Неля Алексеевна Гульчук
Загадка Александра Македонского

Часть первая

I

После восьмого, самого жестокого ранения безжалостной стрелой, пронзившей грудь Александра, царь Македонии, царь Персии, царь царей, прозванный Великим, выступил из индийской земли.

Претерпев фиаско в Индии, на берегах Гифасиса, – позора доселе невиданного, – Великий царь хотел доказать всему миру, на что он еще способен.

Предводительствуемое им войско в конце 325 года до рождества Христова подошло к Гедросийской пустыне.

По этой пустыне возвращалась на родину из Индии царица Семирамида, и из сотни тысяч ее войска не возвратилось с нею в Вавилон даже двадцати человек; Кир Великий избрал себе здесь обратный путь и испытал подобную же участь.

Вглядываясь в цепи бескрайних песчаных барханов, которые непреступной преградой встали перед его армией, Александр внезапно остановил коня.

Первым поравнявшись с царем, Птолемей воскликнул:

– Ты снова хочешь идти навстречу опасности!

– Скорее навстречу судьбе, чтобы познавать неведомое! – поправил верный Гефестион.

Александр молчал, пристально оценивая, словно коварного врага, незнакомую грозную пустыню.

Предусмотрительный Птолемей предостерег:

– Гедросийскую пустыню не удалось покорить ни легендарной Семирамиде, ни Киру. Смотри, не переступи назначенной тебе божественным провидением границы! Не лучше ли, пока не поздно, пойти в обход?

Александр, не колеблясь, ответил:

– Я, АЛЕКСАНДР! И я не дам пустыне победить себя и мою армию!

– Слова, достойные великого Александра, – восхищенно проговорил Гефестион и, скользнув взглядом по озабоченному лицу Птолемея, процитировал Геродота: «Людям, решившим действовать, обыкновенно сопутствуют удачи, напротив, они редко удаются людям, которые только и занимаются тем, что взвешивают и медлят».

Друзья рассмеялись.

– Геродот – великий историк! И он, несомненно, был прав! – согласился осторожный Птолемей.

Александр с охватившим его вновь боевым азартом воскликнул:

– Вперед и только вперед! Наперекор реву ветра, зною солнца, блеску молний! За нами Зевс и победа!

И армия Александра вступила в пылающий ад песчаного моря. Песок, раскаленный, чудовищный в своей массе, песок, необозримый, тихий и зловещий, казалось, затопил всю вселенную душным, сыпучим пламенем.

Воины тащились, едва не падая от изнеможения. Покрытые ранами ноги глубоко утопали в раскаленном песке. Однажды воины стали свидетелями, как нескольких товарищей засосал песок. Но погибающим никто не попытался прийти на помощь.

С каждым днем зной становился нестерпимее, дорога труднее. Падали и не поднимались, тяжело хрипя, вьючные лошади. Короткие передышки под повозками в полуденное пекло не приносили желанного отдыха, усталые ноги не становились легкими.

Только страстное желание победить пустыню заставляло Александра неимоверным усилием воли поднимать воинов снова и снова, чтобы двигаться вперед за группой проводников-индусов, скачущих впереди войска на выносливых верблюдах, которым была не страшна пустыня. Они бежали впереди, выбирая путь между песчаными горами, которые становились все выше и выше.

И сотни песчаных барханов с трудом отступали назад, несмотря на то, что молящие стоны все чаще и чаще пробегали по цепочке воинов.

– Больше нет сил!

– Прикончите нас!

– Остановитесь!

– Зачем было испытывать судьбу?..

Обессиленные люди, отставшие от товарищей, падали на колени или прямо лицом в раскаленный песок…

– Помогите подняться!

– Не оставляйте на погибель в этом аду!

– Проклятие настигнет завтра и вас!

– Александр накликал на нас гнев богов!..

Но их никто не слышал.

Угрюмо отворачиваясь, воины, безмолвные, как призраки, ковыляли дальше мимо умирающих, и просьбы затихали сзади, за мягкими по очертаниям песчаными горами. Враждебное дыхание пустыни заставляло людей все ниже и ниже опускать головы и не замечать страданий других…

– Пустыня страшна для чужеземца! – прохрипел пересохшим горлом Гефестион.

Безлюдье, недостаток воды были здесь самыми малыми страданиями.

Слепящее солнце, жгучая пыль, вызывали воспаление глаз и стесняли дыхание – именно этот кошмар поднимал ропот в войске.

И глаза полководца почти перестали видеть. Он еле держался на лошади.

– Узнай, не кончаются ли пески? – хмуро обратился Александр к Гефестиону.

– Проводники сказали, что еще более двадцати дней пути. Еще далеко.

– Что это? – с тревогой воскликнул приблизившийся на лошади Птолемей, указав на закрытое свинцовым туманом небо.

Проводники с жалобными криками, соскочив с верблюдов, упали на колени. Простерли руки к небу, моля богов защитить от бедствия.

Один из гетайров соскочил с лошади, схватил за плечо проводника и яростно спросил:

– Что случилось?

– Идет песчаная буря, а вместе с ней прилетает смерть…

Гнетущее молчание повисло над войском, нарушаемое только звуками свирепо завывающего в песке ветра… Горячий, он несся с пронзительным свистом. Песчаная мгла разъединила людей. Каждый оказался предоставленным самому себе, одиноким перед лицом невиданного бедствия.

Воины закутывали лица плащами и падали ниц.

Иссушающая буря душила людей. Многие потеряли сознание.

Груды тел животных и людей покрывались толстым слоем песка, заглушающим кашель и стоны.

Песчаная буря бушевала с полудня до темноты. Затем внезапно стихла.

Александр открыл глаза и увидел звездное небо. Звезды были совсем близко, огромные, сверкающие.

В темноте возились воины, раскапывали занесенных песком товарищей. Погибших относили в сторону.

Вконец измученные, почти не различающие дороги, оставшиеся в живых пошли, держась друг за друга, вслед за проводниками.

Наутро многие воины недосчитались лошадей. Из повозок с больными спешно выпрягались оставшиеся в живых животные, а больные воины были предоставлены своей участи. Войско великого полководца с мрачной поспешностью двинулось вперед. Падали закаленные в боях воины, падали чудом оставшиеся в живых вьючные лошади.

Отсутствие дисциплины принимало угрожающие размеры. Александр мрачно, с тревогой наблюдал за происходящим, наконец, приняв решение, спрыгнул с коня, передал поводья телохранителю, пошел вместе с пешими…

По раскаленному песку невозможно было ступать, но Александр, а вслед за ним и воины продолжали путь, не останавливаясь, не оглядываясь. Только вперед, любыми путями вперед…

А впереди, закрывая горизонт, бесконечно повторялись похожие друг на друга песчаные холмы…

В голове Александра бешено стучала кровь, отдавалась невыносимой болью.

…Под палящими лучами солнца несколько воинов увидели небольшую лужу между барханами.

Лужа подернулась ряской, но это была вода! По отряду пронесся радостный хриплый шепот:

– Вода!

– Это вода!

– Хоть глоток, но влага!

Воин снял шлем, осторожно зачерпнул и, боясь расплескать, понес царю. Дрожащими руками протянул Александру шлем.

– Пей, царь!

Александр принял шлем обеими руками:

– Спасибо, друзья мои!

Подняв было воду к пересохшим губам, он оглянулся… Со всех сторон жадно смотрели на него воспаленные глаза…

Резким движением царь выплеснул в песок драгоценную влагу.

Песок мгновенно поглотил ее.

Птолемей воскликнул:

– Это достойно Александра!

Царь просто сказан:

– Я, полководец! Глоток воды мог стоить мне преданности войска.

Александр увидел, как преобразились воины. Исчезло тупое равнодушие, лежавшее одинаковой печатью на усталых, изможденных лицах… Глаза, прежде тусклые и безразличные, теперь внимательно, живо и с надеждой смотрели на своего кумира.

И снова тысячи окровавленных ног погружались и погружались в раскаленный песок…

Шатаясь, Александр брел вместе со всеми. Только страстное желание победить пустыню заставляло его передвигать ноги в такт с Птолемеем, Гефестионом, воинами…

Неожиданно царь остановился, приказал:

– Приведите коня!

Ему привели самого сильного из оставшихся в живых. Он с удивлением воскликнул:

– Почему рыжий? Букефала мне! Где Букефал?

Воин, растерявшись, ответил:

– Царь, Букефал остался в Индии!..

Со страхом и жалостью Гефестион сказал:

– Александр, там, где захоронен твой конь, стоит город Букефалы…

Александр бредил наяву. В обезумевшем мозгу стремительно мелькали видения… Он приложил руку ко лбу:

– Да… Да… что же это я говорю?..

И, тотчас овладев собой, вскочил на гнедого коня. Жестом приказал конному отряду следовать за ним. Он вспомнил, что его озарило:

– Впереди должно быть море!..

Усилием воли он заставлял себя держаться на коне, приникая к густой рыжей гриве… Всадники отставали один за другим. Лошади падали, воины не могли тащиться далее, только Александр и пятеро его неутомимых гетайров стремились вперед. Ближе всех были Гефестион и Птолемей.

Наконец они увидели море.

Вначале Александру показалось – он снова теряет рассудок. Но нет: морская синева выпукло поднялась над белым песчаным берегом.

Царь приказал:

– Копать песок! Нет ли воды?

Изможденные воины вместе с царем принялись мечами копать песок, ища пресный источник.

И вскоре из песка брызнул ключ. Вода была чистая, свежая, холодная! И так близко!

Александр набрал ее в ладони… поднялся с колен, сказал самому себе:

– Жизнь возвратилась!

Переход через Гедросийскую пустыню продолжался шестьдесят дней, страдания и потери на этом пути были значительнее, чем все прежние, вместе взятые.

II

Итак, ему удалось выбраться оттуда, откуда многим не было возврата, из Гедросийской пустыни.

Александр Великий возвращался дорогой побед, возвращался, однако, сомневаясь в себе самом.

Страшные случайности войны, благодаря которым была завоевана Азия, также легко могли изменить все в другую сторону: как одним ударом судьбы счастье царя достигло своего высшего предела, так же легко могло оно и рассеяться.

Возвращаясь, он провел некоторое время среди руин дворцов персидских царей в Персеполе. Теперь он не одобрял того, что содеял ранее.

Стоколонный зал, Ападана, Ворота всех стран, Сокровищница – от них остались лишь жалкие обломки. Он бродил в окружении своих близких военачальников. Многих из самых преданных соратников уже не было с ним.

Среди руин хозяйничали гадюки, раздавались крики сов, бурно разросся колючий шиповник, а в небе кружили вороны.

И он отчетливо вспомнил день разрушения Персеполя, день позора своего, когда он изменил самому себе.

Он вновь услышал шепот Таиды, сидевшей рядом с ним за пиршественным столом в тронном зале Дария…

– Персы за поругание Греции, ее унижение заслуживают мести, царь! И нет для них лучшего наказания, чем сжечь Персеполь…

– Да, да! Именно так! – раздались голоса со всех сторон.

Александр взял со стола золотой кубок с вином и посмотрел на Таиду:

– Не знаю, права ли ты, но пусть на сей раз будет по-твоему. Клит, подойди сюда!

Из-за стола поднялся рослый красавец Клит и направился к царю…

Стоя среди развалин Персеполя, Александр вновь увидел огни факелов, пылающие балки, разрушенные колонны, вновь услышал крики, свист пламени, пьяные крики, хохот, топот множества ног. И среди этой вакханалии огня перед ним вновь предстала красавица Таида, которая поджигала все, что могло гореть.

В глазах ее бушевала жажда мести. Она напоминала богиню мщения Эринию.

Пламя разрасталось, охватив весь дворец.

Их пути скрестились у поверженной статуи нечестивого Ксеркса, заключенной в замкнутый круг огня.

Протрезвевший Александр грустно смотрел на разрушения. Рядом с ним стояла Таида. Она торжествующе улыбалась.

Царь в бешенстве воскликнул:

– Зачем эти руины? Что дает месть? Я сожалею о содеянном!..

– О, царь, ты неправ! Разрушив Персеполь, ты лишь восстановил справедливость. Вспомни, сколько горя Ксеркс причинил грекам, когда сжег Акрополь. Мы должны были отомстить! И отомстили! Есть священная месть!

Александр с гневом взглянул на Таиду:

– Месть никогда не бывает священной. И еще меньше – плодотворной. Глупо разрушать то, что тебе же и принадлежит. Месть – удел слабых, удел глупцов. Но ты, Таида, не слаба и не глупа. Кто же ты?

Их взгляды встретились.

Он мечтал покорить весь мир, она – его, царя царей, Александра. И он впервые подчинился не собственной, но чужой воле! Воле женщины, гетеры, родом из Афин.

В вечерних сумерках промелькнул силуэт перса с кинжалом в руке. В тишине послышался топот ног и отчаянный крик женщины. И снова тишина.

Его слова больно хлестнули ее по лицу.

– Я не хочу больше видеть тебя, Таида! Уходи!

– Когда-то я слышала от тебя другую речь…

Александр молчал, задумчиво глядя перед собой.

Таида повернулась и пошла неуверенной походкой. Вскоре фигура ее растаяла в сумерках…

Неожиданно взор царя натолкнулся на печальное лицо Птолемея.

– Ты все еще любишь Таиду? – пристально глядя в глаза Птолемея, спросил Александр.

– Да, даже мудрость прожитых лет и другие увлечения не смогли защитить меня от ее чар.

– Безумец! Она едва не отняла у нас славу, добытую в бесчисленных битвах. Какой же я глупец! Разве истинно великий человек поддастся уловкам женщины! И это я, Александр, одно слово которого изменило ход истории! Теперь я знаю, что вылеплен из того же теста, что и все смертные, что был ничтожен и слаб.

Птолемей внимательно посмотрел на Александра:

– Не суди так поспешно! Таида – само совершенство. И нет силы более могущественной, чем женщина во всей ее слабости. Тем более, когда она так прекрасна. Как для талантливого полководца нет неприступной крепости, так для нее нет сердца, которое она бы не покорила.

– Ты хочешь сказать, что женщина правит миром?

– Да. Ради нее ведутся войны, ради нее мужчина расточает свои силы, чтобы одарить ее богатствами, ради нее он совершает подвиги и преступления, ради нее добивается славы и власти…

Александр расхохотался:

– Как вдохновенно ты говоришь, Птолемей. Ты, за которым пойдет любая из самых достойных женщин. Ты, покоритель женских сердец. Я не желаю больше видеть Таиду. Мне не страшны больше все женщины мира с их коварством. Если бы не твоя страсть к Таиде, я бы приказал спалить ее в горящем Персеполе.

Птолемей с горечью вскрикнул:

– Александр, умоляю, не искушай судьбу! Да сберегут боги твердость твоего духа и неуязвимость от женских чар, которыми ты гордишься. Моли богов, чтобы твое ледяное сердце никогда не растаяло.

– Ты волен в своих чувствах… А я… Я не желаю больше видеть Таиду. Никогда!.. – жестко бросил Александр своему ближайшему другу.

Да, по ее воле, воле прекраснейшей из женщин, он сжег Персеполь.

И он изгнал Таиду из своего сердца.

Он снова стоял среди руин, над которыми кружили вороны.

Не отсюда ли начался трагический поворот в его судьбе? Не она ли, этот вечный символ настроенных враждебно к Македонии Афин, эта знаменитая красавица, афинская гетера Таида, принесла ему поражения и несчастья? Измена ближайших соратников. Бесславная война в Бактрии со Спитаменом и скифами. Убийство верного Клита, неоднократно спасавшего ему жизнь. И, наконец, бесславный переход через Гедросийскую пустыню.

Войско столь гордо и пышно выступившее из Индии, равнялось теперь только четверти своего состава, и эти жалкие остатки завоевавшего полмира войска исхудали и сделались неузнаваемыми: в висевшей лохмотьями одежде, почти безоружны, немногочисленные лошади были изнурены и жалки, все это представляло собой картину глубокой нищеты и отчаяния.

Он был любимцем Тихе: казалось, он заключил с ней союз. Но непостоянная богиня счастья лишила его своей благосклонности и отсюда, из Персеполя, наметила ему путь навстречу поражениям и несчастьям.

В небе над Персеполем кружили и кружили вороны.

Свист пламени, как и в те далекие дни, отчетливо, будто наяву, преследовал Александра.

Снова и снова он ощущал рядом присутствие Таиды.

«Почему ты встала на моем пути, Таида? Почему я подчинился твоей воле? Так кто же ты?» – мысленно спрашивал себя Александр.

III

Морская синева окрасилась золотом первых солнечных лучей.

Купание в море перед восходом солнца было обязательным в школе гетер.

Таида, одна из самых талантливых учениц школы, любила эти утренние омовения. Соприкосновение с водой умиротворяло ее, и она неторопливо, с большим удовольствием плавала. Ей нравилось ощущать свое тело, плывущим по морю, которое в эти ранние предутренние часы заряжало ее волнующей энергией. Ее захлестывала волна азарта, наслаждения.

Но едва солнечный диск всплывал над морской гладью, море тут же взрывалось сверкающими брызгами.

Из воды, подобно пенорожденной Афродите, Таида появлялась первой. Мокрые волосы струились по ее совсем юному, но уже приобретающему совершенные формы телу. Следом за ней выбегали ее подруги, похожие на нимф, сопровождающих прекрасную богиню любви.

Девушки беззаботно смеялись, поддразнивая на бегу одна другую.

– О, приди ко мне, самый красивый!

– Нет, нет, нет! Пусть будет некрасив, но богат. Я хочу жить без забот и не засыхать от ревности!

– Все-таки красивый и богатый – это лучше…

– А по мне, пожалуй, пусть и похожий на Приапа, у которого вместо головы фаллос, и с избытком сил для любой женщины…

Белокурая Иола закатилась от смеха.

Таида стремительно остановилась и обернулась к девушкам:

– А я мечтаю встретить юношу, похожего на Ахилла, прожившего короткую жизнь, но полную славных подвигов!..

Перед Таидой возникло одно из ярких воспоминаний детства.

Родная сестра матери, после ее гибели от кинжала ненавистного перса, привезла Таиду в Коринф, чтобы посвятить храму Афродиты и отдать в школу гетер.

В зеленой роще они увидели обнаженных девушек, которые совершенствовали летящую грациозную походку Артемиды под неусыпным надзором наставницы.

Таида дерзко спросила красавицу-наставницу:

– А почему они голые?

Наставница ласково погладила ее по голове и, как взрослой, объяснила:

– Не голые, а обнаженные! Ты уже большая! Тебе скоро будет десять! Запомни: нагота на Крите была привилегией царей и высшей аристократии, в Элладе – богов и богинь. А ну-ка, повтори летящую походку Артемиды.

И она, Таида, мгновенно скинула с себя одежды, сбросила сандалии и грациозно прошлась перед наставницей.

Откровенно любуясь своей новой ученицей, наставница с улыбкой проговорила:

– До совершенства еще очень далеко, но я не сомневаюсь в тебе. Дерзай, Таида! Ты рождена, чтобы побеждать!

Вопрос Иолы вывел Таиду из задумчивости:

– Все достоинства редко сочетаются в одном мужчине… Или я неправа, Таида?

Таида обернулась к девушкам:

– Когда мужчина любим, все кажется в нем прекрасным.

Иола заметила:

– Говорят, что в юном царевиче Александре как раз соединились все достоинства.

Девушки, не торопясь, приближались к алтарю, обмениваясь последними новостями:

– Ты имеешь в виду сына царя Македонии Филиппа?

– Да, вы, наверное, слышали, что царь Филипп недавно убит и царевич стал царем Македонии, Александром Третьим, – пояснила Иола и повернулась к Таиде: – Он бы тебе, Таида, пришелся по вкусу.

– Боюсь, что нет. Македонцы, как правило, грубы и невежественны, не то что афиняне или критяне. Это не для меня.

– Между прочим, я слышала, что многие видят в юном Александре надежду на избавление от власти персов. Его мысли устремлены на Восток.

Лицо Таиды вдруг стало серьезным, глаза выразили волнение.

– Я буду иметь в виду сказанное тобой…

Таида смотрела куда-то вдаль. Губы ее были крепко сжаты. Воспоминания о страшных событиях детства хлестнули ее как бичом.

Мать Таиды Арсиноя стояла наверху, у лестницы их богатого афинского дома. Она смотрела на Таиду, улыбалась и звала к себе. Девочка быстро взбежала по лестнице и стала около матери.

Слабеющим голосом мать прошептала:

– Беги, Таида! Сейчас же беги! Спрячься, чтобы тебя никто не увидел!..

Прекрасная Арсиноя опустилась на пол. На ее белоснежном хитоне маленькое красное пятнышко быстро расползалось, окрашивая хитон в ало-красный цвет. Таида вцепилась в руку матери, спросила, не отрывая взгляда от расползавшегося кровавого пятна:

– Мама, мама, что это?

Арсиноя застонала, выдернула руку из рук дочери, строго приказала:

– Беги! Быстро беги! Родная!

И упала, распростершись на полу.

Таида побежала по темным длинным коридорам, где плясали тени от светильников. Из тени выступил перс. Девочка вскрикнула, кинулась обратно, но навстречу ей шел другой перс. Она бросилась в сторону, под лестницу и там увидела узкий лаз, мгновенно влезла и скрылась в нем. Перед лазом остановился перс – высокий, суровый. Постоял и повернул обратно.

Нежный голос Иолы вернул Таиду к действительности:

– Мне кажется, ты чем-то взволнована…

– Так… Печальные воспоминания детства… Мы говорили с тобой о любви… Любовь не приходит по заказу, но я отдам всю себя тому, кто избавит Элладу от ненавистных персов.

– Я не совсем понимаю тебя, Таида…

– Когда-нибудь поймешь…

Она грустно улыбнулась своей юной подруге.

Иола с удивлением посмотрела на Таиду:

– Я не совсем понимаю тебя… Нам, Таида, всего пятнадцать. К тому же политика, войны – дело мужчин!

– Не только, Иола. Не только… Ладно. Побежали!

Девушки подбежали к алтарю, постамент которого венчал фаллос, рождающее начало жизни.

У подножия алтаря один за другим появлялись дары: керамические изображения разных частей тела – изящные женские головки, торсы, венки из плюща, фиалок, лилий, гиацинтов, изображение уродца Приапа с двумя фаллосами, что символизировало его двойное отцовство – от Диониса и Адониса…

Обратившись к алтарю, вознеся руки к взошедшему солнцу, юные гетеры запели гимн бессмертной дочери Зевса, радужно-престольной Афродите, сложенный неповторимой Сапфо.

Закончив пение гимна, златокудрая Иола вышла из круга и заиграла на дудочке-сиринге, извлекая из нее нежные звуки. Она играла для божественного Приапа, скульптурное изображение которого находилось недалеко от алтаря.

Одна из гетер с мольбой обратилась к божеству:

– Великий и сладчайший, нежнейший Приап, пошли мне достойнейшего из достойных, научи дарить страсть и наслаждение!

В школе гетер начался обычный день занятий: хождение по узкой перекладине для совершенствования искусства равновесия, обучение стрельбе из лука – сложившись пополам, подобно искусным акробаткам, девушки кончиками пальцев ног натягивали тетиву лука и точно попадали в цель, стремительные скачки на лошадях… Гетеры, словно амазонки, неслись вперед, прыгая с одной лошади на другую… Самые отважные поднимались на лошадях во весь рост, опускались на колени и даже ложились…

Наставница, откровенно любуясь своими ученицами, приказала:

– Летящая походка Артемиды!

И девушки вслед за Таидой, идущей впереди, продемонстрировали грациозную походку с высоко поднятой головой и совершенной осанкой.

– Хорошо! Теперь хорошо! Можно отдохнуть, – с удовлетворением сказала наставница.

– Вы научились всему, чему мы хотели и смогли вас обучить. Скоро вы покинете стены школы. Вы войдете в мир, чтобы занять в нем свое место. Хочу спросить вас, какой должна быть гетера высшего круга? Что главное?

Одна из девушек ответила:

– Наверное, прежде всего пленять тем, чем одарили тебя Боги. Главное в женщине, а в гетере особенно, красота, женственность…

Наставница улыбнулась и объяснила:

– Справедливо. Красота пленяет мужчину. Но удержать его способен только ум. И тот, что дарован свыше, и тот, что воспитан. Поэтому не менее важно для вас хорошо знать искусство, историю, философию; чтобы овладеть вниманием собеседника, нужно к тому же уметь вести беседу.

Рыжеволосая Ксантиппа, грациозно вскинув изящную головку с точеным профилем, продолжила:

– В совершенстве танцевать и быть неповторимой в искусстве обольщения.

Наставница ненавязчиво настраивала своих учениц на серьезный лад. Ее слушали внимательно.

– Гетеры – спутницы мужчин. Они не только развлекают, но и учат. Учат умению видеть в жизни прекрасное и ценить его.

Таида, удобно устроившись на одной из раскидистых веток, задумчиво добавила:

– Мы призваны вдохновлять художников, поэтов, полководцев!..

– Достойный ответ! Молодец, Таида. Это высшая цель… А что для вас главное в любви? – обратилась наставница к ученицам.

Неугомонная Ксантиппа, недолго державшаяся серьезно, скорчила на хорошеньком личике гримасу и, лукаво взглянув на подружек, бесцеремонно заявила:

– Измены и коварство. А самое главное – всегда думать о своем удовольствии!

Весело рассмеявшись, наставница предостерегла:

– Ну что ж, тогда ты будешь достойна любви лишь портовых грузчиков.

Все беззлобно захихикали, и Ксантиппа вместе со всеми.

– А что думаешь ты, Таида? Как можно завоевать любовь мужчины, к которому стремится душа женщины?

– Боги создали людей разными. А потому нет, наверное, одного рецепта для всех мужчин.

– Пожалуй, ты права… А что для тебя любовь?

– Очень многое. Почти все. Но я не хотела бы в любви потерять рассудок…

– Любовь – это огонь, дорогая Таида, а пламя пожирает разум.

– Я не против борьбы и игры, но я хочу любить и не проигрывать.

– Каждый любящий к тому стремится, но не каждому это удается. Я желаю тебе удачи, Таида… Но все-таки боюсь за тебя…

Таида ничего не ответила. Только улыбнулась в ответ, уверенная в себе.

IV

Школа гетер раскинулась на вершине высокого холма, с которого открывался великолепный вид на оливковые рощи и сверкающие вдали яркой синевой морские просторы Коринфского залива.

Таида и Иола неспешно прогуливались по широкой длинной аллее, ведущей вверх к большому дому, наполовину скрытому листвой.

Они любовались растущими невдалеке олеандрами, вознесшими к небу свои жесткие ветви с кистями душистых цветов. Сорвав несколько цветков, Таида искусно украсила ими свои волосы.

Иола невольно залюбовалась прекрасным профилем и чудесными сапфировыми глазами подруги, в которых горел огонь неудовлетворенных желаний.

Обе подруги в совершенстве владели всеми видами искусств, – поэзией, музыкой и танцами; обе, одна черноволосая, другая золотоволосая, удивительно дополняли друг друга.

Большой дом школы стоял на склоне холма, и к нему вело несколько террас.

Террасы соединялись между собой извилистыми лестницами, их затеняли решетчатые своды, увитые розами. Росшие на террасах лабиринты кустов самшита, тщательно подрезанных, перемежались с бассейнами, в которых били фонтаны, и с цветочными клумбами.

Девушки прошли в боковую аллею, которая вывела их к садам, раскинувшимся позади дома. Здесь деревья были настолько частыми и высокими, что образовывали нечто вроде леса.

Различные породы пятнистых оленей и газелей прыгали по возвышенной части парка, множество редких птиц, перелетая с ветки на ветку, наполняло обширное пространство своими голосами.

Среди платанов, кипарисов, миртов прятались открытые беседки с коринфскими колоннами и маленькие портики.

Подруги любили этот полный жизни сад и проводили в нем после занятий большую часть дня.

– Иола! – обратилась Таида к подруге.

Иола внимательно посмотрела на Таиду.

– Мне скучно, – призналась та.

– Я знаю причину твоей грусти.

– Правда?

– Ты печальна потому, что сердце твое еще не знает любви и тоскует по ней.

– Ты так думаешь?

– Я уверена в этом. Любовь так прекрасна!

Щеки Иолы покрылись легким румянцем, глаза засветились, на устах заиграла очаровательная улыбка.

– За часы любви, которые я пережила, я отдала бы всю остальную жизнь.

– Правда?

– Без сомнения.

– А я не знала, что ты влюблена. Когда это случилось? Расскажи!..

Лицо Иолы залили лучи солнечного света. Она лукаво улыбнулась, думая о счастливом будущем.

– Однажды утром я стояла на берегу моря в полном одиночестве, держа в руках сочный, спелый персик. Раздумывая, съесть его или нет… Но решила повременить…

Таида улыбнулась:

– Персики – твоя слабость. Как это ты удержалась?

– Так решили боги, вернее Афродита, а она знает, что делает… На свое счастье, я положила прекрасный плод на камень, у самой кромки воды… И закружилась, репетируя танец Психеи. Закончив репетицию, я подошла к персику… Персик на половину был съеден…

Таида с интересом и все возрастающим любопытством слушала подругу…

– Да? Кто же это был? Почему я ничего не знаю?

– Ты в это время уезжала в Афины.

– Так это было совсем недавно?

– Конечно. Иначе бы ты давно уже обо всем знала.

Нетерпение Таиды все возрастало:

– И что? Что было дальше? Рассказывай скорее!..

– Я испугалась и бросилась бежать… Твердые шаги настигали меня. Но когда я внезапно оборачивалась, то никого не видела вокруг. Я решила спрятаться за струями водопада… И только я скрылась в прохладных струях, как крепкие руки схватили меня. Я чуть не умерла от ужаса…

– Ну, не томи… Кто он?

– В струях воды я увидела юношу знатного происхождения. Он весело улыбался, довольный своей победой.

– Кто же это был? – снова нетерпеливо перебила подругу Таида.

– Слушай дальше. Когда я отказалась назвать свое имя, он сказал, что тогда мы вместе замерзнем и погибнем под струями водопада. И скромно признался, что половину персика съел он, так как влюбился в меня с первого взгляда. Я вывернулась и бросилась бежать. Вдогонку я услышала, что ему очень холодно и что он непременно умрет под струями водопада, если не узнает, как меня зовут. Тогда я машинально крикнула: «Иола». И он мгновенно оказался рядом… Мокрый, счастливый… Мое сердце забилось сильнее обыкновенного, когда он вплотную приблизился ко мне и спросил меня с горящим взором: «Желаешь ли ты со мной принести жертву Афродите?» И я…

Иола замолчала, улыбаясь от счастья, снова переживая все случившееся с ней недавно.

