.

– Мсье Фреллон не станет возражать – мы же будем говорить о деле. Я позвоню ему.

Он пошел к стойке бара, чтобы купить жетоны для телефона-автомата. Ева села у окна и смотрела ему вслед, не сердито, но с любопытством, думая: «Что за игру вы затеяли, мистер Лукас Ромер? Это секс-игра со мной или бизнес-игра с „Фреллон, Гонзалес и компанией“?» Если первое, то он зря теряет время. Еву не тянуло к Лукасу Ромеру. Она привлекала слишком много мужчин и, исходя из извращенного противоречия, увлекалась сама лишь немногими. Это была цена, которую иногда приходилось платить богам за красоту: «Я сделаю тебя красавицей, но за это на тебя будет очень трудно угодить». В такую рань Еве меньше всего хотелось вспоминать о своих немногих запутанных и несчастливых романах, поэтому она взяла с полки какую-то газету. Почему-то девушке казалось, что речь шла не о сексе – ставка делалась на что-то другое, здесь затевался какой-то другой план. Заголовки рассказывали о войне в Испании, об аншлюсе Австрии, о расстреле Бухарина в СССР. Они были полны агрессии: армия, территория, репарации, вооружения, угрозы, предупреждения и война, которая вот-вот неизбежно разразится.

«Да уж, – подумала Ева. – У Лукаса Ромера явно другая цель, но мне лучше подождать, пока не пойму, в чем она состоит».

– Ну вот, я обо всем договорился, никаких проблем.

Он стоял у столика, глядя на нее сверху вниз, и улыбался.

– Я заказал вам кофе.

Ева спросила, что именно сказал мсье Фреллон, и Ромер уверил ее, что ее босс просто в восторге. Им принесли кофе, и Ромер, удобно устроившись, щедро положил сахар в свой эспрессо и принялся старательно его размешивать. Ева посмотрела на него, кладя газету на место. Взгляд девушки задержался на его смуглом лице, слегка запачканном и помятом воротничке рубашки, тонком с каймой галстуке. На кого этот человек похож? На преподавателя университета? Не слишком популярного писателя? Чиновника средней руки? Но уж, конечно, не на пароходного брокера. Тогда почему она сидит в этом кафе рядом с этим непонятным англичанином, хотя сама этого вовсе не желает? Ева решила устроить проверку, задав ему вопрос о Коле.

– Когда вы познакомились с моим братом? – спросила она, осторожно доставая сигарету из пачки, лежавшей в сумочке. Ему она закурить не предложила.

– Почти год назад. Мы познакомились на вечеринке – кто-то праздновал выход в свет книги. Мы разговорились – Коля просто очаровал меня…

– Какой книги?

– Я не помню.

Ева продолжила перекрестный допрос и заметила, что Ромеру это нравилось все больше и больше: он получал от допроса удовольствие, и это начало ее сердить. Поведение этого загадочного человека не было ни бессмысленным времяпровождением, ни пустым заигрыванием: ее брат погиб, и девушка подозревала, что Ромер знал о смерти Коли гораздо больше, чем готов был признать.

– Зачем он пошел на ту встречу? – спросила Ева. – «Аксьон франсез»? Но ведь всем известно, что это фашистская организация! О боже, Коля никогда не был фашистом!

– Разумеется, не был.

– Тогда зачем же он туда пошел?

– Его попросил я.

Эти слова привели Еву в замешательство. Зачем Лукасу Ромеру было просить Николая Делекторского идти на сборище «Аксьон франсез», и почему Коля согласился? Она не могла найти вразумительных ответов на эти вопросы.

– Но почему вы послали его туда? – спросила она.

– Потому что ваш брат работал на меня.

До самого конца рабочего дня Ева честно пыталась заняться своими обязанностями, но Ромер и его туманные ответы на ее вопросы путали все мысли. После заявления о том, что Коля работал на него, Лукас Ромер внезапно прекратил разговор. Он наклонился и пристально посмотрел на собеседницу, как бы повторяя: «Да, Николай работал на меня, Лукаса Ромера». А потом неожиданно заявил, что ему пора идти:

– Боже, посмотрите на часы.

В метро, на обратном пути домой, Ева методично пыталась соединить все воедино, совместить различные фрагменты полученной информации, но ничего не получалось. Лукас Ромер встретился с Колей на вечеринке; они подружились – стали не просто друзьями, но, очевидно, в какой-то мере коллегами, и Коля работал на Ромера… Что это значит?.. Что это за работа такая, что потребовалось идти на сборище «Аксьон франсез» в Нантерре? Как раз во время этого сборища, по мнению полиции, Колю Делекторского и позвали к телефону. Свидетели помнили, как он вышел из зала, когда выступал не кто-нибудь, а сам Шарль Моррас. Кто-то вспомнил, как один из официантов прошел по проходу и передал Николаю Делекторскому записку, вспомнили и легкое недовольство сидевших рядом оттого, что он выходил. А затем был перерыв в сорок пять минут – это оказались последние сорок пять минут Колиной жизни, которым так и не нашлось свидетеля. Люди, покидавшие зал (сборище проходило в большом кинотеатре) через боковые выходы, обнаружили его уже мертвым в переулке за кинотеатром: он лежал, свернувшись калачиком в блестящей луже загустевшей крови на камнях мостовой. На затылке у него была серьезная рана от нескольких ударов тяжелым предметом. Что же произошло в последние сорок пять минут жизни Николая Делекторского? У трупа не обнаружили бумажник, пропали также часы и шляпа. Но каким должен быть вор, который убивает человека, а потом похищает его шляпу?

Ева брела по рю де-Флер, думая о Коле. Она не понимала, что заставило ее брата «работать» на такого человека, как Ромер, и почему он никогда не рассказывал ей об этой так называемой работе. И кем был этот Ромер, предложивший Коле, учителю музыки, работу, связанную с таким риском? Работу, за которую он заплатил жизнью? Почему он это сделал, хотелось бы ей знать. Это связано с пароходной компанией? С международным бизнесом? Ева поймала себя на том, что сардонически ухмыльнулась абсурдности этой мысли. Покупая себе, как обычно, два багета, девушка постаралась проигнорировать сладострастную угодливую улыбку Бенуа, который принял ее ухмылку за проявление кокетства. Ева моментально приняла серьезный вид. Бенуа был еще одним мужчиной, желавшим ее.

– Как поживаете, мадмуазель Ева? – спросил Бенуа, беря у нее деньги.

– Очень плохо, – ответила она. – Брат умер – вы понимаете?

Его лицо изменилось, оно все вытянулось от сочувствия.

– Ужасно, ужасно, – сказал Бенуа. – В какое время мы живем.

«По крайней мере, теперь он на какое-то время перестанет приглашать меня», – подумала Ева, выходя из магазина и сворачивая в небольшой дворик жилого дома. Она вошла в маленькую и кивнула консьержке, мадам Руасансак. Поднявшись по лестнице на два пролета, Ева открыла дверь, оставила хлеб на кухне и прошла в гостиную, размышляя: «Нет, сегодня я не останусь дома, только не с папой и с Ирэн – пойду в кино, что там идет в „Рексе“? Je Suis Partout[4] – мне нужно сменить обстановку и побыть одной какое-то время».

Когда Ева вошла в гостиную, ей навстречу с ленивой радушной улыбкой поднялся Ромер. Отец встал рядом с гостем и сказал на своем плохом английском с напускным неодобрением:

– Ева, в самом деле, почему ты не рассказала мне, что знакома с мистером Ромером?

– Я не думала, что это важно, – ответила Ева, не спуская глаз с Ромера. Она хотела выглядеть совершенно равнодушно и невозмутимо. Ромер все улыбался и улыбался – он был очень спокоен – и, как она заметила, одет более тщательно. На нем были темно-синий костюм, белая рубашка и еще один очередной полосатый английский галстук.

Отец суетился: выдвинул для нее стул и все говорил, говорил.

– Мистер Ромер знал Колю, ты понимаешь?

Но у Евы в голове звучала лишь череда резких вопросов и восклицаний: «Как вы посмели прийти сюда?! Что вы наговорили папе?! Какая наглость! И что вы хотите от меня услышать?».

На столе на серебряном подносе стояли стаканы, бутылка портвейна и тарелка с засахаренным миндалем. Было ясно, что Ромеру ничего не стоило инсценировать для себя такой радушный прием в этом доме, поскольку он был уверен, что его визит принесет утешение.

«Как долго он уже здесь», – подумала Ева, отметив уровень портвейна в бутылке. Что-то в поведении отца подсказывало, что каждый выпил больше стакана.

Отец почти силой заставил дочь сесть; но она отказалась от стакана портвейна, в котором так нуждалась. Ева заметила, как Ромер осторожно сел на свое место, небрежно закинул ногу на ногу и намеренно едва заметно улыбнулся. Она поняла: эта улыбка свидетельствовала о том, что ему известно, что последует дальше.

Решительно намереваясь расстроить его планы, девушка поднялась.

– Мне пора идти. Я опоздаю в кино.

Каким-то образом Ромер опередил Еву в дверях, придержав ее пальцами за левый локоть.

– Господин Делекторский, можем ли мы поговорить где-нибудь с Евой с глазу на глаз?

Отец проводил их в свой кабинет – небольшую спальню в конце коридора – со скучными официальными фотографиями родственников Делекторских на стенах, письменным столом, диваном и книжным шкафом, полным книг его любимых русских писателей: Лермонтова, Пушкина, Тургенева, Гоголя и Чехова. В комнате пахло сигарами и помадой для волос, которой пользовался отец. Подойдя к окну, Ева увидела мадам Руасансак, развешивавшую во дворе белье. Неожиданно девушка почувствовала себя неловко: ей казалось, что она поняла, как ей вести себя с Ромером, но сейчас, когда оказалась наедине с ним в этой комнате – одна в папином кабинете – все внезапно изменилось.

И, словно почувствовав это, Ромер тоже изменился: исчезла его чрезмерная самоуверенность, ее сменила манера более прямая и, похоже, более ему присущая. Он заставил Еву сесть и, выдвинув стул из-под письменного стола, сел сам напротив нее, словно сейчас должно было произойти нечто похожее на допрос. Ромер протянул девушке свой помятый портсигар, и она взяла сигарету, не сказав: «Нет, спасибо», но сразу же вернула ее. Ева внимательно смотрела, как он убирал ее назад в портсигар, очевидно, с легким раздражением. Ева почувствовала, что одержала мелкую незначительную победу – ничего, хотя бы на миг разрушить эту его легкую уверенность во всем.

– Николай погиб, выполняя мое задание, – сказал Ромер.

– Вы уже говорили мне об этом.

– Его убили фашисты, нацисты.

– Я думала, что это были грабители.

– Он выполнял… – Ромер сделал паузу. – Он выполнял опасное задание – и его раскрыли. Думаю, что Колю предали.

Ева хотела что-то сказать, но промолчала. Теперь, когда наступила тишина, Ромер снова достал свой портсигар и совершил ту же цепочку бессмысленных движений: засунул сигарету в рот, постучал по карманам в поисках зажигалки, вынул сигарету изо рта, постучал обоими ее концами по портсигару, подвинул пепельницу на отцовском письменном столе ближе к себе, прикурил сигарету, глубоко затянулся и потом долго выпускал дым. Ева наблюдала за всем этим, пытаясь остаться совершенно бесстрастной.

– Я работаю на британское правительство, – сказал он. – Вы понимаете, что я имею в виду…

– Да, – ответила Ева. – Думаю, что понимаю.

– И Николай тоже работал на британское правительство. По моему указанию он пытался проникнуть в «Аксьон франсез». Он вступил в эту организацию и докладывал мне обо всем, что там происходило, если считал, что это представляло для нас интерес.

Ромер умолк, но, видя, что Ева не собирается вступать в разговор, наклонился и заметил довольно здраво:

– Еще полгода-год, и в Европе начнется война – между нацистской Германией и рядом европейских стран – будьте уверены. И работа вашего брата была напрямую связана с предотвращением этой войны.

– Что вы хотите сказать?

– Что Николай был очень смелым человеком. И погиб не зря.

Ева сдержала сардонический смех, подкативший к горлу, и тут же почувствовала, как глаза налились слезами.

– Лучше уж ему было быть трусом, – произнесла она, стараясь сдержать дрожь в голосе. – Тогда бы он не погиб вовсе. И через десять минут вполне мог бы войти в эту дверь.

Ромер поднялся и подошел к окну. Он также понаблюдал, как мадам Руасансак развешивала свое белье, потом повернулся, сел на край отцовского письменного стола и пристально посмотрел на Еву.

– Я хочу предложить вам работать вместо Николая, – сказал он. – Идите к нам.

– У меня есть работа.

– Вам будут платить пятьсот фунтов стерлингов в год. Вы станете британской подданной с британским паспортом.

– Нет, спасибо.

– Вас обучат в Британии, и вы станете выполнять различные задания британского правительства, точно так же как и Коля.

– Спасибо – нет. Мне и в пароходстве неплохо.

Невероятно, но неожиданно Еве захотелось, чтобы Коля вошел сейчас в комнату – улыбнулся этой своей непередаваемой улыбкой и сказал сестре, как поступить, что ответить этому человеку с настойчивыми глазами на его настойчивые вопросы. «Что мне делать, Коля? – вопрос этот громко звучал в ее голове. – Ну же, как ты скажешь, так я и сделаю».

Ромер встал.

– Я уже поговорил с вашим отцом. Советую вам тоже с ним все обсудить.

Он направился к двери, дотронувшись до лба двумя пальцами, словно запамятовал что-то.

– Увидимся завтра… или послезавтра. Подумайте всерьез над моим предложением, Ева, и о том, как это отразится на вас и на вашей семье.

Затем настроение Ромера внезапно изменилось, как будто ему в голову пришла какая-то неожиданная мысль, и маска на миг слетела с его лица.

– Ради всего святого, Ева, – сказал он. – Неужели вы не понимаете? Ваш брат был убит этими мерзавцами, этими грязными животными – и вам предоставляется шанс отомстить им. Заставить их заплатить по счету.

– До свидания, господин Ромер. Было приятно с вами встретиться.

Ева выглядывала из окна вагона. Поезд быстро бежал по путям где-то в Шотландии. Было лето, но ей казалось, что в пейзажах под этим низким белесым небом еще мелькали воспоминания о суровостях зимы – крепкие низкорослые деревца, согнутые и искореженные господствующими ветрами, кустики травы, холмы мягкого зеленого цвета с темными струпьями вереска. «Возможно, это и лето, – словно говорила земля, – но я начеку». Ева вспоминала, сколько разных пейзажей видела она из окон поездов за свою жизнь – честно говоря, иногда ей казалось, что вся ее жизнь была сплошной чередой поездов, из окон которых она наблюдала мелькание чужой земли. Из Москвы во Владивосток, из Владивостока в Китай… Роскошные спальные вагоны, теплушки, товарняки, глухие полустанки, дни, проведенные в ожидании смены паровоза на станциях. Иногда переполненные вагоны с невыносимо тяжелым запахом плотно набитых человеческих тел, иногда – меланхолия пустых купе, когда в ушах ночь за ночью лишь стук колес. Порой путешествие налегке с одним чемоданом, а подчас – со всеми пожитками, так тащат свои вещи всеми покинутые беженцы. Все время в пути: из Гамбурга в Берлин, из Берлина в Париж, а теперь из Парижа – в Шотландию. «А куда дальше – пока еще неизвестно», – подумала Ева, и ей вдруг странным образом захотелось ощутить больше восторга, больше романтики.

