Эльфрида Елинек
Алчность

1

Жандарм Курт Яниш сегодня опять смотрел на фотографию, где его отец, полковник Яниш, – тридцать лет назад – отдаёт честь королю. Гляди-ка, отец как стоял, так и стоит, навытяжку не получается, несмотря на восторг, что-то мешает, что-то слабое и робкое в плечах так и клонит его в поклон – да что же это, не на что опереться? Видно, преклонение перед монархом сильнее муштры. В сыне сейчас мало чего от должностного лица: стоя в спортивной куртке перед зеркальным шкафом, он укрощает своё тело, разминаясь перед пробежкой. Отец ещё нёс службу – хоть с опущенными плечами, зато с хваткими руками он влачил её по пыльным просёлкам, к разбитым машинам. Сын, может, более многосторонний и тоже умеет отдавать приказы, его внешность возбуждает во мне интерес: слегка угловатое лицо, по которому мысли, у других людей такие вальяжные, лишь пугливо прошмыгивают. Да. Но если бы тут присутствовала воля, на что бы он её употребил? Лодка в дрейфе, светофор на автоматическом режиме и подолгу горит зелёным, тонкое отличие от других людей растёт.

Между тем жандармом полностью овладела своего рода страсть, которая приходит незаметно, но потом её замечают даже соседи (удивляясь побегам в саду перед домом, которые незнамо откуда взялись, – не мог же он их купить!). Иной раз кто-нибудь заглянет через плечо в книгу земельного кадастра, которую жандарм пытается замаскировать под книгу жизни. Сейчас он прицелился, цель себе он уже высмотрел. Вёсла подняты, удочки закинуты. Сети: поставлены. Может, изначально в жандарме было место для разумного, доброго, вечного? Видный и с виду беспечный мужчина, жандарм, из тех, что так нравятся нам, женщинам. Есть с чем поработать. Мужчины потчуют женщин враньём не только ради достижения мира во всём мире, а чтобы поставить их в зависимость от себя, тогда как женщины способны предложить им нечто лучшее – все свои мысли и чувства и ещё много чего из разноцветной тёплой шерсти. Ведь ясно же, что мы так и останемся чужими, особенно те из старшего поколения, кто не так уж много повидал сквозь узкие аварийные люки тела. Мы, алчущие любви дамы, к сожалению, не знаем этого жандарма лично (цвет сельской дороги топчется у своей оперативной машины, а нас там нет). Не беспокойтесь, я всё устрою: чтобы не навредить вашему маленькому любовному счастью, которое, как и всякое счастье, зиждется на обмане, я возьму весь рассказ на себя. Не перебивайте меня! Я вижу, тела пока не могут предотвратить войну между собой. И эта решимость в мужчине, которую я уже чувствую, пока по-настоящему не знает своей цели, но я знаю, что она давно её ищет и найдёт в самом скоропортящемся продукте – челов. теле. Тот, кто познал самого себя, тут же хочет чего-то от другого, но и другие тоже чего-то хотят.

Между тем оба уже умерли – король и его военачальник и охранник, отец жандарма, который тогда гордо направлял приплясывающие чёрные вагоны от главного вокзала Граца (государственный визит проходил по железной дороге из Вены через Земмеринг) по заранее определённому маршруту через мост Мурбрюкке, а после без околичностей спровадил их в цейхгауз, куда богатые люди столетиями отдавали на хранение свои железные доспехи. Как можно ненавидеть жизнь, как раз думает сын, объедок с отцовского стола, и подставляет лицо горному ветру. Высоко наверху можно разглядеть через окно его мансарды маленькую кормушку для лесной дичи, куда тычутся мягкие носы, обладатели и обладательницы которых позднее будут пристрелены, – многие из них, только не матки, которые в эту пору ещё защищены своим материнством. А другие одиноки. Даже звери порой ищут – хотя кто они такие! – близости другого, и сам жандарм не прочь пообщаться с народом в харчевне, попутно занимаясь мелким побочным бизнесом (с часами и золотом – лучше в районном городе! Где тебя не так знают). Поэтому многие считают его хорошим товарищем, у которого можно подешевле купить подержанные строительные инструменты, а заодно и стройматериалы. Но если он честно въедет внутрь себя, он обнаружит там такие потёмки, что и не поймёшь, куда попал. Не удивительно, что время от времени, примерно раз в месяц, он устраивает внутри себя иллюминацию путём воинственного, но неупорядоченного пьянства. Коллеги не видят эту тьму в своём приятеле, разве что порой догадываются о ней, а их жёны, у которых на это есть особое чутьё и сильная тяга, влекущая их туда очертя голову, не хотят в эту тьму верить. Кто всё познаёт только через чтение, пусть будет добр сделать это прямо сейчас.

Мне примерещилось или действительно здесь несколько лет назад нашли что-то необъяснимое? Что я увижу, если разверну эту старую газету? Вот слабо светится личико под нижними ветвями елей, подобно маленькой луне; оно о чём-то говорит, но больше не может ничего сказать, потому что тяжёлая рука сдавила горло, одежда сорвана, черты лица потрясены; путь, который, быть может, приветливо раскрылся бы, стоило его об этом попросить, теперь восстал и воспротивился – когда тебя вырывают с корнем и швыряют так, что комочки земли отлетают. Так, где там наш мешок с юмором, который только что был тут, ещё во время составления полицейского протокола? Где гумус для пюре? Джинсы, в которые, казалось, уже ничего не втиснешь, трещат по швам, юбка взлетает вверх, снова падает с неба на землю, превращается, дико противясь, поскольку не для того скроена, в мешок, под которым скрывается лицо женщины. Так, и где нам теперь поставить штамп, подтверждающий, что она, полная разносторонних интересов, испытывавшая недостаток только в сне, потому что она – противоположность сну, крайняя активность, прошла весь курс бытия до самых корешков нервных волокон и полностью отвергла его?

Иногда жандарма бесит, что деревенские его совсем не знают, а ведь он старался, его первоначальным камуфляжем были мягкость и приветливость, и тогда он снова долго пьёт, бывает, что и один. Женщины, на земельные владения которых он когда-то положил глаз, уже распробовали почву у него под ногами – и между ног, – так что теперь у него земля под ногами горит. Такой энергичный, крупный мужчина, способный замутить какое угодно событие. Избранница, которая перед этим довольно долго пролежала в витрине, так что многие успели на неё посмотреть, но никто так и не взял, теперь топчется на одном месте: на квадратном метре у телефона, и тот уже весь истёрся под ней, а ещё у неё протоптанная дорожка до двери и пышная кровать, которая, вместе с новым атласным бельём, была куплена в районном городе специально для двоих. И больше она знать ничего не хочет.

Ненавидеть – нехорошо, но только когда вы мне конкретно скажете кого, я смогу точно сказать, хорошо это или плохо. Некоторым это даёт энергию, необходимую им, как шоколадка «Марс», ведущая своё происхождение прямиком от бога войны и низвергающаяся в глубь фигуры человека, пока та не расползётся. Иному пилоту уже и катапультированием не спастись. Но, злобствуя, можно дожить и до старости. Это помогает прогнать время, которое и без того удирает со всех ног, как только завидит нас. Каждый ведь считает, что он среди своих, если попадёт на внешне приветливого, который облечён постом и разоблачает женщин, которые потом без ума от него. Зачем же ненавидеть, кроме как в войну, которая сейчас опять разразилась и которая всему в нас, а это много, в зависимости от ярости противника, даёт выход и которая может утихнуть только за счёт нечеловеческого жизнелюбия и самодельного железного занавеса. Но такого добра на наших складах не припасено, там завалялось только два сверхмягких пуховых одеяла – на случай, если кто-нибудь случайно зайдёт. Зато имеется сколько угодно встречных боевых походов, пока не утрамбуется земля между нами. От дождей и от нашего вожделения на собственность соседа эта почва умягчается. И больше не годится для битв. Но сосед и без боя сдастся, мы ему пригрозим полицией, если он не разберёт стену своего ужасного забора, который портит нам вид. Искренность, старание и жизнерадостность, которые любит демонстрировать жандарм, должны вызывать к нему симпатию со стороны других, но этого товара в запасе мало. Пламя в вояке взвивается высоко, в нём симулируется наша собственная жизнь, но что это за страшная морда озирается из нас? Ни одна душа из нас не озирает жандарма, который сладко спит и видит сны о силе и власти, поскольку этот человек – и напрасно – нам пока не интересен. Вот когда он раздобудет схемы наших коммуникаций и планы наших домов и квартир, тогда всё может быстро измениться. Я надеюсь, мне удастся сделать так, что он ещё и вас осчастливит. Но сомневаюсь, что-то он мне уже не нравится. Меня часто упрекают, что я теряюсь и бросаю своих персонажей ещё до того, как они у меня появляются, потому что, признаться честно, они мне быстро надоедают. Может, как раз сейчас, когда это должностное лицо склонилось над планом чужого строения, который оно выкрало, – может, сейчас оно счастливее нас? И разве это нам интересно?

И всё же я боюсь, что это заинтересует наше сообщество живущих, только если заговорить с ним именем республики, а этого придётся долго ждать. А пока я коротаю время в бесплодных песнопениях. Не всем дано весёлое преображение, хотя, конечно, подснежники, у нас тут весна, и мы ей рады, её землеройные коготки тянутся к земле, будто хотят нагрести её, вместо того чтобы она рано или поздно расстелилась у нас под ногами. Курт Яниш ведь и сам иногда спрашивает себя, откуда берутся эти потёмки (хотя он, в силу своей профессии, имеет право на льготы по оплате электричества, тьма сгущается, и думаешь, не перегорела ли лампочка. Кто же опускает ночью шторы? Лишь тот, кто по утрам боится света дня!). И не может найти ответа. Родители им не пренебрегали, но и не поощряли ни в чём, в том числе и в заботе о его рано проявившейся красоте; кто-нибудь да явится и заавтостопит его, какая-нибудь милая девушка. Кому-то она непременно понадобится – воздушное, светлокудрое, но вместе с тем и крепенькое создание, для которого человек ничто, а жандарм вполне, потому что он её на ходу тренирует. Бог ему дал её вместе с заповедями, чтобы человек снова забыл послушание. Особенно женщины много делают для своей внешности и послушно следуют за идущей на всё индустрией, продукты которой часто противоречат друг другу – иначе зачем бы их было так много? Жандарм редко задумывается о своих поступках, которыми мы намерены заняться, он предпочитает оставаться на поверхности, где он проводит по себе расчёской, протягивая борозды через свои густые русые волосы, словно по скрижалям. Расчёску он перед этим смачивает, тогда волосы как после дождя, от которого следовало бы спрятаться. Теперь жандарм уже и сам добился высокого ранга, и даже его взрослый сын уже на хорошем посту, хоть он и не постовой, где ему, к сожалению, пришлось бы сталкиваться с ведомством отца. Да, и что я ещё хотела сказать: сын уже тоже обзавёлся домиком, супер, хоть он ему пока и не вполне принадлежит, он заключил договор пожизненного содержания. И этот пожизненно содержимый нынешний владелец дома после заключения договора, к сожалению и против ожидания, с переменным успехом, но в общем и целом всё-таки продолжает жить-поживать, хотя, вроде бы, там и места живого не осталось: старая старушка, которая уже и на улицу почти не выходит, хотя обязанность выводить её на улицу, собственно, закреплена за невесткой жандарма, но ведь ей одной со всем не управиться. И отравить её пока нельзя, к примеру листьями ландыша, это было бы преждевременно, пошли бы разговоры в таком ограниченном приходе, и люди бы выстраивались шпалерами (ладно хоть увешанными добрыми плодами!), таким непроходимым частоколом, который, словно сети ловчие, первым делом ограждает татя от самого себя, а уж потом, коли он ничего над собой не сделает, предаёт его правосудию. У сына жандарма есть жена, которая принадлежит Богу и Деве Марии и каждое воскресенье утром, а в остальные дни вечером бескровно жертвует в церкви у дарохранительницы. Так она воспитана, и она по собственной воле решила и впредь добровольно делать это, даже без принуждения со стороны монахинь, которые отшлифовали её, чтобы она, когда придёт пора, без сучка и задоринки прошла в небесные врата. Десять лет назад она родила ребёнка, сына, что является единственным смыслом и целью брака. Была бы ещё дочь, было бы ещё лучше. А чтоб менять подгузники старухе, про то Господь не говорил. Поэтому молодая женщина такая упёртая – воззрения церкви вообще самое прочное, что есть на свете, – и пусть себе старуха спокойно полежит в своём дерьме до вечера, пока не заржавеет, а мы сейчас пойдём к вечерней мессе, придётся ей продержаться до сна – старухе, не церкви, церковь-то держится дольше и в подгузниках не нуждается. Ибо она берёт и берёт и никогда не отдаёт того, что получила. От неё и мы, наверное, научились – нет, мы и до неё умели это. И сын, скажем уж, как его зовут, Эрнст Яниш его зовут, со своей стороны тоже имеет сына, Патрика, но жена принадлежит Богу наполовину, а древняя старуха уже на семь восьмых. По два литра в день заглатывает и хоть бы хны, и попробуй ей не дать – беситься начинает; соответственно и выделяет, если не может попасть в туалет, поскольку он находится этажом ниже, в теперешней квартире жандармских детей, где он нужен гораздо чаще, чем наверху. Не так себе всё это представляла старушка, вверяя свою судьбу в руки официальных лиц. Но я пишу здесь не расследование и не обследование, хотя диагноз «начальная стадия цирроза печени», я думаю, уже поставлен. К тому времени, когда Господь завладеет и последней осьмушкой старухи, он сам будет до такой степени растерян, что прозевает множество грешников. Но неважно. Тогда этот дом целиком перейдёт к жандармскому сыну, наконец-то, и тому уже не придётся делиться ничем, ни с кем, даже с Богом, всё пойдёт в наш карман. А Богу достанутся наши грехи, с него хватит.

Ни один из многообещающих объектов недвижимости, что на примете, а это значительно больше, чем я могу здесь перечислить, в настоящий момент полностью не выплачен, за исключением домика той старухи, которая скоро, если не случится чего-нибудь великого и Господь не явит чуда, преставится. Ради этого вечного блаженства невестка жандарма сделала хороший взнос – в форме ненаглядного сына, который ещё дитя, к детям Господь особенно благоволит. Бог отскабливает его душу в исповеди, священник испытывает её на наличие грязных помыслов и говорит ему, после того как в сумерках души, своём любимом месте, влил в себя одну, пусть мальчик встанет в очередь детишек, где к нему легче будет подобраться; эта шепчущаяся, боксирующая очередь, которую пастор раз в неделю принимает на детской мессе и, натрудив руку, снова отправляет домой, если кто мелет пустое или выбалтывает неприглядную правду. Эти пожитки – просто бич на пути ещё молодого мужчины, который бы срочно воспользовался несколькими ипотеками, чтобы немного себя разгрузить. Для него и шторы уже революционное решение, ему-то самому нужно лишь самое необходимое, так он всегда говорит, а это домо– и землевладения. Во всём прочем он скареден, монтёр, инженер, а его отец ещё скареднее. Жене которого приходится украшать садик отводками, которые она тайком отщипывает из горшков в плодово-ягодном питомнике, не внимая тем предостережениям, которые то и дело происходят в мире нам в назидание. Неужто этот сын человеческий хочет получить домик, а от жены и от сына избавиться? Неужто его верности хватило так ненадолго? Ведь семья у него не так уж и давно! И, может, появятся ещё дети! Мы узнаем об этом – или не узнаем, смотря по тому, удастся ли мне выражаться понятно и не перепутать действующих лиц, чего пока что не произошло. И что это я начала сразу с трёх поколений – собственно, их даже четыре. Ах, но ведь они появляются не все сразу, к тому же они все одинаковы. Может, и нам всем залезть в ту же лодку, как вы думаете? Кто из нас не хотел бы для себя хотя бы маленький домик? Гуляй себе где хочешь, езди по автобану, а домик терпеливо стоит себе и ждёт тебя.

Сын нынешнего жандарма работает на почте телефонным монтёром и устраняет неполадки, он учился в технической средней школе, выпускники которой называют себя инженерами и повсюду в промышленности желанны, в первую очередь в телефонных концернах, которые растут как грибы, охотясь за нашими голосами. Чтобы выстроить своё положение в жизни и оградить его от внешних посягательств, сын каждую неделю с решимостью – как будто это принесёт ему больше, чем покроют его залоги, – атакует свой банк на Главной площади, опустив рога в ожидании отпора, неподвижно, непоколебимо, но руки подняв просяще, почти робко, так и идёт в банк, который даёт ему кредиты, пока не будет исчерпано всё, что можно отдать в качестве залога, оставив себе только руки, сложенные в мольбе. Состоятельность зиждется на точном знании того, что у тебя есть, и того, что ты хотел бы иметь ещё. Почему, собственно, церковь ничего не делает для своих, которые так самоотверженно наполняют её здание своим мясом? Церкви всё равно, приходят ли в неё люди, она так и так почти всегда закрыта, кроме времени мессы, когда в её тёмной каморе безрадостно справляет свою службу св. евхаристия. Пусть бы, например, набожные прислужницы пастора, такие как молодая невестка жандарма, самозабвенно служа общине, могли раньше других узнавать про освобождающийся домик, почему нет, и почему бы ей потом и не унаследовать его? Почему его наследует какой-нибудь племянник из Линца, нога которого ещё ни разу не ступала ни в церковь, ни в тётин домик? И почему мы все не такие состоятельные, как кинозвёзды, а то приходили бы домой и снимали грим наших желаний, чтобы на следующий день иметь ещё большие, ещё лучшие и особенно хорошо высыпаться, чтобы на наших лицах не сказывалась наша жизнь и мы могли бы запросто показаться всем через журналы? К счастью, в наших краях редки преступления с применением насилия. Вы даже не поверите, как мало людей, у которых вообще больше не осталось родных и близких! Всегда есть кому обрядиться в одежды печальной вдовы, или находится где-то на стороне сын, который объявляется в нужный момент и изменяет ход вещей, который всё это время как-то обходился без него. Как глупо! Является этот сын, как раз из Линца или по мне так пусть хоть из Реклингхаузена, Германия, или из Канады, где он считался без вести пропавшим в плавильном цеху сталелитейки или под гигантской поленницей дров, а тут тебе жареный телёнок вместе с домом, уже дожидаются его, готовенькие, для чего он палец о палец не ударил. Завещание опротестовывается в тяжёлой рукопашной или сабельной схватке, раз-два – и дух вон. А ведь церковь, может, для того и существует, чтобы вдалбливать в головы стариков, которые так и так скоро умрут, разум: чтобы они вовремя вошли под её торжественные своды – и красиво расписывать им мрачную бездну ада. Рай – это всегда другие, когда они лишают нас нашего достояния. Ад – в нас. Лучше уж пусть церковь наследует, чем всё достанется её дурацким служителям.

Сын жандарма неподвижно застыл в кресле для посетителей у руководителя филиала, боясь невольно выдать на языке своего тела, ему самому не вполне понятном, что-нибудь о его истинных и презумптивных владениях, и пусть это самая малость, но банку совсем не обязательно о ней знать. Что вы пристаёте ко мне с этой грязной бумажонкой? Что там на ней написано, меня не интересует. Считается только подпись и то, что выше. Только тогда правда вступает в законную силу. Этот банк, должно быть, сегодня узнал о предполагаемом повышении жалованья, о котором объявлено в письме, написанном даже не на бланке. Всё это вполне может быть лишь временным состоянием этого государственного служащего, потому что скоро его недвижимости будет больше, чем песчинок на овощах, только что принесённых с огорода, который позволяет экономить на покупке продуктов. Жена вырывает их прямо из своего сердца, в котором больше никто не живёт, потому что муж оттуда вырван ещё несколько лет назад. Да, этот дом – временное пристанище, говорит Бог, имея в виду тело человека, но даже и несколько дополнительных домов не сделали бы из меня рыцаря, говорит жандарм, который слыхал про такое существо в доспехах из местных легенд и сказок. Его сын гребёт под себя уже не менее алчно, чем отец, и он бы шёл по трупам, если бы люди перед тем не умирали сами, добровольно, иногда, правда, с большим опозданием. Если бы это знал господь Бог, которому они сооружали дома, чтобы ему не приходилось красть их, как это делают его божьи дети, к тому же своими руками.