– Что? Ну что?

Она с облегчением вздохнула:

– Я ответила утвердительно. О, Таида, как приятна и полна блаженства была эта жертва! И он, он предложил мне не разлучаться с ним более никогда… И я, я с радостью приняла его предложение… Теперь я могу умереть, ибо я любила!

– Ты так и не ответила, кто же он?

Иола с нежностью и трепетом произнесла:

– Неарх. Флотоводец царя македонян и его ближайший друг.

– Вот как!.. Это интересно! – задумчиво проговорила Таида.

– Неарх говорит, что и Александр скоро обязательно прибудет в Коринф, чтобы стать во главе всех эллинов и низвергнуть персов.

– Я чувствую, что юный царь – особенный человек, единственный среди всех.

Иола крепко обняла подругу:

– Но и ты единственная, тебе нет равных среди нас, женщин.

Решившись, Таида доверительно сказала Иоле:

– Я хочу принести свою невинность в жертву Афродите. Мне уже пятнадцать. Я могу вызвать гнев богини, если буду еще медлить.

За неспешной беседой подруги незаметно оказались в саду роз.

– Какой волшебный аромат! – воскликнула в восхищении Иола. Она наклонилась над кустом кроваво-красных роз поразительной красоты, с наслаждением вдыхая их аромат. Затем попыталась сорвать одну из роз и, уколовшись о шипы, вскрикнула от пронзившей ее боли… Листья сорванной розы окрасились несколькими капельками крови.

V

Таида с нетерпением ждала того часа, когда в первый раз изведает таинство любви.

В ночь накануне жертвоприношения ей приснилась мать. Ее белое, четко очерченное лицо совсем приблизилось к ней. Она даже почувствовала во сне запах ее умирающего тела. Таида пристально взглянула в глаза матери, полные страдания.

– Что ты пытаешься мне сказать? Мама, родная, я так рада, что ты пришла ко мне. Мне так не хватает тебя.

Долгое время мать лишь открывала рот, как рыба, и лишь потом слова вырвались из глубины ее сердца.

– Возвращайся в Афины, дочка. Уже пора… Ты рождена, чтобы прославить этот город. Жизнь коротка. А тебе предстоит многое совершить. Ты достойная дочь своего города. Ты украсишь его своим присутствием. Возвращайся…

Таида проснулась на рассвете.

Слова матери, услышанные во сне, взволновали и заинтриговали Таиду. Ее охватило чувство тревоги и любопытства.

Откинулся занавес, отделяющий комнату Таиды от комнат других учениц, и наставница, войдя к Таиде, ласково приветствовала ее. Присев на край ложа, она нежно погладила лицо любимой ученицы.

– Пусть этот день навсегда останется в твоей памяти, и пусть все мужчины, которые когда-либо увидят тебя, почувствуют к тебе любовное влечение, дорогое дитя. Запомни!.. Если женщина любит по-настоящему, она подчиняется велению своего сердца. Часто это заканчивается трагически, но пока она испытывает такую любовь, она подобна божеству, она прекрасна.

– Не знаю, смогу ли я ощутить такую любовь, – задумчиво проговорила девушка.

– Мне кажется, что ты – избранница судьбы.

– Что ты хочешь этим сказать, Гелиана?

Гелиана пристально разглядывала свою ученицу, пытаясь угадать ее судьбу.

– На свете нет такого мужчины, если, конечно, он нормален, который устоял бы перед тобой. Даже если это царь…

Сказанное наставницей перекликалось с услышанным во сне и соответствовало ее тайным мечтам. Она достойна любви царя!

– Ты должна одновременно очаровывать и повелевать. Все будет хорошо. Я провожу тебя.

И, сделав знак рабыне заняться туалетом Таиды, наставница вышла из ее комнаты.

Рабыня растерла Таиду смесью миндального и оливкового масел: умелые пальцы массировали каждую мышцу, каждый изгиб, не остались без внимания пальцы рук и ног. Таида закрыла глаза и полностью расслабилась. Закончив массаж, рабыня сняла остаток масла с тела девушки, накрыв его мокрой теплой простыней.

Из ящичка, сделанного из черепахового панциря, рабыня вынула набор алебастровых флакончиков и, расставив их вокруг себя, снова принялась за работу. Теперь настал черед благовоний, незаменимых помощников любви. Греческие красавицы достигли необычайного искусства в применении душистой косметики; каждая имела свои излюбленные ароматы, идеально соответствующие ее типу кожи, внешности и темпераменту.

На мочки ушей, шею и грудь рабыня с помощью костяных палочек нанесла настойку из фиалок, ладони и плечи смазала миррой, в кожу стоп втерла отвар с добавлением лепестков яблонь, внутреннюю сторону бедер растерла розовым маслом, волосы и веки смочила вытяжкой из цветов магнолии. Все запахи были изысканными.

Таида перевернулась на живот, нежась под пальцами рабыни.

Когда массаж и умащивания благовониями завершились, Таида уселась на высокий табурет с перекрещивающимися ножками, предоставив рабыне заниматься ее прической. Сняв с волос девушки ночную сетку из золотых шнурков, рабыня начала расчесывать густые вьющиеся волосы, изобретая прическу при помощи множества гребней и заколок. В конце концов получилось нечто замысловатое с волнами, локонами, обвитыми вокруг головы спиралью, и тяжелым узлом на затылке.

Затем дошла очередь до лица. Рабыня положила легкие тени на веки и провела штрихи темным мелком, удлиняя глаза. На щеки был нанесен легкий румянец, а во внутренних уголках глаз поставлены два красных пятнышка для большей выразительности, губы были покрашены охрой.

Лицо Таиды приобрело чарующий нежный оттенок.

Таида поднялась с табурета. Теперь оставалось нанести последние штрихи. Рабыня припудрила красноватой пудрой ее грудь, покрасила соски, чтобы они были заметны через тонкую одежду.

Рабыня принесла маленькие сандалии с позолоченными пряжками и прозрачный белоснежный хитон. Надев хитон, украсила руки и ноги девушки золотыми браслетами, мочки ушей – серьгами, похожими на падающую каплю, к которым прикрепила подвески из розового жемчуга и золотых кружочков. Но самым изящным было ожерелье из электрона, украшенное жемчужными подвесками. Закончив свою работу, рабыня поднесла к Таиде несколько тщательно отполированных бронзовых зеркал, на обратной стороне которых были выгравированы мифологические сцены из жизни Афродиты.

– Довольна ли ты, госпожа? – спросила рабыня Таиду, внимательно разглядывающую свое лицо и прическу.

– Как ты находишь меня, Иола? – обратилась Таида к Иоле, вбежавшей в комнату и принявшейся рассматривать подругу со всех сторон.

– Ты прекрасней всех. Боги лишат зрения того, кто увидит тебя и тотчас же не влюбится.

Глаза юной гетеры сияли. Изящная фигурка казалась одновременно и тонкой и гибкой. Таида была божественно хороша.

Раннее майское утро еще хранило ночную свежесть и прохладу.

Гелиана и Таида решили идти до храма Афродиты пешком в сопровождении двух рабов. По лестнице они спустились с холма, на котором располагалась школа гетер, и, миновав безлюдные богатые кварталы, виноградники и оливковые рощи, приблизились к обширным садам храма Афродиты Коринфской.

Всюду пролегали тщательно посыпанные песком дорожки, усаженные по бокам диким виноградом, лилиями, гиацинтами и множеством других цветов.

По дороге Гелиана, чтобы развеселить ученицу, рассказала Таиде забавную историю одного жертвоприношения:

– Добродетельная Ксанта, которая проводила дни и ночи за ткацким станком, принесла в жертву Афродите свою рабочую корзинку: веретенце, шерсть и все прочие принадлежности. Она сожгла их на алтаре богини, приговаривая: «Исчезните вы все, заставляющие увядать и блекнуть красоту бедных девушек!» Она украсила чело свое цветами, взяла в руки тамбурин и, пустившись в пляс, решила вести веселую, полную наслаждений жизнь. Затем она стала проводить время в пирах и праздниках.

– Никто не может избежать власти богини, даже боги, тем более смертные, – откликнулась Таида на слова наставницы.

Таида внезапно замолчала и остановилась. Она бывала здесь много раз и каждый раз останавливалась и замирала в восхищении.

Сквозь свежую зелень сверкнул белоснежный мраморный храм, ласкаемый утренними лучами солнца.

Храм стоял на высоком фундаменте выше окружающей его местности и был окаймлен высокой стеной.

Таида и Гелиана, оставив у входа рабов, прошли через врата и очутились на территории храма.

Легкое, изящное беломраморное здание в окружении дорических колонн с великолепной отделкой неизменно вызывало упоение и удивление.

Фронтон храма был роскошно украшен величественным скульптурным декором, посвященным Афродите. Богиня была изображена на колеснице, влекомой тритонами, напоминающими о рождении богини из волн. Здесь же были: голубь – символ любви, кролик – воплощение плодовитости и козел, символизирующий похоть.

Легкая раскраска оживляла мрамор. Красноватый фон подчеркивал белизну фигур, ярко сияла позолота.

На мраморной ленте, опоясывающей здание, богиня шла по лесу в окружении диких зверей, гордая своей лучезарной красотой. Львы, пантеры, барсы и медведи кротко ласкались к ней. Ее божественная красота притягивала к себе стаи птиц.

Богини красоты и грации, прислуживали ей. Они одевали богиню в роскошные одежды, причесывали ее волосы, венчали голову диадемой.

Оторвавшись от созерцания барельефов, Таида сделала несколько шагов по направлению к высокой сосне, прислонилась спиной к дереву и проникновенно проговорила:

– Люблю тебя, великая богиня!

– Да будет милостива к тебе Афродита! – как заклинание молвила наставница.

Они подошли к одной из колонн. Таида внимательно вглядывалась в дверь святилища. Ей не терпелось поскорее увидеть человека, который посвятит ее в таинства Афродиты.

Наконец, одна из створок отворилась, и из святилища появился жрец храма Иерон. Таида ощутила сильные толчки в груди. Она ожидала увидеть красивого, стройного, высокого юношу. Иерон же, напротив, был маленького роста, аскетического телосложения. Глубоко посаженные глаза придавали его облику суровость, а полные губы подчеркивали чувственность характера. Таида отметила про себя, что он до странности похож на изображение Приапа. Эта мысль придала ей уверенность, что ее жертва будет настоящей, ибо принесет не удовольствие, а разочарование и вместе с ним страдание. Она мысленно поблагодарила богиню за посланное ей свыше испытание.

С довольной улыбкой Иерон подошел к Гелиане и устремил на Таиду острый взгляд, отчего у нее по спине пробежала дрожь.

– Это Таида, моя ученица. Она желает принести в жертву Афродите свою невинность и приобщиться к божественным мистериям.

Иерон долгим взглядом испытывал Таиду. Она смело выдержала его тяжелый взгляд, не потупив взора. Наконец, жрец приказал:

– Войди в храм, чтобы пред образом Великой Богини проникнуться ее силой.

Переступив порог храма, она услышала чарующую музыку: звуки лир и кифар сливались со звонкими переливами флейт и сиринг.

В гиероне – святилище – возвышалась статуя Афродиты. Напротив статуи находился алтарь.

Взгляд богини был обращен к входящим, губы словно готовились принять поцелуй возлюбленного, совершенное тело, предмет страсти и поклонения, было обнажено.

Бронзовые светильники, подвешенные на длинных цепях к перекрытиям, имели вид крылатых фаллосов.

На алтаре, окруженном курильницами с благовониями, наполняющими зал пьянящими парами, стояла широкая чаша, на дне которой был изображен мужчина, стоя совершающий половой акт с женщиной, повернувшейся к нему спиной и наклонившейся; с внешней стороны чашу опоясывали изображения эротических сцен: совокупляющиеся друг с другом мужчины и целующиеся женщины.

В святилище, несмотря на утренние часы, было много народа.

Подойдя к статуе Афродиты, Иерон воскликнул:

– О, богиня наслаждения, Великая Афродита! Даруй поклоняющимся тебе все те радости, которые природа может предложить смертным!

Сосредоточенно помолчав, он звучным голосом приказал:

– Таида, предстань перед Богиней!

Оказавшись в центре внимания, Таида почувствовала, как краска заливает ее лицо, тем не менее она подошла к жрецу с гордо вскинутой головой.

– Смотри! – повелел Иерон.

Присутствующие с исступлением стали предаваться ласкам. Мужчины и женщины срывали с себя одежду и отдавались во власть любви. Они вели себя словно опьяненные.

Музыка, пение, стоны и вздохи сливались в едином вакхическом оркестре.

«Неужели Великая Богиня дает толчок такой распущенности?» – спрашивала себя Таида.

Иерон прочитал ее мысли и ответил:

– Любвеобильность – это могучая сила. Афродита дает возможность людям полностью обрести свободу, раскрыться.

Еще ребенком Таида видела, как мужчины и женщины предавались любви, не стесняясь посторонних. Разве не была священной эта любовь? Разве соитие не было наилучшим в человеческой жизни, как утверждали предания?

Изумленная и смущенная, она смотрела на обнаженные тела мужчин и женщин, погруженных во власть инстинкта.

Таида содрогнулась, поняв, что жрец должен овладеть ею у всех на глазах. Она встретилась с его огненным властным взором. Он подошел к ней и неотрывно всматривался в нее, словно змея, завораживающая жертву своим цепенящим взглядом. Она не могла сдержать горькой усмешки при мысли о том, что потратила столько времени на уход за своим телом, – и все для того, чтобы теперь отдать его мужчине столь невзрачному. Она разрывалась между чувством отвращения к жрецу и страстным желанием принести жертву Афродите.

Иерон поднес к губам Таиды чашу с вином и повелительным жестом заставил выпить.

Нежное тепло мгновенно разлилось по телу Таиды. Ее охватило острое желание делать то же, что и окружающие.

Опустившись перед ней на колени, Иерон развязал тесемки ее хитона и, отбросив в стороны полы одежды, раскрыл ее сияющую наготу.

Она была так прекрасна и так доступно близка!

Он пригласил ее сесть на ковер.

После долгого поцелуя приподнялся на локте и всмотрелся в бледное лицо девушки. Ее роскошные волосы разметались в беспорядке и окутали его щуплое тело.

Некоторые женщины рождаются на свет, чтобы искушать и иссушать мужчин. Инстинктивно Иерон почувствовал, что в его объятиях именно такая женщина. Он принялся умело ласкать ее. Очень скоро живот ее начал пылать, бедра двигались под властными опытными руками жреца. Она видела лишь неясные тени охваченных любовной оргией мужчин и женщин, которые светильники отбрасывали на стены и колонны храма. Таида закрыла глаза и вскоре ощутила в себе глубокую кровоточащую рану.

Таида открыла глаза. Она была взбудоражена и никак не могла найти ответа на вопрос, отчего ее душа была охвачена торжеством. Не потому ли, что и вокруг нее царило всеобщее ликование?

– Все мужчины, которых ты встретишь на своем пути, отныне будут твоими рабами, – прошептал Иерон.

Она поднялась во весь рост и, стоя перед алтарем Великой Богини, гордо ответила:

– Мне нужны не рабы, а повелители.

– Ответ, достойный истинной богини!.. – были слова жреца.

Жрец и наставница встретились у одной из колонн храма Афродиты.

– Таида обладает способностью подчинять себе окружающих. Она может влиять на ход исторических событий через властителей мира, так как обладает могучей силой Афродиты. Этот дар богини надо мудро использовать. Запомни это, Гелиана. Таида должна пройти обряд посвящения Великой Богине!..

– Я позабочусь об этом, – ответила согласием наставница.

VI

Посольство Александра ехало в Коринф.

Рядом с Александром – Гефестион, Птолемей, Неарх, Клит, чуть позади – Кратер, Гарпал, Филота… Верные, преданные друзья и соратники. Всегда рядом, всегда готовые защитить или помочь в минуту опасности.

В Азию! В Персию! Во время длинной дороги в Коринф это было главной темой их разговоров, их честолюбивых мечтаний о победах, о славе, о несметных богатствах персидских царей.

Птолемей, уже с юности отличавшийся дипломатичностью, тонко заметил:

– Уж если начинать войну, так надо непременно победить. Дарий – сильный противник. Войско у него неисчислимо. И Азия – чужая страна.

Взгляд Александра остановил Птолемея:

– Сейчас чужая, будет своя. Тем более там много греческих городов… И запомните, надо брать не численностью войска, а умением побеждать.

– Нам сначала в Коринфе необходимо склонить на сторону Македонии все греческие города-государства, – подхватил красавец Гефестион.

– Спарта ни за что не встанет на нашу сторону. Да и Афины всегда в противостоянии.

– Значит, обойдемся без Спарты и Афин, – резко оборвал Клита Александр, уверенно сидящий на широкой спине Букефала. – Перед нами один-единственный путь: завоевание Персии. Мы должны вернуться из похода в Азию людьми богатыми, людьми уважаемыми, о которых останется слава во веки. Если есть у кого-нибудь из вас другой путь – укажите мне его.

– В Коринфе надо добиться, чтобы тебе доверили командование объединенным войском. Надо быть осторожным. Надо обезоружить всех дружбой, подарками. Утвердиться, приобрести влияние в Элладе. Только тогда можно будет начинать поход в Азию, – не унимался Птолемей. – Помнишь, что любил повторять твой отец, царь Филипп? Любой город сдастся, если подойдешь к нему с ослом, нагруженным золотом.

Александр внимательно слушал все эти предупреждения, опасения. Но лицо его с крепко сжатым ртом и холодными властными глазами было замкнуто даже для друзей. В его упрямой голове шла напряженная работа, зрели свои, единственные решения. Угрожать будет он сам! Задабривать? Упрашивать? Да если враги почувствуют его слабость, они тотчас и покончат с ним.

Надо немедленно действовать!..

Надо перешагнуть через все – через предательства, через убийства.

Нелегко быть царем! Нелегко!

Попусту слов Александр не бросал. Он говорил «да» – и это было «да». Он говорил «нет» – и это означало «нет». Таким знали его друзья, и таким воспринимали многие.

В свои двадцать с небольшим Александр – хозяин своим словам, товарищ в бою, идущий смело впереди. Влекущий за собой! За его плечами союз с фессалийцами, победа над фракийцами, гетами, трибаллами и иллирийцами. В этих первых битвах он научился импровизировать в почти безвыходных ситуациях, неожиданно появляться там, где противник меньше всего ждет, действовать быстро и решительно, а также использовать психологическое воздействие для подавления врага.

Ему уже сопутствует счастье победителя всегда и везде, боги благоволят к нему.

Теперь Александру необходимо закрепить свою гегемонию в войне против персов – для этого, полный нетерпения, он и едет в Коринф на синедрион.

Они подъехали к Коринфу на пятый день пути.

На дороге царило большое оживление. Раздавались громкие крики погонщиков мулов, сплошными рядами двигавшихся из гавани к городу и обратно, тяжело нагруженных товарами. Прохладный ветерок, дувший с залива, шелестел листьями оливковых деревьев, с обеих сторон тянувшихся вдоль дороги.

Александр жадно всматривался в чистую утреннюю даль. На вершине высокого холма он увидел колонны храма Афродиты. Там у храма, где-то рядом, жил Диоген в своем пифосе. Он обязательно, завершив дела, поговорит со знаменитым философом, обязательно встретится с ним.

Птолемея занимали несколько другие мысли. Как Афины находились под покровительством богини Паллады, так же и Коринф имел свою покровительницу – Афродиту. Помещенный на высоком холме храм богини любви был виден далеко с моря и из долины. Жрицы богини, очаровательные дочери веселья, жили на вершине горы, которая спускалась к долине искусственными террасами, на которых помещались сады и жилища коринфян.

– Здесь, недалеко от храма Афродиты, находится знаменитая школа гетер. Говорят, лучшие красавицы Эллады обитают в ней, – мечтательно обратился он к Неарху. – Ты приплыл в Коринф раньше нас. Уверен, тебе уже что-нибудь известно об этом. А ну, признавайся!.. Ты же никогда не теряешь времени даром…

Неарх рассмеялся:

– Я поэтому и поспешил на рассвете встретить вас, чтобы поделиться впечатлениями о юных красотках… А их здесь не счесть… Но я отыскал самую очаровательную… и нежную…

– Счастливчик!

– Ничего, у тебя все еще впереди!.. Перед тобой не устоит ни одна из жриц богини!..

Собравшиеся вдоль дороги поселяне – мужчины, женщины и дети – с интересом разглядывали посольство царя Македонии.

– Смотрите, это Александр, сын недавно убитого царя Филиппа.

– Который разбил иллирийцев и трибаллов?

– Да, а также фракийцев и гетов…

– Он же совсем молодой…

– А уже полководец!..

– Талантливый полководец. Видно, весь в отца…

Александр изо всех сил старался сохранять величавое спокойствие. Он прибыл в Коринф! Прибыл, чтобы решить вопрос о походе в Персию.

Посольство проехало через городские ворота.

В узких улицах, среди безоконных стен одноэтажных домов теснился народ. Всюду шум, суета. Но приближались македоняне, и все умолкали, провожая взглядами царское посольство.

В Коринф собралось много народа. От всех эллинских городов-государств прибыли послы. От всех, кроме Спарты и Фив. Спартанцы, как всегда, подчинялись только своим законам, не желали идти за чужим полководцем.

На площади посольство македонян встретили коринфские правители, давние приверженцы македонского царя. Александр обрадовался, увидев знакомые улыбающиеся лица. Спрыгнул с коня. Первым к нему поспешил ученик Платона Делий. Молодой царь крепко обнял его.

Окруженный свитой, сопровождаемой государственными людьми Коринфа, Александр вступил в прохладный зал переговоров.

Александр предстал перед стратегами и архонтами в блестящих воинских доспехах, без шлема, с открытым лицом.

Он оглядел всех присутствующих в зале. На каждом задержал пронзительный взгляд своих синих глаз, точно спрашивал: «Со мною ли ты? Ну, а ты?» Он сделал стремительное движение головой и начал говорить:

– Эллада нуждается в единении, дабы устоять против набегов варваров и самых могущественных из них – персов.

Юношеский голос Александра, звонкий и чистый, был слышен далеко и отчетливо.

– Мнение мое такое: мы садимся на триеры и переплываем Геллеспонт. Оттуда лежит прямой путь в Персидское царство. Мы научим персов уважать греческий правопорядок. Мы победим персов, а воинов наших наградим. Мы дадим им все, что они заслужат в этом походе. Так сказал я, Александр, царь Македонский!

– Персам не скрыться от справедливого возмездия! – раздалось со всех концов.

– Я в это свято верю! – сказал Птолемей Гефестиону. Тот согласно кивнул.

Многие послы прибыли в Коринф готовыми к отпору, настроенными враждебно и настороженно. Но, слушая Александра, проникались расположением и уважением к юному царю.

Делий, ученик Платона, присланный на синедрион эллинами, живущими на азиатском берегу, горячо поддержал Александра, убеждая собрание поскорее начать войну против персов, потому что эллинам в Азии живется очень тяжело.

– Эллины в Азии обречены на погибель! – обращаясь к синедриону, закончил свою речь Делий.

И снова Александр обратился к синедриону:

– Вы уже решили, эллины, что необходимо наказать персов за все то зло, которое они причинили Элладе. Вы вручили моему отцу, царю Филиппу, командование нашими объединенными войсками, но царь Филипп умер. Теперь я, царь Македонский, прошу вас предоставить это командование мне, сыну Филиппа.

Александр сделал долгую паузу. Он скрестил руки на груди и словно бы задумался.

Стратеги зашевелились. Они поворачивались друг к другу, обменивались тайными знаками и взглядами. Выражение лиц изменилось. Их души смягчились.

И это не ускользнуло от острых глаз Александра. Он предугадывал, какое действие возымеют его слова. Стрелы его летели безошибочно. И попали в цель. Восторга еще не было. Но в воздухе уже витало нечто, что сулило успех.

Далее Александр перешел к ближайшим целям военной жизни.

– Разгром Дария неминуем. Необходимо повести войско на Восток в ближайшее время. Войско следует укомплектовать, экипировать должным образом и напутствовать добрым словом. Я, Александр, царь Македонский, не уроню чести эллинского оружия! Я клянусь вам, что войско, предводительствуемое мною, победит и останется верным Элладе!..

Александр закончил свою речь и направился к друзьям, которые взглядами приветствовали его.

При большом стечении народа, в присутствии представителей всех государств Эллады, кроме Спарты и Фив, был возобновлен союз Эллады и Македонии. Ведь самое главное, о чем думали с опаской, но о чем умалчивали, – непобедимая македонская фаланга уже стояла в Элладе.

На этом синедрионе в Коринфе Александру поручили верховное командование всеми военными силами эллинских государств. Он был признан гегемоном эллинов и стратегом-автократом войск эллинского союза. Александр хотел этого, и Александр этого добился!..

В Коринфе начались пиры и праздники. Со всех концов Эллады собрались художники, философы и политические деятели, чтобы посмотреть на царственного юношу, питомца Аристотеля; все теснились около него и ловили каждый его взгляд и каждое слово.

Только Диоген Синопский спокойно оставался в своей бочке-пифосе.

VII

Друзья предпочли собраться в македонском лагере, раскинувшемся на берегу Коринфского залива, в шатре полководца.

– Эта ночь наша, – с гордостью сказал Александр, довольный результатами коринфского синедриона. – И никто нам не помешает провести ее так, как мы хотим.

Кроме Гефестиона, Птолемея, Неарха и Клита на пиршество были приглашены скульптор Лисипп, Филота, Никанор и Гектор, сыновья Пармениона, а также Кратер и Гарпал.

Верный друг Гефестион провозгласил:

– О Александр, тебе благоволят боги, а ты благоволишь, словно бог, своим верным друзьям.

Александр обнял друга, громогласно объявил:

– Эта ночь принадлежит мне и вам, моим друзьям, собравшимся в этом шатре. Сегодня я не хочу ни о чем думать. Веселья, вина – вот чего жаждет моя душа.

В шатре легкий аромат, словно в храме Зевса. В бронзовую коринфскую курильницу были подсыпаны крупицы финикийского ладана.

Светильники освещали ровным желтоватым светом пиршественный стол.

Гефестион, тайный любитель яств, вина и азартных игр, закуску придумал отменную: мягкие сыры, маслины, копченая скумбрия, гусиный паштет. Ярко алели на столе фанаты. Но Гефестиону было мало и этого: жареные дрозды в окружении спелых слив привели в восторг македонских полуночников.

– Я лишаюсь дара речи! – воскликнул Неарх.

Птолемей трагическим голосом предупредил:

– Смертные не смеют прикасаться к пище богов!..

Александр же выразил пожелание поскорее испробовать еду, рекомендованную Гефестионом.

– Друзья мои, – сказал царь, – я не прочь поговорить об еде, но ведь еще лучше вкушать ее.

С этими словами он возлег на ложе и занял почетное место за столом. Раб-виночерпий принес чаши с вином.

– Воду – убрать, – приказал Гефестион. – Мы обойдемся сегодня чистым вином.

– Эвоэ! – хором воскликнули пирующие.

Попробовав паштет из гусиной печенки, царь закатил глаза и радостно завизжал. Это развлекло друзей, и они, сначала осушив кубки, набросились на еду.

Вскоре за столом стало весело, говорливо. Любвеобильный Птолемей вспомнил о женщинах, посетовал на их отсутствие. На что Гефестион заявил, что нынче пир мужской:

– Если на Лесбосе женщины предпочитали общество без мужчин, то почему бы и нам не остановить свой выбор на чисто мужской компании? Почему бы нам не предпочесть ее женской?

Птолемей не согласился:

– Женский смех облагораживает мужское собрание. А женские груди? Губы? Еще кое-что?..

– Есть нечто более прекрасное, – возразил Гефестион. – Разве красота мужчин не затмевает порою женскую красоту?

За столом поднялся шум. Одни кричали – да, другие – нет. Александр слушал и усмехался. Пил себе вино. Очень это интересно, к какому все-таки выводу придут спорщики.

Клит попросил Александра разрешить спор.

– Я не в состоянии, – резко бросил полководец. – И та и эта любовь имеют свои достоинства. За любовь! И пусть каждый придаст этому слову свое значение!..

Все подняли и осушили чаши с вином.

– Будет ли нынче музыка? – поинтересовался Птолемей.

– Всему свое время, – успокоил друга Гефестион. – До рассвета целая вечность.

Царь не спеша беседовал с Лисиппом. Речь шла о том, чтобы изваять бюст Александра. Это нужно во всех отношениях: для сегодняшнего дня и будущих времен. Скульптор приберег для этой работы уникальный кусок мрамора. Для Александра и только для Александра!..

Александр поблагодарил Лисиппа и поднял чашу:

– Я высоко ценю вашу любовь и дружбу и, в свою очередь, отплачу вам сторицей.

И выпил за друзей.

Вслед за царем полную чашу поднял Лисипп:

– О Александр! Нет в мире ничего выше великого сердца! Самое горячее мое желание, чтобы ты позировал мне!

– Да, конечно! Но лучше всего после похода!

– О, нет! – возразил Лисипп. – До! И только до!

– Я согласен, – дружески сказал Александр, пребывающий в благодушном настроении. – Но первое, что следует сделать на этом пути – выпить чашу.

Скульптор с величайшей готовностью исполнил просьбу царя.

– Ну, а теперь самые модные в Коринфе музыканты готовы усладить уши пирующих, – объявил Гефестион.

В шатер молча вошли музыканты в белоснежных хитонах, стали в отдалении от пирующих и поклонились. Один был с флейтой, второй держал лиру, а третий принес большой, тяжелый тригонон и поставил рядом с собой. Музыканты были красивы. Как на подбор.

По знаку Гефестиона они заиграли. Музыка отвлекала пирующих от яств. Мелодичные переборы тригонона сплетались с другими инструментами столь причудливо, что компания невольно заслушалась. Музыканты играли легко. Чувствовалась отличная сыгранность.

– Восток, – тихо заметил Лисипп.

– Да, – согласился чуткий Птолемей.

– Восток нас погубит, – неожиданно бросил Клит.

Александр удивленно поднял брови:

– Почему?

Клит не отвечал. Пил себе вино. Затем неохотно бросил:

– Я так думаю…

Музыка продолжала звучать вкрадчиво, дурманяще. Мелодия овладевала, захватывала в плен слушателей. Неожиданно Клита прорвало:

– Вначале мы ощущаем в этой музыке что-то глубоко чуждое нам. А спустя несколько минут, она покоряет, начинает нравиться.