Ева посмотрела на часы – по ее расчету, до Эдинбурга оставалось десять минут. Сосед по купе, бизнесмен средних лет, свесив голову, дремал над книгой; лицо его обмякло в неподвижности и выглядело неприятно. Ева достала из сумочки свой новый паспорт и заглянула в него, может быть, уже в сотый раз. Документ был выдан в тридцать пятом году, страницы его украшали штампы иммиграционных служб нескольких европейских стран: Бельгии, Португалии, Швейцарии и, что было довольно любопытно, Соединенных Штатов Америки. Очевидно, имелось в виду, что она посещала все эти государства. Фотография была размыта и передержана, но выглядела похожей, хотя Ева и была на ней более строгой и упрямой (где они только нашли такую?). Теперь ее звали иначе. Ева Делекторская стала Ив Далтон. Интересно, почему не оставили имя Ева? Она подумала, что, наверное, Ив звучало по-английски лучше, и уж ни в коем случае Ромер не мог позволить новой сотруднице самой выбрать себе имя.

В тот вечер, когда Ромер наконец оставил их, Ева отправилась в гостиную поговорить с отцом. Она рассказала, что ей предлагают работу на британское правительство, упомянула о пятистах фунтах стерлингов в год, о британском паспорте. Отец изобразил удивление, но было очевидно, что Ромер в определенной степени успел ввести его в курс дела.

– Ты будешь британской подданной, с паспортом, – сказал он, изменившись в лице, словно у него в голове не укладывалось, как у такого человека, как он, без роду без племени, могла быть дочь – британская подданная.

– Да знаешь ли ты, что бы я отдал, чтобы только стать подданным Британии? – спросил он. – Да я бы руку себе позволил отпилить.

– Я не верю этому человеку, – сказала Ева. – С какой это стати он вдруг решил меня облагодетельствовать?

– Как ты не понимаешь, он делает это ради Коли. Коля работал на него. Коля погиб, выполняя его задание.

Ева налила себе стаканчик портвейна, выпила, сперва на пару секунд удержав сладость вина во рту.

– Работа на британское правительство – ты представляешь себе, что это значит? – спросила она.

Отец подошел к ней и взял дочь за руки.

– Есть тысяча способов работать на британское правительство.

– Я откажусь. Мне и здесь, в Париже, хорошо. И мне нравится моя работа.

Отец так сильно огорчился, что выглядел почти комично. Ее ответ прозвучал как открытое сопротивление, и у него закружилась голова. Он сел, как бы демонстрируя это.

– Ева, – сказал отец серьезно, весомо, – подумай как следует: ты должна согласиться на это. Но не ради денег, не ради паспорта, не ради того, чтобы уехать и жить в Англии. Это же так просто: ты должна сделать это ради Коли – ради своего брата.

И он показал на улыбающееся лицо Коли на фотографии.

– Коля погиб, – продолжил он тупо, почти по-идиотски, словно только сейчас ощутил реальность смерти сына. – Его убили. Как ты можешь отказаться?

– Хорошо. Я подумаю, – произнесла она холодно, решив не поддаваться на его эмоции, и вышла из комнаты. Но Ева понимала: что бы ни подсказывал ей сейчас здравый смысл – хорошенько все взвесь, не торопись, ведь это твоя жизнь – значение имело только то, что сказал отец. В конце концов, деньги, паспорт или безопасность были тут совсем ни при чем: Коля погиб. Ее брата убили. Она должна сделать это ради Коли, и все остальное неважно.

Она увидела Ромера двумя днями позже, выходя на обед, на противоположной стороне улицы. Он стоял под навесом epicene, так же, как и в прошлый раз. Но теперь он ждал, чтобы Ева подошла к нему, и, уже пересекая улицу, девушка ощутила сильное беспокойство: суеверный человек назвал бы это дурным предчувствием. Она задала себе совершенно абсурдный вопрос: не так ли чувствуют себя те женщины, которые принимают предложение выйти замуж?

Они обменялись рукопожатиями, и Ромер повел Еву в то же самое кафе. Они сели, заказали напитки, и Ромер протянул ей пухлый пакет. В нем были паспорт, пятьдесят фунтов стерлингов наличными и билет на поезд с вокзала Гар-дю-Норд в Париже до вокзала Уэйверли-стейшн в Эдинбурге.

– А что, если я отвечу «нет»? – спросила Ева.

– В крайнем случае просто вернете это мне. Никто не собирается вас принуждать.

– Но вы ведь сделали паспорт.

Ромер улыбнулся, обнажив свои белые зубы, и на этот раз Ева подумала, что, возможно, эта его улыбка совершенно искренняя.

– Вы и представить себе не можете, как легко сделать паспорт. Но я думал… – Он замолчал и нахмурился. – Я очень мало знаю вас, Ева, далеко не так хорошо, как знал Колю – но я почему-то решил, поскольку он ваш брат и вы с ним так похожи, вы скорее всего присоединитесь к нам.

Ева печально улыбнулась, вспомнив об этом странном разговоре, и наклонилась вперед: паровоз приближался к Эдинбургу. Она вытянула голову, чтобы разглядеть на черной скале замок почти такого же черного цвета, настолько черного, что казалось, замок стоял на угольной глыбе. Они медленно проезжали под скалой, втягиваясь на станцию. Между быстро плывущими облаками уже появились клочки синего: стало светлее, и небо больше не было белым и бесцветным; может быть, именно по контрасту замок и скала казались такими черными.

Ева сошла с поезда с чемоданом («Только один чемодан», – настаивал Ромер) и неспешно пошла по платформе. Ее встретят – это было единственное, что он ей сообщил. Девушка смотрела по сторонам, разглядывая пассажиров и встречающих, приветствовавших и обнимавших друг друга, вежливо отказалась от услуг носильщика и дошла до главного вестибюля Уэйверли-стейшн.

– Мисс Далтон?

Ева обернулась, думая о том, как быстро человек привыкает к новому имени, – она была мисс Ив Далтон всего лишь два дня – и увидела мужчину, стоявшего напротив нее, крепкого, одетого в слишком тесный для него серый костюм; под ним – рубашка с очень тугим воротничком.

– Я – старший сержант Ло, – представился мужчина. – Прошу вас следовать за мной.

Он не предложил ей помочь нести чемодан.

2
Людгер Кляйст

«YES, MRS AMBERSON THOUGHT, it was my doing nothing that made the difference».[5]

Недоумение Юго было сильнее обычного, фактически он был почти в панике. Юго всегда удивлялся английской грамматике и постоянно хмурился, бормоча что-то про себя по-французски, но сегодня она загнала беднягу в угол.

– My doing nothing – что эта миссис Андерсон такое сделала? – спросил он беспомощно.

– Она как раз вообще ничего не делала. Это герундий.

Я постаралась выглядеть сосредоточенной и заинтересованной, но решила сегодня закончить урок на десять минут раньше обычного. От сосредоточенности ломило голову, я изо всех сил пыталась заставить свой мозг работать – но мое внимание быстро рассеивалось.

– Мы разберемся с герундием и со всем тем, что к нему относится, завтра, – сказала я, закрывая книгу («Жизнь в семье Амберсон», том III), и добавила сконфуженно, будучи уверена, что вызвала его недовольство: – C'est tres complique.[6]

– Ah, bon.[7]

Члены семейства Амберсон и их трудные путешествия по лабиринтам английской грамматики надоели мне не меньше, чем Юго. Но я все еще была связана с ними подобно средневековому ученику ремесленника – привязана к Амберсонам и их ужасному образу жизни – ибо ко мне вот-вот должен был прийти новый ученик: для того чтобы провести еще два часа в компании с ними.

Юго натянул на себя спортивную куртку – желтовато-коричневую в угольно-черную клетку. Мне показалось, что она была кашемировой. По-моему, такую куртку должен, не задумываясь, надевать англичанин (из какого-то мифического английского мира) для того, чтобы выйти к своим гончим, или встретиться с управляющим поместьем, или попить чаю со своей тетушкой, старой девой. Но должна признаться, что я еще ни разу не встречала ни одного реального соотечественника в спортивной одежде из такого хорошего материала и так замечательно пошитой.

Юго Корбиляр стоял в моем маленьком, узком кабинете, задумчиво поглаживая светлые усы. Лицо его все еще сохраняло тревожное выражение. Мне показалось, что он продолжал думать о герундии. Юго был одним из молодых, но быстро делающих карьеру управляющих французской сети дешевых магазинов «Пти При», и начальство велело ему подучить английский с тем, чтобы «Пти При» могла выйти на новые рынки. Хотя Юго и был мне симпатичен (фактически, мне симпатично большинство моих учеников), он оказался редкостным лентяем: зачастую парень весь урок говорил со мной по-французски, а я с ним – по-английски. Но сегодня я впихивала в него герундий чуть ли не насильственно. Обычно мы говорим обо всем, кроме английской грамматики, при этом стараясь избегать упоминаний о семействе Амберсон и о том, что с этими людьми происходит: об их поездках, мелких трудностях (неполадки с канализацией, ветрянка, сломанные конечности), приездах родственников, рождественских праздниках, экзаменах детей и так далее. Все чаще и чаще наши разговоры возвращаются к необычной для английского лета жаре и к тому, что Юго медленно задыхается в своем удушливом пансионе. Он не понимает, почему ему нужно в шесть часов вечера садиться за стол и съедать ужин из трех блюд, с большим количеством углеводов, в то время, когда солнечные лучи продолжают жарить уже дотла выжженный, обезвоженный сад. Потом я чувствую укол совести, возмущаюсь и заставляю его говорить по-английски. Юго отвечает, что все это лишь для поддержки разговора – N'est се pas?[8] – и при этом виновато улыбается, сознавая, что нарушает строгие условия договора. Это, должно быть, помогает его восприятию. А мне-то что: я зарабатываю свои семь фунтов стерлингов в час просто за то, что вот так болтаю с ним – если ученику хорошо, то и мне хорошо.

Я проводила его через всю квартиру на черную лестницу. Мы живем на втором этаже, и мне видно было, как в саду господин Скотт, мой квартирный хозяин и дантист, проделывал свои странные упражнения: он махал руками и топал большими ногами, готовясь принять у себя в кабинете, этажом ниже, очередного пациента.

Юго попрощался, а я села на кухне, оставив дверь открытой в ожидании новой ученицы с курсов «Оксфорд Инглиш Плас». В тот день у нас было первое занятие, и я почти ничего не знала о ней, разве только имя – Беранжер У. Язык она изучала уже не с нуля и заниматься собиралась четыре недели: по два часа в день, пять дней в неделю. Хороший, стабильный заработок. Тут я услышала голоса в саду, вышла из кухни на площадку металлической лестницы, посмотрела вниз и увидела, как господин Скотт оживленно говорит что-то маленькой женщине в меховой шубе, постоянно показывая на ворота.

– Господин Скотт? – прокричала я. – Полагаю, что это ко мне!

Женщина или девушка – в общем, молодая женщина восточного типа – полезла вверх по ступенькам прямо ко мне на кухню. На плечи у нее было наброшено, несмотря на летнюю жару, что-то вроде длинной, дорогой с виду, темной шубы. Под шубой оказались сатиновая блуза, брюки из верблюжьей шерсти и массивные украшения – все это тоже выглядело дорогим.

– Добрый день, я – Руфь, – сказала я, и мы пожали друг другу руки.

– Беранжер, – представилась она, осмотрев мою кухню с видом вдовствующей герцогини, посещающей дом одной из своих бедных приживалок. Она проследовала за мной в кабинет, где я забрала у нее шубу и усадила. Я повесила шубу на дверь – она казалась почти невесомой.

– Шуба великолепная, – заметила я. – Такая легкая. Что это за мех?

– Это лиса. Из Азии. Там ее стригут.

– Стриженая азиатская лиса.

– Да… Я говорю по-английски не так хорошо, – сказала она.

Я потянулась за первым томом «Жизни в семье Амберсон».

– Ну, тогда давайте начнем с самого начала!

«А эта Беранжер очень даже ничего», – заключила я, шагая по улице, чтобы забрать Йохена из школы. За два часа занятий (в ходе которых мы познакомились с семейством Амберсон – Китом и Брендой, их детьми, Дэном и Сарой, и их собакой, которую звали Распутин) мы выкурили по четыре сигареты каждая (все сигареты были ее) и выпили по две чашки чая. Беранжер рассказала, что ее отец – вьетнамец, а мать – француженка. Сама Беранжер работает в магазине мехов в Монте-Карло (Fourrures Monte Carle), и если она хорошенько подтянет английский язык, то ее сделают управляющей. Она была на удивление миниатюрной, как девятилетняя девочка. Рядом с такими женщинами я невольно чувствовала себя здоровенной дояркой или спортсменкой-пятиборкой из стран Восточного блока. Все у нее выглядело аккуратным и ухоженным: волосы, ногти, брови, зубы – и я просто не сомневалась, что внимание было уделено и всему тому, что недоступно моим глазам: ногтям на пальцах ног, нижнему белью, всему – вплоть до волос на лобке. Рядом с ней я чувствовала себя даже не замарашкой, а полной грязнулей, но за всем этим маникюрным совершенством я ощущала совсем другую Беранжер. Прощаясь, она спросила меня, где в Оксфорде лучше всего знакомиться с мужчинами.

Я раньше других матерей добралась до детского сада «Гриндлс» на Роулинсон-роуд. После двух часов курения с Беранжер меня так и подмывало закурить еще раз. Но мне не хотелось курить у детского сада, поэтому, чтобы отвлечься, я стала думать о матери.

Моя мать – Сэлли Гилмартин, в девичестве Фэйрчайлд. Нет, моя мать – Ева Делекторская, наполовину русская, наполовину англичанка, бежавшая из России после революции 1917 года. Я рассмеялась так, что чуть не задохнулась. Голова моя затряслась, и я сдержала себя, подумав: «Будь серьезнее, пора быть разумнее». Внезапный приступ откровенности у моей матери потряс меня настолько сильно, что я сначала приняла все за выдумку, а теперь неохотно, с большим трудом впитывала постепенно проявлявшуюся правду. Было трудно за один раз уместить в себе все это: никогда еще слово «бомба» не казалось мне более подходящим. Я ощущала себя домом, вздрогнувшим от близкого взрыва: черепица посыпалась, пыль столбом, окна побиты. Дом все еще стоит, но он стал хрупким, его конструкцию перекосило, она потеряла прочность. Я подумала, и мне почти захотелось в это поверить: а что, если у мамы просто начинается какое-то психическое заболевание или слабоумие? Но я понимала, что просто выдаю желаемое за действительное. Ничего себе, мне казалось, я почти все знала о своей матери, а выходит, что это не так. Как отделить правду от хитроумного вымысла? Неожиданно я почувствовала себя одинокой, брошенной в потемках. Как следовало поступить в такой ситуации?