Ярость, которая подолгу прячется за вежливой улыбкой, может потом внезапно, но тем более эффектно, прорваться, если старое тело, имеющее отношение ко всем пенсиям, непрошено показывается в прихожей у дверей туалета, к которому оно не имеет никакого отношения; его тут же раз и навсегда относят на чердак, в мансардную каморку. Эта старуха такая твердолобая, но ведь и пластмассовая ручка отвёртки, внутри которой хранится несколько сменных разнокалиберных головок, так сказать отвёрточных ублюдков, – она ведь тоже не из ваты. Она достаточно тверда, хоть и не смертельно. Святые иногда смягчаются и попустительствуют кое в чём, но только не эта башка. Пожалуйста, вот у нас тут на виске кровоподтёк соответствующей формы. Да старуха же вечно падает! Подойди-ка сюда, ты, старая куча говна, мы тебе покажем, как ты будешь тут кровью истекать за весёлыми геранями на подоконнике, которые выглядывают наружу, чтобы никто не смог заглянуть внутрь. Зрители вчера в банке разозлили мужика своими непозволительными взглядами, а он очень вспыльчивый, ага, он уже снова сидит у директора филиала, потому что в этом месяце у него опять в одном кармане вошь на аркане, а в другом блоха на цепи. Слишком уж обложили его своими ипотеками да векселями да валютными кредитами! Янишу-младшему это всё равно что дразнить в нём прутиками дикого зверя. Уж если он из него действительно вырвется, они же первые с криком разбегутся. Он говорит директору филиала: «У моей жены разорвётся сердце, если ей не разрешат открыть в подвальном этаже вязальный бутик. Для этой цели потребуется переустройство подвала, осушение – что-то установить, что-то демонтировать, в зависимости от тех средств, какие вы и ваш банк мне сегодня предоставите, в противном случае я не смогу выплачивать вам предыдущий кредит, и тогда вы в пролёте с общей суммой, поскольку вообще ничего не сможете от меня получить. Да, госпожа Айххольцер всё ещё жива и, даст Бог, проживёт ещё долго, ведь моя жена присматривает за ней, но у моей жены и церковь не остаётся без присмотра из-за этой старухи. Моя жена видит эту церковь изнутри каждый день. Смех смехом, а моя жена для нашего Господа Бога – открытая книга, если бы ему вдруг понадобилось почитать, но раз уж он сам написал Книгу Книг, то ему в ближайшую вечность никакого чтива не потребуется. Но он и так всё знает. Вам смешно!» И: «Только не беспокойтесь, при всём при том мы уже присмотрели следующий дом, хотя мы и с этим и с его переустройством взяли на себя больше, чем могли. А земельный участок под этот дом станет гарантийным залогом по предыдущей ипотеке. Мы можем приобрести целую цепочку собственных домов, где один будет залоговой гарантией для другого (это могут быть настоящие замки, если мы с ними управимся), хоть и нелегитимно, только мы пока не знаем какие. Тем самым мы сделаем подстраховочную копию, это мы уже знаем, при помощи денег банка, при помощи ваших денег, дорогая вы наша смесь ипотечно-, кредитно-и прочих транспортных банков, – так точно, мы получим дома и домищи, и магазины в них мы сдадим в аренду, окна мы покрасим, полы мы покроем лаком, встроенные шкафы объединим, кафель мы попеременно то выложим, то будем в ярости топтать ногами, из-за того что не получается задуманный узор, – либо то, либо другое. Смысл этих населённых организмами домиков будет состоять в том, что предыдущая модель послужит залоговой гарантией для следующей, – ну разве это не отличная идея для оживления нашего хозяйства и для устранения избыточных живых существ? При слабом сердце можно применять даже цветочные луковицы, например луковицы ландышей, мы уже говорили, это всем известно, и пациентка ещё обрадуется, если мы нашпигуем этим её любимое блюдо и намажем ей на хлеб. Хи-хи. Хи-хи. Спасибо, ну, я пошёл, мне ещё надо дать задание рабочим. Вы увидите, какая будет красота, когда всё будет готово; в конце концов, это будет какое-то время принадлежать вам, дорогой банк, доверие – это лучше любого контроля, это вы ещё поймёте, когда я заложу фундамент для расширения этого домовладения до самой мансарды! Иногда близкие вещи имеют далёкие последствия. Если вы мне не верите, положите монетку в ламповый патрон, а потом включите свет!»

Банки иногда слишком долго всматриваются, прежде чем вернуться по своей ухабистой дороге к исходной точке. Вплоть до того, что директор филиала лишается своего места, а должник, который должен отправиться в свой предпоследний путь, превращается в хнычущую развалину, поскольку он вынужден теперь продать и машину, ещё целую, своего единственного друга и верного спутника, потому что денег на бензин больше не хватает. Теперь должник в своей темноте должен светить сам, чтобы представить перед служащими банка картинку в выгодном свете. И всё это при его убогих способностях – чтобы срок, который уже и так трещит по всем суставам, ещё раз растянуть на этой пыточной скамье. И все увидят, как приходится вести переговоры в полном отчаянии, как будничные обстоятельства превращаются в катастрофу и как она попадает в газеты, если только не сидеть тихой мышкой. Когда от тебя уплывает целый дом. Директору филиала придётся снова подкинуть ему денег, иначе всё пропало; иначе ревизия наткнётся на все орешки, которые разбросали детки, пометив ими расширяющуюся наклонную дорожку, в конце которой вас ждёт самый красивый из всех домиков – пряничный домик ведьмы. Где жирные пальчики беспомощно тычутся в воздух, в принципе давно готовые к поджариванию, – почему же ведьма ещё не накрыла стол? Потому что она хочет ещё и гарнир! Экскурсии в мир сказок Штирии, полиц. округ Мюрццушлаг: с пон. по пятн, с 8 до 12 часов. Так-то они выглядят, действительность и её мечты, а? Почему люди не разрываются на части, разве что от гнева? А то бы давно уже все околели. Поэтому срок кредита растянется до морковкиной заговни, в этом вы можете не сомневаться, господин Яниш, хоть ваш отец и видный член какого-то там союза, ах да, Союза жандармерии и жандармского спорта и жандармского спортивного собаководства, который в полном составе, после тренировки со шлангом, кончает у пивного крана в харчевне, я имею в виду, заканчивает упражнения должным образом. Что же касается наступления катастрофы, то мы недавно пережили реальный случай, когда бушевал этот пожар, во время которого в центре города К. целый ряд стропил и домашнего инвентаря на общую сумму свыше тридцати миллионов шиллингов, что называется, как в ручей смыло – к сожалению, бедный водой (ох, даже ручей может быть бедным?), и вот тогда-то эти мужчины и применили свою выучку в деле, полном опасности, и наряду с жандармерией двадцать девять пожарных команд региона, – ну, это вам пустяки? А все эти крестьянские дворы, подожжённые детьми и полудетьми, что, это вам тоже пустяки? Дети – это олицетворённое нежелание признать себя виновными. Только ради вашего отца мы продлим вам в последний раз, господин Яниш-мл., как знать, как бы на нас самих не загорелась шапка, мы читали, что группа дознания того поста, где стационируется ваш папаша, установила в качестве причины пожара проржавевшую дверцу камина. Человек ходит себе, кто считает его шаги? Никто, это не имело бы смысла; к кому Господь благоволит, тому он посылает отдельный домик, упавший с неба, и следит за тем, чтобы новый хозяин стоял прямо под ним. Долги сожрут нас всех, если мы сами не успеем превратиться в зверей.

О работах по уборке и расчистке после селевого схода прошлой осенью мы не хотим даже говорить, эту главу нам придётся, наконец, закрыть, хотя мы так привязались к ней. Целых пять дней работали на расчистке даже жандармские ученики, не говоря уже о тоннах волос, обнаруженных в земле, присутствие которых там никто не может объяснить до сегодняшнего дня. Наверное, за этим нам следовало обратиться к военным частям, а? Земельные участки после прошлогоднего пожара, между прочим, снова все оказались в собственности нашего банка. Здесь нет почвы для того, чтобы выступать против банков или евреев, хотя это уже стало доброй традицией, просто здесь нет почвы, которая принадлежала бы кому-то ещё, вот и всё. Нет основания, зато большие последствия, как говаривал НАТО в Косовской войне. Представьте себе, есть люди, которые хотят открыть строительный рынок даже в самых тёмных и недоступных закоулках мира, порой диву даёшься, какие гигантские массы мчатся мимо тебя со свистом прямиком через восточные или южные границы, туда, где живут люди, которых все презирают, на языке которых никто не говорит, законов которых никто не знает, но у которых всё стоит только половину, которая, считай, уже сэкономлена и лежит у вас в кармане. В качестве десерта там можно как следует нажраться и напиться, ещё и к парикмахеру сходить на те деньги, за которые здесь купишь разве что пару булочек. Люди по ту сторону границы, которые слишком долго заживо гнили в недемократических потёмках, пока не знают, как надо делать бизнес, и наш свет до них дойдёт разве что через несколько световых лет. Они, правда, делают свой собственный бизнес, и неплохо, и даже под завязку заправляют свои бензобаки. Всё равно наш банк всё знает лучше, он инспектирует новый дом, похожий на любой другой, уже существующий, с той лишь разницей, что этот развалится прямо на глазах и банк подчистую заберёт даже мебель. Он должен своими глазами удостовериться, что она осталась на ковре, который должник тоже должен заложить. Жаль, что банк выдал этот последний кредит, удовлетворил это предпоследнее требование, но что поделаешь. Теперь все эти деньги израсходованы, и на что? Не на нас! Разве нас побалуют! Здесь не за что даже по головке хоть кого-нибудь погладить.

Короче говоря: сын Яниш, сам уже отец, которого даже собственный сын уже с удовольствием переодевает, когда надо идти на битву на футбольном стадионе, уже удалил из банка небольшую, но важную часть его богатства, для чего перетаскал шефу филиала несколько ящиков вина и несколько жирных кусков вранья, смыть которые можно только ещё большим количеством алкоголя, и мы снова встретимся за родовым столом для завсегдатаев. Сообща с наследниками нашего рода – нет, наш род не вымрет никогда – мы основали для него партию и хотим всем остальным всего наихудшего, пока мы, вывалив язык, гоняем наши собственные шутки. Всё это – мой последний аргумент, который слишком нетерпелив, чтобы обосноваться тут надолго. Все кому не лень задирают эту теперь уже заслуженную партию, но на выборах проходит именно она. Теперь давайте устроимся поудобнее. Курт Яниш (ныне старший компаньон фирмы «Домокража и сын») пластается на работе, да ещё в двух местах подрабатывает на охране объектов. Это ему в своё время устроил ещё отец. Здесь, где поколения ещё преемственны, к традициям относятся не наплевательски. И сын Эрнст, кронпринц, принёс кое-что выпить банку, который и без того склонен к полноте, потому что охотно снимает проценты за просроченные платежи с чужих рождественских ёлок, которые и погорели-то всего неделю, а потом пожирает их. И неважно, выпьет это банк или нет. И эти деньги были в конце концов пропиты, домой мы не пойдём, для этого надо сперва заиметь дом – а денег-то и нет. И дома по-настоящему нет, то есть он вроде как есть, но кажется таким отсутствующим, будто того и гляди исчезнет, сделав перерыв на кофе, ещё до того как проценты начнут как следует работать. Вопящая старуха в чердачной норе оказала ему плохую услугу, общественное мнение не выразило восторга, и что-то надо придумать. Об этом не должны судачить на каждом углу. Иначе наступит срок платежа, и будет освещена свалка, на которой и другие развалины ждут не дождутся, когда их заберут. Её не заберут в дом престарелых, она останется здесь и будет приносить неплохой доход – пока не превратится в прозрачную шелестящую мумию, которая ночью пытается убить пляшущую на горяч ей плите крысу болтушкой из муки, поскольку крыса хотела на неё напасть, а у той под рукой ничего не оказалось, кроме этого белого порошка, из которого она тайком замешивает тесто, да-да, вино хорошее.

Итак, банк «Райффайзен» тоже протягивает руку помощи, нет, обе руки, а между ними наша шея. Нет ничего удивительного, что этой многотерпеливой институции постоянно и всякий раз заново, для изображения всё новых богатств, которых никогда не оказывалось, рассказывались всё новые мрачные истории, к счастью все выдуманные. Вот нам кто-то должен, но не возвращает долг, что мы делаем тогда? Мы посиживаем в удобных креслах в филиалах банка, получаем удовольствие и радостно поглядываем на засахаренные вишни на пенном изобилии (полученном путём взбивания обыкновенного воздуха!) наших притязаний. И потом мы выглядываем из окна и при этом заглядываем прямо в витринное окно кондитерской, а там они, настоящие торты. Потом, набитым холестерином, в гробу, нам будет легче. Но оптимизм мы должны излучать уже сейчас, тогда как банку ещё предстоит научиться работе с молодёжью, которая умудряется в четырёх разных телефонных компаниях наделать долгов в размере будущей годовой зарплаты. Мы же придерживаемся более прочных ценностей, говорит Курт Яниш и говорит его сын Эрнсти. Этакая бронзовая башенка на семейном доме, тип-топ! А что, было бы действительно красиво, дом смотрелся бы дороже, почему мы сразу же не водрузили на него шляпу? Верно: башню мы ещё поставим. Подходящий по размеру «испанский сапог» мы на себя не натянем. Больше дела, меньше слов: банк каждый месяц чего-то хочет. Деньги всегда только ожидаются, и никогда не оказывается под рукой подзорной трубы, чтобы их приблизить или увеличить. Но ситуация снова изменится! Грядут совсем другие времена для этих усердных, толковых и приличных, которые когда-то же захотят и власть взять, достаточно долго они ждали и объединялись в движение, – власть, которая твердеет, словно яичница на воздухе, наконец-то достанется нам, – так точно, именно НАМ! – как жирный гарнир к ещё более жирному жаркому. Я бы не стала голосовать за нас, мы будем слишком ленивы, за нами будет вечно следовать война, потому что мы профаны. Когда-нибудь она, может, и научится манерам, эта партия, но это, собственно, и ни к чему, потому что большие деньги, которые так дорожат ими, когда-нибудь всё равно сядут в этот поезд, хоть и с колебанием, куда бы он ни шёл и кто бы его ни вёл, однако он, капитал, всегда одной ногой опирается на землю, чтобы вовремя соскочить и подыскать себе другого машиниста. Но не знает этот капитал наших Янишей! С ними бы у него с первого раза всё сладилось. Даже Маркс написал бы всё по-другому, лучше, будь он с ними знаком. Правда, компания жилищного строительства «Яниш & К°» основана недавно, зато похожие на них люди в этой партии уже давно, и все они упали мордой в грязь. Компании должны быть снова ликвидированы, а жаль. Сейчас господа Яниши пробуют кое-что другое! Они хотят, наконец, делать свои собственные ошибки, но те же самые, что делали бы и другие, если бы имели для этого возможность. Вообще, все челов. свойства будут повязаны в этом объединении единомышленников, и эта вязанка обрушится на нашу голову, теперь я это вижу. Ну, скоро они начнут собирать людей, дома у них уже есть, вот увидите!

С деньгами так: их сначала надо вырвать из алчных рук и передать в другие алчные руки. Но сыну жандарма они нужны сейчас и позарез, чтобы в союзе со своим отцом (это Союз строительных вкладчиков Австрии, который на цветных картинках в домашних журналах демонстрирует британские родовые имения или хотя бы домики австрийских провинциальных врачей, перестроенные крестьянские лачуги из старого, благородно посеревшего без покраски дерева. Этот очаровательный журнальчик мы хотим разослать нашим строительным вкладчикам после того, как заберём их миллиарды! Тогда они станут экономить ещё больше, австрийцы и австрийки. Под процент ниже одного процента! Мы вкладываемся в акции, но, несмотря на это, дремать и почивать на лаврах больше не можем. Если Бог создал человека по образу и подобию своему, то почему человек не может изваять свой домик по образу и подобию Букингемского дворца?) предаться увлечению собирательства домов и участков. Директор филиала, в свою очередь, имеет ещё одно хобби – спекуляция. К этому его побудили грядущие тяжёлые времена. Это храбрый и умный человек. И хобби, которое вам тут преподнесли в подарок, очень красивое. Другие должны идти играть в теннис, или идти на смерть, или идти бегать, а именно умереть должны законные владельцы прилегающих владений, владельцы, к которым их собственность тоже изначально интимно прилегала и которые, как две мирные деревушки, располагались рядышком, объединяясь в уютный жилой ландшафт, достаточно большой, чтобы в него вступили жандарм и его сын, но маловатый для их семейств, которые у них между тем уже повисли обузой на шее. Когда-то было время, они бы умерли, если бы не обзавелись ими – семьями, жёнами и детьми. А теперь они им больше не годятся, поскольку их запросы выросли, и дети, к сожалению, тоже. И им тоже теперь надо гораздо больше. Люди вырастают из своих потребностей и настолько глупы, что склоняются к насилию, когда получают новые потребности. А мы, к сожалению, всё ещё здесь, род элиты, которая выставляет на балкон садовые стулья. Пожалуйста, минутку терпения. Сначала одно, потом другое, один дом за другим, одна женщина за другой, одна отдача за другой, чтобы в конце концов ухватиться за обстоятельства ослабевших к тому времени созданий со всеми их жалобами. Со всеми потрохами. Вот что я называю военным искусством! Людям так или иначе умирать, – не бойтесь, их дома останутся, если, конечно, мы не в Косово, там всё наоборот, нет, там вообще ничего не остаётся. Ни от кого. Кто может, тот уносит ноги. Да, что-то надо делать с людьми, чтобы они не закосневали. Сколько времени нужно, чтобы они смогли заблаговременно спрятать свои владения, пока не грянула война, которую мечтательные люди давно накликивали. Они её предвидели! Где грузовик, где трактор, где лошадка? – за шеломянем еси. Пока имение не развалилось, пожалуйста, мы приберём его к рукам, если этого не сделает другой. Бесхозное владение не терпит пустоты, оно хочет снова кому-нибудь принадлежать. Там, на горном перевале, конь угодил под трактор, а ведь нужно было идти аккуратно, друг за другом. А иные владения таковы, что их никаким транспортом не увезёшь. Если не сам за рулём, не управляешь всем до мелочей и оказываешься в придорожной канаве, другой заберёт то, что принадлежало тебе. Иногда налоги, иногда дальний родственник, на которого не рассчитывал, потому что никогда о нём не слыхивал. Эти двое, отец и сын Яниши, в целом производя наилучшее впечатление, тут я ничего не могу сказать, один как жандарм, другой как укротитель телефонных проводов, к которым ещё надо взобраться на столб при помощи когтей, нашли красивый способ, чтобы собственность сама со вздохом ложилась у их ног, как усталый пёс. Но пусть только кто попробует приблизиться – она вскочит и укусит, собственность, в знак того, что она принадлежит только нам.

Они ухаживают за женщинами. Собственно, оба. Но главным образом отец Яниш, жандарм. Легко сказать, а ведь скольких людей в этом городе и в этой деревне он сделал несчастными! Ну, разве вам пришло бы такое в голову? Лучше всего женщины, у которых в соседнем городке есть дома или собственные квартиры. Их уводят и обращаются с ними интимно, хоть это и называется иначе – то, что делают Яниши. Они соединяют приятное с полезным. Так.