– Очень нравиться, – согласился с Клитом Александр.

– Вот так всегда! – горько усмехнулся Клит. – Когда Восток учил нас есть лежа, наши предки сперва возмущались. Теперь же мы не мыслим, как это знатные мужчины могут есть сидя. Я боюсь, что в каждом из нас уже течет восточная кровь.

– Тебя это пугает? – поинтересовался Александр.

– Да. Я теряю частицу своей эллинской души…

Музыканты неожиданно возвысили голос. Из нежненькой, из мягко чарующей, обволакивающей музыка сделалась властной, напряженной, чуть ли не угрожающей. Будто налетела буря, все сметая на своем пути.

VIII

В этот день толпа на Агоре была особенно оживленной. Под временными навесами и портиками, защищающими от дождя и солнца, расположилось бесконечное множество лавок с разнообразием товаров греческого рынка.

Продавец венков с гордостью раскладывал свой товар: венки из мирт, из роз, из плюща, гиацинтов и фиалок. Со всех сторон раздавалось:

– Купите венок из гиацинтов… из фиалок…

– Обратите внимание на венок из роз…

На возвышающихся платформах-киклойях были выставлены гончарные изделия. Все, начиная от крошечной плоской без ножек фиалы и до громадного кратера, вмещающего в себя сто мер вина, было сделано с одинаковым изяществом. Даже посуда для ежедневного употребления, даже те сосуды, в которых греки держат свое вино, мед, масло, – прекрасны.

Стоявшие около киклойи горшечники яростно спорили, наперебой расхваливая свой товар:

– Мои килики, чаши, амфоры самые лучшие!..

– Разбиваки, трескуны, горшколомы, сыроглинники коварные, нападите на весь его товар…

– Посмотрите, какая роспись… Они легки, прочны, не пропускают воду…

– Чтоб демоны залезли в твою печку…

На рынке костюмов находили своих покупателей мегарские плащи, фессалийские шляпы, сикионские башмаки, фракийские охотничьи сапоги, изящные женские зонтики. Тут же рядом обувщик снимал со стопы мерку у покупателя, поставившего ногу на кусок кожи.

Продавцы старались превзойти друг друга, расхваливая прохожим свой товар:

– Не проходите. Загляните вот сюда!..

– Купите зонтик для жены!

– Купите масла!

– Отведайте меду!

Сидя за длинными деревянными столами, работали на Агоре менялы-трапезиты, обменивая деньги всех стран Ойкумены…

– Обменяйте серебряные статеры из Македонии…

– Вот вам серебряные монеты из Коринфа…

– Возвращаю долг с процентами…

– Обменяйте деньги из Катаны…

Около статуи победительницы в беге собрались люди, которым была нужна работа.

– Кому требуется превосходный повар?

– Рекомендую первоклассного портного!..

Среди этого шума раздались звуки труб… Это трубили трубачи, идущие впереди общественных глашатаев, которые заявили:

– Внемлите нам, граждане Коринфа! Вчера в нашем городе в присутствии всех государств Эллады возобновлен союз Эллады и Македонии!..

– Слушайте нас, люди Агоры! Александр, царь Македонский, провозглашен полновластным стратегом, предводителем всеэллинского войска!..

Вокруг глашатаев толпился народ: простолюдины, молодые евпетриды, философы с учениками, воины, рабы-эфиопы, скифские полицейские…

– Говорят, Александр очень образован и даже мудр, несмотря на молодость.

– Его учитель сам Аристотель.

– Он смел как лев…

– Да… Но и неудержим в гневе…

– Теперь-то, наконец, мы вступим в персидские земли…

– Оракулы говорят, что у молодого Александра великое будущее…

– Смотрите, смотрите, афинские красавицы идут!..

Головы всех посетителей Агоры повернулись в сторону идущих Таиды и Иолы… Они шли, словно не замечая восхищенных взглядов толпы.

– Прекрасны как сама Эллада!..

– Что и говорить, гармония во всем!..

Толпа расступалась, образуя коридор.

Ни один из мужчин не мог пройти мимо, не остановившись, хоть на мгновение, не проводив красавиц восхищенным взглядом. Мужчины, шедшие вдвоем или группами, прерывали разговор; скучающие лица вдруг оживлялись, нахмуренные лбы разглаживались, каждому становилось веселее. Причина этого заключалась в том, что молодые женщины были удивительной, необыкновенной красоты.

В числе людей, внимание которых было привлечено красотой незнакомок, были Птолемей и Гефестион, одетые в гражданские одежды, но при оружии, молча шедшие рядом.

Птолемей проводил изумленным взглядом черноволосую Таиду:

– Ради одного этого зрелища стоило прибыть в Коринф.

На лице Гефестиона блуждала усмешка:

– Я думаю, мой дорогой друг, важнее все-таки было приехать сюда, чтобы Александр был избран вождем эллинов в персидском походе.

Птолемей пропустил реплику друга мимо ушей, не отрывая взгляда от Таиды.

Таида заметила восхищенный взгляд Птолемея, устремленный на нее:

– Иола, ты не знаешь, кто эти двое, держащиеся с таким достоинством?

– Знаю, мне Неарх о них рассказывал… Тот, что не спускает с тебя глаз, – Птолемей, сводный брат царя, а другой – Гефестион, самый близкий его друг.

– Прекрасен, как молодой бог!

– Да, но говорят, что он на женщин не обращает внимания…

– За что же его так покарали боги?

Обе девушки в сопровождении вооруженных рабов и почитателей медленно двигались по рынку.

Внимание Таиды привлекли лошади, которыми торговал мужчина с брюшком. Особенно белая кобылица.

Кобылица перебирала ногами, ей не хватало терпения стоять на месте, мускулы играли под блестящей кожей.

К торговцу лошадьми подошел в сопровождении рабов богатый горожанин:

– Сколько же ты хочешь вон за ту белую кобылицу?

– Двенадцать талантов.

– Двенадцать – за одну кобылу?

– Да, за одну. Но такая и есть только одна.

– Посмотрим, какова она в беге.

Богатый горожанин сделал знак рабу. Молодой раб подошел к кобыле. Но, когда он захотел сесть на нее, она с диким ржанием встала на дыбы и отпрянула в сторону. Раб кричал на нее, старался усмирить, укорачивал повод. Но от этого кобыла только впадала в ярость. И каждый раз, как только раб намеревался вскочить на нее, взвивалась на дыбы.

Богач начал хмуриться, гневно бросил торговцу:

– Ах ты, плут! Она же совсем дикая. Двенадцать талантов за строптивую лошадь, которую надо держать на привязи.

– Пусть будет десять талантов – ни оболом меньше…

– Даю тебе шесть… Я сказал последнюю цену.

И богатый горожанин, давая торговцу возможность одуматься, очень медленно зашагал прочь.

К торговцу лошадьми подошла Таида. Рядом с ней встала златокудрая Иола.

– Даю десять талантов!

Как свойственно всем людям, уже пожалевшим, что покупка достанется другому, горожанин резко обернулся, вскричал:

– Нет, я раньше пришел!

Торговец возразил:

– Ты давал только шесть!..

Богач высокомерно спросил у Таиды:

– Зачем тебе эта лошадь? Все равно ведь с ней не справишься…

Таида сверкнула глазами:

– Может быть, ты сам хочешь справиться с ней? На вид ты очень смел!..

Стоявшие в толпе люди громко рассмеялись. Богатый горожанин отступил и стал в стороне.

Таида сделала знак Иоле, та взяла у стоящего сзади раба флейту и заиграла. Полилась нежная мелодия.

Подойдя к лошади, Таида ласково положила ей руку на морду и, заглянув в глаза, тихо сказала:

– Афра! Белоснежная красавица! Мы полюбим друг друга, правда?

Звуки флейты и ласковый женский голос успокоили лошадь. Гетера позволила ей бежать по кругу и сама побежала рядом, не выпуская из рук поводьев. И все это время ласково поглаживала лошадь.

– Афра, ты самая красивая кобылица в мире!

Гетера сделала знак служителю. Тот воткнул в землю дротик с привязанной в центре древка петлей. Таида поставила ногу в петлю и, держась за древко дротика, легко вскочила на лошадь. Та стояла смирно, не шелохнувшись.

Птолемей удивился:

– Она не только красива как богиня, но смела и находчива, как македонский воин!

Гефестион пренебрежительно произнес:

– Беда, если она столь же умна!

– Да ты просто женоненавистник, Гефестион.

Оба рассмеялись.

Белоснежная кобылица, вскинув голову, бежала красиво, легко, словно летела на невидимых крыльях, а красавица Таида сидела на ней как влитая – сияющая, гордая, торжествующая…

Восхищенный взгляд Птолемея неотрывно следил за всадницей:

– Какова?!. Вот женщина, достойная царя!..

Вплотную приблизившись к другу, Гефестион снова попытался остудить его пыл:

– Царя достойны лишь великие свершения…

Таида чувствовала, что Птолемей не сводит с нее глаз, и ее глаза сверкали от упоения своей победой. Соскочив с лошади, она подвела ее под уздцы торговцу:

– Пришлите за деньгами в дом Таиды!

Гетера передала поводья служителям, и те повели белоснежную кобылицу вслед за девушками – черноволосой и златокудрой.

Толпа расступилась перед Птолемеем и Гефестионом, пропуская красавиц.

Внезапно Таида встретилась взглядом с Птолемеем, сосредоточенно, затаив дыхание, следившим за ней. Не задерживаясь, она прошла мимо. На лице молодой женщины отразился неподдельный интерес, но Птолемей уже не увидел этого. Он не замечал и друга, говоря самому себе, как в бреду:

– Клянусь Афродитой, такой женщины я не встречал никогда. Я обязательно найду ее!

Красавицы уходили от Птолемея и Гефестиона все дальше и дальше. Толпа праздной золотой молодежи двигалась за ними.

Слова Гефестиона вернули Птолемея к действительности:

– Нет, мой друг, я вовсе не отрицаю женщин. Ты видишь лишь оболочку, которая и в самом деле прекрасна. Я же всегда пытаюсь увидеть, что за ней. Эта красавица внушает мне тревогу, когда я вижу твой влюбленный взгляд, устремленный на нее… Впрочем, моя тирада для твоих ушей звучит, по меньшей мере, глупо – сейчас ты все равно ничего не услышишь и не поймешь…

– Здесь ты попал в точку, Гефестион!

Друзья снова рассмеялись.

Стараясь успокоить друга, Гефестион подсказал:

– Знай: в златокудрой девушке я узнал Иолу, возлюбленную Неарха.

Птолемей повернулся к приятелю:

– Признаюсь тебе: ее подруга просто очаровала меня своим совершенством. Обязательно познакомлюсь с ней. Думаю, что Неарх поможет мне в этом.

На губах Гефестиона блуждала усмешка:

– Запомни: боги завидуют красоте смертных, а потому красота опасна. К тому же мудрец прав, утверждая: красивая возлюбленная – чужая возлюбленная.

Стена мужских спин скрыла грациозные фигуры девушек и белоснежную лошадь.

Птолемей подошел к торговцу лошадьми:

– Пошли за деньгами в лагерь македонян. Палатку Птолемея покажет каждый. И сообщи Таиде, что лошадь подарена мной.

Торговец наклонил голову в знак того, что все понял и исполнит.

IX

Древняя критская богиня, защищающая очаг, со змеями в руках стояла на краю стола, за которым удобно расположился на корме триеры под навесом Неарх. На плече молодого флотоводца удобно расположился разноцветный попугай.

На столе также лежали свитки… На лавке стояли модели военных кораблей, кораллы, диковинные раковины южный морей…

Неарх внимательно изучал карту, затем развернул один из свитков со сложными геометрическими фигурами и математическими расчетами… Погладил на ходу обезьянку, бегающую на длинной цепи, которая постоянно воровала со стола лакомства и виноградины. Оторвавшись от свитка, он подошел к незаконченной модели военного корабля. Снова вернулся к столу, начертил на глиняной дощечке несколько формул.

Услышав шаги, Неарх нехотя повернул голову и увидел буквально влетевшего по скрипящим сходням запыхавшегося от быстрого бега Птолемея. Вид друга был настолько нелеп и взбудоражен, что Неарх невольно рассмеялся.

– Ты быстроног, мой друг, как вестник богов! Я уже испугался, что ты опрокинешь триеру…

Еле переводя дыхание, Птолемей присел на край свернутого каната, чистосердечно признался:

– Не смейся, Неарх… Ты знаешь, я влюбился!.. Ты не поверишь, Эрот пронзил мое сердце!

– Опять влюбился? В который же это раз? Птолемей, пощади себя, а то ведь на серьезные дела сил не хватит…

Неарх продолжал улыбаться, глядя на возбужденного друга. Потом хлопнул в ладоши:

– Критий!.. Принеси холодного вина. Надо охладить пыл этого пленника Эрота.

Раб принес и поставил на стол кратер с вином и две чаши. Разлил вино.

Птолемей вылил немного вина за борт, произнес:

– Афродите!

Мгновенно осушил чашу. Не находя себе места, стал вышагивать по палубе. Наконец сел.

– Клянусь Зевсом, прежде мне была не знакома роковая страсть. Думал – от любви терзаются лишь в трагедиях Еврипида.

Смакуя вино, Неарх продолжал наблюдать за другом:

– Теперь успокойся. И не сердись, что я улыбаюсь, – влюбленные, тем более пылко, всегда вызывают улыбку, как у трезвого пьяный. Так кто твоя избранница на сей раз?

– Ты знаешь ее и только ты можешь мне помочь. Это подруга твоей Иолы.

Попугай пронзительно закричал:

– Иола! Иола! Красавица! Неарх любит Иолу! Красавица!

Обезьяна, внимательно следя за происходящим, стала стремительно уничтожать виноград.

Неарха озарило:

– Таида?

Птолемей с мольбой в голосе проговорил:

– Неарх, мне нужна твоя помощь…

– Ах вот оно что!.. И ты, смелый воин, талантливый военачальник, так неуверен в себе, что просишь о помощи? Впрочем, я могу понять тебя. Таида – подруга моей Иолы, и я знаю ее непростой, очень горделивый и независимой характер… Ее любви добиваются самые богатые и знатные афиняне…

С чувством собственного достоинства вскинув голову, Птолемей строго взглянул на Неарха:

– А я, по-твоему, кто?

– О, конечно, ты знатен и богат…

Неарх отошел от стола и, прислонившись к борту триеры, прищурившись, оглядел друга с ног до головы:

– …К тому же молод и недурен собой. Суховат, правда, но хороший петух всегда тощ!.. Это каждому известно…

– О боги! – простонал Птолемей. – Неарх, мне, право, не до смеха! Стрела Эрота впилась в меня, кажется, довольно глубоко.

– Раз ты просишь, познакомлю тебя с Таидой… – озабоченно сказал Неарх. – Достойнейшей из гетер!.. Но помни: в любви не бывает равенства… Кто-то конь, а кто-то всадник. А всадник, особенно если это женщина, обычно не знает ни жалости, ни сочувствия. Не выказывай, по возможности, свой любовный пыл…

И прибавил с особой серьезностью:

– И еще! Не окажись для женщины ступенькой, по которой она взбирается вверх. Клянусь Посейдоном, как бы ты не пожалел потом о своей просьбе.

Птолемей задумался над словами друга.

– Не сердись. Я просто предупредил тебя. Кстати, Таида срочно умчалась в Афины…

– Что же делать? – невольно воскликнул Птолемей.

– Я не узнаю не знающего поражений Птолемея. Мчаться на свидание. Не встретился сегодня – встретишься завтра. От тебя трудно ускакать. Кажется, она уехала с Лисиппом.

– Это не соперник…

– Не знаю, не знаю. Лисипп не красив, намного старше нас. Но он талантлив. Женщины любят выдающихся мужчин.

– Ты все сказал, Неарх?

– Пока все.

– Спасибо. Я готов скакать в Афины. Жду твоего сигнала.

X

Пристанище Диогена расположилось в кипарисовой роще Краний, в небольшой пещере, ведущей в Коринф. Эту пещеру философ облюбовал потому, что в нескольких стадиях на Акрокоринфе, перед храмом Афродиты, находилось любимое место отдыха и развлечения граждан, с которыми он любил вести долгие беседы. Диоген выстелил пещеру душистыми травами. Здесь же находился и знаменитый пифос, в котором жил мудрец.

Отряд гетайров по приказу Александра остановился. Молодой царь в сверкающем шлеме и латах, поверх которых развевалась красная мантия, соскочил с колесницы, друзья и телохранители – с коней.

Небольшая группа из приближенных царя направилась к пещере.

Неарх подошел к поваленной набок и наполовину врытой в землю бочке-пифосу, заглянул в нее и, увидев, что там никого нет, в недоумении обратился к Птолемею, что-то разглядывающему вдали:

– Где же может находиться обитатель этого дворца?

Птолемей указал на человека, сидевшего у самого края обрыва:

– Беседует с Вселенной!..

Философ, нагой, лишь в набедренной повязке, в полном одиночестве любовался первыми лучами восходящего солнца, обратив к нему свое лицо и мускулистое тело.

Александр со свитой подошел к Диогену.

Увидев перед собой роскошно одетых молодых воинов, Диоген обратил к ним свое горбоносое лицо, на котором можно было легко прочесть спокойствие и безмятежность мудреца.

Царь поздоровался с ним:

– Хайре! О, Диоген, царь Александр приветствует тебя!

Немного подумав, Диоген ответил на приветствие:

– А я Диоген – собака!

Гефестион удивился, наклонился к Птолемею, с подозрением спросил:

– Собака?

– Он же киник, – ответил тот.

Философ невозмутимо продолжал:

– Все собаки кусают своих врагов, а я кусаю своих друзей. Для их же спасения.

– Ты единственный из философов, кто не поздравил Александра, царя македонян, с избранием его вождем всех греков в персидском походе, – сурово напомнил Гефестион.

Диоген едва заметно усмехнулся:

– А… Ты и есть тот самый царь, про которого говорят, что он решил прибрать к рукам весь мир, все народы?

Нищий философ откровенно насмехался.

– Для их же блага, – встал на защиту царя-друга Гефестион.

Но Диоген не отреагировал на слова Гефестиона. Он разговаривал только с царем.

– И как же ты распорядишься покоренным тобой миром, если, конечно, боги позволят тебе сделать это?

Молодой царь спокойно дослушал вопрос философа, выдержал для вежливости паузу и ответил:

– Я создам совершенное государство, Диоген! Смешаю народы и дам им равные права.

Философ с сомнением произнес:

– Но возьмут ли? Человеческое существо противоречиво. Чернь безрассудна. Глупость предрассудков, верований безгранична. Их не искоренишь силой… Законы жизни людей надобно переписать при помощи разума… Может быть, воплотить твою мечту подвластно времени… Долгому времени, царь…

Военачальники, стоявшие позади Александра, молча; внимательно слушали философа. Ироничную улыбку Неарха, блуждавшую на его лице, когда он осматривал жилище Диогена, сменила задумчивая сосредоточенность, в которой читалось почтение к мудрецу.

Александр ответил:

– Я знаю, Диоген, что построить гармоничное государство в несовершенном мире – трудная задача. Но я попытаюсь это сделать… Не успею я, продолжат другие. Начало должно быть положено.

Диоген поднял руку вверх, указав на небеса:

– Совершенна, о царь, лишь гармония небесных сфер… – Подумал, потом закончил: – Я желаю тебе удачи… Но прежде обрети гармонию в собственной душе. Ты же сам, как огонь.

Птолемей, Гефестион, Неарх и Клит переглянулись, боясь, что вспыльчивый Александр разгневается, но он оставался спокойным.

– Мы оба, Диоген, лишь исполнители воли богов: тебе – проповедовать душевный покой и простоту, мне – действовать…

– Но, согласись, жизнь, полная опасностей, жертв, для тебя лично и людских, лишена гармонии, потому что итог ее предначертан роком, Ананкой…

С внутренним достоинством Александр возразил:

– Я по-другому читаю свиток своей судьбы. Мое прочтение созвучно с гекзаметрами божественного Гомера: слава, которую стяжает герой в этой краткой и лишенной гармонии жизни, переживет века. Благодарю тебя, Диоген, за мудрую беседу. Если бы я не был царем, то хотел бы стать философом.

– Хорошие слова… Наверное, идеальное государство родится тогда, когда цари будут философами и философы царями…

– Мы живем в своем времени и обязаны думать о нем… – возразил царь. – По-разному мы читаем знаки судьбы, и каждый идет своей дорогой. Но я с уважением отношусь к твоим взглядам. Проси, что хочешь!

С некоторым недоумением посмотрел Диоген на царя, отвернул лицо и спокойно произнес:

– Думаю, что моя просьба не обременит тебя…

Все ждали, что еще скажет философ, что попросит у царя.

– …Отступи немного в сторону и не заслоняй мне солнце, царь!

Постояв в раздумье, Александр с улыбкой ответил:

– Отступать – не в моих правилах, но я сделаю это из уважения к тебе…

Царь отступил в сторону, спросил:

– Это все?

И услышал поразивший его ответ:

– Да, и ничего более… Царю, чтобы царствовать, нужен, конечно, весь мир. А философу, чтобы мыслить, необходимо гораздо больше – вся Вселенная. И она у философа есть. А больше ему ничего не надо.

Александр пристально взглянул в глаза мудреца:

– Неужели ты и вправду хочешь, чтобы все люди на земле переселились из своих домов в пифосы? Чтобы все жили, как ты живешь?

– Я просто хочу доказать, что можно жить счастливо, довольствуясь малым. Заметь, животные живут без одежды, без огня, не делают больших запасов пищи, а всегда здоровы и доживают в бодрости до самой смерти. А люди? Они изобрели столько наслаждений, но часто не дотягивают до старости, болеют, едва волочат ноги. И роскошь, и теплая одежда, и добротные дома, и сладкая обильная еда, и дорогое питье не помогают, все это людям не на пользу. Знаешь почему?

– Почему?

Диоген вздохнул, пригладил обеими руками бороду, посмотрел в небо.

– Так почему же людям все не на пользу? – переспросил царь, любуясь атлетическим телом философа, его гордым горбоносым профилем.

– Потому что свою мудрость и знания они употребляют не на достижение правды и свободы, а лишь на то, чтобы изобретать все новые и новые наслаждения, которые разрушают тело и душу. Когда желаешь многого, то многого и боишься, многому завидуешь, на многое надеешься и от многого страдаешь. Только довольствуясь необходимым, становишься полностью свободен и счастлив и, ничего не боясь, смело вступаешь в борьбу со злом.

Диоген замолчал. Молчал и Александр.

– Ты ничего более не хочешь мне сказать? – спросил Диоген, когда молчание слишком затянулось.

– Я не хотел огорчать тебя, но так и быть. Отказаться от всего ради свободы – это говоришь ты. Познать все ради свободы – это говорю я. А какая свобода лучше – увидим.

– Нет, не увидим, – возразил философ. – Потому что я уже обрел свою свободу, а ты своей свободы не достигнешь никогда.

– Ты нравишься мне, Диоген. Будь моим другом, – предложил царь.

– Властителю и друг подозрителен.

Сделав знак свите об окончании беседы, Александр пошел к колеснице.

– Запомни изречение Платона, царь: «Если бы оказалось неизбежным либо творить несправедливость, либо переносить ее, я предпочел бы переносить!» – крикнул мудрец вдогонку удаляющемуся царю.

Но Александр не услышал напутствия пророка.

Отстав на несколько шагов, друзья шли вслед за царем.

Неарх спросил:

– Как ты думаешь, Гефестион, остался ли Александр доволен беседой с Диогеном?

– …Учитывая, что последнее слово как будто осталось за философом… – вмешался в разговор Птолемей.

Помедлив с ответом, Гефестион заметил:

– Думаю, что царь размышляет над тем, что сказал Диоген, а не о том, за кем осталось последнее слово.

В беседу друзей вторгся молчаливый Клит:

– Пока так, наверное, Гефестион!.. Пока! Все зависит от числа побед. С их увеличением желание выслушивать возражения уменьшается…

XI

В повозке, запряженной четверкой лошадей, Таида мчалась в Афины. Ее сопровождал Лисипп, философские беседы с которым все больше и больше захватывали ее ум. Напутствие матери о том, что дочь прославит Афины, город в котором она была рождена, постоянно вспоминалось.

Всякий раз, когда она ехала по Священной дороге, соединявшей Элевсин с Афинами, она с большим волнением ожидала очередного поворота.

Достигнув наивысшей точки перевала Айгалеос, Таида, как обычно, приказала рабу остановиться, легко соскочила с повозки и подошла к краю обрыва. Перед ней расстилалась равнина Афин.

Таида выросла у подножия Акрополя, под защитой Афины Паллады, в широкой долине, обрамленной лиловыми горами. Всякий раз, стоя на краю обрыва, она вспоминала богиню Афину, заставившую распуститься священное оливковое дерево. Она с наслаждением вдыхала знакомый с детства аромат: соленый морской воздух смешивался с горьковатым, душистым запахом циний, которые росли по краям дороги.

Над равниной господствовали три горы: Гиметт, Парнас и Пентеликон. Каждая из них имела собственные краски и свой собственный характер.

Вершина Гиметта, изрезанная расщелинами, славилась своими пчелами. Народ утверждал, что именно здесь родилось искусство строить ульи и приучать пчел к труду.

Более высокий Парнас имел дикий вид и был покрыт густыми лесами. Охотники очень любили его, потому что там встречались волки, медведи и свирепые кабаны.

Самая выразительная из гор, окружающих Афины, Пентеликон, славилась знаменитыми мраморными карьерами.

Раз в год по этой дороге Таида с подругами сопровождали наставницу в Элевсин на мистерии.

Элевсинские мистерии были в античном мире особо почитаемы. Они касались культа «великих богинь». В незапамятные времена одна из греческих колоний, переселившаяся из Египта, принесла с собой в тихий залив Элевсина культ великой Исиды под именем Деметры, или Вселенской матери. С тех пор Элевсин стал центром посвящения.

Небольшой храм с ионическими колоннами, великой девственницы Персефоны, притаился в глубине долины, среди священной рощи, между групп тисов и белых тополей. У входа в храм пришедших встречали иерофантиды, жрицы Персефоны, в белоснежных пеплумах, с венками из нарциссов на головах. Они пели священные мелодии дорийского напева, сопровождая свои речитативы ритмическими жестами.

«О, стремящиеся к мистериям! То, что вы увидите, изумит вас! Вы узнаете, что ваша настоящая жизнь – не более чем ткань смутных и лживых иллюзий. Сон, который окутывает вас мраком, уносит ваши дни в своем течении. Но позади этого круга темноты разливается вечный свет. Да будет Персефона благосклонна к вам, и да научит она вас переплывать этот поток темноты и проникать до самой небесной Деметры!»

Но самым запоминающимся для Таиды был последний день, когда вечером в священной роще жрицы храма под открытым небом разыгрывали сцену похищения Персефоны. Она улыбнулась, вспомнив слова Деметры, обращенные к Персефоне: «Не слушай голоса хитрого Эроса с чарующими взглядами и коварными речами».

– О чем ты задумалась, Таида? – услышала она голос Лисиппа.

– О переменчивости судьбы…

– Я слышал, ты происходишь из знатного царского рода по линии отца…

– Да, но персы истребили весь мой знатный род… И вот я… гетера…

– Гетера!.. Ты должна радоваться этому, а не печалиться… Ведь красота – дар богов, более могущественный, чем власть и богатство. Красота приносит радость людям, взирающим на вас…

– Талант – тоже дар богов, Лисипп! А произведения искусства приносят радость душе, – ответила она ему.

Таида и Лисипп подъезжали к Афинам. Оба жадно всматривались вдаль.

На пологом склоне холма уже отчетливо были видны стены города и красная черепица крыш… И вдруг они увидели над городом сверкающее, подобно звезде, копье…

– Богиня Афина! – с восторгом произнес Лисипп. – Это ее копье блестит… Оно светит золотой звездой морякам, плывущим домой… Фидий обессмертил себя на века…

– Афинское государство всегда славилось великими людьми… А теперь… небеса Афин покрыты тучами, – с грустью сказала Таида. И неожиданно спросила: – Лисипп, ты помнишь битву при Саламине?

– Меня тогда не было в живых…

– А я помню… Наставница так ярко рассказывала об этом. Это была самая славная для эллинов битва, потому что они защищали свою родину от персидских варваров…

– Золото персидского царя и сегодня сжирает души эллинов. Оно, подобно смертоносному яду, разлилось по рукам трибунов и городских властей.

– Ты прав, Лисипп. Внутри Афин мятежи и ссоры разнузданной демагогии.

Лисипп рассмеялся:

– Я никогда не предполагал, что красивую женщину так могут волновать политические события. Ты должна думать о любви, о поклонниках, об искусстве, в конце концов.

Таида оставила слова Лисиппа без ответа. Она подняла голову к Акрополю… Ей захотелось немедленно соскочить с повозки и побежать по тропе, огибающей холм Акрополя, и ступить на мраморные ступени, ведущие в прекрасный мир эллинской богини. Ей вспомнились врезавшиеся с детства в душу слова матери: «Персы ворвались в Аттику и опустошили Афины…»

Она услышала низкий, ласковый голос Лисиппа, который словно читал ее мысли:

– Трудно поверить, что этот город был когда-то опустошен.

– Да, – со вздохом ответила Таида, – я никогда не забываю об этом.

– Как могли афиняне допустить варваров в свой город? – задумчиво произнес Лисипп.

Таида отчетливо увидела торжествующего врага разнузданно танцующего на развалинах ее родины. Ее глаза наполнились гневом:

– Это были несметные полчища. Вот на этом холме, что против Акрополя, стояли персы. Отсюда они вели осаду. Они завертывали стрелы в паклю, зажигали, а потом стреляли ими из луков. Афины горели. Укрепления обрушились, и варвары вошли в Акрополь. Среди защитников были и мои предки. Они погибли…

По щекам Таиды текли слезы. Как будто все происходило с ней. Она живо представляла это опустошение, дым, пепел, горящие развалины родного города.

Лисипп ласково погладил ее по руке:

– Смотри, твой любимый город снова стоит во всей красоте!

Не сговариваясь, они сошли с повозки и пешком направились к Акрополю. Глядя в глаза Таиде, Лисипп с улыбкой проговорил:

– Хорошее дело надо начинать с утра!..