Я перебрала в памяти все, что знала о жизни матери. Он родилась в Бристоле, так мне рассказывали, где ее отец торговал лесом, и откуда в том же качестве он в двадцатые годы уехал работать в Японию. Там о ее воспитании заботилась гувернантка. Потом они вернулись в Англию, где мама работала секретарем, ее родители умерли перед самой войной. Я помнила ее рассказы о горячо любимом брате, Алисдере, убитом под Тобруком в 1942 году… Затем во время войны в Дублине она выходит замуж за моего отца, Шона Гилмартина. В конце сороковых годов супруги переезжают в Англию и поселяются в Банбери, Оксфордшир, где Шон вскоре открывает адвокатскую практику. Дела у него пошли хорошо. Дочь Руфь появилась на свет в 1949 году. И это все. В целом довольно обычно и типично для среднего класса – только несколько лет жизни в Японии слегка добавляют потусторонности и экзотики. Я даже вспоминаю старое фото Алисдера, дяди Алисдера, стоявшее какое-то время на столе в гостиной, и время от времени разговоры о двоюродных братьях и сестрах, эмигрировавших в Южную Африку и Новую Зеландию. Мы никогда не виделись с ними, но иногда на Рождество от них приходили открытки. Многочисленных Гилмартинов (у моего отца имелись два брата и две сестры, а также около дюжины двоюродных) было достаточно, чтобы чувствовать себя человеком, принадлежащим к определенному роду. Абсолютно ничего особенного: обычная семья, обычные судьбы. Лишь война и ее последствия стали для всех серьезным испытанием. Сэлли Гилмартин всегда выглядела такой же основательной, как этот воротный столб, размышляла я, одновременно осознавая, как мало на самом деле мы знаем о жизни наших родителей, какими смутными и неопределенными кажутся нам их биографии, подобно житиям святых – легенды и апокрифы. Но все это лишь до того момента, пока мы не побеспокоимся заглянуть в них глубже. А теперь вот эта новая история, которая все меняла. В горле неприятно засвербело от предчувствия еще предстоящих мне новых открытий, которые, я была уверена, должны вскоре произойти – как будто того, о чем я узнала только что, недостаточно, чтобы вывести человека из равновесия и расстроить. Что-то в интонации матери дало мне понять, что она собиралась рассказать дочери все, вплоть до самых мелких личных подробностей, даже интимных. Возможно, именно потому, что я никогда не знала Еву Делекторскую, Ева Делекторская была сейчас полна решимости заставить меня узнать о ней абсолютно все.

К садику стали подходить и другие родители. Я прислонилась к воротному столбу и потерлась об него плечами. «Ева Делекторская, моя мать… Чему верить?»

– Давно стоишь? – прошептала мне в ухо Вероника Бриггсток, выведя меня из задумчивого состояния.

Обернувшись, я поцеловала ее, по какой-то причине мы обычно никогда не обнимались, встречаясь почти ежедневно. Вероника – ни в коем случае не Врон и не Ник – работала медицинской сестрой в больнице Джона Радклиффа.

Со своим мужем, Яном, лаборантом с университетской кафедры химии, она развелась, а ее дочь, Аврил, была лучшей подругой Йохена.

Мы стояли вместе и, ожидая, когда дети выйдут из детского сада, болтали о том, как каждая из нас провела этот день. Я рассказала ей о Беранжер и ее замечательной шубе. Похоже, одинокие матери в «Гриндлс» бессознательно (или, возможно, сознательно) тянулись друг к другу. Будучи совершенно дружественно настроены по отношению к разведенным или все еще замужним матерям и, конечно же, к случайно зашедшему за ребенком застенчивому папаше, мы все же предпочитали свою собственную компанию, в которой можно было рассказать о своих проблемах без необходимости последующих объяснений. В этой компании не нужно было притворяться, скрывая, что ты никогда не была замужем – у всех нас были свои истории. А у замужних и разведенных женщин – свои.

И, словно в подтверждение этого, Вероника стала злобно жаловаться на Яна и его новую подружку и рассказывать о новых проблемах, которые стали расти, как грибы после дождя, когда он захотел уклониться от решения суда проводить выходные дни с Аврил. Она умолкла, когда дети стали выходить на улицу, а я немедленно почувствовала странное, нелогичное, беспричинное беспокойство, которое всегда поднималось во мне, когда я искала Йохена среди знакомых лиц, некий, как я полагаю, атавизм: пещерная женщина беспокойно ищет свой выводок. И тут я увидела сына – увидела его строгие тонкие черты, его глаза, тоже ищущие меня – и сиюминутная тревога исчезла так же быстро, как и возникла. Я уже думала о том, что мы будем есть на ужин и что будем смотреть по телевизору. Все снова было в порядке.

Мы, вчетвером, прогулочным шагом пошли по Банбери-роуд в сторону наших домов. День заканчивался, а в этот предвечерний час жара обычно обретает дополнительную тяжесть. Кажется, что она физически давит на тебя. Вероника сказала, что последний раз такая жара на ее памяти стояла, когда они были в отпуске в Тунисе. Аврил и Йохен шли впереди нас, держась за руки и оживленно разговаривая.

– О чем, интересно, эти детишки могут говорить? – спросила Вероника. – Они ведь еще так мало прожили.

– Дети еще совсем недавно открыли для себя язык, – ответила я. – Знаешь, это похоже на то, когда ребенок научиться прыгать – они прыгают потом целые месяцы подряд.

– Ну, да, конечно… – Она улыбнулась. – Вот был бы у меня мальчик. Большой сильный мужчина, чтобы заботился обо мне.

– Хочешь поменяться? – спросила я глупо и бездумно, немедленно почувствовав себя виноватой, как будто я каким-то образом предала Йохена. Сын бы не понял этой шутки. Он посмотрел на меня своим взглядом – мрачным, полным боли и страдания.

Мы дошли до нашего перекрестка. Здесь мы с Йохеном поворачивали налево по Моретон-роуд к дому дантиста, а Вероника с Аврил продолжали идти вперед в Саммертаун, где они жили в квартире над итальянским рестораном «Ля дольче вита» – Вероника говорила, что ей нравилось это ежедневное ироническое напоминание, это вечное пустое обещание сладкой жизни. Пока мы стояли и неопределенно беседовали о том, что неплохо бы в эти выходные поехать на природу покататься на лодке, я неожиданно рассказала ей о моей матери, Сэлли (она же Ева). Мне хотелось поделиться этим хотя бы с кем-нибудь, прежде чем снова встретиться с мамой. Мне казалось, что в пересказе новые факты моей жизни станут более реальными и мне будет легче все перенести. И легче будет переносить мою собственную мать. Это уже не останется секретом между нами, поскольку Вероника тоже будет в курсе дела – для стабильности я нуждалась в дополнительной опоре вне семьи.

– Боже мой! – воскликнула Вероника. – Неужели русская?

– Она говорит, что ее настоящее имя – Ева Делекторская.

– А как у твоей мамы вообще с головой? Забывает что-нибудь? Имена? Даты?

– Нет, она соображает нормально.

– А с ней бывает такое, что она уходит куда-то, а потом возвращается, поскольку не помнит, зачем уходила?

– Нет, Вероника. Похоже, все, о чем она говорит – правда. Но есть еще кое-что. И это уже смахивает на манию. Мама считает, что за ней следят. И это как паранойя… Она постоянно проверяет разные вещи, других людей. Мало того, она обзавелась креслом-коляской – говорит, что якобы ударилась спиной. Это неправда: с ней все совершенно в порядке. Но маме кажется, будто что-то происходит, что-то очень для нее плохое, поэтому она решила наконец рассказать мне правду.

– Она была у врача?

– О, да. И убедила его в своей больной спине – отсюда и кресло-коляска.

Я немного подумала и решила рассказать Веронике все до конца.

– Мама говорит, что в тридцать девятом году была завербована британской Секретной службой.

Вероника сначала улыбнулась, услышав это, но потом спросила озабоченно:

– А во всем остальном твоя мама совершенно нормальная?

– Покажи мне хоть одного совершенно нормального человека, – сказала я.

На этом мы и расстались. Я и Йохен медленно пошли по Моретон-роуд к дому дантиста. Господин Скотт осторожно забирался в свой новый «триумф-доломит». Затем он также осторожно выбрался оттуда и устроил представление, предложив моему сыну мятную конфету – он всегда делал это, когда встречал Йохена, у господина Скотта постоянно имелся при себе приличный запас конфет разных сортов и названий. Когда он освободил проезд, мы прошли сбоку дома к «нашим ступенькам». Так Йохен называл лестницу из кованого железа, расположенную с тыльной стороны дома. Она обеспечивала собственный отдельный вход в нашу квартиру на втором этаже. Тут правда был один минус: посетители должны были проходить через кухню, но это все же лучше, чем идти этажом ниже через помещение зубоврачебного кабинета с его странными, всюду проникающими запахами всяких там растворов для полоскания полости рта, зубных порошков и шампуней для ковров.

На ужин мы ели тосты с сыром и вареную фасоль и смотрели документальный фильм о небольшой оранжевой подводной лодке, исследовавшей дно океана. Я уложила Йохена в постель, ушла в кабинет и достала папку со своей незаконченной диссертацией «Революция в Германии, 1918–1923». Открыв последнюю главу («Война на пять фронтов Густава фон Кара»), я попыталась сконцентрироваться и пробежала глазами несколько параграфов. Я ничего не писала уже несколько месяцев и теперь как будто читала текст, написанный другим человеком. Мне повезло, что мне попался самый ленивый в Оксфорде научный руководитель, не настаивавший на общении с ним во время отпущенного для работы срока. Я занималась только преподаванием английского языка как иностранного, воспитывала сына и посещала мать. Я, как и многие аспиранты в Оксфорде, попала в широко известную здесь ловушку преподавания языка иностранцам. Я зарабатывала семь фунтов стерлингов в час без налогов и при желании могла заниматься преподаванием по восемь часов в день, пятьдесят две недели в году. Даже при том, что мне нужно было тратить время на Йохена, я могла, тем не менее, зарабатывать чистыми более восьми тысяч фунтов в год. В последнем месте, куда я пыталась устроиться преподавать историю в университете Восточной Англии, мне предложили зарплату («грязными») размером примерно в половину того, что я зарабатываю сейчас, обучая языку для «Оксфорд Инглиш Плас». Казалось бы, грех жаловаться на материальное положение: снимаю хорошую квартиру, купила машину поновей, за детский сад заплачено, кредитная карта под контролем, есть сбережения в банке. Но вместо этого я испытала неожиданный приступ жалости к себе и почувствовала разочарование и обиду: обиду на Карла-Хайнца; обиду на то, что пришлось вернуться в Оксфорд; на то, что я вынуждена преподавать английский язык иностранным студентам, зарабатывая легкие деньги; обиду, смешанную с чувством вины на то, что мой маленький сын наложил на мою свободу ограничения; обиду на собственную мать, неожиданно решившую рассказать мне поразительную историю о своем прошлом… Такого я не планировала: моя жизнь должна была развиваться совсем не в этом направлении. А мне уже двадцать восемь – надо же было такому случиться?!

Я позвонила матери. Ответил незнакомый глухой голос.

– Да.

– Мамуля? Сэл? Это я.

– Все в порядке?

– Да.

– Перезвони мне прямо сейчас.

Я перезвонила. Телефон звонил четыре раза, прежде чем мама сняла трубку.

– Приезжай в следующую субботу, – сказала она, – я посижу с Йохеном. И можешь оставить его даже на ночь, если хочешь. Извини за прошлые выходные.

– Что там щелкает?

– Это я – я стучала по телефону карандашом.

– Это еще зачем?

– Это такой прием. Люди смущаются. Извини, больше не буду. – Мама сделала паузу. – Ты прочла то, что я тебе дала?

– Да, я хотела позвонить раньше, но сначала мне нужно было все переварить… Требовалось какое-то время подумать…. Я испытала настоящий шок, можешь себе представить.

– Ну да. – Она ненадолго умолкла. – Но мне захотелось, чтобы ты знала. Сейчас самое время рассказать тебе обо всем.

– Неужели это все правда?

– Конечно, каждое слово.

– И, значит, я – наполовину русская?

– Боюсь, что так, дорогая. Хотя, на самом деле, ты русская только на четверть. Моя мать, твоя бабушка, была англичанкой, помнишь?

– Нам следует поговорить об этом.

– Ну, это еще не все, еще много чего осталось. Очень много. Ты поймешь все, когда услышишь остальное.

Затем мама сменила тему и начала расспрашивать о Йохене, о том, как он провел день и не сказал ли что-нибудь смешное. Я стала рассказывать ей, одновременно ощущая, как у меня тянет в животе так, как если бы мне нужно было в туалет по-большому. И все это из-за внезапно появившегося и растущего во мне беспокойства (что уготовано мне впереди?) и легкой ноющей боязни (а вдруг я не справлюсь?). А ведь мама сказала, что я узнаю еще гораздо более того, что узнала. И что значит это «всё», что я в итоге должна понять? Мы довольно приветливо пообщались еще немного, договорились, что встретимся в следующую субботу, и я положила трубку. Я свернула «косячок», осторожно выкурила его, легла в постель и проспала восемь часов безо всяких сновидений.

Когда на следующее утро я вернулась из «Гриндлс», на верхней ступеньке нашей лестницы сидел Хамид. На нем была короткая новая куртка из черной кожи, которая, по-моему, совсем не шла ему, делая его слишком приземистым. Хамид Каземи – инженер из Ирана, чуть старше тридцати, коренастый, с бородой, широкими плечами тяжелоатлета и бочкообразной грудью, – он дольше всех остальных учился у меня.

Хамид открыл передо мной кухонную дверь и пропустил меня вперед со свойственной ему идеальной politess,[9] сказав при этом, как хорошо я выгляжу (теми же словами, что и вчера). Затем Хамид последовал за мной по квартире в кабинет.

– Ты ничего не сказала о моей куртке, – прямолинейно заявил он. – Тебе нравится?

– Вообще-то ничего, но с этими защитными очками и в черных джинсах ты выглядишь похожим на иранского шпиона, агента САВАК.[10]

Он попытался скрыть, что это сравнение не показалось ему забавным. Я поняла, что иранцу такая шутка могла показаться сомнительной, и извинилась. Я вспомнила, что Хамид особо рьяно проклинал шаха Ирана. Он снял свою новую куртку и осторожно повесил ее на спинку стула. Я почувствовала запах свежей кожи, и мне вспомнились подсобки для хранения сбруи и средство для полировки седел – ароматы моей ушедшей юности.