Удобно, когда профессия позволяет разъезжать и свободно распоряжаться рабочим временем: можно и прокатиться туда-сюда. Мужья этих женщин, должно быть, умерли, или их просто никогда не было. Собственных детей тоже никогда не было. Кому же и знать такое (что дама в настоящий момент уступит, в противном случае она лишняя для её собственности), как не жандарму, полицейскому, священнику, соседу, монтёру или всеведущему лавочнику, который, правда, и сам положил глаз на это пустующее место, которое в его душе заселяется всё большим количеством кирпичей, пока не перегрузит сердце? Всё же в розничной торговле разговора заслуживает только прибыль, а не поступки. Вот, например, ящик южных фруктов: его нельзя ронять, иначе красный ядовитый паук, который выскочит оттуда, может сильно исказить черты вашего лица. Глаз, который лавочник положил, ему уже не вернуть. Таковы они, женщины, и их глобальный проект, по сравнению с которым загрязнение окружающей среды и мир во всём мире просто пустяк, – замужество. Этого хотят они все. Женщины и замужество – это отличное сочетание, особенно в деревне, где так мало развлечений и они быстро приедаются. Тогда возникает брак. Тут уж ни одна женщина не скажет: «Спасибо, как-нибудь без меня». Лавочник будет покупать свои бананы где-нибудь в другом месте и посылать свои ящики в другое место, для него дверь захлопнулась. Он и не подозревает, для кого эта дверь теперь открыта, но ведь для кого-то она открыта. Он уже несколько недель не видел эту женщину. Что-то получит, в конце концов, племянница из Кремса, на что она не рассчитывала, но получит она это после тётиной кончины. То, что лавочник аккуратно доставлял старухе продукты на машине, теперь уже никогда не окупится. Другие опередили его и оказались здесь раньше него. Соседи тоже охотно полакомятся, хоть и объедками. Они пялятся на отбросы. Столько она всего выбрасывает, а ведь это ещё можно использовать! Люди обкрадывают друг друга в первую очередь из убеждений, а уж потом из любви. Они представляются друг другу вначале как соседи и сразу превращаются в друзей, то есть жадных бестий, – это похоже на наши дорогие Балканы, которые мы теперь знаем лучше, чем свои гостиные, в которых эти Балканы не сходят с экрана телевизора, не меньше четырёх раз в день; там соседи были когда-то соседями, а теперь того уж нет. Наши собственные соседи пришпоривают своих коней Апокалипсиса, чтобы этот напирающий, брызжущий, капающий поток стариков и старух спровадить в их постели, которые стоят в спальнях, куда телевизоры чаще всего не добираются. Если окажешься недостаточно ловким, может так получиться, что пойдёшь в ванную и, приятно оглушённый анафранилом, захлебнёшься в собственном дерьме. Красть нелегко, зачастую это тяжёлая работа, иначе бы её делали все кому не лень.

Оба Яниша, в этом мы с ними заодно, хотят либо сейчас, либо чуть позже получить весь дом или несколько домов за ничто, ведь у них ничего другого нет, кроме ничего. И желанные объекты недвижимости должны примкнуть к тем, которые Янишам уже принадлежат. Теперь им придётся, я боюсь, заблаговременно изменить подход к некоторым женщинам. С первой начинаешь, с последней кончаешь. Опять будет тяжёлый несчастный случай наезда на дороге, – момент, сейчас прибудет жандармерия! И виноваты в наезде всегда оказываемся мы сами. Господин жандарм заносит всё это в блокнот и в такт записям фотографирует. Деревенские вакансии постовых из соображений экономии редко бывают заняты. Часто приходится привлекать случайных людей, которые легко отвлекаются. Сколько времени нужно, чтобы завоевать ту или эту женщину, спрашиваете вы? Надо с ней переспать, а потом снимать сливки. В деревне у многих возникает чувство вины, если они заводят внебрачные связи, поэтому твёрдо обещайте ей брачные, только для этого нужно убрать с дороги несколько препятствий из мяса, костей и крови. Но не стоит так раскатывать губу, перед вами в очереди ещё несколько других! Им тоже надо вставить, – как вы думаете, сколько раз в день можно это делать, чай, мы уже не самые молодые. Даму нужно подержать на испытании самое меньшее год, за это время она может разве что подержаться за него да посмотреть, а содержимое нам ещё пригодится, чтобы не вызвать подозрений у других. Между делом – исповедь на скорую руку, и снова всё хорошо.

Всё это зависит от густоты волос, от характера и от того, что там ещё под капотом или в портмоне, а не только от недвижимости. Пока не истощатся лошадиные силы моего воробышка, бедняжки. Женщины иногда благодарны уже за одно то, что с ними это вообще ещё случается, когда пыл жизни, её гон, зов и смех постепенно стихают. Надо только, хотя бы некоторое время, ухаживать за ними, надо в служебные часы несколько раз к ним заехать, как бы случайно, на маршруте патрулирования, составленном по своему усмотрению, узнать, всё ли у дамы в порядке. А то, дескать, в прошлый раз у меня было нехорошее чувство, но хорошо хоть было. А то давно вообще уже не было никаких чувств. Так-так, кто-то звонил к вам в дверь. Это мы расследуем, вы только впустите меня, я из органов, и вы поэтому можете использовать меня как бумажную салфетку – когда угодно! Не стесняйтесь, вы можете даже руками есть, осторожно, а то мой малыш встаёт при одном взгляде на вас, посмотрите, как он сочится, момент, я, пожалуй, сойду с ковра, правда, ваш мелановый пол больно твёрдый, но есть вещи и потвёрже, вот это видели, прямо сейчас? Было бы, конечно, лучше, если бы мы сразу прошли в спальню. В передней я больно скор, а уж в спальне я его выну целиком, не беспокойтесь, он не будет озадаченно стоять и не натрётся в неподходящий момент до красноты оттого, что у вас внутри суховато, с ним можно идти в разведку, уж я его знаю. Он, как только вас увидит, сразу вскакивает, будет стоять, вытянувшись в струнку, как солдат на посту, и всё сметёт, да, так что я давеча хотел сказать? Брючишки мы сейчас приспустим (о, пожалуйста, с удовольствием, вы только продолжайте!). Что, вы хотите влезть на меня повыше? Всё общество предъявляет мне требования, но не такие высокие, как вы! Ну, делайте что хотите, я останусь холодным, но на матрац я бы с удовольствием, ничего, если ты ещё не прибралась, уж я наведу в тебе порядок! В любом случае ты сейчас получишь абсолют, по которому ты всегда тосковала, уж он по-настоящему длинный, но вошёл бы и в твою сумочку, если бы вообще умел ходить. Да, женщины часто скромны, потому что прожили трудную жизнь. Но такого молодца, как я, вы ведь никогда не видели, верно? И со мной весело, я отнюдь не дитя печали, я дитя смеха и шутки. По мне, так вы можете хоть в прихожей раздеваться, я только запру дверь и буду готовиться к вашему новому виду без нижнего белья, не спешите, что, вы его купили специально для меня? Ну, какая честь! Тогда пусть останется на вас, это неважно, я в тебе и так разберусь, как я разбираюсь в собственном голоде и жажде или в моей тоске по дому, в первую очередь по твоему, в который я пока что должен стучаться, если хочу войти. Это не у вас вчера в сенях объявилась куница, которая пришла полакомиться, любезная дама, о, это были не вы, тогда я ошибся, или это был соседский барсук, который потравил вашу смородину. Поганец этакий! А ты взгляни-ка на моего зверька, он тебя уже давно ждёт, я его еле держу, чтобы ты могла его погладить, а то он от тебя сразу сбежит. А для начала можешь глянуть в этот красивый журнальчик, который я прихватил с собой, в нём ты можешь выбрать позу, какую хочешь. Нет, это не садовый каталог. Он тебе сделает всё, что ты пожелаешь. Не буду его сдерживать, этого мальчишку. Голову даю на отсечение. Собственно, мне полагается прибавка к пенсии за всё, что мне приходится засовывать в женщин. И пилишь, и строгаешь, а выходит потом всё одно. Только выглядит по-разному, вроде бы меньше, как мне кажется.

И все эти глупые предлоги, чтобы напарник по патрулированию не заметил, в чём дело. У обоих– у него и у Курта Яниша – колотится сердце. Они медленно катятся или едут быстро. Младших приходится учить, что на время мы – пара. Проедешься по нему рукой, а люди тем временем радостно разъезжаются, потому что их нарушения на сей раз остались незамеченными. У напарника на короткое время встают дыбом волоски на руке, а потом ничего, разглаживаются, пожалуйста, Курт, не надо по мне так проезжаться, по крайней мере специально. И тогда ты проезжаешься куда-нибудь в другое место, патрулируешь. Напарник, молодой отец семейства, уже ни о чём не думает, вернее, конечно, думает кое о чём и, крепко зашнуровываясь в спортклубе жандармерии, держит рот на запоре, но не потому, что он зажат твоими губами. Уж тогда-то он бы раскрылся. Да, всё это – дело земное, я тебя люблю и всё такое, если губы твои в поцелуе, это не трудно…

Так. Говорю же вам. С женщинами, к сожалению, приходится говорить очень много, но совершенно иначе, чтобы у них началось эротическое опьянение. Желания, конечно, нельзя таить (вообще ничего не останется в тайне!), иначе они потом не исполнятся. Только речь делает человека самостоятельным, благодаря ей он может спросить у других дорогу, а сам пойти в другую сторону. Речь – это хобби многих женщин. Странно, если они садятся, то не для того, чтобы затихнуть. Так дадим же им повод покричать! Просто чудо, какие слова вырываются у них изо рта! Но лучше им туда засунуть, в этот рот, чтобы они умолкли. Никто его не должен направлять, у него особое разрешение на право ношения, он вправе требовать, и он это делает неутомимо. Ну хорошо, давайте и мы приступим и загоним ей член туда, где у неё язык. Как петушка на палочке, чтобы лизать, тогда они хотя бы утихают, женщины, ведь не захотят же они сделать тебе больно с их высоким уровнем социальной поддержки, на котором они помешаны. Минуточку, нет, я слышу какой-то стон, он пробегает по искажённому лицу, как тучи по дождливому ландшафту. Жандарм, к сожалению, зарабатывает не много, да к тому же дома у него жена, с которой они давно живут как чужие. В любом случае они не умолкают, даже залезая тебе в ширинку. Женщины могут служить достопримечательностью – как они неделями мучаются ради одного мгновения, годами ждут следующего, становятся покорны и податливы; и когда потом, наконец, встанет наготове этот шикарный торчок, как небрежное, непреднамеренное достижение, то все ожидания, что были напрасными, потому что человек цветёт, как тополь, и истлевает, как окурок: забыты. Надо хорошо разбираться в женщинах, на этом всё стоит, от этого всё зависит. Политики, в конце концов, тоже должны это уметь, хотя бы на уровне слов, тогда как мужчины достигают этого скорее действием, хоть что-то новое, и тут уж все наши поступки действительно последние. Истинный акт любви – это если в то же время у тебя полно других и более важных дел. Иной раз случается пожертвовать и пробежкой. Жандарм берёт свою личную машину, это в благих целях: у дамы с боковой улочки рядом с сельским детсадом опять сегодня свербит, моча в голову ударила, что, в последний раз она получала это три недели назад? Как быстро летит время, я и не заметил, пора её снова стереть в порошок. Ей хочется, чтобы придавили её животом к матрацу и быстро вскрыли, для немедленного употребления, конечно, потому что она давно уже на всё готова, но редко выпадает случай, чтобы ещё смазали как следует. Чтобы шарниры (нечасто тайник открывают!) не так скрипели. А то за стеной маленькие дети, целая куча детей!

С женщинами можно сделать в принципе всё что угодно, если они что-то натворили и хотят быть наказанными. И чего с ними ещё никогда не делали, на то они пускаются с тем большим удовольствием. А мужчинам это настолько же против шерсти, как если садишься за пианино, не умея играть. Но может быть и так, что приятное приходит с полезным, дерзость приходит с опытом, а выговоры и замечания не приходят вовсе, поскольку их и не ждёшь. Поскольку всё делаешь заблаговременно. Потом – это уже прошлое, и ты не готов обсуждать это со следующей женщиной, хотя она дотошно хочет знать, что почём. У женщин ведь ничего не бывает само собой разумеющимся, им всё сперва объясни да покажи и только потом хватай их за грудки. О, но это было совсем не обязательно! Я такая послушная, даже и без ваших шоколадных конфет, они у нас в супермаркете «Меркурий» есть, к этому супермаркету люди слетаются на своих окрылённых сандалиях со всех сторон, конечно, здесь дешевле, чем там, где вы это купили. Но через некоторое время они уже заранее знают, что их ждёт, и открывают уже в прозрачном пеньюаре, который они заказали по каталогу, а то и вовсе без него. Для тренированного человека и возраст не помеха, хотя тренироваться лучше на ком-то помоложе. Обычные женщины всё-таки хотя бы без запросов.

Всё это стóит для таких мужчин, как Курт Яниш, времени и денег, зато они могут отвезти свой крупногабаритный хлам во многие места, сменив его на мягкий гарнитур, если повезёт; пожалуйста, здесь, у меня внутри, ещё много места, дети на улице или вообще уехали, я с удовольствием открою для вас заднюю каморку, чтобы у вас было поменьше работы. Я сама из себя сделаю комнатку, если угодно, только для вас, ну, что вы теперь скажете? Я восхищён, ведь как раз ваша специальная комната, да, собственно, и вся квартира, – это именно то, чего я давно хотел. Теперь прочистим её разок как следует, согласны?

За эти поступки, на которые идёшь, если не красноречив и если женщина не спешит что-нибудь подписывать не читая, воздаётся тебе потом сторицей, возвращается ещё больше времени (когда женщина наконец на том свете) и денег, это хорошая инвестиция. Тут не обходится без усилий со стороны должностного лица и его сына, наёмного работника, который хоть и молод ещё, но уже бесконечно многогранен. Многоликий Янус, накачанный искусственными витаминами, чтобы черты проступали не особенно чётко и были размыты, да, такая вот многоликая голова на плечах у молодого человека. Вы только посмотрите, как он умеет понравиться. Сын и на все руки мастер, и способен на большее, чем просто тянуть провода. Но отец для него превыше всего, а отец идёт по трупам, которые при жизни были для него гарниром к его мясу. И как же так получилось, что жандарм и его сын не имеют ничего, кроме долгов? Как же так они потеряли всё, что имели? Не знаю. Отец нам посоветует, отец нас направит и спасёт, чтоб мы не упускали из виду своих. Я не думаю, что это случилось впервые в истории жандармерии, чтобы один из её представителей затеял такой славный гешефт с добродушной смертью, которая ведь всегда берёт только своё, никогда не берёт чужого. Смерть забирает тех, кто был ей заранее предназначен. Она как лесник. Обычно эти образованные госслужащие на службе при оружии расстреливают только собственные семьи, и лишь тогда, когда это необходимо, потому что те хотят от них сбежать. Но в любом случае дома и участки от них остаются. Сами они по большей части довольствуются верхней каморкой, прямо оттуда они потом и стреляют. Если они от этого не сильно устанут, то стреляют потом себе в голову.

Нет-нет, ничего, оба эти мужчины специализировались на смерти. А после смерти остаётся целый универмаг вещей, которые не надо больше покупать, потому что они являются наследством. И так и случается, на глазах у всех, в деревне недалеко от районного городка, полного опасности и ревности, игровых и спортивных возможностей, где все поневоле друг друга знают – по теннисной площадке или по суду, если после игры, как это часто бывает, грубо и с руганью поспорили. И знакомство продолжается до тех пор, пока человек не найдёт себе лучшую долю. Местность ограничена своим внезапным концом. После которого лишь автобан слева да автобан справа. Городок как пруд, в который на одном конце втекает, на другом вытекает. Пересечь эту местность – нешуточная работа, всё равно что реку форсировать без лошадиных сил. Шторы раздвигают как по часам, люди переглядываются, имеют свои взгляды, имеют свои виды, плохие виды принимают за хорошие и наоборот, и это тоже бизнес, против которого никто ничего не предпримет. Местные, правда, не против принять, но предпринимателями становятся редко.

Все люди рано или поздно умирают, это общая участь. С другой стороны, это не как в городе, где не сразу заметишь, если кто-то умер. Чаще, чем думаешь, бывает так, что паталогоанатом – единственный человек, который будет на тебя смотреть, так для чего тогда принаряжаться? И кто в городском многоквартирном доме станет интересоваться, куда это уехали соседи, почтовый ящик которых уже забит почтой? Где господин такой-то, кто ему сторож и где тот, кто не сторож ему? Полицейские и жандармы всегда знают, где что-то освобождается, им их должность не с неба свалилась, к этому надо призвание иметь. Сесть в готовое гнездо, вытолкать из него других, как кукушонок, – теперь мы повязаны и должны распутывать узлы. Смерть бесчеловечна, а вот наша жизнь перед тем, к сожалению, не без человека. Обращайтесь со всем вашим доверием в полицию! Но кто на самом деле знает что-нибудь об этих радостных защитниках закона, чьи повадки граничат с наглостью и над кем, тем не менее, никогда нельзя смеяться вслух, иначе схлопочешь. С допросами надо подходить к людям достаточно властно, жандармерии это хорошо известно, ей всегда всё известно; и почти в каждой второй квартире женщина живёт совсем одна; она истосковалась и готова впустить любого, только бы пришёл, тогда бы нас стало уже двое, а чуть позже подоспеет и смерть. Вот тогда будет по-настоящему уютно. Не успеет женщина на что-нибудь согласиться (проверка проводки, прочистка водостока, поиск пропавшего домашнего животного и т. д.), как тут же что-то шмыг под руку – голова с мягкими волосами, и тебе остаётся только выяснить, как она хочет – чтобы спереди или сзади. И пошла болтовня по проводам, это даже прелюдией пока не назовёшь, это ещё впереди, а уже надоело, потому что соседи могут услышать. И смотришь на неё – всё ли в порядке? Закрылась ли дырка или всё ещё нараспашку, наподобие кричащего рта, потому что нет привычки, чтобы прибивали гвоздями, как попало швыряли и даже не зашпаклевали как следует. Голова начинает задумываться, кому, собственно, принадлежит квартира и мебель, когда он там уже почти обосновался. Теперь она принадлежит мне, говорит жандарм в одно ушко, которое не в себе в тот момент, но ушко слышит только одно, это всегда можно оспорить. Разве ты против? Ни одно сердце не сердечно, когда оно вламывается в неохраняемый дом, а там ждут совсем другую часть тела, более выносливую. Женщины до того похотливы, что уму непостижимо. Чего им только не взбредёт в голову и где они только не захотят это сделать, это ж нужно целую карту местности держать в голове, чтобы прийти к таким идеям; в ванной комнате или на кухонном столе – это ещё куда ни шло, но на полу под божничкой – там ведь и тесно, и пыльно, Бог не хочет, чтобы мы трахались у него в ногах, аки черви, которых он – нас всех – создал из праха, и он даже не может как следует посмотреть на нас, потому что он там наверху прочно приколочен гвоздями! И чем потом обтереться, тоже проблема. Кухонный рулон бумажного полотенца был бы решением, но некоторые предпочитают воспользоваться закаменевшей от грязи губкой или тряпкой для мытья посуды. Принадлежности для мытья порой так и поглядывают на тебя приглашающе, как только ты вошёл, показывая место, где женщина хочет, чтобы её выпотрошили, – врачи иногда прикрывают свои инструменты, а женщины так и выставляют их бесцеремонно напоказ. Всё. Что у них есть. Смерть доводит нас до того, что мы перестаём что-либо охватывать умом. И тут женщины заводят своё, поскольку их охват не знает пределов: что они хотели бы золотое кольцо. Любовь доводит их до того, что они могут вместить в себя так много. Но смерть в то время ещё сильнее. Посмотрим, чья возьмёт.

Повсюду волосы, и на ладонях мёртвой, налипшие на кровь, я бы сказала, эти напоённые искусственной краской и завивочной химией пережитки человека женского пола, и этот пол, видать, много чего пережил, перед тем как умереть. Телефонный эксперт и его жандармский родитель имеют, должно быть, нечто вроде встроенного военного клапана, ну, я думаю, они вообще любят драться, но вынуждены – один как должностное лицо государства, другой как служащий – на людях сдерживаться. Но где-то он должен находить выход, зверь, а в женщине, как правило, не разгуляешься. После этого приходится специально бегать. У некоторых после этого появляется зверский голод, они обнимаются, облизывают друг друга, но зрачки уже беспокойно бегают, заглядывая поверх голов, ведут себя непростительно и при этом, может быть, немножко стесняются, ведь глазам стыдно, зато душе радостно. Они уже виляют хвостом, ещё до того, как кто-нибудь успеет дотянуться до подходящей палки. Кстати. Как на ваш взгляд, не слишком ли серьёзно я сейчас выгляжу? Ох, этого я не хотела! А теперь покрепче палкой по шерсти, она не может сколько-нибудь серьёзно смягчить удары. Загляните, да скорее, в прошлое, там вы увидите серьёзного человека, тоже отца семейства, без всякого страха орущего на живых людей, которые были бы уже мёртвые, если бы их способ вождения имел серьёзные последствия, потому что они что-то нарушили в уличном движении, да-да, водители есть водители, так было во все времена, даже в те, когда они были ещё кем-то и о них снимали фильмы. Иногда ещё велосипедисты, но они достаточно получают уже за сам факт своего существования. Одинокие женщины, очень ухоженные, но уже больше не молодые, они хватают всё, что шевелится и носит брюки, хотя они и сами их, в конце концов, носят. Но им этого мало, и иногда они получают приложенный аппетитный кусок, мясо, на которое они больше не рассчитывали, зато оно теперь на них рассчитывает. Хм-м, выплачена ли уже квартира? Одна очень ухоженная женщина уже второй раз на этой неделе идёт в парикмахерскую, чтобы сделать себе маникюр с шелковистым лаком, такое нельзя не заметить; это красноречивее любого поэта, само её тело говорит при помощи этих знаков, что оно тоскует и уже, наконец, знает по ком.