К Акрополю Таида и Лисипп поднимались по тропе, которая вела их по уступам холма вокруг Парфенона – большого храма Афины Паллады. Парферон был виден им то с одной стороны, то с другой. И наконец Таида, а следом за ней Лисипп ступили на белый мрамор священных ступеней Парфенона.

– Вот образ порядка, создание чистого разума, – воскликнул Лисипп.

Таида указала на Эрехтейон:

– А там растет священная олива Афины – прародительница всех олив, выросшая из камня.

Лисипп и Таида замолчали, залюбовавшись раскинувшимися внизу площадями и улицами Афин, освещенными утренними лучами. Отсюда хорошо была видна Агора, колоннады нижних храмов и портиков, театр Диониса, Одеон, Булевтерий, Толос, крыши жилых кварталов, башни Дипилона и Священных ворот. В той стороне, куда смотрела Афина Парфенос, возвышались два холма: ближний – Ареапагос, на котором находилось верховное судилище, и дальний – Пникс, на котором стояли храм Ареса и Литос, камень, с которого перед народным собранием выступали ораторы и стратеги. В пещерах под Пниксом томились узники, так же Сократ и Фидий, великий философ и великий скульптор.

Скульптор тихо произнес:

– Отсюда видна статуя Афины Парфенос, созданная вдохновенным Фидием, но не видна тюрьма под Пниксом, в которой он умер, не дождавшись суда.

– Говорят, что он был отравлен врагами Перикла.

– Его обвинили в хищении золота и слоновой кости, из которых он изваял Афину Парфенос, богиню-покровительницу этого города…

– Фидий принес Афинам вечную славу!..

– Афины же хотели обречь его на вечный позор. Смерть Фидия и Сократа отольется тщеславным афинянам слезами бесчестия.

Таида взглянула на скульптора и не узнала его: восторженное и добродушное лицо было искажено гневом, губы плотно сжаты, глаза сощурены.

– Но хватит о печальном, – весело встряхнула головой Таида и лукаво посмотрела на своего спутника, – лучше полюбуйся фронтоном храма.

– Прекрасный совет! – согласился Лисипп.

Величавые в своем спокойствии дорические колонны, окружая храм, словно оберегали его. Краски фронтона – красная, желтая, голубая – радостно и нарядно сияли среди благородной белизны мрамора. Скульптор с интересом разглядывал мраморный барельеф, который тянулся над колоннами. На фронтонах собрались боги Греции: громовержец Зевс, могучий властитель морей Посейдон, мудрая воительница Афина, крылатая Ника. Завершал скульптурный декор Парфенона фриз, на котором была представлена торжественная процессия во время праздника Великих Панафиней: всадники, девушки, погоняющие быков, шествие старцев, женщины с ветками пальмы – эмблемой мира.

Оставив Лисиппа любоваться барельефами, Таида с волнением вошла в мягкий полумрак храма, чтобы взглянуть на Афину Деву.

Афина стояла во весь свой огромный рост в сиянии золотых одежд и высокого золотого шлема. Она была чиста и величественна. Сверкала нежной белизной слоновой кости. Она олицетворяла собой постоянство и гармонию жизни под покровительством мудрой и прочной силы. Воплощение божественного разума и создание человеческого разума блистательно соединились в этом творении рук вдохновленного Фидия.

Таида подошла поближе к статуе, подняла глаза и встретилась со сверкающим в полутьме взглядом богини. Богиня смотрела на юную прекрасную женщину внимательно, испытующе…

И Таида опустила ресницы.

Затем, приняв решение, смело подняла глаза на богиню…

XII

Жрица храма Паная и Таида, не спеша беседуя, шли по аллее, ведущей к святилищу Афины, время от времени останавливаясь, чтобы вдохнуть аромат жимолости и горького лавра.

Речь Панаи была тихой и неторопливой:

– Персы продолжают жестоко мстить эллинам, натравляя одни города на другие. Междоусобные войны разорили нас, ослабили, ничего не осталось от прошлого величия Афин. И теперь, пожелай того персы, они могли бы покорить нас и превратить в рабов.

– Персы снова мечтают о мести, – тяжело вздохнув, сказала Таида.

Паная, само воплощение мудрости и простоты, согласно кивнув продолжала:

– Ни Спарта, ни Фивы, ни Коринф – не сильны. Все едва дышат… Наш город наполнен до краев ненавистью и завистью. Нам следует вспоминать слова Мальтиада, разгромившего персов при Марафоне…

– «От нас зависит станут ли афиняне рабами или укрепят свободу», – процитировала слова великого полководца Таида.

Жрица похвалила гетеру:

– Ты прекрасно образована!

Они шли вдоль вековых платанов, серебристых тополей, гигантских вязов, окруженные торжественной тишиной. Таида с жадностью ловила каждое слово жрицы, слова которой были созвучны ее мыслям.

– Все здесь наслышаны об уме и смелости Александра, царя Македонии. Многие пророчат ему славу объединителя эллинов.

Таида взглянула на жрицу, в глазах ее был вопрос и решимость:

– Чем я, служительница Афродиты, могу помочь Афинам?

– Ты молода, умна и прекрасна. А красота – великая сила, которая может управлять миром. Цари и стратеги ведут в бой войска. Впереди светлых надежд идет темная сила. Зло всегда впереди. Ты, Таида, должна указать царю Александру истинный путь, мудрое решение. Мудрость на троне принесет счастье всем.

– Александр Македонский объединит всех эллинов и отомстит персам за наши страдания и позор, – убежденно сказала Таида.

Остановившись и положив руки на плечи Таиды, жрица пристально посмотрела ей в глаза:

– Знай, в переплетении событий, из которых складывается история мира, бессмертные боги порой прибегают к помощи простых смертных. Ты – наследница знаменитой афинской династии, которую нечестивый Ксеркс жестоко истребил. Готова ли ты стать посвященной Великой Афины?

Таида, не задумавшись, ответила:

– Готова.

Жрица продолжала испытывать Таиду:

– Но ведь ты должна будешь восторжествовать над слабостями духа и плоти. Тебя не должны будут задевать оскорбления, привлекать земные соблазны, если они не служат главной цели, для которой боги избрали тебя. И горе тебе, если ты по слабодушию не выполнишь их предначертаний. За всеми посвященными строго следят, держат ли они обещание.

В глазах гетеры была непреклонная решимость. В жертву Афродите юная Таида принесла свою девственность, на жертвенный алтарь Афины она приносила свою судьбу.

Таида безмолвно вместе со жрицей вступила в святилище Афины. Зал был темен и пуст. Дрожащий огонек светильника лишь слабо освещал лицо жрицы, торжественное и суровое.

– В последний раз вопрошаю тебя, Таида, готова ли ты выполнить обет – отомстить персам за поругание Эллады?

– Да!.. Мне ненавистно само воспоминание о персах!..

Жрица больше ничего не сказала, отвела Таиду в центр святилища и, быстро дунув на светильник, погасила пламя.

Таида стала всматриваться в темноту.

Высоко в нише, где находилось изваяние Афины, раздались звуки, словно кто-то играл на лире. Дальний конец зала внезапно озарился – там появилась прекрасная богиня. Вслед за ней вырвалось отвратительное чудовище, которое, изрыгая проклятья, зверски терзало молодого бога, а затем уселось на трон. Множество человеческих теней носилось вокруг чудовища подобно тяжело раненным птицам.

Время от времени Таида чувствовала прикосновение к своему телу холодных крыльев невидимых мерзких тварей. Наконец она начала смутно различать двигавшиеся во мраке чудовищные формы кентавров, гидр и горгон.

В ее сознании быстро замелькали картины: менялись цари, гибли и веселились народы, землетрясения и наводнения сотрясали землю. Она испытывала ужас утопающего, задыхающегося под напором воды, и в страшной борьбе теряющего сознание.

Когда она пришла в себя, кромешная тьма окружала ее, тьма, в которую прокрадывался ползучий полусвет, мутный, призрачный, устрашающий. И в этом свете Владыка Добра сражался с Владыкой Зла. Победа склонялась то в сторону одного, то в сторону другого. Но ни один так и не одержат верх.

В темноте раздался голос жрицы:

– Проникла ли ты, Таида, в значение того, что тебе дано было увидеть?

– Проникла! Обряд посвящения завершен?

– Он только начался!

Все окутала тишина, глубокая и черная, как царящий в храме мрак. Вязкая, тягучая тишина проникла в самое сердце Таиды. Ей стало жутко, ведь голос полного безмолвия страшнее леденящего кровь вопля. Страх сковал гетеру, в сознании билась одна только мысль – бежать! Немедленно бежать! Нет, огромным усилием воли приказала она себе. Пусть я умру, но я выдержу все испытания.

Таида мысленно вызвала образ богини и начала молиться:

– Афина, великая богиня, поддержи меня. Вдохни в меня силы!

И вдруг все переменилось. В Таиду впились горящие глаза, послышались страшные шорохи. Тьму пронзили лучи света. Они мерцали и переливались, наплывали друг на друга, сплетались в мистические знаки. Лучи кружились и плясами все быстрее и быстрее. Наконец все слилось в бешеном вихре. Таида плыла по светозарному океану. Волны взлетали, низвергались, вознося ее то ввысь, то швыряя в бездну.

Таида почувствовала, что силы ее иссякают. Ее поглотило ничто. Она умерла!

Но жизнь внезапно вернулась к ней. Она снова стояла в темноте храма, в изумлении разглядывая сама себя…

Она услышала шелест листьев, шум прибоя, легкое дуновение ветра.

Неземной голос произнес:

– Велико было твое желание встретиться со мною здесь, в моем храме, и ты проявила великое мужество. И я тоже страстно желала увидеть тебя здесь. Ведь боги любят тех, кто любит их. Знай, Таида, я не творю будущее – его будешь творить ты. Тебе дана свобода выбирать! И победишь ты или потерпишь поражение, зависит от того, насколько ты сильна и чиста сердцем. Но я всегда буду охранять тебя, так как, подарив тебе свою любовь, я дарю ее навек, хотя порой тебе будет казаться, что я забыла тебя. Но помни: коль победишь – тебя ждет великая награда; проиграешь – страшная кара падет на тебя. Я надеюсь, что ты будешь служить мне верно.

Нежный голос умолк.

Над алтарем заклубилось облачко, которое стало менять очертания. Вот оно посветлело, засветилось, и перед Таидой вновь возникла статуя богини во всем ее величии.

Святилище озарил свет.

Перед Таидой предстала жрица Паная со светильником в руке:

– Уже день, Таида, – день твоего второго рождения… Ты прошла таинство посвящения и родилась заново.

Двери святилища распахнулись во всю ширь.

Превозмогая слабость, ошеломленная, потрясенная, Таида двинулась за жрицей на яркий утренний свет.

Она возвращалась в свой дом по аллее парка. Слова жрицы эхом отдавались в ее сознании:

– С помощью богов ты будешь плести паутину, в которую завлечешь молодого царя. Ты овладеешь его мыслями, покоришь его сердце и подчинишь его ум нашей воле. Но если ты изменишь своему долгу, тебя ждет кара богов и презрение эллинов.

XIII

Едва прибыв в Афины, Таида сразу оказалась в зените славы и поклонения – о ней говорил весь город, поэты и художники восхваляли ее красоту.

Никто из знатной молодежи Афин не отказывался от приглашения в ее дом, где Музы и Грации встречались в сообществе с Эросом.

На пир, который устраивала гетера в честь своего возвращения в родные Афины, стремились попасть все светила города.

Пир восходящей столичной звезды должен был поразить своим великолепием и изобретательностью. Однако действительность превзошла все ожидания. Таида и Иола, приехавшая из Коринфа помочь подруге и решившая остаться в Афинах, были непревзойденными мастерицами по устройству захватывающих зрелищ.

Ложа и столы были поставлены прямо в саду – в доме не нашлось такой комнаты, где могли бы разместиться все приглашенные гости. Да и ночь была теплая и тихая, даже пламя в многочисленных светильниках не колебалось. Звездное безлунное небо было прозрачным и чистым. Душно пахли розы, фиалки и жасмины, растущие в саду.

В разных концах сада группы музыкантов наигрывали приятную музыку.

Гости входили в дом через дверь, которая была завешена пологом из карфагенской ткани, расшитой причудливыми узорами из золотых и серебряных нитей.

Прибывающих гостей встречали рабы, сопровождали к скамьям, снимали с них сандалии и омывали ноги и руки из серебряных сосудов, затем окропляли благовониями и надевали на головы венки из живых цветов.

Большие и удобные ложа со множеством мягких подушек были расставлены по всему саду. Рядом с каждым из них стояли девушки. Самые известные из афинских гетер присутствовали на пиру. Лица их сияли приветливыми улыбками. Они все были словно на подбор. Все были поистине очаровательны в прозрачных нарядах светлых тонов.

Лисипп, прибывший на пир одним из первых, с удовольствием созерцал эту картину взглядом художника. Наконец, он подошел к Таиде, встречающей гостей у лестницы, ведущей из дома в сад.

Гетера была одета роскошнее, чем когда-либо: в хитон персикового цвета, ниспадающий грациозными складками к маленьким ножкам в позолоченных сандалиях. Одежду дополняли ослепительно сияющие ожерелье из драгоценных камней, серьги и браслеты.

– Я восхищен той гармонией, которую тебе удалось так искусно создать: божественные звуки, услаждающие слух, нежные ароматы цветов для обоняния и, наконец, прекраснейшие девы для глаз и наслаждения.

Таида наградила Лисиппа самой нежной из своих улыбок:

– Выбирай себе ложе, дорогой Лисипп, и ту, которая приглянулась тебе.

Взгляд Лисиппа встретился с сияющими глазами Таиды.

– Разнообразие красавиц не мешает мне сделать выбор. Я предпочитаю остаться с тобой.

Выбирать ложе было привилегией гостя, вместе с ним выбиралась и девушка, стоявшая рядом. Исключением было лишь ложе, возвышавшееся в центре сада, которое предназначалось для хозяйки дома. К нему и направился скульптор.

Несколько молодых людей уже играли в коттаб – плескали остаток вина из фиалов в чашечку, укрепленную на подвижном коромысле. Попавшие в цель радостно смеялись, довольные победой.

Другие гости поудобнее устраивались на своих ложах, принимая полулежачее положение, опираясь на левое предплечье и оставляя свободной правую руку. Взгляды всех были устремлены к центру сада.

Наконец Таида заняла свое место на центральном ложе рядом с Лисиппом.

Мальчики-виночерпии замелькали между ложами, разнося гостям первые чаши. По мере того как чаши пустели, беседа оживлялась. Угощение было обильным – от дичи, мяса, пряных колбас, сыров различных сортов и экзотических фруктов ломились столы.

Наконец, началось представление, которое открыла Иола.

Златокудрая дева в сопровождении молодых нарядных танцовщиц спустилась по лестнице в сад. Она поднесла к губам украшенную золотом и дорогими камнями флейту и извлекла из нее чудные, завораживающие звуки танца. Мелодию подхватили юные флейтистки в хитонах нежно-зеленого цвета.

Танцовщицы были в коротких нарядах, таких прозрачных, что они казались легкой дымкой на их совершенных фигурах. Грациозные тела соединялись, разъединялись, образовывали скульптурные группы и сплетались снова в подобие букетов цветов.

Гости замерли, не допив чаши, не договорив слова, не закончив жеста, очарованные музыкой и танцем.

– Хариты смягчают наши сердца и наполняют их дружелюбием и радостью, – сказал своей подруге один из гостей.

Внезапно, единым движением танцовщицы расстегнули фибулы, и их легкие одежды соскользнули на землю. Теперь обнаженные тела совершенных форм неистово двигались, словно охваченные лихорадкой страсти, наклонялись станы то в одну, то в другую сторону, напрягались и расслаблялись мышцы живота. Их груди колыхались, лица пылали, на них появилось выражение возбуждения.

Весь сад наполнился аурой лихорадочного желания.

Даже Лисипп, обычно сдержанный, почувствовал биение крови в висках и наклонился к Таиде:

– В твоем доме, прекрасная Таида, Музы и Грации встречаются с Эросом.

– Так же, как и в жизни, Лисипп.

Музыка оборвалась одним слитным аккордом. Юные танцовщицы, подхватив одежды, убежали.

Гости разразились возгласами удовольствия.

Вновь заиграла музыка, и вслед за танцами началась пантомима.

Лисипп оценил эту весьма искусную перемену: сначала пробудить чувственность гостей, доведя их почти до исступления, а затем дать пищу для ума.

Молитвенно вздымая руки к небесам, участники представления выражали свое восхищение красотой Психеи, которую изображала Иола. За происходящим, стоя в стороне, ревниво наблюдала Афродита. Когда Психея удостоилась почестей, предназначенных самой богине любви, и путь ее стали усыпать цветами, Афродита в гневе отвернулась.

Один из представителей золотой молодежи с придыханием произнес:

– Иола так хороша, словно и есть сама Психея!

Его подруга, возлежавшая рядом, ревниво глянула на молодого человека и с наигранной улыбкой, в пику ему, заявила:

– Сейчас должен появиться сын Афродиты Эрот. Его играет сам Ликон… И я должна заметить, что не только его игра, но и он сам великолепен.

Тот, для ушей которого все это было сказано, кажется, даже не заметил укола и продолжал следить за Психеей – сквозь тонкую ткань легко было разглядеть совершенную девичью фигуру.

Разгневанная Афродита повелительным жестом указала Эроту на Психею. Эрот согласно кивнул, извлек серебряную стрелу из золотого колчана и направил ее на Психею.

– Нельзя вообразить себе более трагической судьбы, – воскликнула Таида. – Психея – пленница плоти. Она живет, дышит и думает только о ней.

– Разве это не прекрасно? А что же, по-твоему, любовь? – поинтересовался скульптор. Его утонченный вкус угадывал в Таиде что-то особенное, отличающее ее от всех остальных женщин.

– Это высший экстаз!..

Лисипп улыбнулся:

– Своеобразная философия.

– Это моя собственная теория. Не забывай, что у гетер достаточно времени для размышлений о любви.

– Ну и к каким выводам ты еще пришла?

– Что большинство мужчин совершенно не способны к любви. Для них легче командовать целой армией, вершить судьбы мира, не в лучшую сторону, чем любить. И еще: по-моему, гораздо лучше быть любимой, чем любить самой.

– Как же так, если любовь – высший экстаз?

– Тот, кого любят, обладает таким могучим влиянием, что может изменить многое к лучшему в этом мире.

Лисиппу все больше и больше нравились смелые, не лишенные остроумия рассуждения гетеры. Внезапно он встал, сбросил гиматий, закрепил его на столе, достал из складок одежды кусок угля, который всегда носил с собой, и, усевшись поудобнее, стал рисовать Психею.

В это время Эрот склонился над спящей Психеей и поцеловал ее.

Ночная бабочка влетела в огонь светильника и упала, сгорев в нем. Заметив это, Лисипп оторвался от рисунка, наклонился к Таиде, также проследившей за печальной участью бабочки, и с затаенной грустью сказал:

– Бабочка летит на огонь, не зная, что обожжет крылья или сгорит в нем сама… Мы же знаем, что страсть способна погубить нас, и все же не противимся ей…

Таида усмехнулась:

– Дорогой Лисипп, твое сравнение само по себе, конечно, верно, но нельзя забывать, что человек наделен разумом и в его силах повести себя так, чтобы не сгореть, как эта несчастная бабочка.

– Наши представления о собственных возможностях часто являются нам такими, какими мы хотели бы их иметь… Жизнь сложнее, нередко печальнее… Впрочем, мир, в котором нет страсти и печали, неинтересен… Во всяком случае, мне. И я думаю, что многие готовы были бы сгореть в огне, если сквозь пламя видели бы твой лик, Таида…

Таида лукаво взглянула на Лисиппа:

– И ты тоже?

– Конечно!

– Спасибо, Лисипп. Я, как и всякая женщина, не могу не быть благодарна за такое признание. Но я слишком хорошо отношусь к тебе, чтобы желать талантливому скульптору Эллады участи бабочки.

– Отчего же? Быть бабочкой прекрасно. Это светлый символ. Ведь душа человека подобна крылатому насекомому, которое то ползет по земле червяком, то возносится к небу бабочкой. Сколько раз она была гусеницей и сколько раз – бабочкой? Она этого никогда не узнает, но она чувствует, что у нее есть крылья.

Психея с повязкой на глазах ощупывала лицо, шею, плечи Эрота. Порой она пыталась сорвать повязку, но тот не давал ей это сделать. И лишь когда Эрот разметался на ложе любви, Психее удалось приподнять ее. Взглянув в прекрасное лицо юноши, она замерла очарованная его красотой.

Грозный удар грома словно предупредил об опасности. Почувствовав угрозу, Психея закружилась, заметалась, пытаясь вырваться из заколдованного круга, но усилия ее были напрасны. Она напоминала опалившую крылья бабочку.

Лисипп задумчиво смотрел на Таиду, отложив в сторону рисунок.

– А ты, Таида, изведала муки любви?

– Нет, Лисипп!.. Пока нет…

Помолчав, она прибавила:

– Мне кажется, любовь для того, кто любит, с одной стороны – экстаз, а с другой – недуг.

– Любовь – не недуг, нелюбовь – недуг. Так считал Сократ, и я согласен с ним.

Лисипп снова продолжал рисовать.

Простирая руки к небесам, Психея молила вернуть ей возлюбленного, но руки ловили лишь пустоту. Она упала в изнеможении. Гости затихли, потрясенные талантом Иолы.

Молчание прервал Лисипп:

– Я решился – сделаю статую Эрота! До встречи, Таида!

Он накинул на плечи гиматий.

Таида встала, чтобы проводить дорогого гостя, засмеявшись, провела пальцем по скрещенным рукам, нарисованным на плаще…

Они направились к выходу.

По пути цепкий взгляд Лисиппа уже следил за рабынями, бесшумно скользившими между гостей… Дойдя до колонны, скульптор спросил у Таиды:

– Кстати, скажи откровенно, Таида, на что ты так богато живешь?

– У меня много друзей. Вот мое богатство.

Лисипп на секунду задумался, затем согласно кивнул:

– Верно, друзья большее богатство, нежели тучные стада коров и баранов… Но ведь богатого друга надо завлечь в свои сети…

– Быть может, Лисипп, ты станешь помогать мне в этом?

– С радостью, если сумеешь меня уговорить.

Таида засмеялась.

Вдруг Лисипп заметил Птолемея.

– Смотри, Таида, перед тобой еще одна жертва. Она возбуждена и не видит паутины…

Гетера усмехнулась, но не без довольства:

– Паутина во мне, Лисипп?

– Красота – та же паутина, клянусь Арахной.

Таида не успела ответить – к ним подходили Неарх и Птолемей.

Неарх приветствовал гостей, многие из которых были ему хорошо знакомы:

– Хайрете!

Гости, особенно женщины, радостно встретили Неарха:

– Хайре!

– О, Неарх! Мы рады видеть тебя!

– Я тоже рад!..

– Откуда ты?

– Из Коринфа. Решили заглянуть к прекрасным афинянкам по дороге в Пеллу.

Неарх замолчал, увидев Иолу, и тут же, извинившись, направился к ней. Еще не дойдя до возлюбленной, он весело приветствовал ее.

– О, моя несравненная! – Он рванулся к ней навстречу: – Будто вижу златокудрую Афродиту, выходящую из пены морской на песок Амафунта!

Иола остановила Неарха ослепительной улыбкой:

– Эти гимны поют мне мужчины с утра до вечера!

Неарх приблизился к Иоле, с лукавой усмешкой парировал… Так, чтобы слышала только она:

– Я предпочитаю с вечера до утра!

Иола ответила беззаботным смехом.

– Эгоизм моего возлюбленного беспримерен. Впрочем, не его одного…

– А что, есть и другие?

– А почему бы им не быть, Неарх?

Неарх нахмурился и серьезно взглянул на Иолу:

– Я бы посоветовал им именно не быть!

К влюбленным подошла Таида. Неарх взял обеих женщин за руки и подвел к Птолемею. Представил друга:

– А это сам Птолемей. Он, кажется, немного смущен. Однако это бывает с ним лишь в особых случаях… Сейчас, кажется, такой случай.

Птолемей не смел поднять на Таиду глаза, был не в состоянии произнести ни слова, он только смущенно улыбался.

Таида была поистине хороша, как богиня, и Птолемей испытывал такое же желание обладать ею, какое испытывал порой, глядя на вещи необычайной ценности, – такие, как драгоценные украшения или скульптуры, в которых он считал себя искушенным знатоком. Он мечтал обладать женщиной, вызывающей всеобщее восхищение.

Достав красивый платок, Таида с улыбкой протянула его Птолемею:

– Хочу отдать тебе этот платок на память… В знак благодарности за прекрасный дар – белоснежную Афру.

Птолемей взял платок:

– Благодарю тебя, Таида, за этот бесценный для меня подарок.

Он поднял на гетеру влюбленные глаза.

Неарх подошел к другу, шепнул на ухо:

– Смелее. Уверен, красавица не захочет отпустить столь красноречивого поклонника! Клянусь Зевсом, она готова ответить тебе взаимным чувством, счастливчик!

Птолемей продолжал, не отрываясь, смотреть на Таиду.

Она опустила глаза, как бы из скромности, на самом деле размышляя о том, как наиболее полно использовать свое влияние на этого человека.

Обернувшись к Таиде, Неарх спросил:

– Я изнемогаю от желания расцеловать мою Психею, покорившую своим талантом столь изысканную публику, и, если она не против, мы покинем вас.

На лице Иолы сияла ослепительная улыбка.

Таида и Птолемей возлежали друг перед другом у стола, уставленного яствами, фруктами и чашами с вином, ведя между собой тихую беседу.

В ночном саду были слышны только их голоса.

– Невероятно, Таида! Ты передо мной! Неужели это возможно? Просто сказка.

Таида улыбнулась:

– Ты преувеличиваешь… Но все равно это приятно слышать. Хотя… в каждой сказке есть крупица истины.

– Я знал многих женщин, но любовь узнал впервые… И понял…

Птолемей остановился, посмотрел в сторону.

– Что же, Птолемей, ты понял? – улыбка не сходила с ее уст.

Он повернул к ней лицо:

– То, что я люблю тебя… Надеюсь, что и ты меня полюбишь. И только это имеет для меня значение.

Таида не хотела углублять эту тему.

– Я подумала сейчас о любопытном совпадении…

– Что ты имеешь в виду?

– Мы встретились совсем недавно в Коринфе, в год, когда я окончила школу гетер, а вы, македонцы, были избраны именно в Коринфе возглавить поход на Восток.

– Для меня это, видимо, судьба.

– И для меня, – в раздумье ответила гетера.

Птолемей обнял и поцеловал Таиду.

– Я безумно рад, что встретил тебя… И никогда не буду счастлив больше, чем сегодня!

В паузах между поцелуями Птолемей повторял:

– Таида. Любимая. Моя Таида.

Она не пыталась высвободиться из его объятий. Но между тем проронила:

– Будущее сокрыто от смертных.

И снова улыбнулась.

Таида оказывала Птолемею знаки внимания, но без особого тепла, почти равнодушно. Она улыбалась ему, но он чувствовал, что не может постичь значения этой улыбки.

Лунный свет осветил гигантские деревья, затем беломраморную площадку. На высоком пьедестале стояло бронзовое изображение богини. Ее глаза из зеленых светящихся камней приковывали внимание.

Легкой рукой богиня – это была знаменитая Афродита Урания – протягивала розу, символ женской сущности.

Таида благоговейно подошла к богине, склонилась к ее стопам. Затем поднялась и прошла в середину мраморной площадки. Она запела гимн Афродите и под аккомпанемент собственного вокализа начала исполнять танец священных танцовщиц.

В мерном движении танца она опустилась со ступеней и подошла к Птолемею, восторженно наблюдавшему за ней. Птолемей заключил Таиду в объятия. Обвив руками его шею, она крепко прижалась к нему. Сквозь легкую ткань горячее тело Таиды стало совсем близким.

– Богиня любви благосклонна к терпеливым, мой милый, – шепотом произнесла Таида.

Птолемей нашел губы любимой, и оба замерли. Неожиданно Таида вырвалась и, слегка задыхаясь от охватившего волнения, прошептала:

– Пойдем… Всему свое время и… место.

Гетера лукаво улыбнулась трепетавшему от страсти Птолемею.

Птолемей и Таида возлежали на шелковом ложе – уставшие и счастливые. Среди подушек янтарного цвета, в облаке иссиня-черных волос девушка казалась звездой на золотом предрассветном небе.

Возле ложа стояли ее лира и столик, на котором были блюда с инжиром и виноградом, два кубка и кратер с красным вином.

– Моя радость от встречи с тобой смешивается с глубокой печалью… Ирония судьбы – встретиться, чтобы тут же расстаться, – с горечью произнес Птолемей.

Она с удивлением взглянула на него:

– Расстаться? Но почему?

– Завтра… Нет, уже сегодня я должен вернуться к Александру.

Таида мгновенно оживилась, с готовностью предложила:

– Хочешь, я поеду с тобой, любимый?

Птолемей с грустью смотрел перед собой:

– Об этом я мог только мечтать, но, к сожалению, сейчас это невозможно.

– Но почему? – она испытующе смотрела на возлюбленного.

– Войско уходит в поход… Впереди война.

Оба помолчали, каждый думая о своем. Потом Таида спросила:

– Какова конечная цель Александра? Ты посвящен в нее?

Взяв чашу с вином, Птолемей отпил несколько глотков:

– В планах Александра нет секретов. Он мечтает дойти до пределов мира, туда, где восходит солнце.

– И ты пойдешь с ним до конца? – задумчиво спросила Таида.

Птолемей взглянул на гетеру. Взгляд этот был уже не тот, которым он совсем недавно одаривал возлюбленную. Это был взгляд воина, мужественного и непреклонного.

– Да! Я верю в Александра и разделяю его цели. До него их не ставил перед собой никто!

Гетера пытливо спросила:

– Может быть, потому, что они недостижимы?

Македонец, не раздумывая, убежденно ответил:

– Я же сказал тебе, что верю в него. Он истинный стратег! Такие люди, Таида, рождаются раз в столетие… Если не реже…

Чувствовалось, что разговор об Александре прежде всего интересует Таиду. Она явно провоцировала Птолемея на откровенность.

– Ты так веришь в Александра?

– Да! Я готов отдать за него свою жизнь!

– За него или его цели?

– И за него, и за его цели!

Таида поднялась с ложа, присела на край, глядя на Птолемея, улыбнулась. И было неясно, что таила в себе эта улыбка.

– И я верю в него! Этой силе я готова подчиниться и служить!