– Мне сообщили, куда меня направляют, – сказал он. – Я буду ехать в Индонезию.

– Я еду в Индонезию. Это хорошо? Ты доволен?

– Еду… Мне хотелось в Латинскую Америку или даже в Африку… – ответил он, пожав плечами.

– Мне кажется, что Индонезия звучит очаровательно, – заметила я, протягивая руку к «Семейству Амберсон».

Хамид работал инженером в международной инжиниринговой нефтяной компании «Дюзендорф». В «Оксфорд Инглиш Плас» инженеры компании «Дюзендорф» составляли половину учеников. Они изучали английский (язык нефтяной промышленности) для того, чтобы работать на нефтяных платформах по всему миру. Я занималась с Хамидом вот уже три месяца. Он приехал из Ирана квалифицированным инженером-нефтяником, однако не зная при этом ни одного языка, кроме родного. Тем не менее восемь часов ежедневных занятий один на один с каждым из четырех преподавателей поочередно за короткий срок научили его (как и обещал рекламный проспект «Оксфорд Инглиш Плас») свободно изъясняться по-английски.

– И когда ты уезжаешь?

– Через месяц.

– Бог мой!

Сожаление мое было абсолютно искренним. Хамид настолько стал частью моей жизни с понедельника по пятницу, что трудно было представить, что он неожиданно исчезнет. И поскольку я была его первой учительницей, поскольку именно я дала ему самый первый в жизни урок английского, я почему-то приписывала все заслуги исключительно себе: полагала, что я одна научила Хамида говорить по-английски настолько бегло, что этот язык мог теперь стать его рабочим инструментом.

Вопреки всякой логике я возомнила себя профессором. Мне казалось, как бы смешно это ни звучало, что этот говорящий по-английски Хамид был полностью моим собственным произведением.

Я поднялась и достала вешалку для его куртки.

– На стуле она потеряет форму, – сказала я, стараясь скрыть тот небольшой дискомфорт, который почувствовала, узнав, что мой ученик вскоре уезжает.

Забирая у него куртку, я выглянула в окно и увидела там внизу, на покрытом гравием дворе, за «доломитом» господина Скотта, мужчину. Это был стройный молодой человек в джинсах и джинсовой куртке, с длинными каштановыми волосами до плеч. Он поймал мой взгляд и поднял вверх два больших пальца, широко улыбнувшись.

Хамид выглянул в окно, посмотрел на меня и спросил:

– Кто это? – Он явно заметил на моем лице выражение страха и удивления.

– Его зовут Людгер Кляйст.

– А почему ты так смотришь на него?

– Потому что я думала, что он умер.

История Евы Делекторской

Шотландия, 1939 год

ЕВА ДЕЛЕКТОРСКАЯ СПУСКАЛАСЬ по упругой траве в долину: темная полоска деревьев внизу указывала на протекавшую там речку. В дальнем конце небольшого плена солнце уже клонилось к закату. Теперь по крайней мере она знала, где запад. Посмотрев на восток, Ева попыталась разглядеть машину старшего сержанта Ло, которая постепенно исчезала за складками холмов в направлении, как ей казалось, долины Твид. Но за дымкой вечернего света, которая одинаково размывала как контуры соснового леса, так и каменные откосы, и с такого расстояния невозможно было разглядеть двухтонный грузовичок.

Бодрым шагом Ева начала спускаться вниз к реке, рюкзак стучал ей по пояснице. Она убеждала себя в том, что это было «тренировкой», которую следовало выдержать в надлежащем состоянии духа. На инструктаже ей сказали, что это не гонка и что важнее всего понять, как люди будут бороться со сном, как у них развита ориентация в пространстве и смогут ли они проявить инициативу. Еве предстояло за определенное время отыскать дорогу домой при условии, что она не будет знать свое изначальное местонахождение. Именно для этого Ло завязал Еве глаза и возил ее не меньше двух часов; это она поняла сейчас, глядя на краснеющий закат. В дороге Ло был необычно разговорчив (как догадалась Ева, для того, чтобы она не могла что-либо вычислить и запомнить).

Высадив девушку на краю отдаленного глена, Ло сказал ей с едва заметной улыбкой:

– Возможно, вы в двух милях от нужного места, а возможно, и в двадцати. Но вы вряд ли это поймете, мисс Далтон.

Речка, бежавшая по долине, была бурого цвета, мелкая и быстрая. Оба ее берега покрывала густая растительность. Это были в основном малорослые деревья с густой листвой и бледно-серыми изогнутыми стволами. Ева ровным шагом пошла вдоль берега по течению, заходящее солнце разбросало вокруг нее по траве и кустарникам желто-оранжевые пятна. Тучи комаров роились над заводями, и, по мере того как на землю спускался поздний шотландский вечер, утихали птичьи голоса.

Когда солнце опустилось за западный край глена, а свет в долине стал нейтрального серого цвета, Ева решила расположиться на ночь. Ей показалось, что она прошла пару миль, но никаких признаков домов или другого человеческого обиталища она пока не обнаружила; поблизости не было ни сарая, ни лачуги, в которой она могла бы укрыться. В рюкзаке у нее лежали плащ, шарф, фляга, свеча, коробок спичек, небольшой пакет с туалетной бумагой и несколько бутербродов с сыром, завернутых в вощеную бумагу.

Ева нашла поросшую мхом впадину между корнями дерева и, расстелив плащ, свернулась калачиком в этой импровизированной постели. Она съела один бутерброд, оставив остальные на ночь. Она призналась себе, что пока ей нравилось, как развивается это приключение, она почти с нетерпением ждала ночевки на открытом воздухе. Журчание воды по круглой гальке дна речки успокаивало; от этого девушка чувствовала себя менее одиноко, и ей уже совсем не хотелось зажигать свечу, чтобы сдерживать натиск темноты – на самом деле было даже приятно побыть вдали от своих коллег и инструкторов в Лайн-Мэнор.

В тот день, когда она прибыла на Уэйверли-стейшн, старший сержант Ло повез ее на юг от Эдинбурга, а затем вдоль долины Твид сквозь череду фабричных поселков, казавшихся ей почти одинаковыми. Затем они пересекли реку и направились в глубь страны; то тут, то там им попадались крепкие крестьянские дома с угодьями и мычащие стада; холмы вокруг становились все выше (овцы на них казались точками), леса – гуще, дремучее. Потом, к ее удивлению, они въехали в красиво украшенные ворота поместья с аккуратными сторожками по обе стороны и двинулись далее по извилистой дорожке со старыми буками по краям – к каким-то двум большим белым зданиям с ровно подстриженными газонами, расположенными так, что они образовывали свою собственную долину, уходившую на запад.

– Где мы? – спросила Ева у Ло, выходя из машины и осматривая голые круглые холмы вокруг.

– В Лайн-Мэнор, – ответил он, не добавив более ничего.

Два здания, которые Ева видела издали, оказались на поверку одним. То, что она приняла за второе здание, было длинным крылом, оштукатуренным и побеленным известкой так же, как и главное здание, но, очевидно, гораздо позднее. Главное здание напоминало какое-то хранилище с толстыми стенами, было на один этаж выше второго и имело маленькие несимметричные окна и крытую темным шифером крышу. Ева слышала шум воды в реке и различала свет окон какого-то другого здания сквозь завесу деревьев за полем. «Не самая глушь, – подумала она, – но почти».

Сейчас, когда Ева лежала в объятиях корней своего дерева, убаюканная постоянно меняющимися звуками речного потока, она вспоминала эти два странных месяца в Лайн-Мэнор и думала о том, чему она там научилась. Это место стало казаться ей чем-то вроде необычной закрытой школы, да и образование, которое она получила там, было странным: азбука Морзе, прежде всего, бесконечная азбука Морзе, доведенная до совершенства, а еще стенография и стрельба из нескольких видов оружия. Ева научилась водить машину и получила водительские права, умела читать карту и пользоваться компасом. Она могла поймать, освежевать и приготовить кролика и других диких зверюшек. Она научилась заметать следы и прокладывать ложную тропу. А еще Еву научили составлять простые коды для себя и расшифровывать чужие. Ей показали, как подделывать документы, и теперь она могла убедительно изменять имена и даты при помощи набора специальных чернил и мелких точных инструментов; она научилась подделывать (вырезая из ластика) смазанную служебную печать. Она ознакомилась с анатомией, стала понимать, как функционирует человеческий организм, каковы его естественные потребности в питательных веществах и где находятся его слабые точки. Еву научили следить за подозреваемым объектом на улицах тех же самых фабричных поселков в оживленные утренние часы в одиночку, в паре или даже в составе группы из трех и более человек. Следили и за ней: Ева начала понимать, когда за ней следует «хвост», и научилась различными способами уходить от него. Она узнала, как делать невидимые чернила и как их потом проявлять. Все это было интересно, а порой и очень увлекательно, но «разведка», как эти предметы назывались в Лайне, была делом вовсе не шуточным. И если вдруг у кого-нибудь из учеников появлялось желание позабавиться, не говоря уже о настоящем веселье, Ло и его коллеги-инструкторы бывали очень недовольны. Не все в Лайн-Мэноре было понятно, кое-что ставило Еву в тупик. Когда однажды остальные «ученики» направились на аэродром Тернхауз в Эдинбурге, чтобы научиться прыжкам с парашютом, ее не взяли.

– Почему? – спросила Ева.

– Господин Ромер говорит, что это необязательно.

Однако другие предметы господин Ромер считал обязательными. Дважды в неделю Ева сама ездила в Эдинбург на поезде, где в Барнтоне брала уроки ораторского искусства у застенчивой женщины, которая медленно, но уверенно стерла последние следы русского акцента из ее английской речи. Ева обнаружила, что начала говорить на манер актрис в британских фильмах: строго, ясно и отчетливо, не растягивая гласные и резко произнося согласные, со слегка вибрирующим «р». Она заговорила как молодая англичанка, представительница среднего класса, получившая образование в частной школе. Никто не интересовался, как она говорит по-французски или по-русски.

Во второй раз Еву не взяли с собой, когда вся группа отправилась на трехдневный курс рукопашного боя на диверсионно-разведывательную базу недалеко от Перта.

– Господин Ромер говорит, что это необязательно, – вновь сказали Еве, когда она поинтересовалась, почему ей не приказали ехать.

Затем в Лайн прибыл новый инструктор для ее персонального обучения. Его звали господин Димарко, он был небольшого роста, аккуратный, с тонкими вощеными усиками. Он показал Еве целый арсенал мнемонических приемов, поведав, что раньше работал на ярмарке. Еве было предложено ассоциировать цифры с цветами, и вскоре она обнаружила, что у нее появилась способность запоминать до двадцати последовательностей пятизначных цифровых групп без всякого труда. Они разыгрывали сложные варианты так называемой игры Кима, в которых более ста различных предметов лежали на одном длинном столе – и через два дня Ева обнаружила, к своему удивлению, что легко может вспомнить более восьмидесяти из них. Ей показывали фильм, а потом подвергали очень подробному допросу по его содержанию: «Был ли третий человек слева в пабе в шляпе или нет?»; «Какой номер был у машины, на которой уехали преступники?»; «Были ли в ушах женщины у стойки портье в гостинице серьги?»; «Сколько ступенек у лестницы, которая вела к двери дома преступника?..» Она поняла, что ее учат видеть и запоминать все как бы с самого начала, учат пользоваться глазами и головой так, как она никогда не пользовалась ими ранее. Ева училась наблюдать за толпой человеческих существ и воскрешать в памяти подробности совершенно новыми для нее способами. Ее новые способности предназначались для того, чтобы смотреть на мир и анализировать его целенаправленно, с точностью, намного превосходящей простое любопытство. Все в этом мире – абсолютно все – потенциально заслуживало внимания и запоминания. Никто более не занимался с господином Димарко – только Ева. Как ей дали понять, это было еще одним особым требованием господина Ромера.

Когда, наконец, на реку опустилась тьма, и стало настолько темно, насколько может быть в Шотландии летней ночью, Ева застегнула плащ на пуговицы и затянула пояс, сложив шарф под голову. На небе светил месяц, и свет, который он отбрасывал, делал реку и низкорослые сучковатые деревья по ее берегам нереально прекрасными, по мере того, как цвета покидали их и воцарялся монохромный мир ночи.

Девушка опять стала вспоминать. Только двое «гостили» в Лайне дольше Евы: высокий молодой поляк по имени Ежи и зрелая женщина сорока с лишним лет, миссис Дайана Терм. Обычно в школе находилось не больше восьми или десяти учеников, и штат менялся также регулярно. Только сержант Ло казался постоянным, но даже он отсутствовал две недели, и его заменял неразговорчивый валлиец Эванс. «Гостей» кормили три раза в день в столовой в главном корпусе, откуда открывался вид на долину и реку. На пищеблоке работали молодые солдаты-новобранцы, от которых слова было не добиться. «Гости» размещались в крыле поновее: женщины – на одном этаже, мужчины – на другом; каждый в отдельной комнате. Существовала и общая гостиная с радио, самоваром, газетами и несколькими журналами, но Ева редко бывала там. Дни их были полностью заняты: их постоянные отлучки и возвращения, а также то, чем они занимались в Лайне (хотя напрямую об этом никогда и не говорилось), делали общение в какой-то мере опасным и ненужным. Но были в здешней жизни и другие моменты, заставлявшие относиться к личным контактам настороженно и недоверчиво.

На следующий день после прибытия Евы с ней в мансарде главного корпуса беседовал приятный мужчина в твидовом костюме и с рыжеватыми усами. Он не представился и ничем не обозначил своего звания. Ева предположила, что это, должно быть, и есть тот самый загадочный Лэйрд, о котором упоминали Ло и еще кое-кто из служащих. Этот Лэйрд сказал ей, что в Лайне не поощряются дружеские отношения, и что все должны вести себя как попутчики в непродолжительной поездке – нет никакого смысла знакомиться, поскольку вы никогда больше не увидитесь. Будьте радушны, поддерживайте беседу, но чем меньше другие знают о вас, тем лучше – держите все при себе, старайтесь, тренируйтесь, в конце концов, ради этого вы сюда и прибыли.

Когда Ева уже выходила из комнаты, он окликнул её и сказал:

– Я должен предупредить вас, мисс Далтон, не все из наших «гостей» на самом деле являются теми, кем кажутся. Один или два человека работают на нас – чтобы следить за тем, что все правила соблюдаются.

Таким образом, «гости» Лайн-Мэнор не питали доверия друг к другу, они были очень сдержанны, вежливы и малообщительны, в точности соответствуя планам и желаниям Лэйрда.

Миссис Терн как-то спросила Еву, знакома ли та с Парижем, на что Ева, немедля заподозрив ее, ответила:

– Так, немного.

Потом Ежи однажды заговорил с ней по-русски, но сразу же извинился.