Засим следует властный стук в дверь во время патрулирования уличного движения у сберкассы, там же аптека, а мы живём в аккурат над нею, и в следующее мгновение чтоб было немедленно открыто, хотя нет времени прикрыться, чтобы вызывающе скрыть все округлости, которые в наши дни так востребованы. В крайнем случае их формы после ванны нужно смазать, а в случае аварии наложить новый протектор. Не будет лишним, если даже причесать мотор и немного приспустить шасси. Яркие краски сегодня снова сигналят с лица, с ногтей рук и ног, что всё великолепно. Что и мы не лыком шиты, это мы всегда говорили во весь голос до тех пор, пока не превратились в ничто, и никто о нас больше не думает.

Жандарм посматривает, кого и как ему срубить шариковой ручкой на плаху планшета. У него есть особое чутьё, как привести женщину к тому, чтобы она выразила своё удовлетворение громкими криками и стонами. С женщиной, на которую это чутьё сработало, он вначале отходит в сторонку и позволяет себе выражаться недвусмысленно, а два дня спустя дама уже беспокойно ходит от одного окна к другому – хотя ситуация была недвусмысленной и бумажка с телефонным номером недвусмысленно поменяла своего владельца, – принюхивается к запаху своих подмышек, душисто ли ещё там, и натирается лосьоном. Сегодня он должен прийти, а то бы мы уже сидели в это время в поезде на Вену, чтобы навестить старую подругу. С каждой минутой беспокойство растёт, так и напрашивается впечатление, что её жизнь ещё не подошла к концу, поскольку с этого конца кто-то ещё хочет войти – неважно кто. Смерть приходит достаточно рано. Адрес помечен там, где жандарм помечает номера машин и штрафы, в ближайшие дни мы это спокойно рассмотрим. Где есть маленькие покои, там их можно и открыть. Прежде всего, простые, разочарованные дамы средних лет сразу же дают каждому, даже не взглянув на него как следует, ключ к себе, они знают: если их открыть, там уже и взять-то нечего, но если по углам помести, по сусекам поскрести, можно заварить такую кашу, что и не расхлебаешь потом. Этот господин опытный и тренированный, хоть и не в домашних делах, но если за это можно получить дом, то почему бы и не потрудиться. Обнимешь тут и дровяной сарай и будешь о него тереться, пока на нём смоляные слёзы не выступят. И что он только во мне находит, ведь он так привлекателен, что мог бы найти себе сколько угодно и покрасивее, и помоложе. Но почему, собственно, нет? Почему бы и не я? Милости просим с вашим дознанием, здесь у нас декоративная корзина с душистыми пряностями и с маленьким планшетиком, на котором мы записываем, что купить!

В других случаях, поскольку водитель хочет понравиться полиции, достаточно только руку подставить – и в неё одна за другой полетят купюры. За это можно и водительские права дома забыть. Можно поднять жезл, а можно и голыми руками распоряжаться людьми, почти как убийца. Просто непередаваемо. Лучшая в мире профессия. Делаем любопытное лицо и надеваем очки! Смотри-ка: дедушка всё ещё салютует на фото, из которого ему уже не выбраться, как он в жизни никогда не выбирался из этой местности, – смотрите, как красиво он это делает, на фото, да, господин слева, не правый, то король, ведь время остановилось? Нет. Никто не стоит на месте. А теперь действительно вперёд, на волю! Дедушка тогда как знал, что с него делают фотокопию, ах, да что там, конечно он это знал, теперь мы это видим, правильно, мы видим его в морозце мгновения, сосредоточенный взгляд послушания, подслащённый, скрашенный! – это он, дедушка, видишь, вот, перед королём, он стоит навытяжку перед монархом, с которым никогда не познакомится ближе, как мы сегодня знаем, хотя это, может, было бы интересно, как знать, кто кому чего сказал бы, к сожалению, часто на чужом языке? Никто не знает этого. Я думаю, это предложение, хоть я и написала его своими руками, не соответствует истине. Мне, например, нечего сказать перед лицом действующих лиц, которых я создаю, да ну их, эти речевые обороты, пусть оборачиваются, пока не начнут извиваться от боли или, может, от тесноты. Этот речевой нерв вам никогда не удастся вытянуть из меня без наркоза! Король не похож ни на кого, знакомого нам. Король всегда тот, с кем не познакомиться. Он может быть добросердечным, может быть уверенным в себе, а другие и без веры обойдутся. Они не могут себе её позволить, а мы не можем себе позволить и более дешёвые вещи. Тонкий человек в тёмном костюме, король, он всегда как картинка, – нет, в этом сравнении он не нуждается, пусть картинки будут хороши, как он, в семидесятые годы в парикмахерской этого местечка валялось много иллюстрированных журналов, где он был на картинках рядом со своей тоненькой женой из южных краёв. Славное местечко, чтобы возбудить воображение женщин, которые много о себе воображают, особенно когда сидят на этом стуле с белой мягкой обивкой и думают, что становятся от этого краше, и посеять в них тоску по розовым и петуниевым цветам. Зазнайкам можно навязать всё что угодно, этим тихим воображулям, которые взирают на других свысока, но втайне, когда совсем одни, не знают никакой меры, и их тела безмерно выходят из-под контроля, если кто-то подрезает их тонкие стволы, которыми они отчаянно цепляются за свои земельные участки. И приводит их в горизонтальное жизненное положение, которое они в любой момент могут потерять. Но они сами себя давно потеряли и больше не знают, кто они и сколько ещё у них в банке. Уже не так много, как раньше.

Жандарм в салоне-парикмахерской смотрелся бы ещё удивительнее, чем король, ну, разве что какая-нибудь клиентка неправильно припарковалась, тогда бы все взгляды обратились на неё и на её причёску-полуфабрикат. Жандарм был бы добр, но справедлив. Он договаривается о встрече и готовит сокрытие истины, чтобы за закрытыми шторами исполнить все тайные желания, даже те, которые невозможно удержать в тайне, которые докучают ему хуже назойливых собак, которых гонят, даже не кинув палку, за которой они побежали бы, вывалив языки, такие мокрые и неаппетитные, что с ними рядом и ложиться не хочется. Но на кону стоит господский дом и тихо говорит: иди! И он идёт. Если женщины не получают себе короля для ночного столика, на котором лежат яркие журнальчики, то, может, они заполучат государственное должностное лицо, которое всегда примут здесь за короля. Бумага стерпит. Король на фото слегка взвинчен и кучеряв. Я бы сказала, эта женщина свежезавита, но докучлива, если бы я посмела и если бы мне было позволено взирать на мои выдумки свысока. Жандармский отец мог бы жить ещё и сейчас, судя по его тогдашнему взору. Жизни всегда ходят парой, если не строем. Они стоят рядами, как дома, рядятся один под другой, но меня не зарядят. Жизни подходят одна другой, но они часто не подходят персоне, которой выданы как одежда. Они в основном бессобытийны, как будто слишком много жизней досталось всего нескольким персонам, каждой из которых и одной-то судьбы многовато, сосуд которой мы теперь осторожно изливаем, после того как открыли. Мать теперешнего жандарма, например, как мне чудится, всё ещё здесь, и не одна, а в нескольких вариантах, она похожа на большинство женщин, многих я знаю и могу предложить вам на выбор. Но я уже заранее знаю, что на выборах вы проголосуете за кого-нибудь другого, и хорошо ещё, если бюллетень окажется действительным. С каким восторгом она тогда разглядывала эти картинки, госпожа Яниш, с каким внутренним подъёмом – кстати, в той же самой парикмахерской на Главной площади, только кресла тогда были зелёные и более жёсткие. Потом госпожа Яниш даже купила себе этот журнал, чтобы в семье хоть что-то осталось. Это было, когда она ещё могла держаться прямо. Притворимся, как будто это было сегодня: вот она смотрит и смотрит, глаз не сводит, как будто король вместе с её мужем могут испариться ещё до того, как она успеет нагордиться ими, и всё это, пока её волосы накручивают на тонкие палочки, смазывают химическим составом и потом нагревают – отличное жаркое, пахнуть начинает задолго до готовности (и так при каждом мытье головы! Вся жизнь есть химия и соответственно воняет…), и она горделиво возвышается над своим платьем, жена жандарма, как будто оно из того же шёлка в горошек, что и платье королевы, и сшито не абы где, под причёской с начёсом, которую, пожалуйста, сделайте как у Её Величества на фото. Это, к сожалению, невозможно. Этого не можем даже мы, поэты. И достаётся на голову взыскательным людям какая-то мочалка из непроходимой химии. Тоже неплохо, сделано для вечности, если не поджечь, но всё равно не то, не то! Вечности это уже надоело, и она отдаёт задёшево назад, уже подержанное. Ничего не поделаешь. Эта королева многим женщинам того времени служила образцом для подражания – как раз в силу того, что была некрасива, как все мы. Но и некрасивая, она ухоженная и видная женщина, ничего не скажешь. Придраться не к чему. Если нет на счёте красоты, тем важнее одежда и парикмахер, чтобы хотя бы подражать красоте, пока не бросишься в этом новом платье на улицу и не угодишь там под паровой каток (гладильный). А часто надо и накинуть что-то сверху: имущество и дом. И незачем принимать ещё и гостей, которых приходится угощать собственным мясом, потому что ничего другого в доме нет. Я лично знаю пару-тройку вдов и предпенсионных одиноких, которым удалось продвинуться в их общественном проявлении гораздо дальше, чем для них предусматривалось. Но даже там их обскакали молодые. В последний момент. Я бью в гонг. Боинг! Время истекло. Всякое время когда-то истекает. Я это неоднократно повторяла и ещё буду неоднократно повторять, потому что это несправедливо, что время уходит, а я остаюсь. Оно длится ровно столько, сколько ты живёшь, то есть собственная жизнь – мера времени. Уже пошла другая, не твоя. Так что постарайся в течение собственной жизни решительно взять её за рога. Ведь ясно же и прозрачно, как бульон, который люди снова заварили сегодня за своими чисто намытыми окнами. Кто будет всё это расхлёбывать?

За обязанностями и докладами жандарма что-то ещё и сегодня таится – я пока не вижу ясно что, – когда он выволакивает из-за стола харчевни пьяного, бьёт, поверхностно осматривает свою жертву, поскольку внутренние кровоподтёки не видны, а потом вызывает «скорую помощь», поскольку жертва, разумеется, сама побила себя и свою головку, не очень-то способную держаться. Жертва молчит, потому что она без памяти, а если что и вспомнит, то кому пойдёт жаловаться? Главное – не убить невзначай, гласит неписаное правило, можно только голову вместе с ушами и жизненно важным носом и жизненно необходимым ртом засунуть в пластиковый мешок, что не очень способствует дыханию. Такова его природа. Засунутый может, если хочет, и перестать дышать, против этого мы ничего не имеем, пожалуйста, это его дело. В конце концов, это его жизнь. До районного городка доходят слухи о жестокости этого жандармского постового, но там только посмеиваются. Ничего не докажешь. Хотя умерщвление волнует, влечёт за собой чувство собственной значимости, которое позволяет полностью забыть себя, поскольку ты весь целиком набросился на другого человека. Спросите хоть одного убийцу, он вам не скажет! Что убивать позволительно, что, прежде всего, это можно, за это женщины считают тебя несравненным, потому что они не знают больше никого, кто в состоянии это сделать. Они так и вьются вокруг насильников, жандарм это знает, он однажды арестовывал такого, ему даже обуться не дали, после того как он пристрелил свою жену из пистолета и тяжело ранил сына-подростка. Но заполучить такое – такого – всё равно что в лотерею выиграть, пусть не главный приз, ведь в сельской местности люди повадливы убивать, они натренировались на животных, но втихую, есть дома, где поутру можно найти пять трупов – не знаешь, откуда и взялись. Ведь людям скучно, развлечений мало (осведомитель, получив информацию о том, что преступник имеет огнестрельное оружие и может им воспользоваться, тут же передаёт это инфернальное инфо дальше, он уже знает наших: преступник не лыком шит и стрелял среди прочих в спецподразделение жандармов «Кобра». А это нехорошо). В большинстве случаев убийца рано или поздно обезврежен и сидит в тюрьме, его семья выведена из игры, но убийца из-за этого не потерял в цене, вместе со своей измученной душой, которая у него теперь нараспашку. Так и есть, я вижу: несколько женщин уже пишут ему любовные письма. Те самые женщины, которые не раз и не два ревели перед дежурным пультом жандарма, пока он, нервничая, оттого что не хватает пальцев, печатал обстоятельства их дела. Некоторые преступники только плачут, всё время плачут, но раскаяния как не было, так и нет. Может быть, ему поможет раскаяться вот эта смотрительница дома, в маленькой квартирке которой этот преступник скоро, лет этак через пятнадцать, выйдя на волю, будет сидеть за столом. Он возьмётся за ум, обещает он ей, он разотрёт в порошок свою совесть, пока сок из неё не потечёт. Просто, мол, по глупости попался. Потом, во время суда, в последнем слове убийца всячески просит прощения у своей жертвы, но жертва давно зарыта в землю и не слышит его. Интересный был человек, было чему у него поучиться. У других можно поучиться только тому, что в озере Топлиц больше нет спрятанных там печатных пластин нацистов, и можно утонуть, если всё же попытаешься их искать. При этом вся территория вокруг озера огорожена как запретная зона. Занимается этим и жандармерия. С помощью подводной телекамеры можно, если повезёт, года через три-четыре найти там ещё несколько трупов. Как ту восемнадцатилетнюю школьницу – к сожалению, уже в виде скелета – в лесу или ту ученицу с предприятия, которой не было и шестнадцати, увы, на мелководье и потому ещё целую, в озере, в озере. Мы туда ещё наверняка вернёмся.

Жандарм никогда бы не стал просить прощения – зачем? Стройные, которые много работают над своей фигурой, каждый день что-то делают: карабкаются в горы или лезут дома на стену, оттого что один, конкретный, им не звонит. Жандарму даже делать ничего не нужно, на ловца и зверь бежит: каждый за рулём хоть раз да ошибается в одном: когда думает, что его никто не видит. Жандарму охотно покоряются женщины, которые уже давно с сожалением глядят вслед своему исчезнувшему образу, – его теперь, без спросу, взяли себе другие, более молодые, и носят без зазрения совести, как свой собственный. Мне тоже как-то раз было видение образа, я думаю, то была непорочная Дева Мария, но я-то, к сожалению, порочная. О горе мне, из-за этого я наехала на дорожный знак «Стоп», который простоял здесь добрых двадцать лет. Всё из-за того, что я оглянулась на соперницу. Каждая женщина может однажды забыться. Не так уж и много того, на что можно обратить внимание. Ни одному человеку нельзя давать волю и отпускать с поводка, будь то даже убийца. Почему женоубийцы так любимы женщинами? Потому что они специализируются на женщинах. Они томятся в тюрьме и в это время не могут томить других женщин. Но есть, конечно, и другие причины. В любом случае они безобидны лишь раз, убийцы. После того, как кто-то вывинтил из них взрыватель и поместил их на хранение. Теперь у них полно времени, чтобы подыскать себе подруг по переписке, которые вскоре и собственной персоной объявляются, потому что думают, что приглашены. Поведение сидящего преступника, который пока не может заниматься своей профессией, становится чистым развлечением – так ягнёнок любит позабавиться с волками. Слава богу, я не отвечаю за этих женщин. Но они отвечают за своих детей, которых убийца может в любое время погубить, когда захочет и когда сможет, потому что он фатально получил свободу. Лучше бы не получал. Но это было так прекрасно, так хорошо, как никогда! Я и эта женщина, мы клянёмся, он больше не будет. Он же не виноват, что снова получил площадку для игры в ножички, это ваша вина, господин тюремный священник, и ваша, госпожа начальница тюрьмы, и ваша, господин тюремный психиатр. Я никак не ожидала этого от полностью исправившегося убийцы! Он и всегда-то был исключением. На воле женщины уже не так хотят видеть убийцу. Соблазн был бы слишком велик. Хорошо, что человек снова в темнице. Тринадцатилетний подросток искал выключатель, кровавый след тянется по полу, где его больше двадцати раз ударили ножом. Но мать горше оплакивает преступника, чем своего мальчика, такие слёзы доставляют ей больше радости. Дети у неё, в конце концов, есть ещё, такие же, как этот, правда, других возрастов. Одним больше, одним меньше. А убийцу пристрелили при попытке к бегству, потому что в одной часовне он хотел убить ещё одну монахиню. Не в того попали, безутешно плачет женщина, которая его любила. Детей я могу нарожать, а где я возьму такого мужчину? Таких, как он, мало, тем он мне и нравился. Преобладает вера, что человека нужно запереть, чтоб он хотя бы из клетки кому-то оказал внимание. Теперь его не отпустят, отпустим лучше мы ему грехи. Но вернёмся к тем цветочкам-недотрогам, которые хотят, чтоб их сорвали, а судьба может устроить им это самое раннее через пятьдесят лет. Ну что уж такого, скажите, этот мужчина сделал? Семнадцать лет назад он порубил на кусочки ножом молодую учительницу, ну и что, учительниц много, а убийц мало, они очень редкая, пугливая дичь, правда, очень дикая. Не та, что ест из кормушки, робко озираясь, чтобы присмотреть себе следующую кормушку в лесу, у пруда или в подвале с тренажёрами. Чтобы доказать свою многолетнюю кротость, этот мужчина в тюрьме предпочитал носить дамские колготки, наверное, чтобы в будущем лучше вжиться в женщину, этот господин, который теперь мёртв. Если у него и есть приверженцы, которые в него верят и любят его, то это, к сожалению, я.