Она встала. Птолемей поднялся с ложа вслед за ней, обнял ее. Его разгоряченное тело ощутило мягкую волнующую прохладу ее кожи.

Гетера мягко отстранила от себя возлюбленного. Он с изумлением посмотрел на нее.

– Разве ты принадлежишь не мне? – сдавленно и хрипло спросил он.

Таида опустила голову, затем подняла глаза. Наконец, нашлась, с явным вызовом проговорила:

– Но ведь ты готов отдать ему жизнь. А я – часть твоей жизни.

Птолемей нахмурился, не зная, что ответить. Помолчал, потом сказал:

– Хорошо, доверю тебе тайну моего рождения. Моя мать – знаменитая гетера Арсиноя.

– Мою мать тоже звали Арсиноей… – загадочно улыбнулась Таида.

– Одно время ее приблизил к себе Филипп. Я появился на свет раньше моего брата Александра. Потом Филипп выдал мою мать за Лага, человека знатного происхождения. Теперь ты можешь понять, что нас связывает с Александром.

– Родственные узы, связывающие тебя с Александром, не делают ли тебя пристрастным в суждениях о нем?

– Александр не нуждается в моих панегириках – он слышит их каждодневно. И, уверяю тебя, он стоит их.

– Я очень хочу, слушая тебя, познакомиться с царем… Могу ли я побывать в лагере Александра? Это возможно?

Птолемей снова притянул к себе Таиду, усадил на ложе.

– Так ко мне ты хочешь приехать или к Александру? – улыбнувшись, спросил он.

– К тебе… И к нему… – тоже улыбнувшись, ответила Таида.

– Хорошо. Я буду рад видеть тебя.

Она крепко поцеловала Птолемея:

– Спасибо!

Нежно прижав ее к себе, он сразу же почувствовал, как она ответила на объятие, с трепетом прильнув к нему. После долгого поцелуя, погрузив руки в ее роскошные темные волосы, Птолемей понял – того, что сейчас случится, он уже никогда не сможет забыть. Она была настоящей волшебницей, вечной Женщиной, которую мужчина никогда не постигнет до конца, и это давало ей магическую власть над ним.

XIV

Получив верховое командование объединенными войсками, Александр быстрой и твердой рукой взялся за бразды правления. Но на пути в Азию еще стояло много препятствий. Прежде всего необходимо было восстановить спокойствие внутри Эллады.

Персидский царь Дарий призывал эллинов к восстанию против Македонии, обещая много золота.

Спарта приняла персидских послов и согласилась помочь персам… Пускай лучше персы, чем македонцы!..

Почувствовав поддержку других городов, готовились к восстанию против Македонии могущественные Фивы…

Неприятные и оскорбительные вести приходили и из Афин: в народном собрании оратор Демосфен назвал Александра мальчишкой и дурачком.

Неподкупный оратор также принял золото Дария, боясь, что македонцы возьмут верховную власть над Афинами. Демосфену была непереносима мысль о подчинении его прославленной родины грубым и неотесанным македонцам, которых гордые афиняне не считали чистокровными эллинами.

Множество забот обрушилось на голову двадцатилетнего царя, закрывая путь к быстрому осуществлению его дерзких стремлений – низвергнуть персидское владычество. Он знал – ни Спарта, ни Фивы, ни Афины не готовы к войне.

Противники македонского царя не могли смириться с мыслью, что полисы – замкнутые города-государства – отживали свое время, как отживала свое время и рабовладельческая демократия Афин.

Молодой царь не хотел воевать с Элладой и не понимал упорной враждебности некоторых угасающих эллинских государств. Ведь македоняне открывали эллинам путь к мировым завоеваниям. А македонцам нужны были союзники.

Тщетно посылал Александр послов, уверяющих в его добром расположении к Элладе.

Терпению македонского царя пришел конец.

Яростно негодуя на упорное сопротивление Афин и Фив, Александр стал лагерем вблизи фиванской крепости Кадмеи.

Когда в Афинах узнали, что Фивы уже практически находятся в руках Александра и что двухдневного перехода достаточно, чтобы неприятель подошел к стенам города, даже самые ярые поборники свободы пали духом.

Афинские граждане были уже не те, как во времена нашествия персов, они стали изнеженны, болтливы, невоинственны.

В Афинах, как всегда, много говорили и мало делали.

Гнев Александра надо смягчить, необходимо отвести от Афин карающую руку македонцев – это понимали все в городе.

Святилище, окруженное тенистыми рощами, где безлюдные тропы приводили то к каменным скамьям, то к зеркальным запрудам, то к увитым плющом портикам, располагало к тихим беседам.

Жрице Панае казалось, что голос здесь звучит иначе, чем обычно, наполняясь покоем, величием и торжественностью.

Жрица поджидала Таиду, сидя на скамье, нагретой за день солнцем. Слушала предвечернюю перекличку птиц, любовалась неярким золотом спокойного заката, который отражался в зеркальном пруду, и думала о предстоящем разговоре.

Паная услышала шаги Таиды еще до того, как увидела ее. После короткого приветствия она предложила ей сесть рядом с собой на широкую скамью, стоявшую под сенью огромного дерева.

– Я пригласила тебя, чтобы сообщить нечто важное для тебя и для всех нас. Тебе предстоит встретиться с царем Македонии. И ты должна будешь сделать все, что требует данный тобою обет.

– Я жду приглашения от Птолемея.

Жрица продолжала, не отвлекаясь на подробности.

– …Но к ранее решенному я хочу добавить… Эллада должна отомстить персам за все пережитое. Это остается, но это не все… И даже не главное. Главное – это сделать так, чтобы положить предел персидскому владычеству… Боги послали нам Александра. Может быть, ему под силу окажется эта задача…

– Позор Эллады, чьи честь и достоинство оскорблены персами, позор, взывающий к отмщению!.. – Таида задумалась. – Но многим ли я могу помочь царю в этом?

– Да, дорогая! Ты можешь сделать многое. Александр молод, он мечтает о славе и бессмертии. Он честолюбив. И это хороший стимул для успеха его планов. Но власть – тяжелая ноша, а успехи кружат голову, и мало кому удается не поддаться соблазнам и не сойти с избранного пути… Я хочу попросить тебя: внуши македонскому царю мысль беречь Афины. Здесь корни всего разумного и прекрасного на земле. Царь глубоко почитает Гомера, напомни ему: только юному Диомеду было позволено сражаться непосредственно с богами. На это не могли решиться ни Ахилл, ни Патрокл, ни Гектор, да и никто другой. Лишь Диомед нанес удар мечом Аресу, заставляя его рычать от боли.

– Конечно, ведь сама Афина дружила с Диомедом, – воскликнула Таида. – Она стояла рядом с ним на колеснице и, увлекая в гущу битвы, наполняла его сердце отвагой.

– Ты достойная дочь своего города, – с одобрением и нежностью посмотрев на Таиду, проговорила жрица. – Умна, образованна. Правильно оцениваешь сегодняшние события. Я думаю, в рассказе о Диомеде и богине заключена очень важная мысль: ныне для победы над варварами Александру нужно быть в союзе с Афинами, которым покровительствует всесильная богиня, дочь Зевса.

Жрица замолчала…

Молчала и Таида. В глазах ее читалась некоторая растерянность…

Паная прервала молчание первой:

– Я знаю, о чем ты думаешь сейчас: по силам ли тебе столь важная и столь трудная роль… Знай: женщина, завладевшая сердцем мужчины, способна заставить его взглянуть на многое ее глазами, проникнуться ее мыслями. Для этого ей нужны красота и ум. Боги наделили тебя тем и другим. Поэтому завоюй сердце Александра и сделай так, чтобы он достиг главной цели – покончил с империей персов. И свободная Эллада вовек будет благодарна не только ему, но и тебе.

– Я сделаю все, что окажется возможным.

– Нет, Таида! Ты должна сделать все возможное и невозможное. Помни об этом!

XV

Царь Александр мертв! Погиб под Пелионом… Погиб вместе со всем своим войском.

Эта весть с быстротою ветра распространилась по всем эллинским городам. Многие эллины с радостью встретили это известие. Желаемое охотно принималось за действительность.

Демосфен был счастлив. Он надел белые праздничные одежды, покрыл голову венком из ярких живых цветов, взял свой лучший посох и вышел из дому на залитую солнцем улицу любимых Афин.

Встречные в изумлении останавливались, видя его в белоснежном гиматии и пышном венке. Но самое удивительное было в том, что вечно суровое, неприветливое лицо оратора, про которое злословили, что его поразила глубокая печаль, озаряла улыбка. А постоянно сутулая худая спина неожиданно выпрямилась. Весь облик Демосфена являл собой ярчайший пример того, как в слабом теле может уживаться могучий дух.

Демосфен поднялся в здание Булевтерия, где заседал Совет пятисот. Увидев оратора, булевты мгновенно замолчали: никто не ждал его появления, никто не мог догадаться, почему он надел праздничные одежды.

– Я принес вам весть, которая стоит многих, – торжественно произнес Демосфен. – Убит Александр, царь Македонский!

Внезапно возникшая в Булевтерии тишина взорвалась хором противоречивых возгласов.

– Настало время освободиться от македонского ига.

– Афины больше не будут признавать власти Македонии!..

Голоса немногочисленных сторонников Македонии тонули в гуле голосов ее противников.

– Но ведь совсем недавно в Коринфе мы преклонялись перед молодым царем, признав его гегемонию!..

– Теперь клятва верности утратила свою силу! – противоречили недоброжелатели. – Александр убит – долой македонян!

– Надо действовать немедленно. Нельзя терять время! – вторили многочисленные голоса в зале.

Радость большинства была безмерна.

Но среди собравшихся присутствовали и те, кто считал, что торопиться незачем.

– Надо выждать. Посмотреть, как обернутся события.

Булевты долго не могли успокоиться.

Голос Демосфена перекрыл шум голосов в зале:

– Эллада может считать себя свободной от всех договоров и обязательств, которые были заключены с македонским царем в Коринфе! Мы должны помочь и другим эллинским государствам освободиться от ига Македонии!.. Прежде всего надо помочь Фивам срочно изгнать македонский гарнизон из Кадмеи.

– Фиванцы и сами справятся, – раздались единичные выкрики.

Только один из булевтов засомневался:

– Я только тогда поверю, что Александр убит, когда увижу его мертвым.

Зал вспыхнул гневом возгласов, как взбесившийся огонь.

– Александр мертв!

– Он убит.

– Вместе со своим войском!

– В этом нет сомнений, – пытались убедить сами себя враги Македонии. Они, как и Демосфен, не желали слышать робкий голос разума.

Демосфена переполняла радость, и он хотел поделиться этим состоянием своей души со всеми находящимися в зале Совета.

Когда шум голосов утих, Демосфен торжественно заявил:

– Мы свободны, афиняне! Мы свободны!

Но это была преждевременная радость…

После блистательной и трудной, казалось, почти невозможной победы при Пелионе Александр, царь Македонский, стремительно мчался впереди своего войска к Афинам.

Царь быстро выздоровел после тяжелой болезни – он получил увесистый удар по голове камнем, пушенным из пращи. Ранена была и его шея – ударили палицей. Но от предательства и непокорности союзников быстро восстановить душевное равновесие было труднее. Привезенные гонцами известия из Афин глубоко ранили душу молодого царя.

Едва встав на ноги, Александр тут же потребовал доспехи. Болеть ему было некогда.

Греков стоило еще раз урезонить.

Царь Македонский покажет всей Элладе силу своего войска. Победив, оно сохранилось почти невредимым. Отныне и навсегда испытанные в боях македонские воины поверили в военный талант своего молодого военачальника. Это главное!.. С таким преданным войском он многих заставит замолчать на веки вечные!..

– Договоры заключаются для того, чтобы их выполнять, – гневно бросил Александр скачущему рядом с ним Гефестиону. – Под стенами Афин я покажу Демосфену, что я не дурачок и не мальчишка.

– Под стенами? Или за стенами? – пытался уточнить Гефестион.

– Я не знаю, что я сделаю, когда увижу этот город… – в сердцах воскликнул Александр. Затем пристально посмотрел на друга, ища оправдания.

Гефестион всякий раз, когда встречался с ним взглядом, поражался глубокой, почти небесной голубизне его глаз – словно вдруг упирался взглядом в небесную синь. Но сейчас глаза царя были почти черными от расширенных в гневе зрачков.

– Нет в мире цели, которая бы оправдала разрушение Афин, – предостерег Александра Гефестион.

– А уничтожение персидского владычества? А единство и могущество Эллады? Нам, македонцам, выпала на долю особая миссия – построить новую столицу мира!

– Все решит случай, – предостерег скачущий рядом Птолемей.

И случай спас Афины. Гонец принес весть: восстали Фивы. Фиванцы хотят уничтожить македонский гарнизон в Кадмее. На помощь фиванцам спешат афиняне и аркадяне.

Услышав тревожную новость, Александр соскочил с коня, прижал руки к груди и рассмеялся, Птолемей от неожиданности вздрогнул, тоже спешился и внимательно посмотрел на царя.

Темное и грозное пробивалось сквозь разум, смеялось в Александре:

– Предатели дела эллинов. Я покончу с ними одним ударом. Затем велю казнить.

– Всех? – тихо спросил Птолемей.

– Всех. В договоре есть пункт: за измену союзу – смерть.

– Нельзя, Александр. Ты справедлив и образован – таково о тебе мнение, которое распространилось по всему эллинскому миру. И если ты всех казнишь… – предчувствуя непоправимую беду, Птолемей пытался успокоить царя.

– Я – царь! – твердо сказал Александр. – Никто не должен мне мешать. Я служу великой цели. Мое войско уничтожит заговорщиков и открытых врагов. Я восстановлю прежний порядок в отношениях с союзниками и возглавлю великий поход на Восток.

Александр замолчал. Затем, приняв решение, доверительно сказал Птолемею и Гефестиону:

– Казнить фиванцев, если они не сдадутся и не покорятся моей воле, буду не я, а их противники. У славного города Фивы противников достаточно!.. Вспомните, как жестоко фиванцы угнетали феспийцев, фокидян, платейцев. Все эти народы ненавидят Фивы. Они предъявят фиванцам свой счет, если те вовремя не одумаются.

Македонское войско шло почти без отдыха.

Сто пятьдесят стадий в день преодолевали воины за время этого беспримерного марша. Шла конница. Шли фаланги. Громыхали осадные машины.

Александр шагал вместе с пехотинцами своим стремительным шагом, не отставая от испытанных воинов, закаленных в трудных походах, показывая пример выносливости и неутомимости.

И только перед Фивами царь вскочил на Букефала, подвел войско к стенам города.

Царь Македонии предложил фиванцам сохранить и жизнь, и имущество всех жителей, если ему выдадут смутьянов. Однако, как только фиванцы пришли в себя от шока, вызванного появлением у стен города царя-мертвеца, они, помня о своем славном прошлом, призвали всех жителей города к восстанию.

Глашатаи под звуки труб кричали с крепостных стен:

– Пробил час освобождения Эллады от македонских нелюдей!..

Фиванцы не предполагали, что сами ввергают себя в пучину бедствий, подобных которым еще не знал их город за всю свою кровавую историю.

Снова Тихе, богиня судьбы, протянула руку помощи своему избраннику царю Александру.

Противники сражались упорно и беспощадно. Раненые и с той и с другой стороны валились под ноги дерущихся.

Когда Александр двинул на неприятеля фалангу, фиванцы были опрокинуты и бежали так поспешно, что македоняне вместе с ними ворвались в открытые ворота, тесня защитников.

Александр стремительно продвигался со своим войском по улицам Фив. Всех, кто встречал их с мечом, уничтожали. На площадях завязывались кровопролитные бои. Сопротивление восставших было единодушным.

– Злодеи!.. – кричали горожане.

– Изверги!.. – грозили кулаками женщины с крыш домов.

– Действовать без пощады! – отдал приказ Александр.

И жители Фив увидели и испытали на своей шкуре, сколь дисциплинированно и сколь беспощадно македонское воинство.

Горожане убедились, что значит армия, возглавляемая полководцем, который не видит перед собой ничего, кроме своей цели, и глух к мольбам.

Женские крики, детский плач, проклятия мужчин смешались с густым дымом, который стлался по улицам Фив.

Александр продолжал отдавать приказы:

– Не жалеть никого! Двигаться вперед! Только вперед!

Дома горели. Рушились. Македонцы продвигались вперед по городу, оставляя позади смерть, разрушение, пожары.

Взошедшее солнце осветило лежащие на улицах и площадях шесть тысяч трупов.

Утром Александр созвал военачальников и гетайров.

– Какое наказание должны понести Фивы? – обратился царь к собравшимся.

Фокидяне и платейцы закричали:

– Разорить! Чтобы их не было на земле!..

В торжественной тишине царь сказал:

– Здесь собрались военачальники многих народов, а также члены Коринфского союза, на котором был провозглашен всеэллинский мир. Я предоставляю вам решать судьбу Фив.

Царь отдавал фиванцев на суд народов, некогда порабощенных и разоренных Фивами. Александр знал, что их вердикт будет беспощаднее его собственного.

Месть диктовала жестокие решения: «Фивы сравнять с землей, разрушить дома, снести стены, разделить земельные угодья, продать в рабство всех жителей».

Дом Пиндара, великого греческого поэта, а также храмы и жилища жрецов исключили из черного списка по приказу Александра. Пощадили и потомков Пиндара.

На следующий день в чистое поле выгнали тридцать тысяч мужчин, женщин и детей. Торговцы рабами, как стервятники, сортировали их по полу, возрасту, внешности, работоспособности и оценивали.

Здесь, в поле, плененные фиванцы отчетливо слышали гулкие равномерные удары таранов, которые разбивали стены города.

Стены великих Фив рушились с грохотом, сотрясая землю, поднимая высоко в небо желтую и красную пыль.

Нагруженные добром повозки потянулись в лагерь победителей.

К вечеру Александр пришел взглянуть на развалины. Груды камня и битого кирпича лежали перед ним. А вокруг стояла страшная, глухая тишина.

Александр добился того, чего хотел, но не обрел покоя. Хотя приговор об уничтожении города выносил не он, но он был в ответе за то, что больше не существовало легендарного города, где Софокл нашел своего Эдипа, откуда был родом великий полководец Эпаминонд.

«Зевс сорвал месяц с небес», – говорили по всей стране.

Фивы считались месяцем Греции, а Афины – солнцем.

Участь Фив потрясла всех: только поколение тому назад им принадлежала гегемония в Элладе, теперь они были стерты с лица земли.

Ужас объял Элладу. Жестокость молодого царя повергла всех в оцепенение.

А воины-победители праздновали свою победу шумными кутежами, на которых вино – македоняне, в отличие от греков, пили его не разбавленным – подносили в громадных кубках.

XVI

Таида сидела на открытой баллюстраде своего дома, любуясь последними лучами заходящего солнца и рассеянно перебирала струны кифары.

Как легкий ветерок, впорхнула Иола.

– Отчего ты печальна, душа моя?

– Так, вспомнилось кое-что…

Иола внимательно посмотрела на подругу.

– Ты думаешь о молодом царе? Его образ смущает твое сердце?

– Да, Иола. Ты догадалась… – улыбнулась Таида. И невольно воскликнула. – Слава Тихе!.. Александр жив. Александр снова одержал победу.

– Но какой ценой! Все в Афинах говорят о его жестокости.

– Да… это, к сожалению, так… Но я слышала и другое мнение, что молодой царь не лишен и чувства милосердия. К нему привели связанную фивянку, благородного происхождения. Она была обесчещена его воинами. Они жестоко пытали ее, заставляя сознаться, где она спрятала сокровища своей семьи. Женщина повела своих мучителей к скрытому в кустах колодцу; здесь, сказала она, на самом дне погружены ее сокровища. Воины поверили ей и спустились в колодец, и она забросала их камнями. А когда ее привели на суд к царю, сказала, что она Тимоклея, сестра того Феогена, который, будучи стратегом при Херонее, пал, сражаясь против Филиппа, царя Македонского, за свободу греков. Александр простил мужественную женщину и даровал свободу ей и ее родным.

– Ты говоришь о молодом царе так, как будто любишь его. А ты ведь даже еще не знакома с ним?

– Разве для женских мечтаний это преграда?.. Ты знаешь, я была у прорицателя…

– И что же поведал тебе тот, кто видит невидимое?

В глазах Таиды затаилась печаль.

– Он увидел длинную дорогу… На этой дороге предстоит мне встретиться с Александром… Только его путь намного короче моего. Не знаю, что бы это значило?

Иола нежно обняла подругу.

– Над судьбами людей властны боги. Зачем думать о том, что не дано нам изменить?.. К тому же у меня хорошие вести от Неарха. Царь устраивает пир в честь победы над Фивами. Неарх зовет меня.

– От Птолемея у меня нет вестей… Хотя он говорил, что рад будет видеть меня.

– Я уверена в этом! – тут же поддержала подругу Иола.

Таида серьезно посмотрела на нее:

– Хочу, чтобы ты знала: мне нужно воспользоваться вниманием Птолемея, чтобы встретиться в Александром.

– Но это ведь не совсем честно по отношению к Птолемею…

– Почему же? Я ведь гетера… Он мне понравился, и я одарю его лаской, если он будет нуждаться в ней… – И добавила после паузы. – То, что я сказала тебе, Иола, только для твоих ушей!

– Это я обещаю тебе… Но согласиться с тобой мне трудно.

Таида ненадолго задумалась, затем взглянула на подругу, улыбнулась ей.

– Хорошо! Едем!

Полная луна осветила трехликую Гекату, покровительницу волшебства и заклинаний.

Скульптура богини стояла на перекрестке трех дорог…

Таида совершила жертвоприношение… Заколола черного петуха, собрала кровь в сосуд… Окропила землю перед алтарем богини, чья власть распространялась на небо, землю и ад…

Затем встала на колени… Страстно молила:

– О, неназываемая по имени! Пошли мне любовь величайшего и доблестнейшего из мужчин…

Богиня будто пристально вглядывалась в смертную женщину… Внезапно бесстрастный лунный свет озарил лицо Таиды, стоящей перед Гекатой на коленях.

Это был знак благословения!..

В своем огромном шатре царь устроил пир для победителей, которые удобно расположились на пиршественных ложах.

Победителям раздали золотые сосуды, серебряные чаши, дорогое оружие, поместья и рабов, рабов, рабов… Эта щедрость стала возможной благодаря богатым трофеям. То, что щедрые подарки сохраняют дружбу и укрепляют доверие, цари знали слишком хорошо. Эту истину еще с детства усвоил и Александр.

После раздачи подарков в шатер вошла Таида.

Она сбросила плащ, и в белоснежном хитоне – безрукавном и длинном – предстала красавица, о которой можно было сказать языком греческих поэтов: воистину пенорожденная.

Ей надлежало открыть пир.

Гости замерли, пораженные ее совершенной красотой.

На глазах у воинов Таида сбросила и хитон. Лишь шкура леопарда прикрывала великолепные формы ее тела… Золотой шлем с маленьким козырьком подчеркивал совершенные линии ее профиля…

Призывно зазвучали трубы…

Застучала барабанная дробь, отбивая ритм воинственного марша.

Таида танцевала в шатре Александра воинственный танец с оружием – периху.

Маршируя, она высоко вскидывала ноги…

…Демонстрировала высочайшее искусство владения мечом…

Воины, не отрываясь, следили за властными и темпераментными движениями гетеры… Она заворожила даже царя… Восторженными глазами он смотрел на Таиду.

И вдруг Таида ясно и отчетливо стала похожей на его мать – Олимпиаду. Под звуки марша царь услышал голос матери:

– Твой отец – Зевс. Знай и всегда помни об этом. Филипп, этот коварный циклоп, которому один глаз выжег Зевс, потому что он подглядывал за ним, когда тот опустился на мое ложе, хочет объявить младенца своей новой жены Клеопатры наследником престола. Но этому не бывать! Царем Македонии будешь ты, мой сын Александр.

– Конечно, я буду царем! – согласился Александр.

– Филипп будет принесен в жертву богам, ради победы, которая достанется тебе…

Ритм марша усиливался.

Таида, выхватив из рук одного из телохранителей факел, продолжала свой воинственный танец.

А царь снова увидел мать. Глаза матери светились счастьем.

– Мне одной ты можешь довериться до конца.

– Конечно. Даже Филипп, родной отец, изменил мне!

– За это он наказан сполна!..

– Убийство отца – твоих рук дело?

– Да!..

– И оседланных лошадей для Павсания, когда тот пошел с обнаженным мечом на царя, в своей конюшне держала ты?

– Да!.. И черную змею во время похорон Филиппа в его могилу бросила я, чтобы она проглотила его сердце и уползла с ним в мрачные бездны Аида.

– Что же случилось теперь?

– Клеопатра умерла.

В пламени факела, с которым танцевала Таида, снова появились глаза матери. Их озарял глубокий, зловещий огонь.

– Ты убила Клеопатру, жену отца?

– Она повесилась.

– Ты заставила?

– Да, я!..

– Зачем? Зачем эта ненужная кровь?

– Я не трогала ее. Я просто посоветовала ей удавиться на ее собственном поясе.

Александр резко наклонился вперед и встретился с прекрасными глазами Таиды.

Высоко поднимаясь на кончиках пальцев, Таида раскачивалась как колеблющееся пламя, готовая вот-вот взлететь в экстатическом порыве.

Смолкла музыка. Таида погасила факел в кратере с вином и бросила его телохранителю.

После секундной паузы шатер взорвался криками восторга:

– Таида, ты само совершенство!

– Нет на земле прекраснее тебя!

– Богиня!

– Несравненная…

– Не танец – огонь!..

Иола протянула руку навстречу подруге, глаза ее выражали неподдельное восхищение, смешанное с испугом…

– Тебе нет равных! Но я так боюсь за тебя!..

Победно улыбающаяся Таида скользнула к Птолемею.

Он с восторгом принял ее в свои объятия. Погрузил руки в ее волосы… Черные блестящие волосы, черные тонкие брови, черные длинные ресницы, сверкающие ярко-синие глаза, пухлые красные губы, розовые щеки, белая шея… Кто, какой краской, какой кистью писал ее? Такой образ под силу только великим богам. Она смотрела на Птолемея с любопытством, и дрожь пробежала у него по спине… Потом взгляд ее стал лукавым, и Птолемей, при всем желании, не мог прочесть в нем ничего определенного. Птолемей все еще не верил, что существо это находится здесь, совсем рядом, и не разгадано им.

Александр внимательно наблюдал за Птолемеем и Таидой.

Птолемей перехватил взгляд царя и, чтобы отвлечь его внимание, обернулся к Александру, поднял чашу с вином, торжественно произнес:

– Ты покорил Фивы, царь! Слава тебе! Твоя победа достойна Зевса!

Разом поднялись со своих мест военачальники.

Приветствовали царя:

– С тобой мы непобедимы!

– Слава Александру!

– Веди нас, мы готовы умереть за тебя!

Александр задумчиво потягивал из кубка вино, не отрываясь, любовался точеным профилем Таиды, которая сидела рядом с Птолемеем.

Улыбка как бы застыла на лице царя.

Неарх заметил особое состояние царя, тихо спросил Гефестиона.

– Не ослепнет ли он от света афинского солнца, горящего в глазах афинянки?

Гефестион спокойно ответил:

– Не думаю!..

Александр поднял чашу с вином:

– За тебя, прекрасная Таида!

Таида подняла на царя восторженные глаза… Их взгляды встретились. И они уже не могли отвести их друг от друга.

Повисла тишина.

Нервно дернулось лицо Птолемея.

Стремясь снять возникшую неловкость, встал Лисипп. С трудом оторвав взгляд от лица Таиды, Александр неохотно повернул к нему голову.

Лисипп торжественно произнес:

– Позволь, о царь, принести тебе в дар изображение великого греческого героя Геракла, сына Зевса, от которого ты ведешь свой род.

Царь принял подарок:

– Славный дар. Благодарю тебя, Лисипп!

Бросив взгляд на Александра, как бы предвидя будущее, Гефестион наклонился к нему, тихо сказал:

– Это твой жребий, Александр: пройти, как это сделал Геракл, по Европе и Азии, повторив его подвиги.

– Меня влечет, Гефестион, не Европа, а Азия. Там ключ и к спокойствию Европы.

Александр залюбовался работой Лисиппа – Геракл восседал на шкуре побежденного им немейского льва.

– Этот подарок переживет века. Им будут восхищаться наши потомки, – поблагодарил царь скульптора.

Задумчиво рассматривая фигуру Геракла, который одержал победу в неравном бою, молодой царь спросил:

– Кто может предсказать грядущее?

Прорицатель Аристандр будто прочитал мысли молодого царя:

– Стремишься к славе – уведи войну из пределов эллинской земли на восход!..

Мысли царя витали где-то далеко, видели что-то только одному ему известное.

– Но я сам хочу этого же. И я скоро пойду в Азию! – как бы решившись, проговорил Александр.

Таида скользнула к ногам царя, страстно обвила их руками:

– Иди и будь победителем!

Александра словно магнитом притягивало к себе прекрасное лицо Таиды. Он коснулся ее подбородка левой рукой.

Таида с восхищением смотрела на царя:

– Я рада слышать, что твой взор, царь, обращен на Восток. Хотя не мне судить о делах царей и полководцев. Персы разорили Афины, унизили Элладу, наши жертвы неисчислимы. Персы должны поплатиться за них.

Держа в правой руке чашу, а в левой – лицо Таиды, царь как бы взвешивал на мысленных весах две драгоценности: прекрасную женщину и полную царскую чашу.

В глубоком раздумье царь отвел волосы рукой со своего влажного лба и поднес к губам кубок.

– Я понимаю твои чувства, прекрасная афинянка! Но, глядя на тебя, я думаю не о войне, не о мщении, а о красоте, об этом вдохновляющем даре богов. И ты, Таида, именно та, которую я хотел бы всегда видеть рядом с собой, не избери боги для меня иной судьбы.

…Царь выпил чашу до дна.

Потупив глаза, Таида тихо произнесла:

– Вдохновение рождает победы над врагом…

Она вновь подняла глаза на царя. В них горел тот огонь, который, быть может, впервые зажег в ней мужчина. Так она никогда не смотрела на Птолемея. И он заметил это и отвернул лицо, чтобы не видеть ее глаз.

– Человеческий век короток, Таида, а великая цель требует всей энергии и всего времени… Любовь прекраснейшее из земных безумств, но цена ее для меня слишком высока.

Царь и гетера говорили между собой, забыв о присутствии других людей в шатре.