Проходили недели, и Ева убедила себя, что эти двое были «призраками» Лайна, так тогда называли двойных агентов. Курсантов поощряли к тому, чтобы они пользовались местным жаргоном, отличным от того, какой был принят повсюду в секретной службе. Здесь не употребляли слово «фирма», а говорили «главная контора». Агенты назывались «воронами», «тенями» звали тех, кто следил за тобой – это было, как Ева поняла позже, чем-то вроде школьного форменного галстука или масонского рукопожатия. Это должно было служить отличительным признаком выпускников Лайна.

Один или два раза Еве показалось, что она видела, как Ло бросал понимающий взгляд на кого-то из вновь прибывших, и ее прошлые сомнения возрождались: уж не этот ли новичок – стукач, а миссис Терм и Ежи – просто любопытные от природы? Очень скоро Ева поняла, что так и было задумано: одного предупреждения оказывалось достаточно, чтобы «гости» начали следить сами за собой и другими. Постоянная бдительность – весьма эффективная форма внутренней безопасности. Ева была уверена, что является потенциальной подозреваемой не в меньшей степени, чем остальные – те, которых она сама считала «призраками».

В течение десяти дней в Лайне находился один молодой человек. Его звали Денис Трелоуни. Это был блондин с длинной светлой челкой, падавшей ему на лоб, и недавним шрамом от ожога на шее. После нескольких встреч с ним – в столовой, на занятиях по азбуке Морзе, – Ева поняла, что он смотрит на нее по-особому. Обращаясь к ней, парень произносил лишь незначительные фразы: «Похоже, будет дождь» или «Я немного оглох после стрельбища», но Ева могла с уверенностью сказать, что Денис проявляет к ней интерес. И вот однажды в столовой, когда они встретились у стойки буфета, где накладывали себе десерт, они разговорились и сели рядом за общим столом. Ева спросила у Дениса (сама не зная почему), служил ли он в военно-воздушных силах: ей казалось, что английские военные летчики выглядят именно так.

– Нет, – ответил он автоматически. – Я, в общем-то, флотский.

И тут в его глазах появился испуг. Ева поняла, что он заподозрил ее. Больше Денис с ней не заговаривал.

Вот уже целый месяц Ева жила в Лайне. Однажды вечером ее вызвали из своей комнаты в главный корпус. Девушке показали на дверь, опять на самом верху. Она постучала и вошла. За письменным столом с дымящейся сигаретой сидел Ромер. Перед ним стояли бутылка виски и два стакана.

– Привет, Ева, – сказал он, не потрудившись встать. – Вот, решил узнать, все ли у тебя здесь в порядке. Выпьешь?

Он жестом пригласил ее сесть, и она села. Ромер всегда называл ее Евой, даже в присутствии тех, кто называл ее Ив. Девушка предполагала, что остальные принимали это имя за нежное прозвище, но она также подозревала, что для Ромера это было хоть небольшим, но проявлением власти, осторожным напоминанием, намеком на то, что из всех, кого она здесь встречала, он один знал ее подлинную историю.

– Нет, спасибо, – сказала она в ответ на предложение выпить.

Тем не менее, Ромер налил Еве немного и подвинул к ней стакан.

– Ты будешь смеяться, но я не могу пить в одиночку.

Он поднял свой стакан, словно собираясь с ней чокнуться.

– Слышал, что у тебя вроде все получается.

– Как мой отец?

– Немного лучше. Новые лекарства, кажется, помогают.

Еве подумалось: «Это правда или ложь?» Уже сказывались плоды ее обучения в Лайне. Она задумалась снова: «Нет, тут Ромер не стал бы лгать, потому что я могу проверить». Поэтому она немного расслабилась.

– Почему меня не взяли на аэродром?

– Клянусь, что тебе никогда не придется прыгать с парашютом, пока ты будешь работать на меня. А произношение стало очень хорошим. Значительно улучшилось.

– А рукопашный бой мне тоже не понадобится?

Ромер выпил и снова налил себе.

– Представь, что ты борешься за свою жизнь: у тебя есть ногти, есть зубы – твои животные инстинкты послужат тебе лучше любых тренировок.

– А мне придется бороться за свою жизнь, пока я буду работать на вас?

– Очень и очень маловероятно.

– Ну и что мне нужно будет делать, работая на вас, господин Ромер?

– Пожалуйста, зови меня Лукас.

– Так что мне придется делать для вас, Лукас?

– Что нам придется делать, Ева. Все прояснится к концу твоего обучения.

– А когда это произойдет?

– Когда я пойму, что ты в достаточной мере обучена.

Он задал Еве еще несколько общих вопросов. Некоторые из них касались организации в Лайне: хорошо ли относились к ней преподаватели, проявляли ли они любопытство, задавали ли ей вопросы о предстоящей работе, почувствовала ли она особое к себе отношение со стороны служащих и так далее. Ева ответила ему правду. Ромер выслушал и задумался, медленно цедя виски и затягиваясь дымом сигареты. Он оценивал Лайн почти так, как, возможно, делал бы будущий родитель, выбирая школу для своего одаренного ребенка. Затем Ромер затушил сигарету, встал, засунул бутылку с виски в карман пиджака и направился к двери.

– Приятно было встретиться с тобой снова, Ева, – сказал он. – Старайся.

И ушел.

Сон у реки был судорожным, Ева просыпалась почти каждые двадцать минут. Заросли вокруг нее были полны звуков: шорохов, тресков, постоянных меланхоличных совиных уханий. Но девушка не чувствовала страха: просто еще одна ночная обитательница леса пыталась отдохнуть. Незадолго до рассвета Ева проснулась от желания облегчиться, она подошла к берегу реки, спустила штаны и сделала это в быструю воду. Воспользовавшись туалетной бумагой, Ева закопала ее. На обратном пути к своему лежбищу у дерева она остановилась и осмотрелась вокруг. Девушка обвела взглядом заросли в пятнах лунного света с искривленными стволами деревьев, окружившими ее неровным кольцом, похожим на редкую покосившуюся изгородь; листья над ее головой сухо шелестели на ночном ветру. У Евы появилось странное потустороннее чувство, будто она была в каком-то остановившемся сне, одна, потерявшаяся в шотландской глуши. Никто не знал, где она, и она сама тоже не знала этого. Почему-то неожиданно Еве вспомнился Коля, ее смешной, угрюмый и серьезный брат, и ее охватила грусть, на миг полностью вытеснив все остальное. Еву успокаивала мысль, что она делала все это ради него, пытаясь хоть чем-нибудь лично доказать, что его смерть была не напрасной. И она исподволь испытывала благодарность к Ромеру, втянувшему ее во все это. «Возможно, – думала Ева, располагаясь между обнимавших ее корней дерева, – возможно, Коля сам когда-нибудь навел Ромера на мысль привлечь к работе и меня тоже».

Она сомневалась, что сможет уснуть опять, мозг работал слишком активно. Но когда Ева легла, то почувствовала, что никогда в жизни еще не была так одинока. Интересно, было ли это вообще частью тренировки (создать ситуацию абсолютного одиночества, глухой ночью, в незнакомом лесу, у незнакомой реки и наблюдать, как ты справляешься с этим), ничего общего не имевшей с навыками разведки или развитием смекалки, или просто ее послали сюда для того, чтобы заставить в течение нескольких часов побыть наедине с самой собой. Девушка лежала и представляла, как светлеет небо, ведь рассвет неизбежен, и поняла, что всю ночь провела спокойно, без чувства страха. Возможно, в этом и заключался настоящий смысл игры сержанта Ло.

Рассвет наступил удивительно быстро (Ева не знала, который час, поскольку у нее отобрали часы), и было бы абсурдным не встать и не начать двигаться, когда весь мир вокруг нее уже проснулся. Поэтому она пошла к реке, помочилась, вымыла лицо и руки, попила, наполнила водой флягу и съела оставшийся бутерброд с сыром. Она сидела на берегу реки, ела, пила и вдруг почувствовала себя животным (человекозверем, существом, повинующимся инстинктам и рефлексам) более, чем когда-либо в своей жизни. Ева понимала, что это звучало смешно: подумаешь, провела всего лишь ночь на открытом воздухе, при этом погода великолепная ночь, а сама она хорошо одета и достаточно сыта. Но впервые за два месяца, проведенных в Лайне, она чувствовала благодарность к этому месту и к этому удивительному испытанию, которому ее подвергли. Ева пошла вдоль берега по течению спокойным размеренным шагом, ощущая внутри себя небывалую радость и свободу.

Приблизительно через час девушка вышла к шоссе, по которому и поднялась из речной долины. Через десять минут Еву подсадил к себе на двуколку фермер и подбросил ее к дороге на Селкерк. Оттуда до самого города было две мили пешком, а уж в Селкерке она точно узнает, сколько осталось до Лайна.

Семейная пара из Дарема, направлявшаяся в отпуск, подвезла Еву от Селкерка до Иннерлейтена. А там она взяла местное такси и доехала на нем оставшиеся до Лайна несколько миль. Девушка приказала водителю остановиться в полумиле от ворот и, расплатившись с ним, обошла подножие холма и вышла к склону с другой стороны здания так, словно возвратилась с луга после предобеденной прогулки.

Подходя к зданию, она увидела на лужайке сержанта Ло и того самого Лэйрда, дожидавшихся ее. Ева открыла калитку на мостике через ручей и пошла в их сторону.

– Вы последняя, мисс Далтон, – сказал Ло. – Но, тем не менее, поздравляю: вы были дальше всех.

– Хотя мы и не ожидали вас со стороны Каммлемура, – заметил Лэйрд проницательно. – Не так ли, сержант?

– Так точно, сэр. Но мисс Далтон всегда полна сюрпризов.

Ева прошла в столовую, где для нее был оставлен холодный обед: немного баночной ветчины и картофельный салат. Она налила себе стакан воды из графина и выпила его залпом, а потом повторила. Ева сидела и обедала, одна, заставляя себя есть медленней и не глотать жадно пищу, хотя и была очень голодна. Она чувствовала, что ее просто распирает от гордости. «Коля остался бы мной доволен», – подумала Ева и рассмеялась. Девушка ощущала, что в ней произошли небольшие, но значимые изменения, хотя она и затруднилась бы определить, какие именно.

Принсиз-стрит, Эдинбург, начало июля, утро в середине недели, ветрено и прохладно, по небу бегут большие и плотные облака, грозящие дождем. Покупатели, отпускники, эдинбургцы, спешащие по своим делам, заполнили тротуары, сбиваясь в толпы у переходов и автобусных остановок. Ева Делекторская спускалась по покатой улице от площади Сэнт-Эндрю-скуэр и как раз свернула на Принсиз-стрит. Она намеренно шла быстрым шагом, не оглядываясь, хотя и была абсолютно уверена, что за ней следят по крайней мере шестеро. «Двое впереди, – думала она, петляя, – и четверо – сзади. И еще, возможно, седьмой, блуждающий, получающий распоряжения от других, специально, чтобы сбить меня с толку».

Ева останавливалась у подходящих витрин и смотрела в отражение, надеясь на то, что ее глаза обнаружат что-то знакомое, что-то уже виденное, ища людей, прикрывавших лица шляпами, газетами или путеводителями. Но ничего подозрительного найти не могла. И снова вперед. Она перешла через широкую Принсиз-стрит на сторону Гарденз, прошмыгнув при этом между трамваем и телегой развозчика пива и побежав затем между автомобилями в сторону монумента Вальтеру Скотту. Обойдя монумент сзади, Ева развернулась на каблуках и, сразу набирая скорость, зашагала в обратном направлении в сторону Кэлтон-Хилл. Подчинившись внезапному порыву, она неожиданно нырнула в гостиницу «Норд Бритиш», да так, что швейцар не успел даже поднять свою фуражку в знак приветствия. Девушка попросила портье показать ей комнату, и ее проводили на пятый этаж. Немедля она поинтересовалась ценой и спросила, где туалет. Было понятно, что снаружи наступило временное оцепенение, но, по крайней мере, один из ее преследователей видел, как Ева заходила в гостиницу. Весть разнесется быстро, и через пять минут они будут наблюдать за каждым выходом. «Выходите всегда в ту дверь, в которую вошли, – любил повторять Ло, – за ней меньше всего смотрят». Хороший совет, если не считать того, что каждый из преследователей тоже его слышал.

Снова спустившись в вестибюль гостиницы, Ева достала из сумки красный платок и повязала его. Она сняла пальто и перекинула его через руку. Когда большая группа людей, спешивших к остановившемуся у гостиницы автобусу, столпилась у крутящейся двери, Ева смешалась и проскользнула вместе с ними, как можно оживленнее спрашивая какого-то мужчину, как ей найти Королевскую Милю – главную улицу Эдинбурга. Затем шустро обогнула зад «шарабана», вновь пересекла Принсиз-стрит и пошла ленивой медленной походкой в западном направлении, останавливаясь взглянуть в окна витрин лишь затем, чтобы изучить отражения в них. Ева заметила мужчину в зеленом пиджаке, которого, как ей показалось, она видела до этого на другой стороне улицы. Он шел за ней следом, оборачиваясь время от времени в сторону замка.

Забежав в универмаг «Дженнерс», девушка поднялась на четвертый этаж и прошла через отделы галантереи и модного платья. Зеленый пиджак видел ее и, наверно, уже рассказал остальным, что она – в универмаге. Ева зашла в женский туалет, пройдя мимо всех кабинок до самого конца. Там был служебный вход, который, по ее опыту, никогда не закрывался. Она повернула ручку – дверь открылась, и она проскользнула.

– Извините, мисс, но это не для общего пользования.

Два продавца сидели на скамейке во время перерыва и курили.

– Я ищу Дженни, Дженни Кинлох. Я – ее сестра. Произошло страшное несчастье.

– Здесь нет никакой Дженни Кинлох, мисс.

– Но мне сказали, чтобы я шла в служебную комнату.

И ее повели по коридорам и черным лестницам, пахнувшим линолеумом и мастикой, в служебную комнату. Никакой Дженни Кинлох там, конечно, не оказалось, поэтому Ева сказала, что ей нужно позвонить по телефону, поскольку, возможно, она что-то не поняла и ей нужно было идти в «Биннс», а не в «Дженнерс». Не совсем охотно ее все же проводили к телефонной кабине, внутри которой она сняла платок и причесала свои длинные волосы. Надев пальто наизнанку, Ева вышла через служебный выход на улицу Роуз-стрит и поняла, что оторвалась от хвоста. Она всегда отрывалась от преследователей, но сегодня впервые ушла от шести человек…

– Ева!

Послышался топот бегущих ног.

Она обернулась: это был Ромер, слегка запыхавшийся, с разлохматившимися жесткими волосами. Он замедлил шаг, собрался и провёл рукой по волосам.

– Очень хорошо, – сказал он. – По-моему, красный платок – это мастерское решение. Выделиться в толпе – просто великолепно.

От досады у нее запершило в горле.

– Но как вам?..

– Успокойся. Я был рядом. Все время. Никто об этом не знал.

Он встал лицом к ней.

– Я покажу тебе, как вести наружное наблюдение вблизи. Для этого нужен дополнительный реквизит, фальшивые усы.