Женщины выглядывают из их душистой, мягко простиранной шерсти так, будто они бог весть что и пользуются у мужчин успехом; красиво гарнируя себя кофточками и платочками, они гарантируют успех, потчуя бесплатным удовольствием. Тогда как они не более чем десерт, если для него ещё останется место в желудке господина. Они не знают этого. Зачем же так закармливать убийцу? Я бы на их месте у стола не делала этого, я бы лучше купила себе собаку, животные хотя бы благодарны, благодарнее человека, которого мы знаем. Я не понимаю. Я думаю так: убийцы владеют нежным гипнозом, некоторые месяцами исследуют и анализируют своих будущих жертв. Они трудятся, закрепляя на них бетонные кольца, чтобы потом утопить их в ближайшей реке. Человек лишь вата, вакуум. Убийца, если ему повезёт, получит новое представление о сущности человека, в этом его преимущество перед нами, поэтами. Они песок, люди, их много, как песчинок на пляже. Ну, я не знаю… Только прикончишь одного, как набегают со всех сторон новые жертвы, даже из соседних стран (шлюхи есть в Вене, в Чехии, Бургенланде и Калифорнии, и везде их душат их собственным бельём. Господин У., мужчина, с которым я лично переписывалась по человеческим и политическим вопросам, устроил нечто подобное, когда увидел, что он единственный мужчина во всей округе, а женщины просто дрянь; ну, он расквитался с ними, обиженный их взглядами, за то, что они не аристократки, которые подошли бы ему больше. И откуда бы ему это знать? Во всяком случае, мою душу он не восхитил, в отличие от других душ, им восхищенных). И вот является ещё одна, я вряд ли смогу за ней последовать, она на двадцать лет старше, чем юный господин Л., это совсем другой случай, он завистник, ставший культуристом и создавший себе таким образом совершенно новое тело, в истинном смысле слова ставший другим; итак, господин Л., точно, он выстрелил из помпового ружья в лицо своему кузену, своей подруге и её маме, но их лица были им уже не нужны. Создать себе новое лицо господин Л. не смог, он только постарел, как все мы. Когда же это кончится? Да, так вот, и тут прибывает женщина из Германии, которая годится преступнику в матери, но предпочла бы быть его единственной возлюбленной, ведь есть не так уж много мест, где нет возможности сравнивать, и вот она нашла такое место. Это тюрьма строгого режима, для почти разрушенных правонарушителей. Так они представляют себе, женщины: наконец-то есть мужчина, который стоит того, чтобы поднять его до себя! Только бы после не уронить! А то от этого, боюсь, можно кости порушить. Первое время, конечно, их сокрушала способность преступника оставаться холодным. Как тоскуешь по редким мгновениям нежности, когда оболочка тает и внутри обнаруживается сладкая начинка из марципана и нуги: вкус взрывной, скажу я вам! Возьмите для пробы шарик конфеты «Моцарт», и вы почувствуете разницу. Зато эта материнская женщина, с которой молодому мужчине, сказать по правде, временами пресновато, до сих пор жива. Ей повезло, что он ещё сидит, и хорошо сидит. В принципе, эта женщина говорит только о себе одной, и тот один, кто её слушает, может, со своей стороны, больше ни с кем другим не говорить, кроме девяноста пяти других подруг по переписке, о которых эта женщина ничего не знает. Убийца хочет только одного: на волю, что не удивляет никого, кто знает преступника и женщин, которые его навещают. На воле он бы от них избавился. Лишь эта женщина, которая всё ещё говорит о себе, хочет проторить обратный путь, против давки у окошечка, и даже сюда, внутрь, за решётку, которая обозначает мир, если смотреть со стороны этого молодого дикаря, существа, которое поставлено на игру и всё равно продолжает играть, и не только смотреть, но, если возможно, даже потрогать руками и восхититься, как человеком, которого ещё никогда не видел, но всегда знал. Что это значит? Это значит, женщина становится волей. Место, которое не предусмотрено для неё, разве что она действительно была бы презентабельная. Она приехала из Боттропа и осела в Австрии, чтобы сыграть против более молодых женщин, для этого она всех бросила, даже родной город, где она была секретаршей шефа, город, который не согревал её жаркими взглядами. Это было последнее, что она бросила, и больше она в нас не попадёт. Клянусь, больше мы об этой женщине здесь не услышим! Она была примером ничего для никого. Так, теперь я с ней расквиталась, только сама не знаю за что. Заключённый снимает весь выигрыш. Они тянутся к нему, любимые женщины нашего господина, которого они сами себе отыскали (тогда как Господь, например, изначально был здесь). Хоть господин и младше на двадцать-тридцать лет, они просто штурмуют тюрьмы. Они форменным образом берут их на абордаж своими свежелакированными коготками, ломкими, как стеклянный стакан, если его сжать. Не потому, что решили быть лучшими и улучшить преступника, а чтобы стать для него, не имеющего выбора, вначале матерью, потом любимой, а потом – всем остальным. После более близкого знакомства. Естественно. Мать ведь вообще лучше всех (женщинам, кажется, это невдомёк, иначе почему они так упорно не хотят стать матерью). Хотя бы до тех пор, пока ей не отрезали голову и не выставили её в витрине её маленького бельевого бутика. До тех пор, пока на свете есть зеваки, они будут стоять перед витриной и верить в любовь, которая была бы ещё краше в этой кружевной комбинации, могу себе представить. И тут вдруг это! Посреди белья – отрезанная голова! У вас есть хотя бы предположения, почему матереубийцы так часто после этого отрезают головы? Ведь они могли бы вспарывать им животы и вырывать оттуда матки, из которых они, сыновья, появились на свет, чтобы наконец рассмотреть их как следует, а? Я не понимаю. Они могли бы удовлетвориться умерщвлением, но ведь берут на себя лишнюю работу отрезания головы, как Саломея, которой, правда, не пришлось марать руки самой. Порой они даже засовывают эту Горгону в измельчитель для овощей, если он у них есть, что доказывает их недостаточную техническую одарённость. Они никогда не могли учиться, иначе бы знали это. Но стоп, назад к началу, ведь этот-то учился, изучал экономику (но о физике твёрдого тела понятия не имел!), между тем он опять, как я слышала, учится. К счастью, он снова здоров, после злодеяния прошёл год, как минимум. Но я так рада за него, что он опять на воле и может восстановиться (вплоть до того, что нашёл подругу, похожую на его маму) и узнать, как далеко может завести человека смелость. До газет! О, как было бы хорошо – зайти так далеко!

Да. Они возьмут убийц к себе домой, где те уже вскоре убьют детей женщины, хотя бы одного, мы уже говорили, мы, к сожалению, всегда всё говорили и ничего не таили за горой, что возвышается на две тысячи метров. Они делают такие вещи, убийцы, потому что не хотят начинать новую жизнь, а если и хотят, то в одиночку или с другими. Но не с теми, кто у них уже есть. Их души, может, и хотят стать людьми, но рассудок хочет чего-то другого, он хочет того же, чего хотим мы все, но не доверяем себе. Должно быть, мы все ненавидим телесную жизнь, но лишь этот жандарм среди прочих, кого я не знаю, ненавидит её по-настоящему. Но это не сразу заметишь, потому что иногда он и шутит, и смеётся, и поёт песни под гармошку.

Поскольку она никогда не приходит, ищешь её всюду, любовь, гонишься за ней и скоро сама превращаешься из охотницы в добычу. Ну, давайте, пустите и вы к себе в дом убийцу или для начала переписывайтесь с ним, чтобы предвкушение радости было сильнее; этого головореза с его дамскими колготками, которые он так любит носить, этого добра полно у вас в шкафу! Ах нет, не его, он ведь уже мёртв! Тринадцатилетний сын стал бы чуть позже онанировать в эти колготки, думает жандарм, который следит за ходом процесса по газетам и по телевидению; он хоть и слышал о таких сенсационных случаях, но самому не приходилось сталкиваться. Он облечён должностью, которая хорошо его облачает. Неплохо, фуражка, пистолет в кобуре. Супер. Загляденье. Вот выйдет злодей на волю, злорадно думает жандарм, уж он навешает пенделей этой женщине, которая стоит теперь перед жандармской пишущей машинкой и хлюпает носом из-за какого-то трактирного бандита, который на три недели упёк её в больницу, а она теперь вымаливает разрешение на свидание с ним. Никогда не стать ей героиней романа её мучителя! Не даст он ей написать этот роман. По крайней мере, не на моей пишущей машинке. Скоро начнут покупать компьютеры с гораздо большей памятью, о чём можно будет напомнить женщине, когда она опять заявится сюда с разбитой рожей. Хотя право возврата исключено. Роман своей жизни, опираясь больше на реальность, чем на выдумку, преступник напишет сам. Чтобы прославиться. Женщины хуже, хотя хуже некуда, они рано стареют и легко опускаются, пока на них не обратят внимание. Тогда они расцветают и расцветают улыбкой. За это (чтоб обратили внимание!) они сделают всё, они ради этого даже встанут на колени перед американским президентом и возьмут его член со всеми его тайными приметами, которые ни разу не показывали по телевизору, в рот. Кровать нам для этого не нужна, нужен только член туда, член суда, и осудит вся нация. То-то будет шуму, все взоры на меня! Я бы запросто выдержала! Таковы все убийцы, без преувеличения все: честолюбцы с болезненной страстью себя показать. Как только их отпускают на волю, они тут же идут к роялю, хоть и не умеют играть, просто для того, чтобы их слышали.

Мужчин надо задерживать и сажать под арест, чтобы оградить их от женщин, думает жандарм, который всё это знает или хотя бы слышал об этом в последнее время или где-то видел. Из этого он выведет своё учение. Мы ловим их, женщин, делаем вид, будто молимся на них, думает жандарм. Почему бы не наоборот? Почему бы им не поклоняться нам, в частности мне? Не так уж это и обременительно. Что уж такого. Я бы это тоже сумел, разве нет? Так, теперь жизнь действительно получит вызов, это больше не игра, и сам себя объявишь победителем. Надо хватать женщин, подходящих для этого, пока они не убиты, думает жандарм. Такт мы пошлём на все четыре стороны, такое женщины вообще не любят, они хотят, чтобы их брали жёстко, и для этого у нас хватит четырёхтактников, которые попадают к нам в сеть в великой дорожной битве между пешеходной зоной, спортивным парком и торговым центром или в рабочих предместьях, где некогда цветущая государственная промышленность валяется в пыли, пытаясь уползти, но не пускают путы, которые профсоюзы закрепили на её конце, препятствуя бегству капитала за границу. Безработным изо дня в день приходится попирать биржу. Бестактность, но не бездарность – вот всё, что нужно убийце. У нас это тоже есть, если присмотреться в зеркало! Пусть зеваки толпятся у места дорожно-транспортного происшествия, а жандарм перешагнёт через временное ограждение и – свободен. Тихо покоится озеро. Вот та, что замешана в аварии, у неё есть собственная квартира, и она тоже свободна, хоть и не в сексуальных делах. Свободу она, однако, не ценит и куда более склонна угодить в плен к мужчине и не отвечать за это. А вот – та, у которой вообще собственный дом на одну семью, хотя всей-то семьи – она одна. Сейчас она кричит, накричаться не может, так кричат только граждане, у которых давно не было подходящего слушателя для их крика. Ага. Она позволяет себе орать просто так. Раньше она была сдержанна и держала себя прилично. И вот началось. Это сердце требует чистосердечного признания, действительно ли имеется в виду только она одна, единственная, или у неё есть соперницы? Кому надо к жандарму, должен постучаться, но бывает, что коллеги дают ему от ворот поворот. Мы все более-менее поворотливы, но такого поворота событий не любим. Надобно знать тайну, как держать женщину в узде. Не обязательно быть врачом, чтобы вскрывать людей, но врачом было бы лучше, – открыть в брюхе змея, который нас всех когда-то искусил, Зло, где же ему ещё быть: мужчине приходится быть врачом, психиатром, хирургом и анестезиологом в одном лице. Даже если у него для этого ничего нет, кроме этого довольно длинного, сильного органа, скальпеля, который не станет долго юлить и ломаться, если ему хочется внутрь, ведь он не дрель. Используя дрель, не оглядываются в безлюдный переулок, не принесёт ли кого нелёгкая. Отвага растёт с аппетитом. Кричащая женщина рядом с её автомобилем, у которого крыша слегка поехала, внезапно умолкает и таращится на человека в форме, как будто впервые в жизни видит его живьём. Тушь потекла с ресниц по более чем пятидесятилетнему лицу, ну ничего. Лицо не должно переносить столько еды, иначе оно разбухает, но тоже ничего. Внизу, на низменном берегу озера, рядом с женщиной и жандармом тянется ландшафт, наряду с государственной трассой. Грязь оползня наконец убрали, и волосы тоже, которые оказались там непонятным образом, охапка волос, никто так и не понял, что они там делали. В конечном счёте неважно, кого или что хапаешь, главное – есть за что взяться, когда доходит до дела.

В некоторых домах горит свет, где живут вдовы и прочие одиночки. Их лица можно уподобить безлюдным залам, которые только и ждут, что кто-то включит свет, войдя, чтобы этого больше не пришлось делать им самим. Их органы гудят. Если надо, они готовы убить сами себя, лишь бы к ним наконец кто-то пришёл. Некоторых, к сожалению, преждевременно стряхивают с дерева жизни. Чтобы их страстные чувства не гибли вотще, они садятся в свои машины и едут куда глаза глядят, лишь бы с кем-нибудь познакомиться. Чтобы их сняли, как сливки. Кто-нибудь из дорожного движения или его блюстителей. Ехать не слишком медленно, но и не слишком быстро. Теперь только бы не допустить ошибки! Пятьдесят лет незапятнанности растратились – и глазом не успел моргнуть! Этого жандарма кто-то должен обогатить, иначе плохи его дела. Следует нежно, как гипнотизёру, рукоположить женщину ладонью на затылок или наложить руки на её шею, вот она уже вскидывает голову, как лошадь, вот она показывает зубы и становится такой взмыленной, что пена вырывается изо всех дыр. Никто не видит, как она фантазирует об исчезнувшей любви. Но всем видно, как она тоскует по новой, – а вот и она. Как хорошо, что я села в машину. Ах ты, японский автомобиль среднего класса, который видели на месте преступления! Язык вываливается из распахнутого рта, хочет сплестись с другим языком, сколько же можно? Губы ещё долго хотят оставаться на месте происшествия и длить обмен ласками, как в бульварных романах; обменять жестянку на золотые цепочки, кольца и браслеты, равно как и золото отдашь за железо, где же граница? Знает ли тело предел? Эта тоска: женщины, отчаявшиеся свидетельницы собственного состояния, оценивают расстояние, но сами уже не могут выбраться на сушу, чтобы попасть в более приятное состояние. Позднее замужество не исключено. Раньше они не могли отпустить себя, потому что были единственным, что у них было. Но тогда зачем всё так алчно раздаривать? Не могли дождаться, когда можно будет навязать себя целиком, отдать себя в чужие руки, не дожидаясь, когда ассистентка дрессировщика на телевидении проверит домик на прочность ограждения, а квартиру – на прочность оконной решётки (чтобы зверь не смог вырваться к нам), где они, люди, должны произвести посадку, по большей части жёсткую. Неважно, куда они угодят, на мягкое или на жёсткое, главное, что мы придём, послюним, у нас под рукой влажные салфетки, и стебель мы держим крепко, пока цветы зарождающейся симпатии снова не поникли головкой. Пока её не прорвало. Всё как всегда. Профилактика избавит от лечения, например раковой опухоли. Твёрдый шанс, властная поступь, пистолет, униформа, которая возвещает о прибытии повелителя, потому что она опережает его на калибр ровно девять миллиметров, и повиновение, которое он умеет вызвать в женщине. Странно, что другие никак не могут с этим справиться. Шторы с их перевязью и смазкой для скольжения (к сожалению, ему пора идти, ведь и лётчики всегда спускаются на землю) отлетят в сторону, шея вытянется, чтобы посмотреть ему вслед, как он, даже не оглянувшись, сворачивает в переулок у парфюмерного магазина. И это после того, как побывал в этой мерцающей розоватым и голубоватым внутренности, куда можно попасть лишь через тесный проход, но он через него пройдёт, он, единственный, так красиво задрапированный складками, чтобы взбодрить, но этого даже не понадобилось, как можно было заметить. Слушай, ты просто фантастическая, шептал он, прошло только три недели, этот шёпот над его угловатым подбородком, а рука внизу полистывала, перебирала, взбиралась вверх, поглаживала, пощипывала и похлопывала по плоти, просто классно. Неужто правда всё, что ты тогда почувствовала? Потом они уже не твёрдо в это верят, они снова алчут, как только внизу хлопнет дверь, и снова жаждут, чтобы потом, в покое, всё заново перевспоминать. Есть ли наличные деньги, украшения, ценные веши? Для мужчины это важнее, и ванна была бы сейчас кстати, размышляет жандарм, который запачкался и вообще хотел бы избавиться от запаха духов. Жена дома не ждёт и принюхиваться к мужу не станет, не посмеет. Этот мужчина принадлежит теперь мне одной, с ним я могу делать всё что хочу, думает жертва, пока ещё может думать. Пока она ещё в сознании. Другой мужчина тем временем уже мёртв, в нём повышенное содержание анафранила и ойглюколя, которые понижают уровень сахара и поднимают настроение, но ничего такого у него уже и в помине нет. Преступница была женского рода и прибегала к нечестным лечебным средствам. Спортсмену они ни к чему. Женщина, бывает, и без смерти как мёртвая, потому что не знает, когда и как ей двигаться в сексе. Убийца взгромождается на неё и правит куда глаза глядят, лихач, не меняя направления. Адский водитель, призрак. Он разъезжает с мёртвой на машине, он даже уселся на неё, вы только представьте себе! Он набил полную машину трупов, которые поднял, но предпочёл бы не поднимать шума, они так тихо спят под ним и позади него, не надо будить мёртвых! Убийца может пробудить чувство. Но сам он должен оставаться холодным. Скромничать ему нельзя.

Курт Яниш (мне всегда мучительно произносить имена, а вам? Это звучит так глупо, но как иначе обращаться к людям?), жандарм, пока ещё чувствует сочные цвета вокруг, просыпаясь по утрам, но они ни о чём ему не говорят. Однако его тут же тянет наружу, в палисадник, где цветут цветы, обещая нечто большее, а именно: женщину, которую можно взять цветами. Жандарм – любитель странствовать по местным горам и предгорьям, где можно жить и людям, хотя для них там мало места. Люди в обрамлении гор – что дитя в колыбели. Они любят селиться в долинах, ну, разве ещё на холмах, где летние домики будут отрезаны от мира, если сойдёт сель, и тогда все мечутся в панике и кидаются друг на друга, поскольку приезжие хотят общения. Сны жандарма похожи на горные тропы. Их много.

Отчего это мне вспомнилось: вчера Курту Янишу приснилась пара медведей, которые были когда-то молодыми, пожелтевшее фото зафиксировало их в молодости, они были предназначены для природного парка, в местах не столь отдалённых, но потом их предпочли поместить в медвежатник, и они продолжали долгие годы радовать приезжих, хоть и из-за решётки. Теперь оба медведя сдохли один за другим, после долгой тяжёлой болезни, в преклонных годах. О том, что время проходит, легко узнать по фотографиям, когда они желтеют и трескаются. Смерть крадётся по жизни незаметно, фотография весёлых медвежат перекроется старыми, усталыми зверями с облезлой шерстью. Ах, мягкие человеческие волосы, почему они так трогают меня? Их деревья растут в небо, но является жандарм и срезает их, если они грозят повредить провода, господин начальник оперативной группы. Так точно, мы тоже проводим оперативные вылазки в целях безопасности, и наши собаки недавно получили жёлтые покрывала-попоны для своих вылазок, чтобы их было видно издалека и чтобы они не покрыли невзначай и безнаказанно кого не следует, славные наши животинки с их чуткими носами. Доберманы часто болеют. Бельгийские овчарки повыносливее. Только бедные медведи теперь сдохли.

2

Вот карьер, стоячая вода, которая, как всякая вода, подолгу покоится под богоданным поверхностным давлением, тёмная и всё же ясная для нас как очевидная ценность. Ах, если бы эта вода ещё не была биологически изменённой! А так, к сожалению, озеро не тёмный драгоценный камень в оправе гор, которые иногда распускают свои нервы, водные расширенные вены гор, и швыряют вниз свои собственные напоённые под завязку склоны, а виной всему человек и его дела, да-да, оползень – это когда склоны сползают вниз по собственным бёдрам, как спадающие горные штаны, юзом ползут земные подошвы, эти напитанные соками зеленя, и не за что им зацепиться. Этой весной, увы, было много дождей. Размыло дороги, на которых стояли припаркованные машины, охах. Люди не могли выехать из мест своего отдыха и оказались в западне у местных жителей, которым приходилось взбираться на недосягаемую высоту их лучших манер, чтобы так долго выносить этих приезжих. Зимой они уже наловчились убивать лавинами – местные жители и их урождённый снег, триединый сын воды. (Ведь вода то и дело меняет форму.) Эта живая игра природы в мгновение ока улаживает все дела. Является целая бетонная стена из снега, этого излюбленного, но неброского (он просто валяется под ногами, коли уж выпал) спортивного инвентаря, который валит круглые сутки и никто, кроме спортсменов, не принимает это к сведению, разве что ещё те, кто не успел сменить летние шины на зимние. И этот снег вдруг становится как камень, как бетон, который мучается животом и поэтому должен опорожниться как следует, от всего освободиться. И нам приходится смотреть на это по телевизору, хотя куда больше мы интересуемся мини-футболом. Итак, озеро. Ему недостаёт одной решающей детали, а именно: жизни в нём. Форель гуляет в Мюрце, она избегает стоячей воды, но ещё до этого она умирает на удочке или от сбросов электростанций, если те слишком быстро открывают шлюзы, – я уже говорила об этом в другом месте. Механизм я понимаю не до конца, но рыбы от него гибнут сотнями. Раз-два и готово. В любом камне и в любом виде почвы есть подходящие углубления и впадины, к которым легко подходит вода, но её состав не подходит рыбам. Они бы давно уже рассказали о своих проблемах, если бы могли говорить.

Почему именно эта вода так уж опоена и чем таким, что опрокинулась? Надо очень долго снабжать воду нездоровой пищей, чтобы она стала такой жирной. Если мы начнём введение питательных веществ с десяти миллиграммов в год, но ежегодно будем поднимать содержание на два процента, то озеро получит нервный срыв, поскольку будет думать, что ему придётся переваривать всё больше, а оно уже и так давно пресыщено. Но мне в настоящий момент не видно, какую пищу оно получает, – и чем оно, собственно, подпитывается? Кто запустил тот круговорот, пока в нём что-то не поднялось и не потянулось, а потом восстало и пошло, даже не прибрав своё ложе? Я нигде не вижу подпитки для озера, здешние места вообще не годятся для экстенсивного сельского хозяйства, это скорее край экстенсивного использования свободного времени. Если что и следовало убивать, так свободное время, а не это озеро.