Посмотрев на Птолемея, Лисипп опять решил повернуть разговор в другое русло:

– Какова все же твоя конечная цель, Александр?

Александр убежденно заявил:

– Создание единого государства, в котором свободные люди будут уравнены в своих правах.

В шатер вошел один из военачальников и подошел к Александру:

– Финикийцы разорили и подожгли храм Диониса, царь!

– Храм Диониса разрушен? – побледнев, переспросил Александр.

Гефестион вопросительно посмотрел на принесших страшную весть. Те молчали, опустив глаза.

Царь в ужасе продолжал:

– Боги мстительны! А гнев Диониса страшен!

Таида прильнула к ногам царя, подняла на него глаза, убежденно прошептала, чтобы слышал один Александр:

– Он не простит тебе бездействия и страха, но будет с тобой в твоем пути к пределам мира.

Александр резко встал, гневно взглянул на принесшего эту весть, с силой поставил чашу, вновь наполненную вином, на стол, да так, что вино выплеснулось и, словно кровь, потекло по рукам полководца.

– Необузданная чернь! Остановить глумление!

– Поздно, царь!

– На площадь зачинщиков!..

В центре разрушенной площади среди выстроившихся отрядов воинов стояли со связанными руками три зачинщика поджога храма Диониса.

Царь Александр говорил негромко, но в полной тишине, висевшей над площадью, ясно слышно было каждое его слово:

– Я привел вас в Фивы и поведу дальше. Впереди долгий путь. И я хочу, чтобы вы знали: отмщение – не цель, а средство устрашения врагов… Оно – возмездие.

Внимательным взглядом царь оглядел ряды суровых воинов. И, убедившись, что они внимательно внемлют словам своего полководца, продолжал:

– …Я приказал снести стены, разрушить дома непокорных, разделить земельные угодья… Это справедливая кара за былые бесчинства и сопротивление… И это урок на будущее. Но я не призывал вас разорять то, что создано талантом художников и зодчих, усердием тысяч мастеров!.. Там, куда мы пришли и придем, – наша земля. А свою землю разорять глупо и преступно! Как могла подняться рука на храм Диониса!

Среди воинов послышались одобрительные возгласы.

Зачинщики стояли потупив головы.

– Армия должна подчиняться закону, единому для всех! А этих…

Он протянул руку, указав на связанных финикийцев…

Александр не успел закончить, как оттуда, где стояла свита царя, выступила вперед Таида.

Все головы повернулись в ее сторону. С недоумением смотрел на нее и царь.

– Если ты разрешишь мне, царь, я хочу сказать слово в защиту тех, кто не сумел обуздать своих чувств…

Александр холодно смотрел на эту красивую, необычную девушку, столь дерзко вмешавшуюся в его разговор с солдатами. Будучи умным психологом, Александр понимал, что надо дать ей слово. Ситуация диктовала эту необходимость. Царь помолчал, потом спокойно сказал:

– Если у тебя есть что сказать, говори.

– Твоя речь была справедливой, царь!.. Но когда ты говорил, я вспомнила о разоренных городах, униженных, распятых людях, о гибели матерей и отцов на глазах у детей и детей на глазах родителей… Это не может, царь, вмиг исчезнуть из сознания, уменьшить боль и по приказу заставить забыть о море пролитой крови… Бывает, что чувство побеждает разум… Это можно понять.

В рядах воинов послышался легкий шум. Александр почувствовал перемену в их настроении. Поняла это и Таида. И продолжила:

– Они нарушили приказ, и в этом их вина. Но они заслуживают снисхождения, царь! Заслуживают потому, что клокочущая в душе святая, справедливая ненависть к врагу заставила их в тот час забыть обо всем, кроме мести!..

Таида сделала паузу. Головы зачинщиков поднялись. Они не сводили глаз со своей защитницы.

– Мудрость присуща великим. Прояви ее, Александр!

Александр понял, что возникла ситуация, когда он должен отступить. Он помолчал, потом без прежнего пафоса, даже как будто немного устало, но вместе с тем жестко, произнес:

– Хорошо!.. Пусть сказанное мной будет предупреждением на будущее.

Он повернулся и пошел к своему шатру. Свита за ним.

Царь бросил Гефестиону:

– Умна! И смела!

– В уме ей нельзя отказать. И красива… И умна… Тем и опасна…

Александр улыбнулся:

– Не преувеличивай, Гефестион!..

Воины смотрели в сторону уходящей Таиды. Один из военачальников тихо сказал другому:

– Красота покоряет, но и ум тоже!..

Ярким солнечным утром Таида и Птолемей скакали навстречу друг другу. Они договорились встретиться вдали от разрушенного города. Встретившись, они не спеша побрели по дорожке, устланной резной тенью деревьев и солнечными пятнами.

Птолемей обнял Таиду и почувствовал в ней незнакомую ранее скованность.

– Что-нибудь случилось?

– Нет. Пока нет, Птолемей.

– Ты говоришь загадками, Таида.

– Вся жизнь – загадка. Просто мне грустно. Через несколько часов снова разлука… Вы возвращаетесь в Македонию… Я – в Афины! Впереди вас ждет поход на Восток!.. А меня?..

Птолемей обрадовался, уловив печаль в голосе любимой, крепко сжал ее в объятиях:

– Если тебя так тревожит разлука, то я постараюсь, чтобы она была недолгой.

– Правда? – искренне обрадовалась Таида.

– Да, правда. Но ты должна быть более осторожной.

– Что ты имеешь в виду?

– Я восхищен твоим вчерашним поступком на площади, Таида. Ты поступила смело… Но слишком смело. Это могло тебе стоить жизни.

– Разве ты не защитил бы меня, если бы я оказалась рядом с обреченными на казнь?

– Конечно, защитил бы. Но меня могло не быть рядом.

Она победоносно улыбнулась:

– Иногда цель стоит риска.

Птолемей внимательно посмотрел прямо в глаза Таиды.

– Цель была защитить несчастных или… показать себя Александру?

Таида не ожидала такой проницательности, которая проявилась в словах Птолемея. Она покраснела и на какой-то миг даже немного растерялась. Возлюбленный на сей раз проник в глубину ее замысла. Однако она быстро справилась с внутренним волнением и решила, что лукавство не лучший выход из положения:

– Скажу тебе откровенно, Птолемей: обе задачи были равновелики.

Он удовлетворенно усмехнулся:

– Я так и думал… Таида, в кого из нас ты влюблена, в Александра или в меня? Или это слово здесь вообще неприменимо?

Птолемей так смотрел на Таиду, что было ясно, сколь велико его желание проникнуть в чувства и мысли афинской красавицы. Но та продолжала оставаться для него загадкой. Она была спокойна и серьезна, когда отвечала ему:

– Что ты имеешь в виду?.. Любовь не часто посещает нас. Иногда как драгоценный подарок свыше… иногда как горькая расплата за неведомые порой грехи… Чаще боги даруют нам влюбленность, которая приносит радость и не требует жертв. Разве это так плохо?.. Александр интересует меня – он действительно необыкновенный человек. Это странно?

– Ты все время говоришь о нем, – сжав плечи девушки, гневно проговорил Птолемей.

– Не ревнуй, дорогой… Разве мои ласки не приносят тебе сладостного волнения?

– Твои ласки даруют мне многие сладостные минуты, но кто в мыслях твоих, кто в сердце?

– Над сердцем властны только боги… И хватит об этом, Птолемей.

Что-то подавив в себе, внешне спокойно он спросил:

– Когда я увижу тебя снова?

Таида опустила голову, чтобы не видно было радостного блеска ее глаз – вновь вернуться в армию Александра было главной ее целью.

– Это зависит от тебя. Я мечтаю увидеть Восток. Позови меня, и я приеду в армию Александра. – Она одарила Птолемея светлой улыбкой. – И мы продолжим наш разговор… Ты нравишься мне, Птолемей, и я желаю тебе удачи… Всем вам удачи в отмщении персам и уничтожении их тирании.

Таида подошла к Птолемею, обняла его и поцеловала:

– До встречи! И пусть берегут вас боги!

Гетера легко вскочила на лошадь и умчалась. Птолемей еще долго стоял неподвижно, глядя вдаль и ничего не видя перед собой.

«Боги создали женщин не менее доблестными, чем мужчин», – подумал вдруг Птолемей и решил, что в самое ближайшее время сделает все, чтобы встретиться с Таидой и больше никогда не разлучаться с ней.

Таида стремительно мчалась на белоснежной красавице Афре навстречу набирающему силу солнечному дню. Она была счастлива от одержанной первой победы: дорога к сердцу Александра была открыта и обещала впереди много неожиданных и прекрасных мгновений. Она чувствовала, что сможет подчинить царя своей воле.

Царю нужен весь мир, ей – Александр!..

Часть вторая

I

– Доблестные македонские солдаты! – обратился Александр перед началом похода к войску. С виду он был спокоен. Жесты скупые, уверенные. Глаза светились голубизной. – Персидское царство должно подвергнуться жесточайшему испытанию македонским оружием. Завтра мы пойдем добывать славу для Эллады и золото для себя. Мы должны вернуться из похода в Азию людьми богатыми. Мы должны вернуться победителями!!!

Слова царя пришлись по душе воинам.

– Завтра в поход! Приказываю: объявить сигнал к выступлению! – обратился царь к закаленному в боях Пармениону.

Опытный полководец Парменион был верный соратник царя Филиппа. Именно Парменион, когда был убит царь Филипп и вокруг царского престола шла кровавая борьба, помог Александру захватить царскую власть.

Даже самый критический смотр войску свидетельствовал о том, что в маленькой Македонии действительно собрана отборная и хорошо вооруженная армия.

Весной 334 года до Рождества Христова македонская армия выступила в поход и направилось к Геллеспонту.

Войско вышло из городских ворот и двинулось по широкой равнине, окружавшей Пеллу.

Зрелище было внушительным. Скопление тысяч и тысяч людей, идущих в общем строю, одним своим видом способно было обратить в бегство довольно многочисленное вражеское войско. Никто бы не ошибся, если бы, взглянув на эту армию, сказал, что она непобедима.

Царь скакал во главе войска на Букефале. Черный жеребец с белой звездой на лбу родился от скрещивания берберийского жеребца с фессалийской кобылой.

Филипп купил Букефала за тридцать талантов – огромные деньги, но из-за его дикости не мог оседлать. Александр, напротив, укротил коня в первый же день и примчался галопом к отцу. Отец в восхищении воскликнул: «Сын мой, ищи царство по себе, потому что Македония слишком мала для тебя».

Теперь самой обученной, дисциплинированной и опытной армией командовал Александр. Ее боеспособностью он был обязан отцу.

Вслед за царем двигалась кавалерия, состоявшая из гетайров – македонской знати. Эти боевые соратники царя, вооруженные копьями, кривыми мечами, одетые в металлические шлемы, кованые панцири и поножи, должны были навести на персов ужас. За ними следовали пешие воины с пятиметровыми, изготовленными из критской вишни копьями, сариссами; сражаясь плечом к плечу, образовывали фаланги, похожие на движущиеся крепости. Между конницей и тяжелой пехотой, налегке, быстро шагали гипасписты, царские «щитоносцы», которые составляли отборные войска, предназначенные для стремительной атаки.

Македонская пехота была лучшей, какую знал античный мир!..

Вслед за пехотой следовал обоз из тяжелых катапульт, вьючных животных, конюхов, слуг, поваров, ремесленников, гонцов, шагомеров, врачей, жрецов, ясновидящих, инженеров, строителей, казначеев, писарей, цирюльников, и в самом конце в самых удобных повозках ехали литераторы, поэты, философы, историки, актеры, музыканты, танцоры. Среди них были и знаменитости: художник Апеллес, скульптор Лисипп, историк Каллисфен.

Александр был в курсе всего, что делалось в войске. Он ехал внешне спокойный, даже улыбающийся. Легким жестом ободрял случайно сбившегося с шага бывалого воина.

К началу похода Александр сбрил бороду. Его примеру последовали и военачальники. Легкий наклон головы царя влево и несколько томный взгляд отличали его среди приближенных.

Войско неумолимо двигалось вперед. Навстречу своей судьбе.

Тридцать тысяч воинов…

Жители городов, через которые они шли, бряцая оружием, с удивлением следили за этой ощетинившейся нескончаемой колонной-змеей.

После двадцатидневного марша армия дошла до Сеста.

Александр долго прощался с матерью, которая сопровождала его. Их последняя беседа была довольно долгой.

Они стояли на берегу моря.

Олимпиада хотела опуститься перед сыном на колени, но он удержал ее за руку:

– Не подобает тебе, мать, преклонять передо мной колени.

Она возразила:

– Нет, подобает. Я должна отдать почести своему повелителю… Но если ты не хочешь, я исполню твою волю.

Огромные, черные глаза матери были усталыми и печальными:

– Итак, Александр, ты отплываешь… Трудно провожать на войну сына, – тихо проговорила она.

– Для тебя это не впервые! Мужайся! – подбодрил мать Александр.

Затем, собравшись с силами, Олимпиада твердым голосом напутствовала:

– Иди и побеждай!.. Помни, когда ты родился, у нас на крыше сидели два орла. Ты победишь!.. И завоюешь весь мир.

Олимпиада крепко обняла сына:

– Да пребудет с тобою мое благословение, сын мой!

Затем отошла на шаг, пристально посмотрела на Александра:

– Я много потрудилась, пытаясь прочесть грядущее, узнать, что тебя ждет… Ты должен знать, что на пути тебя подстерегает опасность, и эта опасность – женщина! Знай, во всем мире нет равных тебе… Да, ты поистине царь!.. Сила и молодость как раз и могут завлечь тебя в западню. Поэтому держись дальше от обольстительниц – кто-то из них может вползти в твое сердце и выведать все твои тайны.

Александр с досадой ответил:

– Ты зря тревожишься. Томные взгляды меня не занимают… Главное для меня – долг.

– Достойный ответ. Да будет так и впредь! – с удовлетворением сказала Олимпиада и крепко обняла сына. – А теперь прощай! Пусть боги даруют мне счастье увидеть тебя на троне персидских царей!

Мать и сын крепко расцеловались, и каждый порывисто направился в свою сторону.

Царь взошел на триеру.

Олимпиада зашагала к повозке, которая должна была увезти ее в Македонию.

Когда через южные ворота мать покидала Сест, Александр еще раз кивнул ей. Ему не суждено было больше увидеть ни ее, ни родины.

Под мерные всплески весел царская триера первой отчалила от берега навстречу Азии.

Пролив был спокоен.

Александр сам стоял у руля, сам командовал ста сорока четырьмя гребцами, сидящими по трое по обеим сторонам триеры.

Друзья и гетайры царя стояли за его спиной. Всех ближе Гефестион, Птолемей, Неарх, Клит. Самые верные, самые близкие друзья. Едва отчалив от берега Эллады, они улыбнулись друг другу. Это были отношения равных.

Самым старшим был Клит, по прозвищу Черный, брат царской кормилицы, всегда готовый защитить Александра, всегда готовый указать царю на ошибки, если они случались.

Птолемей был для царя и сводным братом, и советчиком. Они любили задавать друг другу бесконечные, интересующие обоих вопросы. Отвечали на них. Выясняли отношения. Спор всегда выигрывал правый, а не сильный. Александр мог не посчитаться с мнением старшего брата – на то он и был царь. Однако в споре он должен был признать себя побежденным, если проиграл его. Таков был обычай у этих двух людей. Они были достойны друг друга.

Гефестион и Неарх были ровесниками Александра.

Александр любил Гефестиона с детства. Преклонялся перед его совершенной красотой и безграничной преданностью. Был глубоко привязан к нему всей душой.

Неарха царь глубоко уважал за смелость и быстроту решений поставленных перед ним задач. Рано угадал в нем талант флотоводца.

Все были готовы к грядущим испытаниям…

Глаза Александра влажно светились от волнения. Он снова и снова возвращался к мыслям о походе. Властное желание совершить то, на что никто не отваживался, всецело владело им. Птолемей первым прервал затянувшееся молчание:

– Азия! Персидское царство… Как жаль, что наследники великого Кира ничего не восприняли из мудрости его правления и его заветов…

– Под луной ничего нового, мой друг. Тирания плодит рабское сознание и лишает людей мужества. Им ли противостоять свободным людям, – подхватил разговор Клит.

– Это так. Свобода свободой, но Персидское царство в тридцать раз больше Македонии, а армия персов исчисляется не десятками, а сотнями тысяч воинов. И ты, царь, все-таки уверен в быстрой победе и на этот раз? – обратился к царю Филота, старший сын Пермениона.

Гефестион гневно посмотрел на Филоту и осадил его:

– Мы идем за победами. Запомни это раз и навсегда! Вспомни битву при Херонее! Вспомни Фивы! Александр не знает поражений!

Филота выдержал взгляд ближайшего друга царя и отвернулся, дав понять, что он предпочитает говорить только с Александром. Пусть знает Гефестион, который недолюбливает его, сына Пармениона. Он, Филота, уже не раз доказал Александру свою преданность, и тот доверил именно ему командование конницей.

Берег Азии медленно и неумолимо приближался.

Александра волновала неизвестность.

– Посмотрите, друзья, персы оставили пролив незащищенным! Что это воинская уловка? Ведь у них четыреста боевых кораблей!

– Против наших ста шестидесяти… – воскликнул Неарх, но вовремя спохватился и ободрил друга. – Вспомни Саламин. У персов тоже было тогда значительное превосходство. Да его рыбы съели.

Друзья рассмеялись.

Гарпал, назначенный казначеем, проворчал:

– В казне тоже не густо. Всего семьдесят талантов.

– И тысяча триста талантов долгу, которые я занял на поход, – уточнил Александр. – Действительно, весело! Поэтому мы и переплывем Геллеспонт. Но не тревожьтесь. Армией командую я!.. И мы вернемся победителями!..

На середине пролива царская триера остановилась. Остановилась и вся флотилия.

На палубу вышел прорицатель Аристандр в белой одежде, в зеленом венке на седых волосах, торжественно произнес молитвы.

Затем несколько воинов вывели грозно ревущего и упирающегося молодого быка. Александр вознес молитвы богам и одним ударом кинжала заколол животное в честь Посейдона, своенравного бога морей. Вслед за жертвоприношением царь совершил возлияние из золотых кубков пятидесяти дочерям Нерея – нереидам.

Войско со всех кораблей внимательно следило, как приносит жертву богам их полководец. Это вселяло уверенность, что боги позволят благополучно высадиться на берег.

Едва последняя капля вина упала в синие воды пролива, Александр высоко поднял золотую чашу над головой и бросил ее в воду.

– Посейдон! Прими мой дар!

Теперь можно было спокойно продолжать намеченный путь. Когда вдали показался берег Азии с извилистой линией вершин горной цепи, где когда-то поднимались могучие стены богатой Трои, Александр лично направил триеру к бухте, которая со времен Ахилла и Агамемнона называлась «гаванью ахейцев» и над которой высились надгробные курганы Аякса, Ахилла и Патрокла.

Приближаясь к берегам легендарной Трои, воспетой Гомером, Александр с благодарностью и нежностью вспомнил последнюю встречу и разговор со своим учителем Аристотелем.

Аристотель шагнул навстречу царю с тяжелым ларцом в руках, открыл его и показал уложенные папирусные свитки.

Вручая ларец Александру, учитель пояснил:

«Здесь собственноручно переписанный мною весь Гомер. Это мой дар тебе, Александр. Если в этом мире без войн не обойдешься, то покажи себя в сражениях таким же доблестным, как гомеровский Ахилл… Доблесть – это дар богов всем достойным».

Александр считал себя потомком Ахилла и, благодаря стараниям Аристотеля, взял себе Ахилла за образец. Это Аристотель внушил Александру мысль о том, что Ахилл ставил честь выше жизни и выше воли богов.

Приложив к груди ладонь, Александр низко склонил голову:

«Я не расстанусь с Гомером так же, как не расстанусь с мыслями о тебе, учитель!.. И с желанием объединить весь мир в одно целое, в одно царство, где бы перемешались все народы, все языки, все верования. Если мир один, то он должен быть и един».

Заглянув в глаза Александра, учитель задал вопрос, с которым уже не раз обращался к нему:

«Дозволь спросить тебя, царь, не изменилось ли главное твое убеждение, что спасти мир от варварства возможно единственным путем – культурой эллинов?»

«Нет, учитель, не изменилось. Благодаря тебе, я вынес убеждение: достичь неба можно, лишь поднявшись на вершины эллинской культуры. – Александр неожиданно громко рассмеялся. – А на себя я взваливаю роль посредника между небом и землей, между Востоком и Западом».

Аристотель снова обратился к Александру с вопросом:

«Как же ты объединишь Восток и Запад? У тебя ведь одно средство – оружие. А с помощью оружия не объединяют, а покоряют».

Голос Птолемея прервал воспоминания:

– Смотри нас встречают!..

На берегу нарядная толпа радостным ликованием приветствовала флотилию македонцев. Старейшины города Абидоса стояли с золотыми венками в руках, чтобы встретить с высшей почестью Эллады македонского царя.

Когда нос триеры врезался в песок бухты, где, по преданию, Агамемнон вытащил на песок свой черный корабль, царь с недюжинной силой метнул свое копье в землю Азии, прыгнул в воду и первым добрался до берега.

Копье вонзилось в землю и встало как вкопанное. Только подрагивало древко.

– Боги вручают мне Азию! – громко крикнул Александр.

Крики ликования, раздавшиеся со всех триер, были лучшим ответом царю.

Для греческих воинов сам факт того, что копье так глубоко вошло в землю врага, явился важнейшим символом – ведь здесь, на этой земле говорили боги, а удар копья был подобен приговору богов.

По старинному обычаю эта земля была теперь «завоеванная копьем».

II

Отряд Александра первым высадился на берег Илиона. Царь ощущал торжественность момента. Поэтому, когда он обратился к окружившим его военачальникам, в словах его звучала патетика:

– Боги предназначили мне войти в пределы Азии. В священном месте легендарной Трои мы должны почтить память Ахилла, ахейских и троянских героев.

Прорицатель Аристандр поддержал царя:

– Ты молод, но мудр, царь!

Перед македонцами раскинулись троянские курганы – курганы героев.

Начало похода по земле Азии Александр решил ознаменовать состязаниями.

Первым было состязание в беге вокруг кургана Ахилла. Нагие военачальники во главе с царем побежали с веселыми криками, раздававшимися все громче по мере приближения к цели. Первым к цели прибежал Неарх.

В числе многочисленных зрителей был Лисипп. Он невольно любовался красивыми, сильными фигурами совсем еще молодых предводителей похода.

После бега начались прыжки вперед и вверх…

Среди всеобщих криков одобрения Неарх в прыжках, также как и в беге, превзошел всех состязавшихся.

Затем участники состязаний были намазаны маслом для борьбы. Чтобы уменьшить скользкость, в масло втерли пыль.

Военачальники попеременно вступали в борьбу.

– Послушай, Гефестион, – обратился Александр к Другу, – не побороться ли нам с тобой, как бывало в детстве? Какими геркулесами были мы тогда!..

И оба друга с боевым азартом начали бороться по всем правилам спортивного искусства.

Лисипп, стоящий в густой толпе зрителей, не спускал глаз с Гефестиона, внимательно рассматривая сильно развитые мускулы его красивого гармоничного тела.

Из состязания в борьбе с Гефестионом победителем вышел Александр.

Затем все искупались в море, после чего состязания продолжились метанием дисков.

Диск Клита опередил диски всех других. Тогда счастья решил попытать Гефестион и выступил вперед. Гефестион отличался особенным искусством в метании диска. И хотя его диск и не опередил диска Клита, но и не остался позади: оба диска лежали совершенно рядом.

После состязаний Александр возложил венок на могилу Ахилла. На могиле же Патрокла то же сделал Гефестион – и тем Александр с Гефестионом освятили свою нерушимую дружбу, подобную дружбе Ахилла и Патрокла.

С нежностью посмотрев на Гефестиона, Александр обратился к друзьям:

– Ахилл был счастливейшим из смертных: при жизни у него был преданный друг Патрокл. А после смерти славу его воспел Гомер.

Оторвав взгляд от троянских курганов, Птолемей обратился к Александру:

– Не потому ли великий поход в Азию ты начинаешь от стен древнего Илиона, воспетого Гомером…

Птолемей не спрашивал. Он утверждал.

Александр уверенно и твердо заявил:

– Азия падет перед предводителями Эллады, как в древние времена перед ахейцами пала неприступная Троя…

Вслед за царем Гефестион торжественно, прочувствованно процитировал великого Гомера:

– «Бог войны испустил крик, подобный реву десяти тысяч сражающихся воинов…»

Александр продолжил вслед за другом:

– «…и греки, и троянцы охвачены ужасом, до того громок и могуч голос ненасытного бога войны».

Вдруг почувствовав себя мальчишкой, Александр гордо вскинул голову, крикнул:

– Я – Ахилл, сын Пелея!

Гефестион подхватил:

– Я – Патрокл, сын Метения…

Неарх с азартом воскликнул:

– А я Одиссей – сын Лаэрта!..

Один из гетайров, внимательно следивший за игрой, спросил:

– Ахейцы есть. А где троянцы?

Все оцепенели.

Птолемей быстро нашелся, сделал широкий жест рукой в направлении троянских курганов:

– Троянцев нет. Все они лежат в этой земле.

На лице Александра промелькнула легкая тень огорчения.

Никто не хотел продолжать игру.

И тогда вперед выступил Клит:

– Тогда быть мне Гектором, сыном царя Трои Приама.

На сторону Гектора встало еще несколько воинов. И началась яростная схватка…

Направо и налево «ахейцы» и «троянцы» разили мечами пустоту, издавали победные крики…

Внезапно Ахилл-Александр копьем поразил Гектора-Клита…

Все мгновенно протрезвели…

Александр подошел к Клиту и крепко обнял его…

Для македонян участники Троянской войны были отнюдь не эпическими образами, а людьми из плоти и крови, незримо присутствовавшими здесь на этой земле.

Вечером Александр в сопровождении друзей отправился в храм Афины, где жрецы хранили щит, с которым ходил в бой Ахилл.

Когда друзья подошли к храму, их уже встречали жрецы. Верховный жрец с глубоким почтением приветствовал молодого царя:

– Хвала и слава тебе, царь Александр, дерзнувший освободить покоренные персами народы Эллады. Запомни, эллинские города, расположенные на азиатском берегу, будут с радостью встречать македонскую армию. Ради нашей Эллады, ради наших очагов, ради всего, что мы любим и чтим, царь, будь победителем!

Войдя в храм, Александр долго рассматривал щит Ахилла.

Прекрасно отделанный с внутренней и внешней стороны, окаймленный трехгранным выступом из блестящего металла, держащийся на пряжке, покрытой пятью слоями серебра, украшенный изображением героя – таким он предстал взору царя.

Александр, как завороженный, рассматривал доспехи Ахилла, затем обратился к верховному жрецу:

– Если я буду владеть доспехами своего предка Ахилла, то буду непобедим!..

В полной тишине македонский царь положил на алтарь Афины свой собственный щит как жертвенный дар.

Посоветовавшись со жрецами, верховный жрец торжественно вручил доспехи Ахилла Александру:

– Вручаем тебе доспехи великого Ахилла. Будь достоин их, Александр!

Приняв их, Александр спросил верховного жреца:

– Будет ли моя судьба равной судьбе Ахилла?

– Она превзойдет судьбу Ахилла, если ты сделаешь тот же самый выбор между короткой жизнью, исполненной славы, и жизнью долгой, но бесславной, – ответил верховный жрец.

Царь надел на голову шлем Ахилла:

– Я сделал выбор! И впредь сделаю все, чтобы достичь поставленной цели, и победы оправдали бы понесенные жертвы, как оправдали их победы Ахилла.

Окинув долгим взглядом царя, верховный жрец торжественно изрек:

– Таков и выбор богов. То, что называют свободой, заключается в возможности, предоставляемой нам богами, среди деяний выбрать то, что мы должны совершить.

Взяв в руки щит и копье великого Ахилла, Александр, как священную клятву, торжественно произнес:

– «Будет некогда день и погибнет великая Троя, старец погибнет Приам и народ копьеносца Приама!»

На протяжении всего похода перед каждой битвой телохранители приносили Александру щит Ахилла.

III

По возвращении в Афины Таида неожиданно почувствовала душевную пустоту, а в родном городе – настороженность и даже некоторую враждебность к себе. Большинство знатных афинян продолжало ненавидеть македонцев, и эта ненависть невольно коснулась и ее.

Все в городе знали о выступлении Таиды в шатре македонского царя в побежденных Фивах. И даже защита заговорщиков, которой многие в Афинах восхищались, и одержанная ею победа над Александром не могли сдержать гнева афинян.

Неясная тревога закралась в душу Таиды.

Дни проходили за днями, а вестей от Птолемея не было. Уверенность в том, что скоро она будет сопровождать блистательных молодых полководцев по землям Персидского царства постепенно таяла.

В ближайшие дни Таида решила снова посетить жрицу Панаю.

Но в первую очередь она задумала осуществить дерзкий план, который начинал складываться у нее в голове.

– Сегодня все должно измениться, – твердо внушила она себе.

Живой ум Таиды никогда не бездействовал. Она была решительна, изобретательна и всегда находила выход из любой ситуации. Вместе с Иолой они неожиданно появятся в армии Александра. Таида уже выбрала, кто их будет сопровождать.

У женщины очень мало шансов утвердиться в жизни, настоящие хозяева жизни – мужчины, – эту истину гетера постигла еще в детстве. Но она ясно осознавала свою особенность. И для себя твердо решила, что никогда не будет игрушкой в руках мужчины. Мужчина, который хоть раз познает ее любовь, никогда не захочет расстаться с нею. В любви она всегда будет выходить победительницей, и триумф ее женственности даст ей ощущение могущества.

Таида еще нежилась на ложе, когда вошла рабыня и подала ей дощечки. Любовные записки, которые она получала каждое утро, окончательно разбудили ее.

– Ну и бестолковый! Требует, чтобы я принадлежала только ему и никому больше! Чего он ждет от гетеры? Пусть купит себе рабыню. А я люблю свободу!..

– Госпожа права, – сказала ей в тон рабыня.

– Военачальники, торговцы, философы, поэты, художники, – все они одинаковы. О боги, как много я получаю посланий, в которых мужчины собираются умереть из-за меня! И хоть бы один сдержал обещание!

Рассмеявшись над своими словами, Таида очень медленно села на ложе, потом потянулась и вскочила. Обнаженной она направилась в купальню в сопровождении рабыни, которая несла благовония, притирания и свежие простыни ярко-желтого цвета.