Он достал их из одного кармана, а из другого – твидовую кепку.

– Но, ты, Ева, делала все очень хорошо. Ты почти оторвалась от меня.

Он улыбался своей белозубой улыбкой.

– Тебе не понравился номер в «Норд Бритиш»? С «Дженнерс» получилось здорово, особенно с женским туалетом. Боюсь, что пришлось рассердить пару эдинбургских девиц. Но я понял, что там должен быть выход, иначе ты бы туда не зашла.

– Понимаю.

Ромер посмотрел на часы.

– Давай поднимемся. Я заказал обед. Тебе ведь нравятся устрицы?

Они обедали в украшенном декоративной плиткой устричном баре, который занимал часть пивного ресторана.

«Устрицы, – подумала Ева, – становятся символом наших отношений. Возможно, Лукас считает их настоящим афродизиаком, и надеется, что, съев их, я буду лучше к нему относиться».

Пока они сидели и разговаривали, Ева поймала себя на том, что она рассматривает Ромера с максимальной для себя степенью объективности, пытаясь представить, что она думала бы о нем, если бы они встретились при других обстоятельствах, не таких необычных и тревожных, если бы не случилось Колиной смерти. Конечно, в этом человеке было нечто привлекательное: его настойчивость и загадочность (он все же был кем-то вроде шпиона), и еще его редкая, полностью преображающая внешность улыбка, и эта его непоколебимая самоуверенность. Ева прислушалась к тому, что Ромер говорит. Он снова восхвалял ее, рассказывая, как все в Лайне были поражены ее преданностью делу, ее способностям.

– Ну, а для чего все это надо? – выпалила она.

– Я объясню тебе все, когда занятия закончатся, – ответил он. – Ты приедешь в Лондон и встретишься с группой, с моей командой.

– У вас своя команда? И чем она занимается?

– Я хочу передать тебе это, – сказал Ромер вместо ответа. Он достал из нагрудного кармана конверт, в котором оказалось два паспорта. Ева открыла их: все та же ее фотография с неясным взором, размытая и предельно формальная. Но имена другие: теперь она была Марджери Аллердайс и Лили Фитцрой.

– А это для чего? Я думала, что я – Ив Далтон.

Ромер объяснил: каждый, кто работал на него, кто был в его группе, получал по три имени. Это была своего рода дополнительная льгота, бонус. Эти имена можно было использовать или не использовать, в зависимости от того, как сам человек считает нужным.

– Это все равно как дополнительная пара парашютов или готовых к побегу машин, припаркованных рядом на случай, если ты почувствуешь необходимость однажды ими воспользоваться. Очень удобно, и можно сэкономить много времени, если они у тебя есть.

Ева положила оба новых паспорта в сумочку и впервые почувствовала, как легкий холодок страха пополз вверх по ее спине. Игры со слежкой в Эдинбурге – это одно, а то, чем занималась группа Ромера, – совсем другое, потенциально опасное занятие. Она защелкнула сумочку.

– Есть ли у вас право рассказать мне об этой вашей группе?

– О да. Немного. Она называется СБД. Бесцветный акроним. «Служба бухгалтерии и делопроизводства».

– Очень сухо и скучно.

– Абсолютно с тобой согласен.

И Еве вдруг подумалось, что Ромер на самом деле нравится ей – нравится склад его ума, эта его способность все предусмотреть.

Ромер заказал себе бренди. Ева больше ничего не захотела.

– Я дам тебе еще один совет, – сказал он. – Фактически, я постоянно буду давать тебе советы – подсказки – время от времени. А ты постарайся запоминать их.

Неожиданно Ромер снова перестал ей нравиться: его самодовольства, amour propre[11] иногда было чересчур много. «Я самый умный в мире, а мне приходится иметь дело с такими дураками, как вы».

– Найди себе безопасный дом. Обязательно. Где бы ты ни оказалась, на какой угодно период времени, имей безопасное убежище. Лично для себя. Не рассказывай о нем мне, не говори вообще никому. Просто место, в котором ты могла бы быть уверена, где бы тебя никто не знал, где бы ты могла спрятаться, если это потребуется.

– Первое правило Ромера. Есть еще какие-нибудь?

– Ох, полно, – ответил он, не обращая внимания на иронию в ее голосе. – Но поскольку уж мы затронули тему, я скажу тебе самое важное правило. Это просто «золотое» правило: его никогда нельзя забывать.

– И в чем же оно состоит?

– Никому не верь, – сказал Ромер без какой-либо напыщенности, но с колоссальной уверенностью и определенностью, как если бы он произнес: «Сегодня – пятница».

– Никогда никому не верь, – повторил он, достал сигарету и закурил, задумавшись так, будто ему удалось убедить самого себя в своей собственной прозорливости.

– Возможно, это единственное правило, которое тебе понадобится. Может быть, все другие правила, о которых я тебе расскажу, являются всего лишь его модификациями. Одно-единственное, «золотое» правило. Не верь никому – даже тому, кому, по-твоему, можно доверять больше всех в мире. Всегда всех подозревай. Никогда никому не доверяй.

Он улыбнулся, но на этот раз без обычной теплоты.

– И тогда все будет замечательно. Поняла?

– Да, я буду учиться этому.

Он одним глотком допил остатки бренди. За эти несколько встреч с Ромером Ева заметила, что он пил довольно много.

– Мы лучше доставим тебя назад в Лайн, – заключил он, попросив принести счет.

У двери они пожали друг другу руки. Ева сказала, что она вполне может доехать на автобусе. Ей показалось, что он смотрел на нее пристальнее, чем обычно, и девушка вспомнила, что у нее распущены волосы. «Возможно, он никогда раньше не видел меня с распущенными волосами», – подумала она.

– Да… Ева Делекторская, – сказал Ромер задумчиво, как будто мысли его были о чем-то другом. – Кто бы мог подумать?

Он протянул руку так, будто хотел похлопать ее по плечу, но потом раздумал.

– Все очень довольны. Очень.

Ромер посмотрел в полуденное небо с большими тучами, серыми, тяжелыми, пугающими.

– Война начнется уже через месяц, – сказал он тем же самым мягким голосом. – Или через два. Большая война, которая захватит всю Европу.

Он оглянулся и улыбнулся Еве.

– Мы внесем свой вклад. Не беспокойся.

– Работая в Службе бухгалтерии и делопроизводства?

– Да… А ты была когда-нибудь в Бельгии? – неожиданно спросил Ромер.

– Да. Один раз была в Брюсселе. А что?

– Просто подумал, что тебе бы там понравилось. Пока, Ева.

И Ромер наполовину отсалютовал ей, наполовину помахал рукой и вышел медленной походкой. Ева слышала, как он насвистывал. Она развернулась и задумчиво побрела к автобусной станции.

Девушка сидела на автобусной станции в ожидании автобуса на Галашильс, когда вдруг заметила, что наблюдает за другими людьми, находившимися в этом зале и ждавшими своих автобусов, среди которых были мужчины, женщины и несколько детей. Она изучала их, оценивала и присваивала каждому ярлык, и вдруг подумала: «Если бы ты только знал Коля, если бы только знал, кем я стала и чем я теперь занимаюсь». И тут Ева чуть не вскрикнула от неожиданности: она неожиданно поняла, что все и в самом деле изменилось, что она уже по-другому смотрит на этот мир. Такое чувство, будто нервные окончания ее мозга претерпели изменения, будто все в ней заменили, и Ева вдруг поняла, что ее обед с Ромером одновременно ознаменовал конец старого этапа ее жизни и начало нового. Ей открылось с почти огорчительной ясностью, что для разведчика мир и люди, его населяющие, становятся не такими, какими они являются для всех остальных. Слегка содрогнувшись от охватившего ее возбуждения, Ева поняла в этом зале ожидания на эдинбургском автовокзале, что смотрит на мир вокруг себя так, как должен смотреть разведчик. Она думала о том, что сказал ей Ромер, о его «золотом» правиле, и задавала себе вопрос: относится ли это только к разведчикам, или же всем людям лучше жить в этом мире, никому не веря? И гадала, сможет ли она когда-нибудь поверить кому-нибудь снова.

3
Никогда больше не появлюсь голым

Я ПРОСНУЛАСЬ РАНО, СИЛЬНО НЕ В ДУХЕ от приснившегося мне привычного сна: будто бы я умерла и смотрю со стороны, как Йохен справляется с жизнью без меня – обычно он был веселым и счастливым. Этот сон стал сниться мне после того, как сын начал говорить, и я сопротивлялась своему подсознанию, время от времени привлекавшему мое внимание к этой глубокой озабоченности, этому неврозу. Почему мне снится своя собственная смерть? Мне никогда не снится смерть Йохена, хотя иногда я думаю об этом, но редко, и то всего секунду-другую, а потом сразу в испуге гоню эту мысль прочь. Я почти уверена, что у всех бывают такие мысли о любимых людях – это ужасное последствие подлинной любви к кому-либо: вы вынуждены представлять свой мир без этих людей и ощущать его ужасы пару секунд. Взгляд украдкой в щелку на пустоту, на большое безмолвие по ту сторону. Мы не можем справиться с этим – я, во всяком случае, не могу справиться и с чувством вины убеждаю себя в том, что каждый должен пройти через это, что это очень человеческая реакция на человеческое состояние. Надеюсь, что я права.

Я выскользнула из постели и прошлепала в спальню сына. Он сидел на кровати и раскрашивал картинки в книжке-раскраске, вокруг были разбросаны цветные карандаши и восковые мелки.

Я поцеловала Йохена и спросила, что он рисует.

– Закат, – ответил он и показал мне страницу, всю пылавшую оранжевыми и желтыми красками, на которые сверху словно синяк наплывали фиолетовые и серые цвета.

– Это немного грустно, – сказала я, все еще пребывая не в духе под влиянием сна.

– И вовсе нет, это должно быть красиво.

– А что ты хочешь на завтрак?

– Мамочка, сделай мне хрустящий бекон.

Я открыла Хамиду дверь – сегодня на нем не было новой кожаной куртки, только черные джинсы и белая рубашка с короткими рукавами, сильно накрахмаленная, как у пилотов гражданских авиалиний. В другой раз я бы посмеялась над этим, но сейчас, после моего вчерашнего faux pas,[12] а также учитывая тот факт, что за моей спиной в кухне был Людгер, лучше говорить с иранцем приветливо и вежливо.

– Привет, Хамид! Отличное утро! – наигранно бодро сказала я.

– Опять светит солнце, – монотонно ответил он.

– Да-да.

Я повернулась, приглашая его войти. Людгер сидел за кухонным столом в футболке и шортах, заталкивая ложкой в рот кукурузные хлопья. Легко было догадаться, о чем подумал Хамид – по его неискренней улыбке и скованности – но в присутствии Людгера объяснить что-либо было все равно невозможно, и я решила просто познакомить их.

– Хамид, это Людгер, мой друг из Германии. Людгер, это Хамид.

Я не представила их друг другу накануне. Вчера я сперва отвела Людгера в квартиру, усадила его в гостиной и только после этого продолжила – не без трудностей – занятия с Хамидом. После того как я закончила урок и Хамид ушел, я пошла к Людгеру – он уже спал, растянувшись на диване.

На этот раз Людгер поднял сжатый кулак и сказал:

– Аллах акбар.

– Ты уже видел Людгера, – сказала я бодро. – Он пришел вчера, во время нашего урока. Помнишь?

На лице Хамида не отразилось никаких эмоций.

– Очень приятно, – сказал он.

– Ну что, пошли заниматься?

Я проводила его до кабинета. Сегодня Хамид был совсем не похож на себя: мрачный, можно сказать, почти в отчаянии. Я заметила, что он подровнял бороду – и стал выглядеть моложе.

– Ну и, – продолжила я с фальшивой бодростью, садясь за свой стол, – и что же сегодня задумали Амберсоны?

Он проигнорировал мой вопрос.

– Этот Людгер, он отец Йохена?

– Нет! О боже! Нет. С чего ты взял? Нет, Людгер – брат отца Йохена, младший брат Карла-Хайнца. Ну надо же! Нет, нет! Вовсе нет!

И я нервно рассмеялась от облегчения, поняв, что сказала «нет» шесть раз. Можно ли придумать еще более подчеркнутое отрицание?

Хамид попытался скрыть свою радость, но ему это не удалось. Он сидел и улыбался, как идиот.

– Ах вот как. А я думал, что он…

Хамид сделал паузу, сложил ладони вместе, прося прощения.

– Прости меня, я не должен был себя вести себя так.

– Вывод?

– Вывод. Значит, Людгер – дядя Йохена.

Вывод был правильным, но должна признаться, что никогда не думала о Людгере Кляйсте подобным образом (в нем и отдаленно не было ничего от дяди – само словосочетание «дядя Людгер» казалось до ужаса противоречивым), и уж, само собой, я представила Людгера Йохену как «друга из Германии». У них не было времени познакомиться ближе, поскольку мне нужно было отвести сына на день рождения, а Людгер сказал, что он «прошвырнется в какой-нибудь паб», а когда он вернулся в тот вечер, то Йохен был уже в постели. Так что все объяснения пришлось отложить.

Людгер устроился на матраце, на полу в комнате, которую мы называем столовой – в честь того единственного обеда, устроенного мной там после нашего переезда сюда. Это была фактически и теоретически комната, где я писала свою диссертацию. Здесь на овальном столе были навалены книги, записи и черновики различных глав. Я позволяла себе верить, в противовес пыльным свидетельствам, что это была та комната, где я работала над своей диссертацией – само ее существование, ее назначение и обособленный статус, казалось, так или иначе делали мои желания более реальными: именно здесь проходила моя спокойная ученая интеллектуальная жизнь. Моя беспорядочная неорганизованная настоящая жизнь протекала в остальной части квартиры. Столовая была своего рода обособленной маленькой ячейкой. Я разрушила эту иллюзию очень быстро: мы подвинули стол к стене. Затем положили надувной матрац Людгера на ковер – и снова получилась свободная комната – та, в которой, по словам гостя, ему было очень удобно.

– Если бы только ты видела, где мне приходилось спать, – сказал он, надавливая пальцем на низ глазного яблока, будто хотел продемонстрировать взгляд василиска. – Боже милостивый, Руфь, да это просто отель «Ритц»!

И он рассмеялся своим сумасшедшим пронзительным смехом, который я знала лучше, чем мне бы того хотелось.

Мы с Хамидом занялись проблемами семейства Амберсон. Кит Амберсон никак не мог завести машину, а его семья уже собралась ехать в Дорсет на праздники. Полно глаголов в сослагательном наклонении. Я слышала, как Людгер вышел из кухни и ходит по квартире.

– Людгер здесь надолго? – спросил Хамид. Было очевидно, что Людгер прочно засел в головах у нас обоих.

– Не думаю, – ответила я, понимая, что на самом деле мне следовало бы его кое о чем спросить.

– Ты говорила, будто думала, что он – мертв. Это был несчастный случай?

Я решила сказать Хамиду правду.