Вот уж упали вечерние тени на воды, прикорнувшие в своём ложе. Впадина образовалась не тектоникой, не вулканизмом, не эрозией или аккумуляцией, а просто кто-то взорвал почву под карьер, чтобы брать оттуда глину, а туда свозить мусор со строительства дороги, но потом решил по-другому, и котлован заполнили водой. Посмотрите, другие водоёмы производят даже ветер, это совершенное Ничто из воздуха; и лёд можно растопить, чтобы произвести воду. Эту же воду залили, но без цепочки питания, нет, её сюда не заложили (то есть потребители и производители внутри этого биоценоза не приходят в него и не выходят из него, они только стоят, вы же сами видите): вон стоят две-три гребные лодки, заплатить за их прокат вы можете в гостинице за трассой, там же вам выдадут и вёсла. И тогда вы получите возможность глянуть в воду, никто вам этого не запретит, но весь набор подводных видов и близко не лежал к упитанным рыбам, улиткам и микроорганизмам, этот гарнир лишь трава, трава да зелень, вы видите это невооружённым глазом, макрофиты, растительные организмы; если вы сунетесь туда, ваши голоса будут приглушённо пробиваться как сквозь парк живых растительных существ, языки листьев станут ласкать вас, как ветки деревьев, но я бы на вашем месте как следует подумала, прежде чем туда пускаться. Если вы не умеете плавать, то сперва сфотографируйтесь на прощанье. Итак, эта вода вообще не похожа на воду. Уже одно то, как она сомкнётся на вашей шее, если вы всё же захотите заняться водным спортом! Эта вода не так близка к природе, как вы. Даже если вы просто перегнётесь через борт, не коснувшись воды, у вас будет впечатление, что это скорее желе, жижа, нет, гуща, тонны и тонны водорослей; я спрашиваю себя, как же там происходит фотосинтез, если вода совершенно непроницаема для света? Смотрите; вон плавает сломанная ветка. Она уже наполовину затонула, как будто окаменела и слишком тяжела для воды, которая немилосердно тянет её вниз. Этих водорослей здесь, собственно, не должно быть – в более здоровых водах их бы и не было, во всяком случае в таких гигантских количествах. Может, виноват плохой климат? Кажется, что-то всплыло, необычное для молодости этого водоёма, вскарабкалось на поверхность, и его химические свойства оказались свойственными гораздо более старым водам? Может, перекрытие не такое уж и непроницаемое, а? Может, из-за динамики глубинных грунтовых вод? Как, тут вообще нет никаких грунтовых вод? Что, просто влили сюда пресную жижу и потом убрали шланг?

На воде сейчас плавает лодка – как любовь в человеке: парит, не сдвигаясь с места и не выходя за пределы самой себя. А ведь из любого места можно уехать любым способом. Лодка нашла своих пассажиров и теперь скользит без плеска и брызг, уже ничему не приходится удивляться, ведь для этих вод привычна именно такая густая плотность, совсем другой удельный вес, не как у нормальной воды. Кажется почти, что она твёрдая, что было бы противоположностью воде, оттиском с оригинальной водной формы, но оригинал больше недоступен, – что я, собственно, хотела этим сказать? Неважно, лучше я этого не скажу, ведь мне понадобились бы для этого целые страницы, которых мне потом будет недоставать в жизни, а это её лучшие страницы. Итак, это вода, но с виду не похожа и на ощупь не такова. Если захочется поплавать, лучше поехать в Капеллу, там пруд, сама приветливость, скажу я вам, с мобильными домиками на берегу, с шумными ребятишками, которые на своих надувных крылышках просто на седьмом небе, повсюду радость открытий. Но купальный сезон пока не открылся, вода ещё холодная. Я сказала бы, озеро трудно открыть, к нему ещё надо пробраться, чтобы его обнаружить. Они никому не навязываются, эти чёрные помои, которые должны бы участвовать в круговороте воды в природе, но даже осадки, кажется, в нём не осели и не наделали брызг. Будто падали заторможенно, словно на губку. Не вода, а просто тёмная поверхность рядом с трассой, у самого объезда, проложенного вокруг посёлка, чтоб наконец-то, вот уже несколько лет, не надо было больше тормозить. Я торможу и из-за зверей, говорит эта машина, которая сама по себе ничего не может. Материал для дороги брали из земли, а взамен отдали ей дешёвую воду. Вам бы это совсем не понравилось. Представьте себе, у вас есть коридор, куда вы могли выставлять ненужные шкафы, и вдруг вам вместо него – полная ванна, которая погребает вас под своей мокрой полостью. Автобус с трассы заезжает в деревню, но дальше старая местная дорога неторопливо шествует пешком, а автобус разворачивается и опять на трассу. Можно хоть пятилетних ребятишек посылать в лавку одних, если они и попадут под колёса, так разве что детской коляски. А вот и автобусная остановка, грубо сколоченная будто из печатных пряников, наподобие лесных кормушек, чтобы не слишком выделяться из ландшафта, – мебель под открытым небом, но и не садовая: я бы не зашла так далеко, чтобы под любопытными взглядами соседей уютно там устроиться, подставив лицо солнцу. Домик со скамеечкой – скорее, служебная мебель, которой люди пользуются временно, главным образом учащиеся водительских курсов, профтехученики и старые люди, у которых нет машины, а надо поехать в какую-нибудь соседнюю деревню – в одну сторону до Марияцелль, в другую – до Мюрццушлага; я же из этой местности никуда не выбиралась целую вечность, она, как и я, сама неприметность, но и путы на ногах. Она повисла камнем у меня на шее – как я на любимом мужчине, если бы он у меня был и если б выпал подходящий случай.

Вопрос в том, как изобразить такой водный ландшафт, как у этого озера, толком не зная его языка. Я защищаюсь от невинности, с какой эта вода выступает на поверхность, и каждый остаётся при своём: она делает вид, что не может замутиться, но и меня ей не смутить. Это до ужаса застывшее, податливое Ничто, в которое погружаются вёрткие вёсла, однако, коснувшись поверхности, они тут же утрачивают свою расторопность, тяжелеют, страшась очередного погружения, а ведь оно могло бы продвинуть их дальше, так что я этого не понимаю. Они едва ворочаются в этом киселе, в этом желе, будто покрываясь гусиной кожей, они готовы остановиться и застрять в этом холодном водном пироге, торча в нём, как нож для торта, будто ведомый тяжёлой рукой невидимых, шумных крестьянских свадеб – женщин, разряженных в тонны нижних юбок, из-под которых того и гляди выглянут комковатые клубни стоп и пойдут раздавать пинки. Но даже они увязнут в густых зарослях камыша на берегу, и стопа в башмаке подломится, а зелёные деревья захотят смягчить её боль. Однако вода этого не допустит. Она не поведает вам ничего более приятного, чем я, можете готовиться к худшему! Почему именно вода была уготована этой выгребной яме? Даже эта вода тонет здесь сама в себе без единого вскрика. Эта вода не динамичный член движения природы, это абсолютно тихий и глупо остановившийся водоём.

По ту сторону дороги, на солнце, словно хорошенькими ручками заслонённая от всякого испуга, в баварской нарядной блузке герани гостиница с собственным садом, такая приветливая! Отсюда путь до озера кажется длиннее, чем он есть, это путь из света в темноту, в холод, в сырость, где каждый вдох стоит больших усилий, будто приходится его специально покупать; и детям почти всегда отвечают отказом на их просьбы покататься на лодке. Я бы сказала, и я это ещё не раз повторю, потому что вдруг под этим можно представить себе что-то вполне недвусмысленное: вода тёмно-зелёная до черноты, как максимум зелёная, как минимум чёрная. Колеблются волосы водорослей под её поверхностью, мёртвая чаща подбирается к самой воде, опоённая зельем зелёным трава льнёт к течению, которого не видно, поверхность лежит на виду, открытая, но не выказывает никакой откровенности. На противоположном от гостиницы берегу круто поднимается скалистый склон, молодые берёзки, лиственницы, ели и клёны на нём (без колышков для привязи, хотя было бы разумно привязать их там, чтобы вся эта жижа в один прекрасный день не сползла в воду, даже не ведая, что там её ожидает, – тупое и по большей части бессознательное, но злое, как всякая природа) не могут отражаться в озере. А почему, собственно, нет? Там просто всё время тень. Это озеро никогда не попадает в зону освещения солнцем, в этом его и туристов беда, но всё же деревья на горном берегу должны бы как-то отражаться. Почему же они этого не делают? Почему ленятся? В скале прорублена тропа, на которой часто можно видеть гуляющих. Они нас не достают, как в песне поётся: вперёд или назад или забыту быть. Это люди скромного достатка. Они не входят в мир богатых. Часто это семьи с маленькими детьми, с которыми в отеле не поселишься: они тут же снесут его. Но больше всего здесь пенсионеров, вечер жизни которых даёт им сполна насладиться всей телепрограммой, потому что им не надо вставать рано утром. Некоторые пансионы для приезжих здесь совсем недороги, еда хорошая и поступает из местных хозяйств, так точно, этот ландшафт энергично развивается, из него выжимают максимальную биоценность, чтобы не приходилось покупать выращенные на натуральных удобрениях фрукты и овощи, у которых навоз местной скотины уже из ушей течёт. На местную скотину, из своего хозяйства, тоже есть спрос, и забивают здесь максимум по шесть голов. Нет, не в футбол, а на местной маленькой бойне. Это не то что на больших бойнях, где десять поляков безжалостно набрасываются на живое, сокрушают его, потому что, по сравнению с их собственной жизнью, местные животные живут припеваючи, и вообще им что скотина, что человек. Лишь бы ещё раз нажраться, перед тем как взять в руки нож и под шкуру его, в мясо – хрясь! Есть ли у вас талант быть счастливым? Тогда ни в коем случае не растрачивайте его здесь!

Вот снова по этой узкой тропе идут два человека, нет, три, в походных брюках и горных ботинках на шипах, здесь можно пройти и на шпильках в случае чего, больших препятствий нет. Но всё же, экипировавшись подобающе для неотёсанных утёсов, получишь больше удовольствия, и стоит это не намного дороже. Это люди, которые и в гроб оделись бы удобно (чтобы можно было там не раз перевернуться), но всё-таки недорого для рая, чтобы их вообще туда пустили. Они поглядывают вниз на стоячее озеро, которое заглатывает солнце так, будто оно – пожизненная темница для солнца, и тёмная поверхность видится им похожей на ночную сельскую дорогу, где назначаются встречи. Другие предпочитают никого не встречать. Что я тоже могу понять, я сама принадлежу скорее к ним. Так, теперь люди снова ушли, потому что больше я их не вижу. Вода такая холодная, что, если извлечь её из ложа, мокрую, тут же и отшвырнёшь назад, даже не взглянув, чего поймал. Этой воде никогда не упасть на поверхность земли в виде осадков, уж она скорее осадит кого-нибудь как следует – из тех, кто уже неделю ждёт у моря погоды. Не вода, а чисто холод, в странной, аморфной форме. Будь вода проворнее, она бы выбралась отсюда самостоятельно. Глубина здесь не бог весть какая, но растения-силки, но падаль – просто затягивают на дно, которое я даже представить себе не хочу. Должно быть, неописуемо грязное, тёмное, холодное, безутешное, так сказать, место, на котором воды обморочны, но цепки, с частью своей памяти, которая не регулируется Альпийской конвенцией, призывающей нас не выгружать здесь вредные вещества, с частью, которая всегда начеку, – видимо, подстерегая своё собственное ужасное пробуждение. Я ни разу не видела на озере ни одной утки, – уж у них бы там вырвали жир из гузок, они бы только верещали, утаскиваемые под воду, так я себе представляю, потому что животных я люблю и не хочу, чтобы они имели печальный опыт. Ну, они и сами его не хотят. Они, как мне кажется, никогда не опустятся на эти воды, застывшие в ужасе оттого, что их вылили сюда, а не туда, на другую сторону дороги, где гостиница, куда достаёт солнце, но и там, солнечно или несолнечно, а холодает рано из-за того, что вокруг горы, и люди достают куртки и жилетки. Там утки уже лежат на тарелках. Маленький лодочный причал, но для чего он? Если тут никто даже не ходит вдоль берега. Ну, заранее этого не могли предвидеть, когда в служебном рвении заказывали лодки, раздавали вёсла и тренировали выносливость, когда списывали потери первых месяцев. Иногда здесь видно и слышно детей, но они внезапно смолкают и смотрят на воду, совсем не такую, как им обещали, – лицо, которое при ближайшем рассмотрении оказывается зловещей рожей, сеть, в которой запутаешься. Никаких ярких купальников, водных мячей, надувных зверей, надувных лодок; всем этим озеро не балуют, оно лишено разнообразия и потому не может его предложить. Оно не может облечься в шелестящий пенный пеньюар, поскольку эта металлическая вода не даёт себя ни взволновать, ни тронуть. Мне кажется, было бы слишком близоруко списывать всё на недостаток солнечного облучения, Уж во всяком случае в соляриях этого облучения полно, а люди от него не стали лучше. Чтобы улечься в блистающие гробы соляриев, туда идут лишь люди, которые сами хотят изменить цвет своей кожи. Втайне они догадываются, что всё равно останутся такими, какими созданы. Кто попадает в воду – нет, спасибо, как сказал бы громко и отчётливо Франц Фукс, бомбист и четырёхкратный цыганский убийца из Граллы, это в шестидесяти пяти километрах отсюда, тем самым избавив себя от долгого судебного процесса и использовав всё это время для наслаждения покоем в камере. Перекричать свои бомбы он не мог. Я так и так его не слышу, а теперь он ещё и мёртв. Он повесился. Эта вода напоена собой, это звучит парадоксально, но это правда, насколько что-то может быть правдой. Это, так сказать, дважды вода, и от этого она уже снова твёрдая, безнадёжно твёрдая для стихии, жаждущей знаний и желающей дальнейшего образования, хотя возможностей у неё для этого мало. Можно сделать себя больше, если постараться, но для этого нужно всё время оставаться на плаву, то есть стелиться горизонтально. Ватерпас, который не хочет стоять и замеряет только лежание, тоже это знает, – ох, теперь уж это не так, теперь им можно замерять и отвесное. Я думаю, эта вода кислая (но может быть и основной), потому что никто особенно не рвётся стать ей подходящим партнёром – в игре, в спорте и в удовольствиях. Она отвергнута и обиженно удаляется восвояси. Даже мать этой воды, поистине низкая, заново сооружённая стена задержания, если смотреть от меня, то справа, на которой ещё не выросли обычные побеги дикой берёзы, ивы, трава вперемешку с одуванчиками, дикий фенхель, мать-и-мачеха и борщевик (или это одно и то же?), лишь много раз постучавшись, может ступить в эту воду, в которой явно делаются страшные вещи и в форме упорных, неразрывных силковых и плёточных растений и водорослей уничтожается всякая другая жизнь. Лишь безжизненная жизнь здесь позволительна. Кто это там рвёт своими крыльями небо на части? Вот вам первые крупные кандидаты, вороны, они просто вездесущи, но на берегах этого водоёма их нет. Значит, и ничто другое здесь не выживет. Он – исполинская незначительность, кто ж это выдержит? Кто захочет быть замеченным в этакой среде? Может, в ней есть три тысячи различных сортов водных растений, но я их не знаю, это бурная, неуничтожимая жизнь, мне бы не хотелось считать её сорта, тогда бы мне пришлось над нею нагибаться, а то и вовсе спонтанно, необдуманно отдаваться этой воде, а такого я ещё не делала.

О, как красиво, солнце как раз пошло погулять на крутом берегу! Но так мало, что темнота, которой я тут же была наказана, показалась мне ещё темнее. На другой стороне озера на мгновение вспыхивают окна гостиницы, значит, около пяти часов – время, когда солнце, в это время года безобидное, как спящий младенец, решительно больше ничего не может, кроме как встать, расплатиться и начать покидать гостиничный сад – начало, которое тут же и покидает тебя. Большинство гостей и так сидят внутри, потому что снаружи ещё очень холодно. Нечто похожее происходит и на сельской дороге, которая тоже охотно, хоть и бегло, знакомится с шинами машин; они быстро приникают друг к другу, могли бы подружиться, но уже пора, пожалуйста, следующий, чтобы резина об неё потёрлась, облысела и отжила своё. Эти шины всегда оставляют от себя лишь дуновение, фук, или мёртвого, в том числе мёртвых животных: кошек, змей, ежей, зайцев, даже косуль и оленей, которые будут потом отброшены на обочину пира жизни, задавая, со своей стороны, пир для червей и муравьев. Солнце скоро скроется. Поднимется ветер. Вода в озере (кажется, одна только я остаюсь на месте, неутомимая в моём изобразительном раже!) от этого едва закурчавится, – где же они, грациозные волны, уж могли бы быть хоть чуть-чуть позаносчивей. Или они окаменели от страха? Смолкли сами перед собой, оттого что нет у них нежного, милого лица, которое они могли бы поднять, чтобы рассмотреть друг у друга и одобрить? О гостинице мне хотелось бы знать больше, а вот на кухню я не хотела бы заглядывать до того, как поем, а потом тем более. Экскурсанты всё ещё плетутся мимо неё, проезжают велосипедисты с таинственными, редкими металлами, из которых состоит их спортивный инвентарь, поблёскивают на солнце отражатели, а их задки не могут вызвать одобрительных желаний – слишком скоро, на наш взгляд, они снова скрываются. Что ещё? Там, напротив, дорога идёт к альпийским источникам (на велосипеде четверть часа, пешком – смотря как), дающим воду для венского водопровода, – достопримечательность, которая достойна того, чтобы посетить её, но вот приметить её больше нельзя. До забора источников это была красивая цель экскурсии, теперь вода, к сожалению, остаётся дома, а дом у неё построен, по мере её запросов, из камня и бетона – и, почём мне знать, из керамических труб? – и, как всё, что долго сидит дома, больше не интересно ни для какого примечания. Слышно, как она журчит, слышно, как она шумит или что уж там она делает, но больше нет ни игры света, ни бурной радости, ни радужной пыли, ни спешки по камушкам, ни кипящего извержения из земли, не сидеть нам на корточках, брызгаясь водой. Вода теперь по-настоящему схвачена, в трубе, и в городе она течёт в наши стаканы и кастрюли, так откуда же у меня берётся чувство чего-то неправедного? Каково бы мне пришлось, если бы мне пришлось вместо этого давиться грунтовой водой с питательными нитратами из Миттерндорфской низины!

Так. Семьи понемногу пускаются в обратный путь. Маленьких детей заталкивают в коляски, отряхивают руки, находят свои парковки и, шелестя гравием, снова покидают их, – живое, что и так-то с трудом удаётся удержать вместе, стремится окончательно разойтись. Те, кому нужно оставаться вместе, связываются в пучки, которые скоро снова растеребят, они ждут не дождутся этого, пары, прохожие, родственники сортируются и добровольно складываются в паззлы, где они разумно совмещаются с их часто весьма непривычными хобби. Плавание, теннис, лыжи, туризм. Они осматривали эту местность, а то и вовсе в ней живут и должны проделать лишь небольшой путь, в основном на велосипеде, чтобы вернуться домой. Но велосипеды аборигенов, обычаи которых состоят в том, что им вечно нужно что-то, что уже есть у приезжих, эти колёсные козлы, совсем другие. Это предметы простые, без спортивных амбиций, куда уж им. А горные велосипеды и их весёлые владельцы в их смешных нарядах неразъединимы, как пальцы одной руки. Их много, они только мелькают; нам, стоящим, они говорят «прощай» ещё до того, как нас увидели. Что же делать здешним, если они уже искали эти вещи в торговом центре районного города, сначала среди распродаж? Ведь дети деревенских живьём вырежут из своих родителей смелые имитации гоночных велосипедов и будут за это (чаще, чем городские дети) биты, потому что так много на них потрачено. Тела на взрослых велосипедах образцово упакованы, часто даже в национальное, баварское, чистое, хотя всё чаще видишь на телах горцев шорты и спортивные куртки. Недостойное время, куда ты гонишь твоих жителей, к чему ты их подгоняешь, если им некуда поехать? Но не обманывайтесь, хоть я то и дело пробую провести какой-нибудь обман, чтобы упростить себе дело, многие уезжают далеко, в такие края, где я, например, никогда не была. Но я вообще пока что нигде не была, не потому, что там меня могут опутать какие-то грехи, а потому, что грешить лучше дома, где Бог даже о грозе предупредит меня заранее по телевизору, медленно, чтобы можно было записать, по грехам ли кара. Грехи наши тяжкие, зачем же ещё и сюрпризы.