В доме Таиды гостила Иола. Когда Таида вошла в ванную комнату, Иола лежала на массажной скамье. Рабыня занималась ее спиной.

Таиду восхитил контраст между бледно-розовым мраморным телом Иолы и склонившимся над ней эбеново-черным мускулистым телом рабыни. Черная кожа рабыни блестела, груди раскачивались в так каждому движению.

Зеленые глаза Иолы были печальны.

«Она не перестает думать о Неархе, – подумала Таида и ей стало жаль подругу. – Сегодня за завтраком надо будет ее развеселить!»

– Наконец-то! – вскричала Иола. – Я думала, что ты проспишь сегодня весь день.

– О, нет! Хватит грустить! Сегодня я кое-что расскажу тебе, а завтра…

– Что завтра?

– Что завтра – расскажу за завтраком…

Таида с наслаждением погрузилась в теплую ароматную воду.

Заботы о красоте собственного тела были одной из основных обязанностей человека в древней Греции. И гетеры свято соблюдали эту обязанность.

Когда массаж и умащивание благовониями завершились, гетеры, накинув на плечи тонкие шелковые накидки, сели в саду завтракать.

Отрезая фрукты маленькими ломтиками, Иола машинально макала их в вино. Глаза ее были по-прежнему грустны.

– Ты до сих пор не можешь прийти в себя от разлуки с Неархом? – с участием спросила Таида.

– Это ужасно! – прошептала Иола и разрыдалась. – Только богам известно, кто вернется из этого похода… Арес, бог войны, беспощаден… А все мы смертны… Я люблю, люблю его. Но это был только сон. Таида, прочти по звездам нашу судьбу!..

С минуту Таида молчала, потом проговорила:

– Сегодня ночью я изучала расположение звезд… И увидела путь, на который мы обе вступим… Он труден и прекрасен и озарен блеском благоприятных звезд. Мы с тобой уже стоим на нем. Но скоро он разделится: одна дорога – моя, другая – твоя. Одна направляется в беззвездную часть неба, другая идет среди красноватых звезд, которые предвещают опасности, войны, пылающие города. Над этой дорогой горит небесный залог победы; она кончается у подножия трона. – Голос Таиды становился все тише и тише. – Я не знаю, которая из дорог моя, которая – твоя. Я еще только учусь… плохо читаю линию судьбы по звездам.

Таида замолчала и вдруг весело тряхнула гривой своих волос:

– Но хватит о печальном.

Ослепительная улыбка преобразила лицо Таиды.

– Давай больше не будем ждать вестей от Птолемея и Неарха. Давай сами будем вершить наши судьбы. Знаменитый художник Апеллес сейчас находится в армии Александра. Он задумал нарисовать фреску «Битва Александра с персидским царем Дарием». Апеллес зовет к себе своего любимого ученика Ореста.

– И что ты задумала на этот раз? – без всякого интереса равнодушно поинтересовалась Иола.

– Завтра вечером один очень богатый афинян Эвклид устраивает у себя пир, на котором будет много интересных и нужных людей. Там будет и Орест. Я постараюсь все устроить так, чтобы Орест влюбился в одну из нас и взял нас с собой.

– Я сейчас не нуждаюсь ни в чьей любви. А если этот несчастный влюбится в тебя, то, конечно, он ни на секунду не захочет с тобой расстаться, – в словах Иолы прозвучала горечь, так как, кроме Неарха, она никого сейчас не хотела видеть, но обидеть подругу ей тоже не хотелось.

– Хорошо, я пойду с тобой! Хотя мне бы хотелось поскорее получить приглашение от Неарха.

– А вдруг это будет счастливый случай! – настаивала Таида.

Без всякого воодушевления Иола дала согласие сопровождать подругу.

Дворец Эвклида был одноэтажный, как большинство домов в Афинах. Роскошь дворца ослепляла.

В столовой, имеющий величественный вид, весь пол был устлан дорогими сидонскими коврами. Ложа отдохновения были из черного дерева с многочисленными подушками. Всюду были расставлены статуэтки и скульптурные группы из мрамора, бронзы, слоновой кости и золота. Потолок, стены и двери расписаны сценами любви.

Окна выходили в громадный сад, полный распустившихся редких цветов.

Эвклид представил гетер своим гостям. И скоро они оказались в центре внимания.

– Таида! – воскликнули разом несколько гостей.

Один знатный афинянин сказал другому:

– Клянусь богами, я не думал встретить ее так близко и так неожиданно.

– Вы знакомы с Таидой?

– Я несколько раз встречал ее на знатных пирах, но она ни разу не удостоила меня своим вниманием.

– А мне нравится золотоволосая.

– Они дополняют друг друга, как день и ночь.

Девушки шли среди гостей, рассматривая их и беседуя между собой.

– Твой Эвклид плоский, как золотая монета, – тихо заметила Иола.

– На то он и богач, и ты, несомненно, права! – шепнула в ответ Таида.

На пиру у Эвклида собрались представители афинской знати. Эти отпрыски знаменитых людей, все изнеженные и испорченные, прожигали жизнь в оргиях.

Многие старались понравиться гетерам, расспрашивали их, что они собираются делать в Афинах, надолго ли задержатся здесь.

– Это зависит прежде всего от того, найдем ли мы достойных покровителей.

Окружившие гетер представители золотой молодежи разом воскликнули:

– О-о-о! Мы перед вами!

– Вы уверены, что вы достойные? – смеясь, обратилась к молодым людям Таида.

– Они уродливы, как низменные пороки, – недовольно проворчала Иола.

– Подожди, вечер только начинается.

– Они напыщенны, как павлины, – не унималась Иола.

– Главное – найти покровителя, у которого много золота, – подсказывал девушкам Эвклид.

– Без сомнения… но… все же… Сердце женщины не всегда покупается! – засмеялась Таида.

Гетеры переглянулись между собой.

Внезапно перед ними возник высокий красивый юноша.

– Она! Это она! – воскликнул он, обращаясь к Таиде.

Таиду, Иолу и юношу обступили со всех сторон любопытные, но юноша не обращал на них никакого внимания.

Он взял Таиду за плечи, поворачивал во все стороны и говорил отрывистыми фразами сам себе, ни к кому не обращаясь.

– Какая линия… блеск глаз…

Иола переводила взгляд с юноши на удивленную подругу.

– Какой-то сумасшедший! – шепнула она Таиде.

– Склони голову на плечо!.. Сними пеплум!.. Покажи всем свою красоту!..

Таида, схватив Иолу за руку, попыталась ускользнуть из рук юноши… Девушки быстро отошли в глубь комнаты. Толпа молодежи последовала за ними.

– Оставь меня в покое!.. Эвклид, что происходит?

Но Эвклид лишь улыбался, явно наслаждаясь происходящим.

– Я вам запрещаю приближаться ко мне! – гневно крикнула Таида.

– Ты сердишься? – удивился юноша. – Если боги создали тебя совершенной, то это для того, чтобы ты радовала своей красотой человеческие взоры… Сними одежды!.. Покажись во всей красоте!..

Таида, наслышавшись о нравах молодых афинян, подумала, что этот – один из наиболее опасных. Она потащила Иолу к выходу. Но по знаку хозяина дома рабы преградили им дорогу.

– Выпустите нас сейчас же! – приказала Таида.

Эвклид, рассмеявшись, решил представить гетерам молодого безумца:

– Не бойтесь его! Он художник! Это Орест!..

– Орест! – воскликнула Таида и неожиданно ослепительная улыбка осветила ее лицо.

Взгляд Ореста остановился на больших прекрасных глазах Таиды.

– Понятно. Ты приняла меня за очередного поклонника, – невнятно пробормотал он. – Запомни, мой культ – красота и божественные формы. Я изображу тебя на своей фреске в образе Афродиты.

Таида с благодарностью протянула Оресту свои изящные руки. Он задержал ее руки в своих.

– Красивая рука, счастливая рука!

– Предскажи ей ее судьбу по линиям руки, как тебя учили недавно, – сказал наблюдавший за ними Эвклид.

– Ты хочешь этого? – спросил Орест у Таиды.

Гетера кивнула в знак согласия.

Орест стал внимательно рассматривать строение и линии руки Таиды.

– Красноречие, слава, талант танцовщицы и любовь сделают тебя царицей.

– Царицей! – повторили все.

Иола впервые за все последние дни улыбнулась.

– Это невозможно! – смущенно прошептала Таида.

– Да здравствует царица! – смеясь, воскликнули гости.

Эвклид попытался объяснить гостям двойной смысл предсказания:

– Это значит, что у нее будет много поклонников.

– Очень богатых и знаменитых, – добавил один из гостей.

– Не все богатые знамениты, не все знаменитые богаты, – поправил его Орест.

Пир протекал с возлияниями богам, с песнями, смешанными с поцелуями и объятиями. Иола отказывалась выбрать себе поклонника.

Орест, возлежащий рядом с Таидой, не сводил с нее восторженных глаз.

– Только художники и поэты возвратят когда-нибудь Афинам их блеск и гордость. Политики и военачальники обрушили наш город в пучину зла. Даже великий Апеллес ударился в политику. Зачем ему война? Художники должны воспевать красоту!..

– Разве ты не собираешься последовать за ним? Я слышала, он зовет тебя…

– Если все художники покинут Афины, то что станется с нашим великим городом?

– Но ведь царь Александр хочет отомстить персам за поругание афинских святынь… Он уже переплыл Геллеспонт…

– Ненавижу македонцев. Они грубы и невежественны. Их удел – насилие и войны… Одна тирания сменит другую… Священная красота не должна думать о безумии. Красота должна думать о красоте…

– Значит, ты не поедешь вслед за своим учителем?

– Только если ты последуешь вместе со мной, – осушив очередной кубок, смеясь, сказал художник.

Таида почувствовала, как его губы слегка коснулись ее губ.

– О богиня моей жизни!

Сердце Таиды учащенно забилось. В ее сознании зазвучал голос, жесткий и осуждающий. Но она осталась глуха к нему. Сейчас ничто не было важным, только одно – уговорить Ореста уехать вместе с ней в армию Александра.

Скучающая Иола подошла к подруге:

– Ты не обидишься, если я покину тебя?

– Сейчас поздно. Тебя кто-нибудь проводит?

– Желающих меня проводить достаточно.

– Тогда до встречи! – кивнула подруге Таида.

– Желаю хорошо повеселиться и одержать победу!

Таида рассмеялась:

– Непременно постараюсь воспользоваться твоим советом.

Ночь вступила в свои права. Яркая луна освещала улицы Афин. Орест и. Таида решили пройтись по ночному городу до дома Таиды.

Серп нарождающегося месяца, выскользнув из-под серебристого облачка, освещал мягким светом безлюдную улицу.

– Не могу понять тебя, Таида, почему ты так стремишься попасть в армию Александра? Македонцы живут только убийством и кровью. Неужели ты не боишься войны?

– Я не боюсь, – сказала она после недолгого молчания. – Я только предвижу будущее. Мы должны отомстить персам…

– Месть – это низменное чувство. Оно недостойно женщины. Ты должна служить красоте. В этом твое призвание.

Таида страстно воскликнула:

– Неужели ты остался бы равнодушным, если бы увидел сыновей Эллады униженными, голодными, потерявшими образ человеческий?

Она опустила голову, затем взволнованно продолжила:

– Наступит день, когда царь Александр воссядет на троне персидских царей, и мир преклонит колени перед его мощью!

Но Орест мало вникал в смысл слов Таиды. Он наслаждался музыкой ее голоса.

– Я люблю тебя, божественная эллинка! – воскликнул художник.

Прежде чем Таида успела ответить на его порыв, на улице раздался взрыв смеха.

Таида и Орест, растерянно, ничего не понимая, вглядывались в темноту. Навстречу им бежало двое молодых людей. Один бросился на Ореста, другой хотел схватить Таиду.

Орест ударом ноги свалил нападавшего, но тот тут же вскочил на ноги.

Раздались крики неизвестно откуда появившихся молодых людей:

– Смерть изменнице!

– Она предала Афины!

– Продалась неотесанным македонцам.

– Замолчите, Таида – гордость Афин, – пытался защитить Таиду Орест.

Но его крик утонул в хоре голосов.

– Убейте ее!

– Не трогайте ее, не прикасайтесь к ней! – исступленно кричал Орест. – Безумцы! Вы уничтожаете лучшее украшение Афин!..

И вдруг массивный камень обрушился на голову Ореста.

Крик ужаса вырвался из груди Таиды.

– Орест! Орест! Это из-за меня. Целились в меня!..

Таида склонилась над Орестом.

Он был мертв.

Снова посыпались градом камни. Один камень попал Таиде в плечо. Затем появилось красное пятно на лбу, кровь показалась у нее на лице и потекла по хитону. Гетера слабо вскрикнула и упала.

– Остановитесь! – приказал властный мужской голос.

Нападавшие мгновенно убежали от ночной стражи.

Но Таида уже не слышала мерных, удаляющихся шагов своих спасителей, которые уносили бездыханное тело Ореста.

Стража прошла мимо, не заметив распростертую на земле женщину.

Не известно, сколько она пролежала без сознания. К жизни Таиду вернула предрассветная прохлада.

Дрожа всем телом, Таида поднялась на ноги. Оказывается, она лежала у нижних ступеней высокой лестницы, ведущей на вершину холма. Она стала карабкаться наверх. Лишь инстинктивная жажда выжить заставляла ее передвигаться с одной ступеньки на другую. Время от времени ступени начинали бешено вращаться перед глазами. Вдруг ноги ее подкосились и она стала падать лицом вниз. Но ожидаемого удара о камни не последовало. Раздался крик: «Это же Таида!», и чьи-то руки подхватили девушку, не давая ей упасть. И сразу же Таида провалилась в темную бездну небытия.

В течение дня и последующей ночи она несколько раз на короткое время выныривала из забытья, но не давала себе труда даже сообразить, где она находиться. Рано утром сознание ненадолго вернулось к ней. Осторожно ощупав под простыней свое тело, Таида поняла, что лежит голая, грязь с нее смыта, на раны наложены повязки. Даже слегка коснувшись одной из ран, Таида громко застонала от пронзительной боли.

Стон этот, по-видимому, послужил сигналом, и на пороге возникла темная фигура, которая, странно раскачиваясь из одной стороны в другую, направилась к ее ложу. Таида попыталась пошевелить головой, чтобы прогнать кошмар, но через мгновение радость ворвалась в ее сознание. К ней подходила жрица Паная. Таида внезапно ощутила жар и стала сбрасывать с себя покрывало.

– Нет, нет, ты должна лежать в тепле, – мягко проговорила жрица, укрывая ее снова, и пальцы ее нежно коснулись девушки.

Немного погодя, Паная отошла и сразу вернулась, держа в руках чашу:

– Вот, выпей, сколько можешь.

Таида жадно глотала приятную на вкус жидкость, пока не выпила все до капли.

– Очень хорошо, – довольная улыбка осветила лицо Панаи, – а теперь поспи, тебе нужен отдых.

Внезапно вспомнив Ореста, Таида заплакала:

– Он погиб из-за меня. Путь к Александру закрыт.

– Успокойся. Тебе нельзя сейчас нервничать. Все обсудим, когда поправишься. А теперь поспи, тебе нужен отдых.

Нежный голос Панаи и целебный отвар постепенно стали успокаивать Таиду. Погружаясь в сон, она прошептала:

– Благодарю!..

На двадцатый день Таида проснулась и почувствовала себя совершенно здоровой. Хотя у нее ничего не болело, она еще долго лежала на ложе, наслаждаясь часами выздоровления. Она встала лишь к вечеру. Тщательно вымылась, волосы причесала по моде, забрав их в тугой узел.

Когда жрица Паная появилась на пороге, Таида стояла посреди зала.

Теплый звездный вечер навис над садом. Жрица Паная сидела на мраморной скамье, прижав к груди тихо плачущую Таиду.

– Сознание выполненного перед богами Эллады долга скоро подавит в твоем сердце тоску утраты Ореста, – мягким голосом говорила Паная.

Таида подняла на жрицу мокрые от слез глаза:

– Моя ли в том вина, что воспоминания об убийстве Ореста преследуют меня днем и лишают покоя ночью? Напрасно я повторяю себе твои мудрые советы. Если путь к Александру начинается с таких жертв, как сожжение Фив, убийство Ореста, ненависть ко мне афинян, выдержу ли я посланные мне свыше испытания?

Паная ласково погладила гетеру по голове:

– Жертва не была бы жертвой, если бы не отнимала у человека счастья. Потом, кто знает, может быть, Александр и есть твое счастье… Когда-нибудь ты узнаешь, что такое любовь. Любовь дарят и берут одновременно.

– Но ведь ты никогда не знала мужчин. Откуда тебе знать о любви.

– У любви много оттенков… Есть вещи, которые могут наполнить жизнь любого человека. Для меня это служение богине Афине. Для других – искусство, науки… Для тебя – завоевание сердца македонского царя, чтобы вернуть величие Элладе.

Таида прижалась лицом к плечу жрицы:

– Да, ты права. Персы надругались над моим родом. Я стараюсь забыть об этом и не вспоминать день убийства матери… Но… это невозможно!.. Посвятить свою жизнь уничтожению персидского владычества – этой цели я согласна служить до конца. Только нельзя медлить!.. Надо скорее встретиться с македонским царем…

Жрица с нежностью заглянула в глаза Таиде:

– Запомни, твое стремление может и не принести ожидаемого счастья. Каждый хочет найти счастье, но искать надо с умом. Послушай, Таида, трудно изменить себя, но можно научиться управлять своими мыслями. Можно начать думать над своими поступками и сделать так, чтобы обстоятельства работали на нас, а не против нас. Случай с Орестом – это предупреждение богов. Не торопись. Ты прекрасна и полна жизни, у тебя впереди еще много времени. Александр должен сам позвать тебя. И Птолемей тоже.

– Ты уверена в этом?

– Я это знаю. Иначе не может быть. Только надо просчитывать и предугадывать ход событий, научиться ждать. Ты не должна быть игрушкой в чужих руках. Такие мужчины, как Александр, любят наслаждаться в обществе женщины тонкой беседой, игрою ума. Таких, как ты, великие должны принимать как равных себе. Намерения богов скрыты от глаз людей. Должно быть, ты родилась на свет с достоинствами царицы, если выбор жрецов пал на тебя. Только жертва ради чужого благоденствия – священная обязанность гражданина, приближает нас к бессмертным богам.

И снова перед глазами Таиды предстал Александр с лаврами победителя на челе. Густые рыжие волосы кудрями падали на плечи, ярко-синие глаза пристально смотрели на нее.

«Александр победит Дария! И я скоро увижу его!» – Таида уже не сомневалась ни в победах Александра, ни в своих победах.

IV

В Вавилоне наступило утро. И первые лучи солнца осветили обелиски перед дворцами вельмож и колонну, где были высечены слова законов Хаммурапи. Осветились крыши построек. Ворота храма богини Иштар, самого красивого здания в Вавилоне, излучали голубоватый свет дорогих изразцовых плит, которыми были выложены наружные стены.

У входа в зимнюю резиденцию царского дворца и в самом дворце, который выстроил себе на берегу Евфрата Набопаласар, отец Навуходоносора, с самого утра началась суматоха.

Наружный дворцовый двор был окружен отрядами отборных солдат в парадной форме.

Персидский царь Дарий Третий Кодоман вызвал на военный совет в одну из своих столиц персидских полководцев и начальников наемных греческих войск.

Баснословная роскошь дворца ослепляла: величественные порталы были отделаны хитроумным орнаментом работы старых халдейских мастеров; исполинские фигуры крылатых львов охраняли входы; гранитные, бронзовые, медные, каменные статуи высокомерно застыли у стен; просторные входы во внутренние покои были завешены тяжелыми портьерами из плотных дорогих тканей; полы были устланы коврами работы самых искусных ковровщиков, такими пушистыми, словно человек ступал по травянистым лугам Месопотамии; лабиринты коридоров и внутренних дворов были обсажены пальмами, ароматным кустарником, завезенными из далеких стран; поражали воображение фонтаны самых причудливых форм.

Цветы из золота украшали необычайных силуэтов вазы, с золотой отделкой; из золота была мебель для сидения; золотые чаши для напитков; золотые светильники при входе; золото на сандалиях и поясах; из золота рукоятки кинжалов и ножны для мечей; золотом затканы одежды; золотой пудрой посыпаны волосы – и вся жизнь оправлена в золото.

Нервное ожидание царило в это утро и во дворцах высших сановников и военачальников, которые облачались в парадные одежды, в самое дорогое и красивое, что у них было. К одеждам прикалывались знаки царских отличий, полученные за собственные дела или унаследованные от предков. Затверживались речи, заготовленные к военному совету и заблаговременно нанесенные на восковые таблички.

Каждый втайне надеялся, что именно его слово произведет на всех самое сильное впечатление. Каждый уповал только на собственное могущество, основанное на золоте, на свой разум, ослепленный блеском золота.

Дворец постепенно заполняли высшие сановники, военачальники. У входа то и дело останавливались паланкины, один роскошнее другого. По всем внутренним дворикам и галереям распространялось благоухание нарда, которым были умащены тела придворных. Одежды сверкали драгоценными камнями.

А в это время слуги начали облачать царя в тяжелые царские одежды. На пурпурного цвета нижнее одеяние с рукавами до запястий, во всю длину которого, от шеи до подола, тянулась широкая белая полоса, был накинут кандис. Под цвет одежды были и штаны. Массивные золотые оплечья, пояс, украшенный многочисленными драгоценными камнями, браслеты дополняли наряд. Отделанные золотыми пластинами башмаки на толстой подошве увеличивали рост царя.

Наконец на голову воздвигли высокую тиару с диадемой.

В таком облачении, с золотым скипетром в виде посоха в руке и с завитой по ассирийской моде бородой, посыпанной золотой пудрой, персидский царь Дарий Третий Кодоман и отправился на военный совет в тронный зал в сопровождении опахалоносцев и телохранителей.

Едва царь со свитой вступил в тронный зал, военачальники и члены государственного совета низко поклонились царю, скрестив руки на груди. Из благоговения к царскому сану руки всех присутствующих были закрыты рукавами одежды.

Среди придворных особо выделялись маги, одетые в белые одежды. Только верховный маг, подобно царю, был облачен в пурпурную мантию.

Царь поднялся по золотым ступеням к трону, около которого с обеих сторон возлежали любимцы царя – гепарды. Телохранители и опахалоносцы расположились на площадке рядом с троном. Самый трон покоился на золотых львиных лапах, а золотой лев, вытянутый во весь рост, передними лапами обхватывал сзади очень высокую спинку трона, который, несмотря на свою высоту, был установлен еще и на подставке.

Дарий Третий Кодоман сел, поставив ноги на ножную скамейку в виде черепахового панциря, отделанную золотом и перламутром, за ним сели и все присутствующие в зале: сын царя Дария – Арбупал, зять царя Дария – Мифридат, сатрап Ионии и Лидии – Спифридат, брат Спифридата – полководец Ресак… Было здесь и еще много полководцев персидского войска, все знатные, богатые люди, уверенные в собственной власти, привыкшие к безопасности в своей огромной стране.

Немного в стороне сидел начальник наемных войск Хоридем, который изредка скользил взглядом по самодовольным лицам персидских вельмож.

Персидский царь возвышался над всеми во всем блеске царственного величия. Одежда и украшения только дополняли общее впечатление царственности, которой веяло от всей его фигуры, от надменного, красивого, с правильными чертами, гордого, орлиного профиля Дария.

В тронном зале наступила тишина.

Дарий, восседая на троне, обводил присутствующих сверху долгим взглядом: недалеко от трона, на ступенях лестницы, располагались атравины – носители священного знания из племени магов, у подножия лестницы, опираясь на шелковые подушки, сидели на пушистых коврах персидские полководцы.

Царь поднял руку. Это был знак начинать военный совет, его согласие выслушать вступительную речь.

Правитель Фригии у Геллеспонта, надменный Арсит поднялся со своего места, подошел к подножию трона, прикрыл рот рукой, так как дыхание говорившего не смело коснуться царя царей, и осторожно и льстиво открыл военный совет следующими словами:

– О, великий царь царей Дарий, носитель света Ахурамазды, владыка мира, искупитель народа, защитник границ, сын правды, дозволь сообщить тебе…

Дарий, невозмутимый, с абсолютно спокойным лицом, опустил вниз глаза, разрешив придворному говорить.

– В священные пределы твоего государства вторгся македонянин Александр. Он перешел через Геллеспонт, имея тридцать тысяч пеших воинов и две тысячи всадников.

Царь царей жестом остановил придворного. С высоты трона раздался его бесстрастный голос:

– Я, Дарий, царь царей, царь Персии, царь четырех стран света, царь всего, преемник великого Кира, сын Артаксеркса, Ахеминид, говорю так: «Дерзкого македонца, сына лжи, растоптать копытами коней наших».

Один из шести, стоявших недалеко от трона особо приближенных к царю, воскликнул:

– О, великий царь, о свет Ахурамазды, царь македонцев будет ползать на животе перед твоим троном, прося пощады…

Подобострастные голоса слились в ровный рокот склонившихся в нижайших поклонах придворных:

– Все подвластно воле твоей!

– Будет именно так, царь царей!

– Так! Именно так! – выкрикнул со своего места сын Дария Арбупал. – При первом же сражении мы убьем Александра. Война кончится за один день.

Арбупал был еще совсем юн. Это была его первая война. И он ждал своего первого сражения с жадным нетерпением юности.

– Пусть идет! – дерзко выкрикнул он.

Сидящий в стороне военачальник афинских наемников Хоридем с презрением посмотрел на персидских царедворцев. Они ослепли и не видят, что неисчислимая персидская армия давно уже не так воинственна, как была при великом Кире и даже еще не так давно – при нечестивом Ксерксе. Они не хотят понять, что эллинские города, расположенные на азиатском берегу, будут с радостью встречать македонского царя, чтобы освободиться от персидского гнета.

Молодой Александр умен и талантлив как полководец. Решив завоевать Азию, он все учел: и разрозненность народов Персидского царства, праздность и лень полководцев, а главное, бездеятельность царя.

Хоридем решительно встал, вышел вперед, повернулся лицом к царю:

– О, Дарий, царь великий, царь Персии, царь четырех стран света, владыка мира, защитник границ, позволь мне донести до тебя мои слова…

Дарий сидел неподвижно, как статуя. Только сдвинул брови и пошевелил указательным пальцем, унизанным перстнями.

– Этот македонец уничтожил непобедимых фиванцев и разрушил Фивы… Он смел и хитер! Битва с македонским царем будет трудной!

Царь коротким жестом, ударом ладони по подлокотнику трона, прервал Хоридема:

– Говорит Дарий! Царь! Запомни, афинянин: и Фивы, и Афины, и страна его Македония, как и все другие страны, – лишь пыль под колесами моих колесниц.

Гул одобрения вторил словам царя царей.

Неприязненно, с негодованием смотрели персидские военачальники на Хоридема, осмелившегося раньше них обратиться к Дарию. Но Хоридем, на беду свою, не замечал этих взглядов:

– О, великий царь! Прикажи – и я с моими воинами остановлю проклятого Македонца!

Забывшись, Хоридем подошел к шести особо приближенным царя, которым было разрешено стоять в присутствии повелителя, лишь приложив руку к сердцу. Они угрожающе двинулись навстречу, преградив эллину дорогу к царю.

Все замерли.

Один из шестерых, повернувшись к царю, попросил разрешения говорить:

– О, Дарий, царь царей, дай слово и мне.

Дарий коротко приказал:

– Говори, Нифат!

– Войско Александра, царя Македонии, как и флот, многократно уступают твоей армии и флоту. У тебя, о великий царь, достаточно верных полководцев и воинов, чтобы сбросить в море нечестивых македонцев! Не этому дерзкому наемнику и чужеземцу должна принадлежать честь уничтожения врага персов!

Хоридем, не забыв о своем свободном происхождении, а потому, не испросив разрешения царя, перебил Нифата и, возвысив голос, вскричал:

– Великий царь, греческие воины доказали верность тебе во многих битвах и ни разу не показали спины врагу! Да будет тебе известно, о Дарий, единственная сила, способная остановить царя Александра – мы, эллинские наемники!

Хоридем и не помышлял оскорбить персов. В пылу честолюбивой страсти он не подумал, что его слова могут вызвать взрыв возмущения.

– Нечестивец!

– Своими речами он унижает персов!

– Наемник должен знать свое место!

Особо приближенные к царю, схватившись за рукоятки кинжалов, торчащие у них за поясом, подступили к Хоридему.

По знаку Мифридата стража схватила Хоридема с двух сторон за руки. Профессиональным движением мастера рукопашного боя, которому он научился у Панкратиона, Хоридем сбросил на пол стражу. Персидские вельможи отступили вверх по ступеням ближе к царю, выхватив из ножен кинжалы-акинаки.

Гепарды с горящими глазами рвались с золотых цепей.

Дарий ожил. Лицо его выразило изумление и гнев. Он понял, что, простив Хоридему его намек на персов, уступающих в храбрости греческим наемникам, он совершит ошибку.

Царь дал знак страже, и та тут же подбежала к греку, заломила ему руки за спину и бросила на колени перед ступенями ведущими к трону.

– Запечатайте навечно эти презренные уста, изрыгающие хулу и ложь, – бесстрастным голосом молвил Дарий.

Стража потащила Хоридема из зала. Он, сопротивляясь, остановил движение волокущих его стражников и, повернувшись к царю вполоборота, гневно прокричал:

– В моих словах нет лжи. Твоя смерть, Дарий, на твоем пороге. Имя ей – Александр!

Стража уволокла Хоридема из тронного зала.

Все онемели.

Видя общее оцепенение и растерянность, Дарий принял решение:

– Говорит Дарий! Царь! Мы поступим так, как и пристало полководцам великой державы. Мы двинемся навстречу македонцам, дадим бой и сразу покончим с Александром!

Бог добра, света, жизни и правды Ахурамазда взирал с одной из стен зала на восседающего на троне царя царей Дария Третьего Кодомана.

V

Александр, царь Македонский, вел свои войска по равнине Адрастея. Они были в пути уже четыре дня, но не обнаружили даже следов врага.

Царь, скачущий на Букефале рядом с Птолемеем и Парменионом, решил поделиться с ними тревожащими его мыслями:

– Персы уклоняются от встречи с нами.

– Да, это и страшит. Они явно избрали стратегию изматывания врага и лишения его возможности пополнить запасы продовольствия, – озабоченно вторил царю опытный Парменион.