– Мне сообщили, что его якобы застрелила западногерманская полиция. А выяснилось, что ничего подобного не было.

– В него стреляла полиция? Он что – гангстер, преступник?

– Лучше назвать его радикалом. Вроде анархиста.

– А почему он остановился у тебя?

– Он уедет через пару дней, – соврала я.

– Ты пустила его, потому что он родственник отца Йохена?

– Так много вопросов, Хамид.

– Прощу прощения.

– Ну хорошо, я действительно позволила ему остаться здесь на пару дней, поскольку он родной дядя Йохена… Послушай, мы будем продолжать? Кит починит наконец свою машину? Что Киту для этого следовало бы сделать?

– Ты все еще любишь отца Йохена?

Я тупо посмотрела на Хамида. Взгляд его карих глаз был пылким и искренним. Раньше он никогда не задавал мне подобных вопросов.

– Нет, – ответила я. – Разумеется, нет. Я ушла от него почти два года назад. Поэтому я и привезла Йохена назад в Оксфорд.

– Хорошо, – сказал Хамид, улыбаясь с облегчением. – Мне нужно было знать.

– Почему?

– Потому что я пригласить тебя пообедать со мной. В ресторане.

Вероника согласилась забрать Йохена из садика и накормить ужином, а я поехала в Мидл-Эштон поговорить с матерью. Когда я приехала, она была в саду и, стоя на коленях, стригла траву большими ножницами. Мама принципиально отвергает газонокосилки; она их ненавидит и говорит, что газонокосилки символизируют смерть английского сада в том виде, в котором он существовал веками. Ланселоту Брауну[13] и Гилберту Уайту[14] газонокосилки были не нужны: в настоящем английском саду трава должна срезаться либо овцами, либо серпом – и поскольку серпа у мамы не было, да она и не умела им пользоваться, ее вполне устраивало раз в две недели опускаться на колени, чтобы стричь траву садовыми ножницами. Современный английский газон представлял из себя ужасный анахронизм – бритая полосами трава была безобразным изобретением нашего времени. И так далее, и так далее. Я уже наизусть знала все мамины аргументы и никогда даже и не думала возражать (я замечала, что для нее вполне нормальным было ездить по магазинам на машине, а не в двуколке, запряженной маленькой лошадкой, как это сделали бы в свое время Браун или старик Гилберт). Поэтому ее газон выглядел косматым и неухоженным, на нем было полно ромашек и других сорняков. При любой маломальской возможности мама важно заявляла, что именно так и должна выглядеть садовая лужайка у деревенского дома.

– Как твоя спина? – спросила я, глядя на нее сверху вниз.

– Сегодня немного лучше, но все равно я, наверное, попрошу тебя позже отвезти меня в кресле в паб.

Мы прошли в дом и сели в кухне. Она налила мне стакан вина, а себе – яблочного сока. Моя мать сроду не употребляла спиртного, разве что изредка маленький глоток хереса.

– Давай выкурим по сигаретке, – предложила она, и мы обе закурили, выпуская дым в стороны и болтая. Мы все время откладывали серьезный разговор, который был неизбежен.

– Ну, теперь немного расслабилась? – спросила она. – Было заметно, как ты напряжена. Почему ты не расскажешь мне, что с тобой происходит? Что-нибудь не в порядке у Йохена?

– Бог мой, нет. Все дело в тебе. В тебе и в «Еве Делекторской». Мне с этим трудно совладать, Сэл. Подумай, вдруг узнать такое – как гром среди ясного неба. Еще бы мне не переживать.

Она пожала плечами.

– Я прекрасно тебя понимаю. Ты пережила настоящий шок. Мне бы на твоем месте тоже было бы слегка неуютно.

Мне показалось, что мама как-то странно посмотрела на меня: холодно, расчетливо, как будто встретила впервые.

– На самом деле ты не веришь мне. Так ведь? Небось думаешь, я рехнулась?

– С чего это ты взяла? Да, конечно, я верю тебе – как не верить? Просто это тяжело принять, вот так сразу. Все вдруг переменилось, все, что я принимала как само собой разумеющееся всю свою жизнь, вдруг исчезло за секунду.

Я сделала паузу, подзадоривая саму себя.

– Давай, скажи что-нибудь по-русски.

Минуты две мама говорила по-русски; постепенно распаляясь, она грозила мне пальцем, тыкала им в меня.

Незнакомая речь полностью ошеломила меня, захватила врасплох. Мне стало нечем дышать.

– Боже мой, – сказала я. – А теперь переведи!

– Я говорила о том, что разочаровалась в своей дочери. В своей дочери, такой смышленой и упорной молодой женщине, которой достаточно было немного пораскинуть своими прекрасными мозгами, подумать логично над тем, что я ей рассказала, чтобы понять: я никогда бы не посмела так зло подшутить над ней. Вот и все.

Я допила свое вино.

– И что случилось потом? Ты поехала в Бельгию? Почему сейчас тебя зовут Сэлли Гилмартин? Что случилось с моим дедом, Сергеем, и твоей мачехой Ирэн?

Мама встала и, как мне показалось, почти с победоносным видом прошла к двери.

– Не все сразу. Постепенно узнаешь. Ты получишь ответ на любой вопрос, который захочешь задать. Я просто хочу, чтобы ты прочла мою историю внимательно – напряги свои мозги. У меня тоже будут вопросы к тебе. Множество вопросов. Есть такие вещи, которые даже я сама не понимаю…

Мне показалось, что эта мысль огорчила маму. Она умолкла и вышла из комнаты. Я налила себе еще стакан вина, но тут вспомнила, что я за рулем. Мать вернулась и вручила мне еще одну папку. Я почувствовала спазм раздражения: было понятно, что она делает это обдуманно, скармливая мне свою историю по частям, как сериал. Мама хотела, чтобы я привыкала постепенно, чтобы откровения растянулись по времени и не превратились в одно огромное эмоциональное потрясение. Она хотела сделать из них серию небольших толчков, при которых я могла бы устоять на цыпочках.

– Может, лучше отдашь мне все свои творения сразу? – спросила я, не в силах сдержать раздражение.

– Я постоянно шлифую их, – ответила она невозмутимо, – все время вношу небольшие поправки. Мне хочется сделать их как можно лучше.

– Когда ты написала все это?

– За последние год или два. Видишь, я продолжаю добавлять, вычеркивать, переписывать. Пытаюсь сделать так, чтобы можно было читать. Хочу, чтобы все было изложено логично и последовательно. Ты можешь подкорректировать, если хочешь. Из тебя писатель лучше, чем из меня.

Мама подошла поближе и сжала мне руку – мне показалось, что она хотела утешить меня: мать всегда была не очень щедра на ласки, поэтому попробуй угадай подтекст ее редких эмоциональных жестов.

– Руфь, прошу тебя, успокойся. У всех нас есть секреты. Никто не знает даже половины правды о ком-нибудь другом, как бы близки они ни были. Я уверена, и у тебя есть секреты от меня. Сотни, тысячи. Посмотри на себя – ты даже о Йохене мне месяцами не рассказываешь.

Она протянула руку и пригладила мои волосы – это было очень необычно.

– Ну а сейчас, Руфь, поверь мне, я всего лишь рассказываю тебе свои секреты. Ты поймешь, почему мне пришлось ждать этого до сих пор.

– А отец знал?

Она помолчала.

– Нет, не знал. Он ничего не знал.

На какое-то время я задумалась об этом: о родителях и том, кем я их всегда считала. «А теперь возьми тряпку и вытри доску», – приказала я себе.

– И отец не подозревал? Или все же догадывался?

– Вряд ли. Мы были очень счастливы, а все остальное не имело значения.

– Тогда почему ты решила рассказать мне все это? Внезапно поведать мне свои секреты?

Мама вздохнула, посмотрела по сторонам, бесцельно помахала руками, пропустила волосы сквозь пальцы, потом побарабанила по столу.

– Потому, – сказала она наконец, – потому что, похоже, кто-то пытается убить меня.

Я ехала на машине домой, погруженная в раздумья, медленно, осторожно. Мне казалось, что я стала немного мудрее, хотя, с другой стороны, не была уверена, что у мамы не начинается паранойя. Ну ладно, допустим, я готова принять как истину ее странное сомнительное прошлое. Сэлли Гилмартин оказалась на самом деле – и с этим я должна была согласиться – Евой Делекторской. Но вот зачем кому-то понадобилось убивать шестидесятишестилетнюю женщину, мирную старушку, живущую в глухой деревушке, далеко от Германии, в Оксфордшире? Мне казалось, что я еще как-то могу сжиться с Евой Делекторской, но все, что касалось убийства, было принять гораздо труднее.

Я забрала Йохена у Вероники, и мы с ним пошли домой через Саммертаун в сторону Моретон-роуд. Воздух в этот летний вечер был тяжелым и влажным, листья на деревьях казались усталыми и поникшими. Три недели такой жары, а лето только началось. Йохен пожаловался, что ему жарко, поэтому я сняла с него футболку, и мы пошли домой, держась за руки, не разговаривая, думая каждый о своем.

У ворот сын спросил:

– А Людгер все еще здесь?

– Да, он погостит несколько дней.

– Людгер мой папа?

– Нет! Что ты, малыш! Я же говорила тебе, что твоего отца звали Карл-Хайнц. А Людгер – его брат.

– А…

– А почему ты так подумал?

– Он из Германии. Ты говорила, что я родился в Германии.

– Так оно и было.

Я села на корточки и заглянула сыну в лицо, взяв обе его ладошки в свои.

– Людгер не твой отец. Я никогда бы не стала тебя обманывать, мой дорогой. Я всегда буду говорить тебе только правду.

Вид у сына стал довольный.

– Обними меня, – попросила я, и он обхватил меня руками за шею и поцеловал в щеку. Я подняла Йохена и пронесла его по проходу между домами до самой нашей лестницы. Поставив малыша на верхнюю площадку, я заглянула сквозь стеклянную кухонную дверь и увидела, как Людгер вышел из ванной и теперь движется по коридору в нашу сторону, направляясь в столовую. Он был совершенно голый.

– Подожди-ка здесь, – сказала я Йохену и быстро прошагала через кухню, чтобы перехватить Людгера.

Он сушил голову полотенцем и напевал про себя. Затем встал и направился в мою сторону – его член раскачивался из стороны в сторону, пока он вытирал волосы.

– Людгер!

– Ой! Привет, Руфь, – сказал он, неторопливо прикрываясь.

– Я бы попросила тебя ходить в приличном виде, Людгер. Пожалуйста. В моем доме.

– Извини. Я думал, что тебя нет.

– Ученики все время заходят в заднюю дверь. Они могут заглянуть. Дверь-то стеклянная.

Он порочно улыбнулся.

– Какой будет для них приятный сюрприз. Но ты, надеюсь, не возражаешь?

– Еще как возражаю. Пожалуйста, прекрати расхаживать здесь голым.

Я развернулась и пошла за Йохеном.

– Извини меня, Руфь, – жалобно простонал Людгер мне вслед: он понял, насколько я была сердита.

– Это потому что я снимался в порно. Я никогда не задумываюсь об этом. Никогда больше не появлюсь голым. Обещаю.

История Евы Делекторской

Бельгия, 1939 год

ЕВА ДЕЛЕКТОРСКАЯ ПРОСНУЛАСЬ РАНО, вспомнила, что в квартире кроме нее никого нет, и неспешно умылась и оделась. Она сварила кофе и вынесла его на небольшой балкон – там светило бледное солнце – оттуда открывался вид через железнодорожные пути на парк Марии-Хендрики, деревья которого были уже в основном без листьев. К своему удивлению, она увидела на озере одинокую парочку: мужчина налегал на весла так, словно он участвовал в гребной регате, рисуясь перед дамой, которая уцепилась руками за борта, боясь упасть в воду.

Ева решила дойти до работы пешком. День выдался солнечным, и, хотя на дворе стоял ноябрь, в холодном воздухе и в отчетливых косых тенях было что-то бодрящее. Она надела шляпу, пальто и повязала шарф вокруг шеи. Уходя, Ева закрыла замок на два оборота и аккуратно положила маленький квадратик желтой бумаги под дверной косяк так, чтобы он был лишь едва заметен. Когда Сильвия вернется, она заменит желтый квадратик на синий. Ева понимала, что идет война, хотя в сонном Остенде такие предосторожности казались почти абсурдными: кому, например, нужно было врываться в их квартиру? Но Ромеру хотелось, чтобы все в группе вели себя «по-оперативному» – дабы выработать нужные привычки и приемы, сделать их второй натурой.

Она прошла по рю-Леффинж, свернула на шоссе-де-Туро, подставляя лицо мягкому солнцу. Осознанно не думая о предстоящем дне, Ева старалась выглядеть молодой бельгийкой – похожей на других молодых бельгиек, которых она видела на улице вокруг себя – молодой бельгийкой, идущей по своим делам в маленьком городке, в маленькой стране, в мире, не совсем лишенном смысла.

Она повернула направо у башни с часами и пересекла небольшую площадь в направлении «Кафе де Пари». Хотела было зайти и выпить кофе, но вспомнила, что Сильвия уже с нетерпением ждет, чтобы она сменила ее после ночной смены, и быстрым шагом двинулась вперед. У трамвайной остановки на афишном щите висели выцветшие плакаты с объявлением о скачках, проведенных еще летом – Le Grand Prix Internationale d'Ostende,[15] 1939. Странное напоминание о том, что в мире когда-то не было войны. У почты Ева свернула налево на рю д'Изьер и сразу же увидела новую вывеску, сделанную Ромером. Ярко-синим по лимонно-желтому: «Информационное агентство Надала» – вообще-то Ромер предпочитал называть агентство «фабрика слухов».

Здание постройки двадцатых годов представляло собой прямоугольное деловое строение с резными колоннами porte-cochère[16] у входа и было построено в строгом стиле стримлайн модерн, впечатление от которого сильно портил декоративный псевдоегипетский фриз, шедший под простым карнизом верхнего этажа. На крыше стояла десятиметровая передающая радиовышка, напоминавшая Эйфелеву башню. Она была покрашена в красный и белый цвета. Именно эта башня, а не какие-то там архитектурные претензии, заставляли случайного прохожего взглянуть на это здание во второй раз.