Итак, дети будут увешаны добычей, которую им навязали их родственники или они сами выпросили. А когда у кого-то на них зла не хватает, их рёв доносится аж до озера, но не дальше, озеро – это предел. Оно заглатывает всё. Это я уже говорила, но это продолжает назойливым образом занимать меня: обычно дети любят собираться у воды, они там плещутся, ищут камешки и кидаются ими друг в друга, брызгаются, карабкаются на надувные матрацы или надувных животных и зачарованно смотрят вдаль, где такие животные нет-нет да и канут в воду беззвучно, или куда лодки убегают от них в последний путь, чтобы заняться гимнастикой на волнах. Они выклянчивают деньги для катания на лодке, дети, лучше всего на педальной, она абсолютно никогда не переворачивается, здесь таких три, но вид у них совсем заброшенный. На дне болотится немного стоячей воды, мутной, грязной, и как она попала внутрь? Для течи её маловато, для баловства водных озорников – многовато. Лодки однозначно запущены, мне это ясно, но чего они ждут, если никто не хочет на них кататься? Наверное, скрип стоит, если нажать на педали этого, как его, ну, как в фисгармонии, только здесь не органные мехи, а вид лопастного гребного колеса из пластика, – итак, если эти штуки привести в действие, лодка задёргается и рывками двинется вперёд, хоть бы смазали разок эту балясину! Там есть даже руль, как у скутера, с которым могло бы не повезти. Как уже случалось со знаменитыми на весь мир людьми, мужьями, отцами. Младших братьев можно припугнуть, садясь в неё и отплывая, мол, лодка сейчас непременно затонет, потому что долго ей на воде не продержаться, но я-то хоть умею плавать, а ты пока нет, вот. Такие речи вести можно, но здесь их никто не ведёт, это было бы лишним. Не говорят о вещах, которые обычно принимаются только в письменном виде, поскольку здешние люди записаны у жизни не на очень хорошем счету. Если давать им в кредит, так только по записи. Дети в общественном саду, правда, напрямик топают к горкам и качелям, откуда можно катапультироваться прямо в навозную кучу – где роются куры и где огурцы и тыквы пока что сами от горшка два вершка, – если наловчиться и если родителям надо сперва посмотреть рекламу по телевизору, а потом запустить стиральную машину, но они всегда возвращаются очень скоро. Этих расплющенных экраном, ярких и вечно весёлых родителей, которые без конца стирают, они знают лучше, чем собственных, у которых на это совсем мало времени, но новые моющие средства и не требуют затрат времени, всё происходит в мгновение ока и по мановению руки. Телевизор тоже под рукой, он стоит в кухне-столовой. Может, родители только потому запрещали детям одним переходить трассу, чтоб они не попали на озеро? Нет, никаких шансов, я никак не могу чего-то постичь в этом великом озере, – ну, не такое уж оно и большое, скорее маленькое, по сравнению с Байкалом, который тоже уже не тот, что раньше. Родители могли бы пойти вместе с детьми, ведь не такие уж они жестокосердые, чтобы запретить детям кататься на лодке, это очень дёшево и даже ещё подешевело. Выход есть всегда, только у озера я лично выхода не вижу. Вида нет никакого. Поначалу все радовались, что теперь и у нас есть озеро, такое таинственное и красивое, это привлечёт сюда приезжих и окажет им гостеприимство, а некоторым последние почести, но потом озеро занемогло, и не могли ничего сделать. Почему бы не вылить туда проверенные добрые альгициды? Вдруг бы исчезли альги, водоросли, но тогда бы озеру пришлось переварить и гербициды, а у него и без того несварение желудка: водоём мертвее мёртвого. И искусственная вентиляция, если бы мы могли её себе позволить, привела бы лишь к временному успеху, потому что если бы озеро однажды задышало, оно уверовало бы в присутствие духа. Вода надменна, ничего не поделаешь. Поэтому пусть лучше будет неуравновешенным, да? Пусть уйдёт, хлопнув дверью, тогда мы могли бы рядом сделать новое, вот именно, прямо рядом, нет, лучше вон там, напротив. Как это будет? Многие будут против. Чуть дальше вверх по реке есть большая запруда для местной электростанции, но там ничего не выйдет. Там вода должна работать, у неё нет времени для игр и спорта. А ради удовольствия ведь не станем же мы проделывать взрывчаткой ещё одну дырку в мире, а?

Странно для водоёма сбивать людей с пути истинного, приковывая к себе почти невольное внимание, но ведь он любому мог преподнести любые неприятности – я имею в виду селевые потоки и наводнения, которые всю прошлую неделю гоняли по телевизору, а вот ещё обрушенный край дороги, после того как катастрофы, со своей стороны, преследовали целые деревни и парковки и вода чуть не дошла до одной гостиницы, в которой кровати терпеливо, почти бездоходно, ждали, раскрытые, словно сберкнижки, поскольку сезон был уже на носу. Так одно гонится за другим. Можно было бы, завидев воду, вспомнить и о спортивном разнообразии, можно было бы выйти из машины, достать с багажника на крыше сёрфинговую доску, и пошло дело. С дорогами и колёсами мы ведь делаем то же самое, мы орудуем своими спортивными снарядами, и природу это начинает понемногу нервировать, она берёт нас на прицел своего орудия, её палец уже дрожит на спусковом крючке, но, поскольку мы двигаемся быстро, она надолго теряет нас из видоискателя. Наше счастье, но сваливать в итоге всегда приходится нам. Так, но теперь она нас, к сожалению, нашла, природа. Каждый уголок этой воды, каждое место на дне гор что-то покинуло и больше не находит дороги назад. Может, что-то было выброшено из железосодержащих красных скал Штирии, которые не хотели снова наполняться, а хотели хоть раз насладиться перспективой, но если уж наполняться, то не водой, а пусть бы вином или пивом, тогда было бы не так трагично! Сейчас мы как раз бурим новую дыру в другом месте, чтобы прорыть под всем Земмерингом туннель, но и там нас встречает вода, которая была здесь раньше нас и имеет преимущественные права по старшинству. Это не располагает нас остаться, и тут же находятся те, кто больше не хочет дыру. Вода в скале – будьте любезны, в следующий раз уберите это, Господь Бог! Лучше налейте воду в этот ковш, она нам пригодится! Природозащитники играют свои весёлые комические роли, но когда-то и они исчезнут с лица земли, под которой животные, с трудом – ведь у них такие маленькие ручки, – всё снова перероют.

Итак, от этой воды сюда не доносится ни милых или визгливых голосов, ни ругани отца семейства или причитаний задёрганной матери; шлепки оплеух были бы мне больше по сердцу, чем эти зловещие духи воды, эти глаза воды, которые вперяются в меня, эти губы воды, которые хотят меня заглотить, ну, уж это они слишком много хотят! Я вешу добрых шестьдесят кило.

Стемнело и стало ещё холоднее, оставшаяся с зимы, рассыпанная против гололёда на дороге мелкая крошка взлетает вверх, когда по ней кто-то проезжает, и никого бы не устроило остаться здесь, всем хочется в тепло кухонь и харчевен. Люди покидают волю и бегут, как в последнее убежище, в неволю своих семейств. Их ждут за столом; велосипеды, скейтборды и горные ботинки останутся за дверью или в подвале. В блаженном омертвении отцы семейств берут себе жаркое, последнее отчаянное средство, подкреплённое всемогущим дуплетом вина, которое снова должно вернуть их к жизни, – чудо, что они не теряют надежду. Природа, которая обходится с нами сурово, тоже делает перерыв. Так мы называем всё, что вынуждено остаться снаружи, и природа спекается в буханку из темноты, холода, горного ветра, горных потоков, камня и постоянства (да-да, растения, в определённом для каждого из них вегетативном подразделении, по ним можно часы сверять!) и пожирается нами и прочей скотиной. Успешный опытный образец природы, чего бы я в него ни приписала, заново пересочиняя всё, уже описанное, всё равно получится хорошо, да? Милости просим, входи, бесценное ты наше сравнение горного озера с бриллиантом в оправе гор, как хорошо я знаю тебя, укладывайся! – нет, только не на ноги мне! Земляничные склоны и плавучие эскадры рыб, заросли елового молодняка, у которого, к сожалению, уже отмирают нижние ветки – мутанты, созданные турагентствами, чтобы приезжие лучше видели грибы под ёлками, но и грибов там больше не просматривается, потому что земля задохнулась под полуметровой толщей иголок, как Саломея под щитами воинов. Тоже, пожалуй, неизгладимое впечатление, но мне бы это было нипочём. У озера мы сейчас не видим, потому что мы ведь не там, следующее: линия подпора, то есть где водная гладь переходит в коагулят, палки, поскольку для укрепления берега в почву ничего не вогнали, а наворотили из скал камня, набросали; отгородили всё это ширмой камыша, или он сам по себе постарался, этот странствующий лес, прикрывая глыбы своими зелёными карандашными телами. Что живёт под водой? Заглянем. Под водой больше нет ничего живого. И незачем выкидывать туда ещё больше мертвечины!

С испуганной миной, как будто во тьме он увидел ещё и конец света, стоит на берегу фигура (пол муж., 54 года), одиночная. Все прочие фигуры местности с головой ушли в порядке их личной видовой защиты в передачу «Австрия сегодня» или сразу предались сохранению вида, неважно, главное – они все по домам. Эта же фигура, мне кажется, до сих пор действовала целенаправленно, в отличие от природы, которая берёт что может и отдаёт что есть. Для неё что брать, что отдавать – всё едино. Фигура поставила себе целью на сей раз не видеть в лицо свои злодеяния, я вам это говорю, поскольку я уже всё об этой фигуре знаю. Ведь это самое лучшее в моей профессии. Мужчина завернул своё злодеяние, не очень тщательно, поскольку спешил, в зелёный полиэтилен, какой используют для прикрытия свежеразбитых ран на стройках, чтобы вода их не замочила, не испортила дорогой бетон, но полной герметичности плёнка не даёт. Но сейчас перед ней стоит скорее противоположная задача: вода, сюда, врывайся – не хочу. Пакет должен как можно скорее отяжелеть, совсем не так, как земля, которая должна быть пухом. Что касается цвета и формы, то по пакету не видно, что в нём содержится. Не то чтобы это было что-то большое, но и не маленькое. Итак, теперь вы знаете столько же, сколько и я, то есть всё, но исключительно благодаря мне: потому что это я навесила на этот пакет пару флажков, звонков, гудков и поворотников, так что теперь любому видно, что там внутри. Но как это написать другими словами в гордом и важном повествовании, перед которым ещё хотелось бы погарцевать и распустить хвост и перья на головном уборе, пока не подул ветер, против него уже ничего не попишешь. Пришлось на всякий случай описать всё это лучше, гораздо лучше, чем есть. Пакет тяжёлый. Мужчина тащит его с трудом. Вода должна, наконец, проделать над пакетиком свою разлагающую работу или вообще сделать всё, что она хочет, а это всегда только одно: пожирание, ну и на здоровье, мужчине это безразлично. Я думаю, он ничего не боится и ведёт себя так, будто хочет, прямо-таки жаждет, чтобы этот пакет был обнаружен как можно скорее. Тогда зачем он его вообще прячет? С таким же успехом он мог бы бросить его прямо у трассы. Нет. Современные тираны, которые давно завоевали право на самоопределение для себя и своих отбросов, неумолимо усердствуют в том, чтобы вываливать мусор именно там. Так, может, и хорошо, был бы достигнут эффект от противного, потому что ведь никто никогда ничего не убирает. И пакет мог бы проваляться там и три года. Нас это не колышет. Почему же мужчина не улыбается, полный радостных предвкушений? Ведь в полиэтилене, я уже говорила, хоть и излишне было это ещё раз подчёркивать, прехорошенькое тело, женское. Минутку, я гляну ещё раз, так и есть, это не мужчина, я подумала правильно. Женщина. Мужчина был бы тяжелее. Потребовался бы помощник и сильное, уверенное течение, которое унесло бы его с собой, после того как с ним разделались. Я знала лично одного убийцу, который утопил кого-то в настоящей реке вместе с кем-то другим. У мужчины, которого вы здесь видите, стоит член, всё ещё, он стоит почти всегда – супер! – почти как горнолыжник на вираже, когда его того и гляди вынесет центробежной силой, а он клонится в противоположную сторону, так и он у него встаёт до упора и не хочет сокращаться – что же мужчине с ним делать? Он уже и так сделал с ним всё что можно. Не помогло. Он даже пытался строить на нём, но этот фундамент, пожалуй, мог бы неожиданно рухнуть, и тогда бы, проваливаясь в подвал, пришлось бы хоть ненадолго заглянуть человеку в лицо вместо задницы, груди или ног. Зачем же тогда, спрашивается, он так долго искал своего спокойствия? Никто не должен видеть, как другой насмерть пугается себя самого. Сердца женщин часто бывают просторны, чтобы внутри них можно было и развернуться, если захочешь снова уехать, всё-таки ведь на машине, не пешком, это часто оказывается решающим в отношениях, а у старшего поколения в их газетных брачных объявлениях так даже обязательно прописывается, ведь в них уже не втрескаешься целиком, приходится, к сожалению, оставлять автомобиль снаружи, если вы не в лесу, там нужно припарковаться заранее; но едва этот мужчина дал себя восхитить такому сердцу, которое он искал, как уж снова он равнодушен, остыл, постоянно безразличный к лицам и событиям. Прекрасное не волнует его, потому что всё, что он находит красивым, должно быть непременно мёртвым. Как бы я могла над ним посмеяться, если бы захотела! Просто страшно. Этот человек смеётся редко. Бывает, глянет в зеркало – и не может себя вспомнить. Может, в наказание за то, что он так тоскует по материальному богатству, ему придётся сделать портрет самого себя. В своей жажде обладания он забывает себя, иногда совершенно внезапно, но никогда не забывает, чего хочет. Он отвечает, если спрашивают, правильно, даже интеллигентно, а иной раз и находчиво, потом любезно улыбается, вопрос в его мозгу даже зависает на какое-то время, чтобы он смог как следует разглядеть его или продумать ответ. Может быть, он как-нибудь проникнет даже в тайну вечного вопроса своей жены о вечных ценностях – жизнь или смерть, кухонная скамья или стулья, диван или кресла – ну, пожалуйста, Курт! Может, он наконец что-то на это скажет после стольких вопросов (ну нет у нас экскаватора выгрести старую кухонную мебель, это тоже денег стоит, дороже новой обойдётся!). Чтобы и его тёмная душа однажды, как наша после кино, где она под конец воспаряет, могла встать и немного размять ноги. Даже растения чувствуют больше, чем он, клянусь вам, они слышат, например, музыку, как написано в журнале, который жена этого мужчины, любительница цветоводства, принесла вчера в дом, – чистое расточительство. Он многое делает правильно, но кое-что неправильно, он спит, встаёт, большое дитя, которое ещё ничему не научилось, даже ребячеству, но ему ничего не дают ни истории, ни песни, в лучшем случае инструкции по применению, строительные планы и выписки из банковского счёта, которые показывают ему, что его деньги, к сожалению, недавно кончились и последние три квартплаты он задолжал. Я хоть и вижу, но пока ничего не скажу о его работе, которую он исполняет исправно, правда стоя одной ногой вне закона, что при его профессии практично (знакомишься с преступниками и преступниками на неполном рабочем дне) и вообще обычное дело. Ничего, что выходило бы за пределы повседневных обязанностей. Он есть то, что он есть, – нет, чего-то в нём нет. Ему для комплектности не хватает одного измерения – что на свете, помимо него, есть и другие люди. Это как если бы вы знали, который час, но не ведали, какой год, какой месяц, какой день, а ведь это величины, которые, хоть и вчуже, и против нашей воли, но держат в руках сроки нашей жизни. Мы просим обращаться с ними бережно. Это величины первостепенной важности, которые хоть и можно слегка приправить солью жизни, но горький привкус не устранить. Мужчина вполне нормальный, насколько я вижу, но он говорит как бы чревовещающим детским голосом и всегда обращаясь лишь к самому себе (тогда, ребёнком, он ещё что-то воспринимал, то были славные времена, всё было в порядке с роликами, с велосипедом, с мячом, со сладостями, стократно, такой баловень, прелестный ребёнок, не маленький господин Виноватый или Уродливый, как раз наоборот! Золотисто-белокурый. Золотой ребёнок, чтобы привыкнуть к неотвратимому, а именно: деньги правят миром), но запас слов которого весьма ограничен. Это неважно, ведь мужчина всегда знает, что он хочет сказать самому себе. Например, ну-ка подать сюда мой портрет, куда я его подевал, ах да, вот он: как будто вырезан из картона, и на него надо прикреплять его одежду, униформу, джинсы, красивый костюм для собственного погребения, выходной для выходных или для вечеринок жандармерии во время карнавала, тренировочный костюм для ничего, но никто не подумал о том, что надо бы прикрепить к нему и чувства или что любовь может прилежно строить глазки, может клеить вас, но пришить вас она уже не может, да? Или всё-таки может? Неужто они больше не раскроются, эти анютины глазки? Этому мужчине всегда тесно, неважно для чего. Ему нужно место, неважно где. Он не знает, на кого он мог бы что-нибудь потратить. Странно, что люди не выказывают к нему недоверия, напротив – зачастую они сразу выкладывают перед ним всю подноготную, может, потому, что они догадываются, что в противном случае он снова уйдёт, ещё до того как они разоблачатся, улягутся на софу и смогут показаться ему безо всего. Я поправлюсь: уж мечты у него есть, у этого мужчины, но он их всё равно пригвождает к одному или нескольким домам или частным квартирам, и потому они не всегда в свободном доступе. Ну, один дом, скорее домик, у него уже есть, жена привнесла его в брак в качестве приданого, поэтому он и сохраняет прилагающуюся к нему в нагрузку женщину, невзирая на плату, в которую она ему обходится. Ага, я вижу, другие дома в настоящий момент придвинулись чуть ближе к зоне его досягаемости; сын, например, платит за свой дом маленькое пожизненное содержание, меньшее, чем жизнь некой старушки, в настоящий момент из-за алкоголя почти умирающей с голоду. Это могло бы идти и само собой, вовсе без содержания. К счастью, человек смертен, а стены, в которые он заполз, остаются стоять и после него.

Но и совсем без жизненного тела не обойтись, как раз самые тленные, самые растленные цепляются за жизнь настырнее всего; этого мужчину ничто не остановит, он всегда хочет большего и ничего не отдаст назад, пусть хоть всё остановится. Вот он стоит, горный орёл, вернее, горный козёл (к сожалению, на горы у него остаётся всё меньше времени, они у него всё чаще оказываются на последнем месте. Кроме того, там нет мест для застройки, там одна пустошь, усыпанная камнями), стоит перед магазинами, в которых можно купить только самое дешёвое, перед гостиницей, в которой только противники алкоголя да спортсмены не пьют ничего, кроме фанты и фрукады, куда он потом, под столом, подливает шнапс (который он тоже никогда не оплачивает, потому что заглядывает сюда для их же авторитета). Мы имеем здесь дело с тем таинственным продолжением нас самих, которому выпадает всё, поскольку оно универсально, как сила тяготения; оно действует у автобусной остановки, где автомобилист никогда не воспользуется автобусом, а лучше кем-нибудь другим, оно действует в темноте, которую он проницает фонариком, но только в случае крайней необходимости. Ведь и батарейки чего-то стоят. И даже в темноте он здесь хорошо ориентируется, он знает здесь каждый камень, каждый ельник-питомник, на котором он сам ни к кому ничего не питает, он питается сам, восседая посреди накрытой, как стол, женщины.