Ева вошла внутрь, кивнула портье и поднялась по лестнице на верхний этаж. Информационное агентство Надала представляло собой небольшое телеграфное агентство, просто пигмей среди таких великанов, как Рейтер, Ажанс Ава или Ассошиэйтед Пресс, однако, по сути, работу оно делало ту же самую, а именно продавало новости и информацию различным клиентам, не способным или не готовым собирать их самостоятельно. «Информационное агентство Надала» обслуживало сто тридцать семь местных газет и радиостанций в Бельгии, Голландии и северной Франции, что приносило ему скромную, но стабильную прибыль. Ромер купил агентство в 1938 году у его основателя Пьера-Анри Надала, элегантного седовласого господина, носившего двухцветные ботинки и шляпу канотье летом. Иногда он заглядывал в офис посмотреть, как идут дела у его дитяти при новых приемных родителях. Ромер оставил все самое необходимое и обдуманно добавил новые элементы, которые ему требовались. Радиовышку подняли выше и сделали более мощной. Первоначальный штат сотрудников, около дюжины журналистов-бельгийцев, был оставлен, но размещен на третьем этаже. Там они продолжали просеивать и распространять местные новости из этого небольшого уголка северной Европы – продажа скота, деревенские fêtes,[17] велосипедные гонки, приливы и отливы, заключительная цена акций на Брюссельской бирже и так далее – в надлежащее время передавая свои материалы телеграфистам на первом этаже, а те преобразовывали их информацию с помощью азбуки Морзе и отсылали дальше – ста тридцати семи подписчикам агентства.

Группа Ромера занимала четвертый этаж. Небольшая команда из пяти человек ежедневно прочитывала все европейские газеты и основные газеты других государств, какие только могла найти, и время от времени после соответствующих консультаций и обсуждений вставляла особую «ромеровскую» историю в общий поток чепухи, передаваемой из невинного здания на улице рю д'Изьер.

Кроме Ромера и Евы в команду входили: Моррис Деверо (второй человек после Ромера) – элегантный и обходительный бывший преподаватель Кембриджа; Ангус Вульф – бывший журналист с Флит-стрит, сильно хромавший по причине какого-то врожденного порока позвоночника; Сильвия Райс-Майер (соседка Евы по квартире) – энергичная женщина, далеко за тридцать, трижды выходившая замуж и трижды разводившаяся, она работала в «Форин офис» лингвистом и переводчицей; а также Элфи Блайтсвуд, не имевший никакого отношения к материалам, выходившим из агентства, но отвечавший за обслуживание и бесперебойную работу мощных передатчиков, а иногда за шифровку радиограмм. Это и была вся СБД. Ева поняла, причем очень быстро: команда Ромера была небольшой и тесно сплоченной – каждый работал на него уже в течение нескольких лет, а Моррис Деверо даже дольше.

Ева привычно повесила пальто и шляпу на крючок и направилась к своему столу. Сильвия еще не ушла: она просматривала вчерашние шведские газеты. Пепельница перед ней была до краев наполнена окурками.

– Было много работы ночью?

Сильвия выгнула спину и опустила плечи, демонстрируя свою усталость. Ее можно было принять за этакую основательную матрону, жену какого-нибудь местного врача или фермера – высокая грудь и широкие бедра, одевается в отлично сшитые костюмы, носит дорогие аксессуары, – если бы все остальное в Сильвии Райс-Майер не противоречило этому первоначальному предположению.

– Проклятая скука, проклятая тупая скука, скучное тупое проклятье, скучная проклятая тупость, – сказала она, поднимаясь со стула, чтобы уступить Еве свое место. – Ах да, твою заметку про погибших моряков подхватили все газеты.

Сильвия открыла и показала страницу в «Свенска дагбладет».

– Она и в «Таймс», и в «Ле Монд». Поздравляю. Его милость будет очень доволен.

Ева посмотрела в шведский текст, узнавая отдельные слова. Это была заметка, которую несколько дней назад она предложила на совещании: якобы тела двадцати исландских моряков прибило к берегу в каком-то далеком норвежском фьорде; это случилось из-за того, что их рыболовецкое судно зашло в густо заминированные прибрежные воды у порта Нарвик. Ева сразу поняла, что Ромеру нравятся такие истории. Эта история уже вызвала официальное опровержение британского военного министерства (норвежские территориальные воды не минировались британскими кораблями) – конкретнее, как говорил Ромер, это была выпущенная на свободу информация: рыболовецкое судно потоплено миной – где? Такой информацией заинтересуется противник. Последуют опровержения, но им либо не поверят, либо они опоздают – а новость уже выпорхнула в мир и творит свое грязное дело. Чины в германской разведке, занимающиеся изучением мировой прессы, обязательно заметят предполагаемое наличие мин у норвежских берегов. Об этом передадут в командование германского флота; там разложат карты, внесут исправления. По сути, это была идеальная иллюстрация того, как должны были работать команда Ромера и агентство Надаля. Ромер постоянно повторял, что информация не бывает нейтральной: если ей поверили (хотя бы даже наполовину), тогда в результате этого все слегка начинает меняться – волновой эффект может иметь трудно предсказуемые последствия. За четыре месяца, проведенные в Остенде, Ева уже добилась небольших успехов: сообщения о мостах, которые якобы собирались строить; об усилении голландской службы борьбы с наводнениями; об изменении маршрутов следования поездов на севере Франции в результате проведения военных учений; но это был первый случай, когда ее сообщение опубликовали в международной прессе. Идея Ромера, как и все хорошие идеи, была простой: дезинформация может быть такой же полезной, влиятельной, такой же действенной, преобразующей ход вещей или такой же разрушительной, как и правдивая информация. В мире, в котором агентство Надаля снабжало новостями сто тридцать семь информационных выпусков круглосуточно, триста шестьдесят пять дней в году, нелегко было разобраться в том, что было подлинным, а что – продуктом умного, изощренного и решительного разума.

Ева села на свое место, все еще теплое от широкой щедрой задницы Сильвии, и подвинула к себе русские и французские газеты. Она полагала, что кто-то в руководстве британской секретной службы по достоинству оценил идею Ромера, и это объясняло странную независимость, которой он располагал. Она догадывалась, что Agence d'lnformation Nadal оплачено британскими налогоплательщиками (которые таким образом обеспечили Пьеру-Анри Надалю очень комфортную жизнь на пенсии). И сейчас они продолжали финансировать жизнедеятельность агентства как части управления специальной пропаганды. Ромер и его команда занимались распространением по миру осторожной и умной дезинформации – с помощью подлинных средств небольшого бельгийского телеграфного агентства – но никто не мог знать с каким результатом. Никто не мог с уверенностью сказать, заметило ли германское верховное главнокомандование их работу, но в команде всегда считалось успехом, если их истории принимались (и оплачивались) газетами и радиостанциями. На совещаниях Ромер иногда требовал историй со слухами о возможных отставках того или другого министра или скандалах. Иногда он внезапно говорил: «Нам нужно что-нибудь об испанском нейтралитете» или «Немедленно позвоните и узнайте статистические данные по увеличению выпуска проката сталелитейной промышленности Франции».

Ложь должна была строиться со всей скрупулезностью правды. Главное внимание уделялось сиюминутной правдоподобности – и команда усердно трудилась, чтобы ее обеспечить. Но все было как-то неясно и, по правде говоря, на взгляд Евы, скорее походило на комнатную игру. Они никогда не знали последствий своих маленьких умных выдумок: члены команды были подобны оркестрантам, изолированных в звуконепроницаемых комнатах – и только Ромер был способен добиться единства звучания мелодии, которую они играли.

Сильвия вернулась к столу в пальто и элегантной фетровой шляпке с пером, плотно надетой на голову.

– Ужинаем вместе? – спросила она. – Давай закажем бифштекс и красное вино.

– Боюсь, не получится, – раздался мужской голос. Они обе повернулись и увидели Морриса Деверо. Это был худой, язвительный молодой человек с тонкими чертами лица и преждевременной сединой в волосах, которые он зачесывал назад без пробора. Одевался Моррис аккуратно: сегодня на нем были темно-синий костюм и лазурный галстук. Иногда он носил блестящие ярко-красные рубашки.

– Мы едем в Брюссель, – сказал он Еве. – Пресс-конференция, министерство иностранных дел.

– А что с этой пачкой? – сказала Ева, показывая на газеты.

– Можешь расслабиться. Твоих мертвых моряков взяли в Ассошиэйтед Пресс. Хорошие деньги для нас, а о тебе завтра будет знать вся Америка.

Сильвия хмыкнула, попрощалась и ушла. Моррис принес Еве пальто и шляпу.

– В нашем распоряжении машина хозяина, – сказал он. – Его вызвали в Лондон. А нас, возможно, ждет неплохой обед.

Они поехали в направлении Брюсселя и быстро, без всякой задержки, миновали Брюгге. Но в Генте им пришлось съехать с главной на второстепенную дорогу в сторону Оденарда, поскольку главная дорога была заблокирована колонной военных машин. Грузовики с солдатами, легкие танки на платформах и, как ни странно, целая кавалерийская дивизия с лошадьми, всадниками, суетившимися на дороге и по обочинам так, будто шла подготовка к наступлению на поле боя XIX века.

В Брюсселе они оставили машину рядом с Северным вокзалом и, поскольку опаздывали на обед, взяли такси до ресторана на рю-Гретри, в котором Моррис заранее заказал места. Пресс-конференция была назначена на три тридцать в hôtel de ville.[18] Поскольку оставалось еще достаточно времени, Моррис подумал, что, возможно, они успеют съесть десерт.

Их пригласили к столику. Они заказали аперитив и стали изучать меню. Ева окинула взглядом остальных посетителей ресторана. Вокруг, как ей показалось, сидели бизнесмены, адвокаты, политики. Они ели, курили, пили, разговаривали, а пожилые официанты важно сновали туда-сюда с заказами. Ева обнаружила, что она здесь – единственная женщина. Была среда: возможно, бельгийки ходят в рестораны только по выходным. Она сказала об этом Моррису, который вызывал соммелье.

– Кто знает? Быть может, твоя блестящая женственность с лихвой компенсирует преобладание здесь мужчин, моя дорогая.

Она заказала museau de porc[19] и turbot.[20]

– Какая странная эта война, – сказала Ева. – Я постоянно напоминаю себе о том, что она идет.

– Ох, но мы же в нейтральной стране, – напомнил Моррис. – Не забывай.

– А что Ромер делает в Лондоне?

– Не нашего ума дело. Возможно, встречается с господином Икс.

– А кто этот господин Икс?

– Для Ромера господин Икс является кем-то вроде… ну… кардинала Ришелье. Очень влиятельный человек, который позволяет Ромеру делать почти все, что он захочет.

Ева посмотрела, как Моррис делил фуа-гра на аккуратные квадратики.

– А почему наше агентство не в Брюсселе? Почему мы в Остенде?

– Чтобы было легче убежать, когда вторгнутся немцы.

– Ах вот как? И когда это случится?

– Наш начальник считает, что весной будущего года. Ему не хочется попадать в ловушку в Брюсселе.

Принесли основные блюда и бутылку кларета. Ева наблюдала, как Моррис с апломбом нюхал вино, подносил бокал к свету, полоскал рот.

– Еда и вино в Брюсселе лучше, – заметила Ева. – И, собственно, зачем в этой поездке нужна я? Ведь ты – эксперт по Бельгии.

– Ромер приказал. Надеюсь, ты взяла удостоверение личности?

Она уверила его, что все в порядке, и они продолжили обед, болтая о своих коллегах и их слабостях, о недостатках жизни в Остенде. Но во время разговора Ева постоянно размышляла о своей крохотной роли в невидимом грандиозном плане, который был понятен только Ромеру. То, что ее взяли на эту работу, обучили, перевели сюда – все выстраивалось в какую-то логическую прогрессию, направленность которой она не могла понять. Она не видела роли, отведенной такому мелкому колесику, как Ева Делекторская, во всем большом механизме. Она даже не представляла себе этот огромный механизм. Моррис сказал, что это не их ума дело, и Ева с сожалением вынуждена была признать его правоту. Она отрезала небольшой кусочек камбалы и отправила его в рот – вкуснятина. Как приятно здесь, в Брюсселе, в стороне от французских и русских газет обедать с культурным и милым молодым человеком. К чему волноваться в поисках ответов, зачем мутить воду.

Пресс-конференция проводилась какой-то мелкой министерской сошкой и была посвящена позиции бельгийского правительства в связи с недавним вторжением России в Финляндию. При входе у Евы спросили, как ее зовут и откуда она, после чего они с Моррисом присоединились к почти сорока другим журналистам. Она слушала выступление сотрудника министерства минуту или две, после чего задумалась. Ева вспомнила отца, которого в последний раз видела в августе в Париже, куда ездила на несколько дней в отпуск перед переездом в Остенде. Он выглядел ослабшим, похудевшим, бородавки под подбородком стали выделяться еще сильнее, и она заметила также, что руки его тряслись даже во время отдыха. Самым неприятным было то, что папа постоянно облизывал губы. Она поинтересовалась, не мучает ли его жажда, а он ответил, что нет, не мучает, и спросил, почему она спрашивает. Ева предположила, что это было побочным эффектом от лекарств, которые он принимал для стимулирования сердечной деятельности, но она не могла больше лгать себе: ее отец медленно угасал – неумолимая старость шла за ним по пятам, он вступал в свою последнюю отчаянную схватку на земле. Еве показалось, что за несколько месяцев ее отсутствия он постарел на десяток лет.

Ирэн оставалась невозмутимой и не проявляла интереса к ее новой жизни в Англии, а на вопрос Евы о здоровье отца ответила: «Спасибо, с ним все хорошо. Доктора очень довольны».

Когда отец поинтересовался ее работой, Ева ответила, что «занимается связью» и что теперь она – эксперт по азбуке Морзе.

– Кто бы мог подумать?! – воскликнул он и на короткий промежуток времени вновь стал энергичным. Затем положил свою дрожащую ладонь на руку дочери и добавил тихим голосом так, чтобы Ирэн не могла услышать: – Ты поступила правильно, моя дорогая. Умница.

Моррис вывел свою спутницу из состояния задумчивости, тронув за локоть. Он передал ей клочок бумаги, на котором по-французски был написан вопрос. Ева взглянула на него, ничего не понимая.

– Ромер хочет, чтобы ты задала его.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Перевод с фр. Н. М. Любимова.

Вернуться

2

Ешь. Сергей, пей, нужно выпить (фр.).

Вернуться

3

Бакалея (фр.).

Вернуться

4

Я – везде (фр.).

Вернуться

5

«Да, – подумала миссис Андерсон, – всему причиной было мое бездействие» (англ.).

Вернуться

6

Это так сложно (фр.).

Вернуться

7

А, хорошо (фр.).

Вернуться

8

Не правда ли? [фр.)

Вернуться

9

Вежливость (фр.).

Вернуться

10

Служба внутренней безопасности и разведки Ирана в 1957–1979 годах.

Вернуться

11

Себялюбие (фр.).

Вернуться

12

Ложный шаг, промах (фр.).

Вернуться

13

Браун Ланселот (1716–1783) – знаменитый английский садовник, специалист по устройству ландшафтных парков.

Вернуться

14

Гилберт Уайт (1720–1793) – известный натуралист и орнитолог, исповедовал принцип бережного отношения к природе; считается первым британским экологом.

Вернуться

15

Международный Гран-при в Остенде (фр.).

Вернуться

16

Ворота (фр.).

Вернуться

17

Праздники (фр.).

Вернуться

18

Мэрия (фр.).

Вернуться

19

Маринованное свиное рыло (фр.).

Вернуться

20

Камбала-калкан (фр.).

Вернуться