Что это спускается с гор? Это снова они, альпинисты, туристы со своими или не своими жёнами. Но, конечно, спускаются они восвояси. Если кто попирает цветущий луг ногами, разве луг останется нетронутым? Уму непостижимо, сколько женщин развелось, особенно с тех пор, как они стали ездить на машинах не меньше, чем мужчины, и поэтому могут оказаться и в других местах, кроме дома. Их тянет и в город, и за город, в районный город и на сельскую дорогу, и то, что они такие разные, тоже уму непостижимо. И они снисходят к этому человеку, едва его завидев, повисают на канате, а он либо срезает их, либо нет, и вскоре они сияют под его руками, как полированная мебель. Так точно, и после этого они смазаны и ходят ходуном, как на шарнирах. Их было добрых пять штук за последних два года. Это не слишком много, я знаю, но ведь они требуют времени, потому что в наши дни им подавай качественное удовлетворение. Потискаться у стены дома, которая плохо оштукатурена, да ещё и отсырела, их уже не устраивает, этот дом ещё должен тебе принадлежать – зря, что ли, они столько лет берегли себя для того, единственного. Своим машинам они тоже ничего такого не позволяют. Чтобы они о кого-нибудь вытирали свои грязные шины или чтобы кто-нибудь вытирал о них. Машины тоже есть у многих женщин. Много машин есть у женщин. Выбирая машину своего любимого цвета или даже ожидая её на заказ, они, наверное, думают: такова будет оправа. Если млеешь, кровать уж тут как тут. Её покупают, вместе с ортопедическим матрацем, специально в расчёте на особого мужчину, который должен лежать там, где до него никто не лежал. И всё это знаешь уже наперёд, сразу, как только впервые поговоришь с ними на пыльной дороге, где предъявляешь ему свои права и документы на машину, этому совершенно дивному, своеобразному мужчине, какого ещё никогда не встречала, и уже знаешь наперёд: только он! И почему? – спрашивает продавщица из «Билла», с которой уже не раз случалось, коли уж живёшь здесь, в этих краях, переброситься словом, между зубной пастой, мылом и моющими средствами. Я не знаю. Таков ответ. Слегка приземистый, но мускулистый русый служака слывёт одиноким, и он не против такой славы. Мужчина, который прячет свои чувства под внешней грубоватостью, но может и маленькие слабости показать. Как это мило! Он без усилий преодолел все барьеры, которыми я отгораживалась до сих пор, говорит эта женщина продавщице «Билла», которая рассеянно кивает и мечтает скорее попасть домой. Но едва с тобой случится нечто чудесное, как тотчас – и в этом неудобство одинокой женщины – снова на километры всё завалено тревогами и подозрениями, как будто ты сама ландшафт, который безвольно ждёт того, кто накроет его в форме оползней, лавин и камнепадов. Ты лезешь в воду, не зная броду, вместо того чтобы быть водой, которая может странствовать куда угодно, но, к сожалению, с одним условием: только под гору! И ты предпочитаешь остаться дома, чтобы не пропустить телефонный звонок, либо не расстаёшься с телефоном, который умеет играть органную токкату ре минор Баха, которую ты ему вдолбила. Нужно только, чтобы кто-нибудь позвонил.

И вот у тебя начинаются чудеса, спускается ангел с небес и взмахом крыл сметает преграду, разделявшую двух людей, и вот оно, вот оно! – например, самое излюбленное, что вовсе не чудо, ведь человек будто специально создан для любви. Но это обманчиво, зачастую он только с виду такой. Напротив, Бог не благоволит к хорошим, они, хоть и любят и хотят остаться, расклеиваются даже ещё быстрее, чем мы с нашей нормальной безрадостной жизнью, и ты потом больше не узнаешь их, хороших-то, когда швы их половых органов расползутся и наружу вылезут опилки, которые раньше хотя бы придавали им какую-то форму. Даже дерево смягчилось бы от сострадания при таком событии, клей бы с него отвалился. Потому что никто этих нежных влюблённых, которые только и хотят, что забыться в любви, больше не соберёт заново и не укрепит их на сей раз фанерой снаружи, чтобы они, наконец, стояли самостоятельно и в этой позе продержались чуть подольше. Человек ведь никогда не остаётся прежним, час прошёл – и он уже другой. Смотрите, я покажу вам это: такое чудо случилось с той женщиной, и вон с той тоже, я думаю, а вон там целых пять, но всё же вон над той чудо поработало особенно, над этой, погружённой в себя, сдержанной, тихой, робкой, – узнали бы вы в ней ту женщину, которая когда-то специально переехала в деревню, потому что люди, которые были рядом с ней в большом городе, по её же собственному приглашению, обидели её, сами того, может, не желая и не зная? Эта женщина слишком хрупкая, она теперь сама перевязывает себе раненое сердце и мне заодно. А мужчина напротив неё тем временем целиком предался своей карьере любовника. Он уже хорошо продвинулся на этом пути, а именно туда, в маленькую кондитерскую, где его знают и куда он поэтому не любит ходить. Но на сей раз он не захотел противоречить провинциальному одиночеству женщины, отношения ещё слишком свежие, поэтому женщина достаточно взволнована, и он уступил её желанию: показаться на людях с мужчиной! Наконец-то! Это очень много ей даёт. И вот они сидят вместе. С этим человеком, опять же, ничего подобного никогда не случалось, ведь в чудесном замке, которым «Кроненцайтунг» ежедневно запирает наши мозги, он может почитать, куда это ведёт: любовь. В одной серии. До брака. До смерти. Жена жандарма читает целые серии книжек про любовь, от начала до конца. Мужчина утверждается в своей суровой профессии, которую можно исполнять с собакой и / или мотоциклом, – ведь собаку можно взять с собой только в машину или вообще не брать. Мужчина утверждается в здешнем климате, это до недавнего времени было исключительно мужским делом. Идёт ли дождь или снег или светит солнце – неважно, мужчины делают своё дело, стоит только пожаловаться этой или той женщине в отделение, к которому она приписана. Мужчина – дело другое, он по большей части вообще не знает, о чём она тут говорит, за этим столиком кофейни, беглянка, которая в городе так хорошо зарабатывала и всегда избегала связей и сближений из страха разочарования, как она говорит, уже хвастаясь этим, потому что её всегда только бросали и бросали, как камень на дороге. Так поётся в печальной каринтской песне, но дальше я не знаю слова. Надо узнать, а то скоро весь мир превратится в Каринтию, и тогда будут сурово наказывать тех, кто не знает эти красивые песни наизусть. Ну, и зачем же она приехала сюда, эта женщина, где она тоже никому не нужна? Она так нужна ему! Его не интересует, что она говорит. Его интересует, что у неё есть. Он мечтает открыть миллионершу, но нет, миллионами тут не пахнет, как ни прикинь: не сходится. Всё, что тебе нужно, только её собственность, но она пока пользуется ею сама, а это всё равно что изучать местную редкую альпийскую флору и фауну по книге, уютно устроившись на софе с бокалом вина. Нет, Курт, сегодня ты мне не нужен, сегодня я хочу побыть одна, но ты мне непременно звони. Если он не позвонит, у неё начнётся пожар на чердаке. Эта местность никогда не привлекла бы соответствующего внимания, не будь она так красива, а мы при ней. Никому бы до неё не было дела, кроме скромно одетых туристов, которых и так везде полно и на которых женщина, со своей стороны, посматривает свысока (есть среди туристов и такие, которые просто завалены одеждой, ни образа, ни подобия не знают, образно говоря). В весёлой душе мужчины, о чём он умалчивает, в принципе нет места для какой-нибудь женщины. А для дома есть, хотя он по природе своей намного больше: душа нараспашку, входи. Любовь уже наготове лежит на тарелке, сегодня она будет изображать сливочное масло. Это она ещё может. Женщина была бы куда миниатюрнее и сподручнее, чем дом, она могла бы это доказать, если бы жандарм к ней как следует присмотрелся, с головы до ног. Да и в доме, в конечном счёте, хватило бы места для его удали, для его горного велосипеда и для других его хобби, которые есть лишь пустая трата времени. Лучше бы он проводил время с ней, да, вы только взгляните: что дом, что жандарм, я бы их так описала, если бы была судебным исполнителем по описи имущества, пока меня не перебили. Дали в нём немного, но много удали, не в том смысле, что он удалён, а в том, что недалёк. Мебель сдвинута к стенам, чтобы его тело легче поддалось искушению предаться многократно, спасибо, опробованным движениям, от которых обстановка потерпит ущерба не больше, чем это необходимо. Ведь обстановку хочется, когда дойдёт до дела, получить вместе с домом целой и невредимой. Ну, максимум, проломится кровать. Вот стоит себе человек – глядь, ан это женщина. Видно, как она помавает руками, кричит, плачет, умоляет, почему он сегодня уходит так рано. Видно, она готова горы своротить, чтобы его совратить, вот она и вовсе становится на задние лапки. Она ему грозит. Странно, мы уж опять у неё дома. Только что она мирно сварила кофе, хотя мы перед тем выпили кофе в кафе и уже с интересом взяли след в делах нежности и доверия, которые нам были обещаны и за которые мы уже заплатили: два человека, которые друг друга на дух не выносят и всё же не отпускают друг друга. По разным причинам. Со временем они оперятся и упорхнут отсюда, потому что иначе им друг от друга не отвязаться. Хотя бы один из них должен уйти, чтобы другой смог остаться. Но к чему вся эта возня у плиты, если потом женщина выплеснет ему в лицо полную горячую чашку – она не понимает толком, зачем так жертвовать собой, если можно пожертвовать едой и напитками, для чего было всё это бурление и кипение ничего иного, как воды? Для чего бес в ребре? И теперь ей придётся самой же вытирать кофе и одной хлебать суп. Вообще, незачем было разбрасываться теми, кто ничего не сделал. После этой громкой сцены женщине, не избалованной, но хорошо воспитанной, можно сварить немного более твёрдой пищи, на сей раз что-нибудь экзотическое, с дольками ананаса и специями, которые специально привозят сюда с венского лакомого рынка Нашмаркт, – хочешь, Курт? – нет, он этого не знает и не хочет пробовать. Теперь он упражняет свою притягательность. Ну пожалуйста, съешь же хоть что-нибудь, а потом будет десерт, а потом мы рванём! Стоп, ей приходит в голову одна идея: этому человеку, который уже отверг её предложение и предпочитает потреблять свой обед в виде жареных колбасок с глазуньей дома, у мамы, она предложит его еду совершенно новым, небывалым способом. Он не сможет опомниться от счастья, подобно памятнику старины, который достоин воспоминаний, но вынужден ждать, когда про него вспомнят. И хотя она уже подаёт на стол, вы не думайте, ну, не так уж это и оригинально: просто накрыто с дорогим нижним бельём, которое она купила специально ради этого случая в городе у Пальмерс. Ну разве это не ослепительная идея для её ослепительного явления? Разве это не отдохновение для его глаз, которые на серых дорогах вынуждены смотреть на гораздо худшие вещи, часто перемешанные с кровью, убитые или раздавленные? Что я могу ещё сервировать? Её выход, который ей следовало попробовать уже давно, чтобы не вызвать у мужчины этот ужасный смех, который за ним не задержится, подействовал бы на него убедительно, если бы он захотел поверить своим глазам. Еду можно было бы, прислушавшись к его внутреннему голосу, ещё немного умаслить собственными соками на собственном теле, чтобы её можно было оттуда слизать. Ни на каком другом основании. О таком женщина и не мечтает, об этом она прочитала в каком-то рекламном листке, приложенном к покупке, и с тех пор она верит в силу воздействия своего тела, современная, уверенная в себе, экономически независимая достаточно, чтобы удовлетворить все свои телесные потребности (другим для этого приходится каждый день километрами наматывать сопли на кулак), неважно, что там перепало ей в рот, возможно, даже и кулак, о боже.

Потом она вдруг очнулась – внезапно, как лунатичка, каковой она и является, слепая, как она и есть, – на лестничной площадке. Внизу она перепачкана кровью. Что же он ей туда засадил – большее, чем зуботычина, меньшее, чем трактор? Разве что горлышко от пивной бутылки? Что это было? И её одежда рядом с ней сползает по ступеням, не по порядку, а кое-чего и вообще нет. Дверь, кстати, заперта изнутри, об этом я ещё не упомянула? Я что, забыла? Ну-ну, и кто же теперь в квартире, в доме – и то и другое принадлежит ей, разумеется: и нижний этаж, и подвал с сауной и винным погребком и приспособлениями для хобби? Женщина застаёт себя совершенно голой, стоящей на коленях перед дверью собственной квартиры, в беде, прижимая к груди растрёпанную одежду, которая чем-то пропиталась, и приникнув глазом к замочной скважине. Неужто он там правда с другой или это обман зрения, которое то недооценивает себя, то переоценивает, – с такой молоденькой, и как только он осмеливается с ней такое? и неужто правда в моей собственной квартире? – я видела своими глазами главное, я не могла обмануться, но и говорить об этом тоже не могу. Я думаю, мужчина не отдаёт себе отчёта, как далеко он зашёл с женщиной. Не так уж и далеко – в мой дом! Но, невзирая на это, он пустился во все тяжкие. Лучше бы он пустился куда-нибудь на машине. А её роль была бы пассажирская.

Женщина думает: этого просто не может быть, что он сейчас, да, в это самое мгновение, наяривает на своей трубе в такую молоденькую, ещё полудитя, так не бывает, – этот инструмент принадлежит одной мне, только мне. Хотя я едва умею держать его в руках. Но у меня он всё равно в лучших руках и в лучшей сохранности, ведь я уже слышала многие знаменитые оркестры и консервы едала, лично дирижируя, удобно откинувшись в кресле, потому что я не отказалась от разучивания по заявкам и попутно ещё в прах изучила пианино и сдала экзамен, пусть другая так попробует. Некоторым охота покрасоваться, как мне когда-то, когда я играла фортепьянный концерт Бетховена, но при этом на серебристо поблёскивающем проигрывателе лежал Альфред Брендель и прилежно вертелся, прилаживаясь в такт. Люди лгут. Ведь быть того не может, чтобы этот человек отверг меня ещё до того, как стал моим приверженцем. Может, он не знает, что теряет в моём лице и что раны, какие он мне наносит, оставляют след на всю жизнь. Они наследят, а я хотела чистоты. Я всегда хотела держать на расстоянии упорного претендента, но только не его, моего единственного! Которого я ждала пятьдесят лет. С ним бы я этого никогда не сделала. И он прогнал меня ещё до того, как успел узнать, как хорошо всё может быть между нами? Не может быть. Зато, может быть, завтра мне можно будет ползать у него в ногах. Чтобы он понял, что всегда может хоть сверху, хоть спереди, хоть с обеих сторон – а это мои лучшие стороны, потому что я свежевлюблена в него, – войти внутрь через мою постоянно открытую дверь. Чу, что это там снаружи? Кто-то идёт? Как на грех сейчас. Надеюсь, что никто. Никто не должен видеть меня такой, голой, окровавленной, и вся одежда чем-то пропиталась. Надеюсь, это не коллега из его же опергруппы, который явился незваным. Крики снаружи? Правильно, это я кричу, что, неужто это я сама? Звучит нехорошо. Похоже на крики человека, который хотел заехать другому в морду, но вместо этого – наверное, из ярости, но за что? – был вышвырнут на лестничную площадку, в холод. Тело при этом голосе уже не испортится, на таком-то холоде. Оно ведь сварено давно и помещено в собственный застеклённый домик, милая маленькая Белоснежка в хрустальном гробу, где она, к сожалению, у всех на виду. Это ещё хуже, хуже, чем гроб: там хоть обеспечена женщине одежда. И мужчина там совсем не нужен.

Эта женщина, я думаю, в тоске по насиженному месту, хотя сидеть на месте никогда не любила, вот парадокс, и теперь она снова в пути, к окну на входе, может, через него она снова проникнет в квартиру. Но для этого ей пришлось бы выйти на улицу, где её каждый может увидеть, кто пойдёт. Нет, так не пойдёт. Он увидит. Он должен лучше взять её, чем ту, другую, которая даже ещё не закончила свою учёбу в качестве ученицы продавца. Женщина знает это из прямых источников. При моём имуществе он, конечно, не позволит впарить себе какую-нибудь дешёвку, думает женщина, тем более этого полуребёнка. Он предпочтёт целую женщину. Это её предложение, оно стоит особняком, мы тоже могли бы кое-что предложить, но оно не будет так хорошо стоять. Мы могли бы поселиться в мансарде и были бы счастливы безмерно, хотя у нас было бы не так много места: счастье, что комнатка скроена по нашей мерке и облегает нас так плотно, что мы не упадём, я так влюблена, какое счастье, что есть ты и я одновременно. И больше нет места ни для кого. У меня больше одного места, у меня целый дом, где мы всё это могли бы делать уютно. Я места себе не нахожу. Кто вынужден давать, тот беднее того, кто даёт добровольно. Даст бог, эта ночь скоро кончится, и я смогу покончить с бессмысленной работой – пинать дверь и стучать в неё кулаками. Его твёрдые колени вместе с его тренировочными штанами – узор не подходит, но колени подходят ему хорошо, а штаны можно и снять. И тогда, и тогда, указывая на моё тело, указать ему, нет, не на дверь, это я и так делала слишком часто, хотя мы не очень давно знакомы, а робко (что вообще не очень ценится, каждый должен уметь показать себя и на что он способен. Иисус нам это образцово преподал, показывая на своё кровоточащее сердце, что часто ещё красиво дополнено аксессуаром – терновым венцом и двумя-тремя каплями крови в качестве дополнительного указания: дело к концу!) указать на то, к чему эта дурацкая дверь вообще приделана, а именно: к моему дому! – а там, где дверь не приделана, его просто снегом занесёт с другой, которая к тому же намного моложе. Так, теперь все члены в сборе, тело в качестве убежища тоже имеется в наличии, уже не такое новое, но ещё ого-го. Ведь я так влюблена. Это отражается в глазах, но в зеркале в прихожей не очень чёткое отражение. Почему мужчина воспринимает женщину только тогда, когда отверстия её тела раскрыты и исторгают крик. Я его от этого отучу. Это ещё грядёт. Он этого не выдерживает. Он держит уши зажатыми. Хотя бы один, определённо хороший тон, например за едой, он, однако, не может освоить. Он не музыкален. Он, собственно, невоспитанный и грубый. Его никто не воспитывал. Эти крики он не может слышать. Или делает вид, что не может. Он видит крик только тогда, когда люди вываливают его перед ним изо рта, но их крики ему безразличны. Как правило, люди стоят перед ним или рядом, но никогда не позади него, потому что жандарм должен постоянно держать их в поле зрения. Некоторые в отчаянии, показывают на своих сгоревших родных в малолитражке или плачутся ему в жилетку. Дороги – просто кровавая ванна, кровавое хозяйство, как будто людей специально разводят для того, чтобы забить их на этой дороге. Раньше за это брали входную плату и не было никаких дорог. Он жесток. Всё, что исходит от этой женщины, он будет игнорировать, просто потому, что её он тоже не видит, если не хочет. В этом он должен исправиться, думает она. Это ещё грядёт. Он слишком много повидал, а если и не слишком – эта женщина всё равно была бы для него лишней. Все её двери всегда настежь, неужто она не замечает, ведь дует, надо их закрыть. Неужто в душу жандарма закрадывается страх? Мужчина давно знает, что за ней стоит, за дверью, ему не придётся вламываться, хотя он знает женщину не так давно. Зато он назубок знает – и в темноте не заблудится – все предметы обстановки, которые должны служить человеку для удобства, а вместо этого связывают его по рукам и ногам, пока не выплачен по ним кредит. Я думаю, они навек останутся открытыми, эти двери в обрамлении из жёстких курчавых волос, меха, который накинули на скорую руку для маскировки, чтобы их не опознали как двери после первого же звонка, при открытии. Такое впечатление, что они никогда не закрывались, двери, да, об этом мне есть что сказать; мужчина – он и под присягой в первую очередь мужчина (это не единственные здесь не мои слова. Все остальные слова тоже говорят живые люди где можно и где нельзя, честное слово), ни одна из многих, что были у него в жизни до сих пор, не выразила желания рассматривать этого мужчину как родственное, дружественное существо. Здесь, в этом местечке, никому не пришлось преждевременно бросать гимназию, потому что никто в неё и не ходил. Здесь, в этом местечке, никто не отказался от учёбы, чтобы получить удовлетворение каким-то другим способом, который не требует ни положения, ни денег. Все положения можно изобрести самому или вычитать из спецвыпусков, они все одинаковы, только люди разные. С картинками и фотографиями. Разумеется, каждая женщина через некоторое время старается снова поскорее избавиться от мужчины, так же, как радуешься обычно уходу родственников, когда они оставляют тебя в покое, хотя им срочно был бы нужен новый пуловер. Знаешь их как облупленных. Такие же, как мы, только другие.