Александр резко вскинул голову, синие глаза его гневно блеснули:

– Они увлекают нас все дальше в глубь безлюдного пространства, чтобы потом отрезать путь к отступлению. Надо срочно вызвать их на сражение.

Парменион задумался. Любимый полководец царя Филиппа, он был уже не молод, седина тронула его виски. Слушая высказывания Александра, тревожащие и его, он все больше жмурился, и морщины все резче проступали между седыми бровями. Как опытному полководцу, выигравшему не одну битву, ему была чужда поспешность молодого царя, но его смелость и находчивость восхищали. Зная, как в таких трудных случаях необходимо слово одобрения, Парменион обратился к царю:

– Наша пехота, хоть и малочисленней, но гораздо сильнее персидской.

Дальновидный и осторожный Птолемей задумчиво произнес:

– Я думаю, план разбить нас без битвы, уморить голодом принадлежит родосцу Мемнону, подлому предателю и наемнику.

– Если это так, то он жестоко поплатится. Не за родную землю рискуют жизнью греческие наемники, а за жалкую плату, – с ненавистью бросил Александр.

Если бы Александр знал, как глубоко прав был проницательный Птолемей, часто умеющий все рассчитать наперед. Именно Мемнон, грек с Родоса, предложил простой и эффективный план уничтожения македонской армии. Но на военном совете план Мемнона подвергся всеобщему осуждению. Ведь та земля, которую предлагал сжечь ненавистный чужак, втершийся в доверие к Дарию, размышляли персидские сатрапы, была их землей, покрытой плодородными полями, цветущими садами, богатыми городами. Они, персы, одним ударом победят этого глупого самоуверенного выскочку Александра, не жертвуя ни своими богатствами, ни подданными.

Но ни Дарий, ни персидские военачальники не ведали, что богиня Тихе зорко оберегала своего избранника Александра.

На одной из стоянок самые близкие к царю военачальники собрались в походном шатре Александра. Среди приглашенных был и племянник Аристотеля философ Каллисфен, которому царь поручил описание похода.

Чтобы нечаянно не проронить слово, считающееся у персов дурным, а также избежать какого-либо предосудительного поступка или жеста, Каллисфен много читал и подробно расспрашивал знающих людей о верованиях варваров и о богах, которым они поклоняются. На стоянках он делился своими познаниями с Александром и его окружением, так как Александр с самого начала похода строго приказал уважать обычаи и верования тех стран и народов, которые он собирался покорить.

Подобно Каллисфену, историю похода Александра начал писать и Птолемей, который с жадностью ловил каждое слово племянника Аристотеля.

– «И в начале было два духа, которые подобны были близнецам, и каждый из них был тогда сам по себе. И когда оба духа встретились, тогда они создали прежде всего жизнь и смерть, чтобы, в конце концов, преисподняя служила для злых, а небо для праведных. Из этих духов неверный дух избрал себе злое дело, а святой дух выбрал для себя справедливость, и он избрал себе тех, которые чистыми поступками угождают Ахурамазде», – рассказывал Каллисфен.

– Значит, у персов Ахурамазда – мудрый дух, а Ариман – злой? – поинтересовался Гефестион.

– Да, Ариман – создатель змей, жаб и насекомых, виновник всех земных бед и несчастий.

– В одной хвалебной песне песры поют: «Я назначаю эту жертву творцу Ахурамазде, лучезарному, величественнейшему, высочайшему, непоколебимому, мудрейшему, великолепнейшему телом, высшему по чистоте», – поделился своими познаниями Птолемей. – Да, кстати, я узнал, что в пределах Маргианы и Бактрии во времена Кира Великого объявился новый пророк по имени Зороастр. Ты слышал о нем что-нибудь, Каллисфен?

– О, это был очень интересный пророк. Зороастр наверняка наслушался проезжих иудейских торговцев, потому что убеждал народ, будто весь мир некогда сгорит во вселенском пламени, а все души умерших людей будут подвергнуты суду, который будет вершить Ахурамазда, единственный бог на небесах. Праведные души будут поселены в прекрасных садах, а все грешные – сгорят в очистительном огне. Этот Зороастр проповедовал, что вся земля станет полем великой битвы, которую ведут Ахурамазда и его добрые духи, язаты, против сил тьмы, возглавляемых Ариманом и его дэвами. Кстати, Ариман и его слуги тоже были созданы Ахурамаздой, но предали своего создателя и объявили ему вечную войну. Но самое интересное заключается в том, что Зороастр пытался убедить своих слушателей, что нет никаких богов и богинь, вершащих судьбу человека. Никто в небесах или в подземном царстве не вьет нитей жизни. Нет и всесильного случая, а человек является полным хозяином своей судьбы и сам своими поступками выпрямляет или запутывает свои пути.

– Ты хочешь сказать, что персы не верили и до сих пор не верят в судьбу и предопределение? – явно удивленный рассказом Каллисфена, с интересом спросил Александр.

– Да ведь это психология варваров. Они считают, что человек сам волен выбирать себе сторону в великой битве между злыми и добрыми духами и тем самым решать и судьбу всего мира, и судьбу своей собственной души.

Все невольно рассмеялись. Смеялся и прорицатель Аристандр, однако заметил:

– Кстати, я слышал, что сам Зороастр окончил свои дни так: его племя повздорило с другим племенем, и он был убит ударом копья.

– Это невежество, неверие в богов, в судьбу, достойно неискушенного народа, – задумчиво сказал Птолемей.

– Любой человек с ясным рассудком может почувствовать на себе власть судьбы! – воскликнул Гефестион.

– Разве мой отец Филипп сам определил срок своей жизни и способ, когда и как ему умереть? Разве Зороастр знал, из-за чего примет смерть? – спросил Александр.

Александр неожиданно про себя подумал: «Ты еще ничего не знаешь, Дарий, может быть, строишь великие замыслы, а в тебя уже нацелена губительная стрела. Я, Александр, и есть доказательство того, что от судьбы тебе никуда не уйти».

Мысль о том, что в нем воплощена вся губительная и неотвратимая сила мойр, наполнила царя гордостью.

Как бы в подтверждение его мыслей в шатер внезапно вошел воин из македонского отряда разведчиков.

– Царь, персы стоят на Гранике!

Александр от неожиданности вскочил:

– Боги услышали мою молитву. Именно на Гранике я задумал дать первое сражение. Клянусь Зевсом, персам не долго придется нас ждать!..

Закрыв глаза, Птолемей мысленно обратился к Таиде: «Помолись за нас, Таида, Афине Палладе. Молитвы возлюбленных доходят до богов»!

Персы выстроились на западном берегу Граника – стремительно мчащейся реки, которая спускаясь с горы Ида впадала в Мраморное море. Казалось, они заняли отличную позицию. С их стороны круто поднимался скользкий глинистый берег, с фланга защищало озеро.

На высоком обрывистом берегу реки неподвижно стояла кавалерия персов. За ней, в долине, – пехота, греческие наемники.

На шестые сутки после полудня появился Александр и тут же перестроил свои войска для наступления.

Когда подъехали к реке, Александр спросил у сариссофора:

– Много их?

– Более ста тысяч. Все войско стоит в долине.

Осторожный Гефестион, глядя на бурное течение реки, заметил:

– Персам удобно бить сверху, с крутого берега. Течение реки быстрое, а глубина неизвестна.

Александр сделал знак рукой, и несколько всадников медленно вошли в реку. Стали копьями промерять глубину.

Командир отряда подъехал к Александру:

– Кони пройдут, царь!

Но тут вмешался Парменион, командовавший македонской пехотой:

– Царь, надо дать отдых воинам после трудного перехода… Бой потребует слишком много сил…

– Я сгорю от стыда, если задержусь у этого ручья! Это недостойно славы македонян!

Сказано было громко, так чтобы услышали стоявшие за спиной царя, и слова его передавались из уст в уста и услышаны были всем войском.

Но, встретив молчаливую настороженность военачальников, разделявших мнение пользовавшегося популярностью в войске Пармениона, негромко добавил:

– Персы тактически неверно построили войско. Их тяжелая конница не сможет использовать свою мощь, прижавшись к обрывистому берегу.

Царь с первого взгляда оценил, как неверно с тактической точки зрения построились персы. Он повел рукой в сторону противника:

– Стоящие за ней греческие наемники будут скованы – слишком велика дистанция между ними и конницей. Ждать нельзя! И помните: теряя командиров, армия ослабляет сопротивление!..

Александр повернулся к Пармениону:

– Македонскую фалангу пустишь только в решающий момент. Следи! Не раньше и не позже!

– Будет исполнено, царь!

Какое-то время обе армии стояли друг против друга, содрогаясь при мысли о том, что им предстоит.

И глубокая тишина царила на обоих берегах.

Александр был сосредоточен. Ему доверили главное командование объединенными войсками. Первая битва решит многое. Македонцы должны ее выиграть. Должны!..

Способность Александра мгновенно принимать нужное решение не изменила ему и сейчас. Он уже знал, что победит, потому что ясно видел, как пойдет сражение. Боги посылали ему лучший момент, чтобы немедленно напасть на врага и выиграть битву.

Царь Македонский первым дал знак наступать:

– Зевс и победа! За мной, воины!

Персы были изумлены, увидев, что Александр, несмотря на свою невыгодную, с их точки зрения, позицию, все-таки идет на них! Они были уверены в победе. Как только македонцы вступят в реку, они обрушатся на них с крутого берега, со своей выгодной позиции, и разобьют все их войско.

Македонская кавалерия молча подошла к реке. И только у самого берега грянули боевые трубы, зазвучала боевая песня.

Вслед за своим царем тяжелая кавалерия гетайров ринулась в бурлящую воду Граника.

Право произвести первыми нападение принадлежало в этот день конному отряду Птолемея.

Черные тучи дротиков и стрел обрушились с персидского берега на головной отряд македонян.

Парменион в сердцах воскликнул:

– Зачем царь всегда впереди, будто простой всадник?!

Стоящий рядом с Парменионом воин заметил:

– Зевс хранит его!

Македонцы мужественно пробивались вперед, презирая смерть. Ноги коней вязли в размокшей глине, ливень стрел и дротиков становился все гуще. Падали лошади, всадники. Течение реки подхватывало убитых и раненых и относило в сторону от закипавшей битвы.

Наконец Александр со своими гетайрами выскочил на высокий берег. За головным отрядом потянулась основная часть кавалерии. Битва разгоралась все сильней. Сошлись элитные части. Сражалась знать с обеих сторон. Сражались, не страшась смерти, достойные друг друга в храбрости.

Всадники, обливаясь кровью, валились под копыта лошадей.

Закаленные в боях македонские воины, которых было во много раз меньше, дрались молча. Стаскивали с коней персидских воинов и часто вместе с ними падали с обрыва.

Персы узнали Александра по блестящему панцирю и белым перьям на шлеме. Несколько всадников бросилось к нему, расчищая путь мечами.

Один из персов крикнул:

– Царь македонян! Смерть ему!

Александр неистово сражался копьем. Когда копье сломалось, выхватил меч.

Персидский военачальник Мифридат и Александр встретились лицом к лицу. Александр ударил Мифридата мечом в лицо, и тот рухнул с коня.

Воин из окружения Мифридата взревел:

– Мифридат убит!

На Александра бросились Спифридат и его брат Ресак.

От сабли Спифридата Александр увернулся, но Ресак успел ударить его мечом по голове. К счастью, удар прошел по касательной. Шлем слетел с головы царя, белое перо отлетело в сторону. Перед взором Александра все поплыло…

Над головой македонского царя взвилась кривая сабля Спифридата:

– Смерть тебе, проклятый македонец!

Но, словно молния, взметнулся меч Клита и отсек руку перса.

Македонская фаланга стояла неподвижно, ожидая приказа.

Парменион выжидал, всматриваясь в противоположный берег, и слушал донесения агентов. Наконец наступил момент, которого ждали.

– Пехота персов подходит к месту боя!

– Пора! – взмахнул рукой Парменион. Затем тихо сказал самому себе. – Да помогут нам боги!

Македонская фаланга двинулась к вражескому берегу. Через короткое время она вступила в бой. Грозный сплоченный четырехугольник, наглухо защищенное щитами, на ходу превратился в уступ, врезавшись клином в пехоту греческих наемников.

Первыми дрогнули персидские всадники, оттесненные в сторону. За ними, окруженные македонцами, – греческие наемники, запросившие мира.

Александр, бледный, с перевязанной головой, стоял, опершись на меч. К нему подскочил всадник:

– Царь, греческие наемники сдаются!

– Сколько их? – очень тихо спросил Александр.

– Пять тысяч.

Громко, так чтобы было слышно всем, кто его окружал, Александр крикнул:

– Эти наемники предали родину, пойдя в услужение к персам. А предателей я не прощаю! Смерть им!

И битва снова закипела. Неистовая, беспощадная, кровавая. Битва ненависти. Тысячи персов не погубили столько македонского войска, сколько этот эллинский отряд наемников под предводительством Мемнона. Наемники защищались с жестокостью отчаяния, потому что спасения им все равно уже не было.

Наконец все было кончено. Конница под командованием Птолемея и Аминты продолжала преследовать персов и греческих наемников, бросавших лошадей, вооружение, ценности.

Македонская фаланга снова стояла выстроившись, словно ожидала нового приказа, будто и не было позади жаркого сражения с превосходившим ее во много раз противником.

С разных сторон раздавалось:

– Победа! Победа!

Воины поднимали вверх свои многометровые сариссы.

Александр радостно, но устало повторил:

– Победа! Первая победа на земле персов! Почти невозможная!

Гефестион спросил Александра:

– Что, по-твоему, Александр, решило успех дела?

– То, что я не послушал опытного и умного Пармениона и не отсрочил атаку… Нельзя никогда исключать того, что противник, обнаружив ошибку, поспешит исправить ее. Нельзя оставлять ему такой шанс.

В покинутых шатрах персидских вельмож македоняне нашли большие богатства – дорогие ковры, расшитые золотом попоны, золотые чаши, щиты, мечи и кинжалы-акинаки, украшенные драгоценными камнями.

Александр делил захваченные богатства, как и обещал, поровну. Свою царскую долю он отправил в Пеллу матери.

Самые драгоценные персидские воинские снаряжения царь приказал отослать в Афины, в храм Афины Паллады, чтобы положить к ногам богини.

В конце этого кровавого дня Александр прошел со своими врачами по полю битвы мимо множества трупов и стонавших тяжелораненых, просивших прикончить их. Он утешал несчастных и подавал им воды.

Из Граника извлекли сотни тел убитых, попросив бога рек Океана о прощении за осквернение вод.

Погибшие на другой день были торжественно сожжены со всем их снаряжением на большом погребальном костре.

Царь продиктовал послание Лисиппу, своему придворному скульптору, с распоряжением отлить бронзовые статуи павших военачальников – в точном соответствии с их обликами, пока он хранит их в своей памяти.

VI

Александр в окружении телохранителей отдыхал после битвы при Гранике на берегу горной реки.

– Жарко! Пожалуй, стоит искупаться…

Царь бросился в реку, но отплыл совсем недалеко и повернул назад – вода была почти ледяной. Быстро вышел на берег, оделся и пошел к уже установленному для него походному шатру.

К вечеру Александр заболел. Он лежал на походной кровати. Голова его горела.

Дни проходили за днями, а царю становилось все хуже и хуже.

Телохранители, стоящие около шатра, тихо переговаривались друг с другом:

– Уже третий день, а ему все хуже… В бою словно завороженный, а тут… Из-за купания… Надо же!

– А что же врачи?

– Все делали… Кровь пускали. Ничто не помогает… Говорят, за самим греком Филиппом послали… Он всю царскую семью лечил.

В это время в шатер вошел гонец царя и передал ему письмо.

– От Пармениона, царь!

Александр с трудом поднял руку, чтобы взять послание.

Гонец вышел.

Царь стал читать письмо. Парменион сообщал: «Мои агенты доносят до твоего сведения, что врач Филипп, который должен вскоре прибыть к тебе, подкуплен персами и намерен отравить тебя, царь…»

Дочитав письмо, Александр положил его под подушку и закрыл глаза.

Когда на следующий день в шатер вошел грек Филипп, врачи беспомощно толпились около царя, самочувствие которого резко ухудшилось.

Филипп попросил всех удалиться.

Врачи молча вышли из шатра, недовольные, как обычно, более почитаемым конкурентом.

Филипп осмотрел Александра, потом достал лекарства, смешал их в чаше и подал царю.

– Выпей, царь.

Александр взял чашу в левую руку, правой достал из-под подушки письмо Пармениона и подал его Филиппу.

– Читай!

Пока врач читал письмо, Александр медленно, маленькими глотками пил из чаши, внимательно следя за выражением лица Филиппа, которое все больше бледнело. Врач ощущал на себе пристальный взгляд царя.

Царь допил лекарство, отдал Филиппу чашу. Вдруг его начало мучить удушье. Вскоре Александр впал в беспамятство.

Филипп стоял ни жив ни мертв.

Почуяв неладное, врачи и телохранители, толпившиеся вокруг шатра, вошли внутрь. Увидев состояние царя, они повернули головы и молча, нахмурясь, пристально посмотрели на Филиппа.

Грек стоял с опущенной головой. Он знал, что его ждет в случае смерти Александра.

На следующее утро Александр встал на ноги… Болезнь отступила.

В этот же день Александр обходил строй воинов. Сзади на полшага шел за ним Птолемей.

– Почему ты не поверил Пармениону, царь?

– Не в этом дело, Птолемей… Я подумал, что лучше пасть жертвой преступления, чем собственного постыдного страха.

Птолемей ничего не ответил, и они продолжали обходить строй воинов.

Первым нарушил молчание Птолемей. Он тактично и дружески попрекал Александра:

– Я разделяю, царь, мнение многих командиров, что появление полководца в гуще боя, когда любая случайность может нанести непоправимый урон армии и стране, вряд ли оправдано.

– Я знаю, Птолемей, обо всем, что говорится за моей спиной. Знаю и о том, что говоришь ты… сейчас.

Александр улыбнулся. Потом посерьезнел:

– Не отрицаю, что и ты, и другие командиры правы. Но нет правил без исключений.

Царь замолчал и было видно, что думает он совсем о другом. Птолемей снова решил прервать затянувшееся молчание:

– Что ты имеешь в виду, царь?

Взглянув на Птолемея и, вспомнив, о чем шла речь, Александр продолжил свою мысль:

– В решающие минуты решающего сражения воины должны видеть своего полководца. Это придает им решимость и лишает возможности думать о том, что противник сильнее и может одержать победу… Битва при Гранике, когда персы многократно превосходили наши силы, была именно такой битвой. Мы должны были победить в ней во что бы то ни стало. У армии не должно быть сомнений в том, что она способна победить врага… Порой это важнее самой победы.

Птолемей не возражал, доводы Александра были убедительными… Стоящие в строю воины преданно смотрели на своего царя.

Взглянув на Александра, по-царски уверенно шагающего вдоль строя воинов, Птолемей неожиданно подумал: «Македонцы пока не так многочисленны, чтобы удержать весь мир. Боюсь, как бы они не рассыпались горстью ячменя по широкому полю…»

Эти мыли промелькнули в сознании дальновидного Птолемея после блестящей победы, в самом начале великого похода. Но он успокоил себя, вспомнив удивительное предсказание, которое было получено из Дельф за месяц до выступления в Персию: «Если царь Македонии начнет войну с царем на Востоке, то сокрушит великое царство».

Как истинный эллин, Птолемей верил в Судьбу. Его мысли неожиданно прервал Александр:

– Враг уходит, чтобы собрать новые силы. Нам нельзя отдыхать!

После победы при Гранике имя Александра вызывало изумление и страх. Персидские гарнизоны, стоявшие в близлежащих эллинских городах, со страхом ждали македонцев. Но и жители эллинских городов, захваченных персами, ждали Александра с нетерпением.

И снова, подняв сариссы, двинулись македонские фаланги. Снова загудела земля под копытами конницы. Снова упорно и неотступно продвигалась вперед по персидской земле македонская армия.

Войско Александра приближалось к Сардам, древнему городу лидийских царей. Когда-то здесь жил мудрый и богатый Крёз, и даже Кир Великий пощадил этот город. Глубоко почитая выдающегося персидского полководца, Александр тоже хотел сохранить Сарды. Но Александру сейчас были необходимы три вещи: деньги, деньги и деньги. Воины могли сколько угодно клясться в верности своему полководцу, но без выплаченного вовремя жалованья даже лучший из них ни на что не годился.

Именно в этом городе Дарий хранил свои сокровища, значит, город, раскинувшийся на круто обрывающейся вниз скале, почти неприступный, будут отчаянно защищать.

– Захват города может стоить большой крови, – предупредил Птолемей.

– Да… А мне сейчас необходимо сберечь каждого воина. Мы только в начале пути, – задумчиво сказал Александр, изучая издали подступы к акрополю.

Акрополь Сард был поистине неприступной гранитной горой. Наверх вели всего две узкие лесенки, вырубленные на крутых гранитных склонах. Эти лесенки легко простреливались защитниками города. При любом развитии событий Александра ожидали здесь большие трудности, если заранее отправленные разведчики не выведают хотя бы одну тайную тропу на акрополь.

Александр напряженно думал, как сберечь своих доблестных воинов. Он понимал, что здесь, на чужой земле, большие потери втройне опасны, и нужна не просто победа, а безусловное превосходство над врагом, достигнутое любой ценой, хотя бы и хитростью.

Когда войско приблизилось к персидскому городу на расстояние пяти стадий, открылись ворота и из них вышла длинная вереница жителей. Даже издали были видны их богатые, расшитые золотом одежды.

От неожиданности Александр приостановил Букефала и с удивлением посмотрел на Птолемея, который отдал приказ гетайрам теснее сомкнуться вокруг царя.

Александр не двигался с места, молча, напряженно ждал.

Низко кланяясь, персы приближались к царю. Судя по одеждам, это были самые уважаемые и богатые люди города. Шествие возглавлял персидский наместник Мифрен.

Льстивый перс понимал, что у него нет выхода, нужно сдаваться или бежать. И он решил сдаться, передав македонянам ключи от города.

Александр тотчас спрыгнул с коня.

Мифрен торжественно вручил ему ключи от города.

Царь обнял Мифрена и принял его в свою свиту, демонстрируя всем, как высоко он ценит покорность.

Птолемей и Клит переглянулись.

Клит недовольно проворчал:

– Кто предает сегодня, может предать и завтра. Проклятые варвары.

А Александр радостно вздохнул. Сарды со всем их богатством и цветущей землей отныне будут украшением его будущего государства.

В жаркий полдень македонское войско вошло в город. Жители торопились на акрополь, переговариваясь между собой:

– Говорят, молодой Александр – самый справедливый из всех царей.

– Может, боги и посылают его нам вовсе не на горе?

Александр отечески приветствовал встречающих его жителей города, затем вместе со свитой удалился в царский дворец, некогда принадлежавший Крёзу.

Царский дворец, скромный снаружи, поражал своим великолепием внутри.

В сопровождении свиты Александр задумчиво бродил по роскошным покоям дворца, внимательно слушая рассказ Каллисфена.

– Здесь, в Сардах, в своем дворце Крёз встречался с Солоном.

Александр оживился:

– Именно здесь великий эллинский мудрец предсказал Крёзу его судьбу?

– Не судьбу, нет. Великий мудрец и законодатель Солон указал лидийскому царю, в чем истинное счастье.

– Так в чем же истинное счастье? – с нетерпением вопросил Александр, приняв непроизвольно величественную позу, подобающую его сану. – Может быть, предсказание Солона когда-нибудь пригодится и мне?

Каллисфен пристально посмотрел в глаза Александра:

– Истинное счастье – только в счастливой смерти. Это он сказал молодому Крёзу в самый счастливый период его жизни, когда он только-только получил от своего отца Алиатта в наследство самую богатую золотом страну.

Александр неожиданно громко расхохотался. Каллисфену не понравился этот смех. В этом смехе было веселье испуга и боли.

Верный Гефестион попытался сгладить внезапно возникшую неловкую ситуацию, зная повышенную чувствительность царя:

– Могу я узнать, что тебя так развеселило?

Царь вдруг погрустнел, опустил глаза, потом снова поднял их на Гефестиона, теперь печальные, и очень тихо и устало сказал:

– Мое предчувствие иногда разрывает мне душу.

– Какое предчувствие? – поинтересовался Гефестион.

– Предчувствие вечной борьбы, от которой я либо выбьюсь из сил, либо рано погибну.

Но, быстро овладев собой, Александр снова нетерпеливо обратился к Каллисфену:

– А что ответил мудрецу Крёз?

– Он разгневался на старого, повидавшего жизнь Солона. «Гость из Афин! – воскликнул он. – Я и не знал, что мудрецы бывают горькими завистниками!» – «Знаю, что имею много недостатков, – с улыбкой отвечал Солон. – Но и божества бывают завистливы. Многим божества даровали блаженство, а затем окончательно погубили. Тебе, царь, никоим образом не желаю такой судьбы и в подтверждение этого с радостью принесу обильные жертвы богам ради твоего благополучия. Ибо, иметь знакомство с истинно благополучным человеком, считаю доброй приметой и для своей собственной судьбы. Однако всегда надо помнить, Крёз, человек – лишь игралище случая. Только тот царь, который счастливо окончит жизнь, вправе называться счастливым».

Птолемей и Гефестион с беспокойством следили за настроением Александра.

Тот снова рассмеялся, на этот раз добродушно:

– Мы живы. Нам сопутствует удача. Значит, еще можем надеяться на истинное счастье!.. Эллинская Судьба сильнее персидской воли!..

Противоречивое настроение Александра, его неспокойность бросились в глаза чуткому Птолемею. И он прочитал мысли царя. Александр не считал захват Сард действительной победой. Он боялся, что македонцы начнут кичиться легким успехом, ослабнут, быстро привыкнут к губительной для истинных воинов роскоши и им труднее будет противостоять более сильному врагу, если тот нападет при более неблагоприятных обстоятельствах.

Почувствовав понимание во взгляде Птолемея, Александр сказал:

– Надо сначала укрепиться здесь на Востоке и подчинить себе более мелкие народы.

Птолемей поддержал царя:

– Волею богов, мы победили. Но многие народы, живущие здесь, будут смотреть на нас недобрыми глазами, пока мы не одержим еще одну крупную победу, подобную той, что при Гранике. И тогда в новый поход все пойдут за тобой, царь, с гораздо большей охотой.

Александр входил в тронный зал. Идущий за ним следом Птолемей невольно воскликнул:

– Именно в этом зале Крёз пытался принести самого себя в жертву богам, взойдя на жертвенный костер, когда узнал о победе Кира и скором захвате дворца.

Идущий в свите царя Мифрен, склонившись в низком поклоне, подобострастно пояснил:

– Огонь должен был возгореться прямо посреди тронного зала. Царь Крёз облачился по такому торжественному случаю в багряные одежды.

– И Кир спас Крёза. Поступок, достойный великого правителя, – в задумчивости произнес царь.

– Но главное было потом. Уроки истории поучительны. И о них надо почаще вспоминать, – снова вступил в разговор Каллисфен.

– Рассказывай, – попросил царь.

– Когда Кир в роскошных золотых одеждах приблизился к Крёзу, тот потерял дар речи. Кир же широко улыбнулся и протянул лидийскому царю руку дружбы.

– Этого желали боги. От Судьбы никуда не уйдешь, – промолвил Александр. – Продолжай, Каллисфен.

– В ту же ночь Крёз проявил мудрость, которая сразу приблизила его к царю персов. Он привел Кира в свою великую сокровищницу. Столько золота, сколько имел Крёз персидскому царю и не снилось.

Мифрен по-своему понял рассказ Каллисфена и попытался жестами показать царю, что путь в царскую сокровищницу для него открыт.

Но Александр взглядом остановил Мифрена, чтобы не прерывать заинтересовавшую его историю.

Каллисфен продолжал:

– Кир принял во владение такое несметное богатство с завидным спокойствием, чем крайне удивил Крёза. Однако воины Кира стали беспрепятственно грабить город. Увидев, как персы грабят Сарды, Крёз обратился к Киру: «Это не мой город грабят твои воины, Кир, они грабят твое достояние. И это не к добру».

История, которую рассказывал Каллисфен, все больше захватывала внимание Александра.

– «Богатств у твоих воинов стало непомерно много. Ненасытность может привести к тому, что тот, кто больше всего награбит, станет считать, что он богаче самого царя. Когда-нибудь, Кир, этот человек поднимет против тебя заговор, помяни мое слово».

Александр вздрогнул.

Состояние царя тут же передалось Гефестиону и Птолемею. Гефестион жестом предложил прервать рассказ, но Александр остановил его. Пристально глядя на Каллисфена, царь продолжал внимательно слушать, незаметно обводя взглядом всех присутствующих. Сам не зная почему, задержал взор на сыне Пармениона Филоте, – тот слишком любил роскошь.

Филота выдержал взгляд царя.

– Как же Крёз посоветовал Киру избежать такого страшного бедствия? – сдавленным голосом спросил Александр.

– Крёз посоветовал отбирать у всех награбленную добычу, говоря, что ее следует принести божеству, великому Митре. Воины отдавали добро с радостью и восхваляли Кира как самого справедливого царя.

Каллисфен замолчал и широко улыбнулся.

А Мифрен пригласил Александра следовать за ним в сокровищницу персидских царей.

Птолемей занял один из богатых домов с крепкими стенами и очень маленькими окнами, который стоял рядом с царским дворцом. После долгой, изнурительной походной жизни он оказался среди мягких ковров, роскошной мебели, золотых сосудов и диковинных блюд, окруженный крохотными огоньками светильников. Но эта внезапная роскошь не могла разогнать тоску чужой бескрайней ночи.

Он вспомнил Таиду, и ему страстно захотелось скорее увидеть ее.

Каждая встреча с новой незнакомой красивой женщиной всегда вызывала в нем жажду близости, обещала неведомые новые оттенки страсти, тайны красоты тела открывали целый мир ярких и новых ощущений. Но все встреченные им ранее женщины не умели навсегда привязать его к себе, их очарование быстро исчезало, сети, расставленные ими, разрывались, и скучающий Птолемей снова хватался за меч и, наскоро простившись с красавицей, мчался к новым знакомствам и приключениям.

Но очарование Таиды не только не исчезало, а со временем все сильнее и сильнее напоминало о себе.

Птолемей ощутил почти физическую боль от нахлынувших воспоминаний и со стоном опустился на мягкое ложе.

Неожиданный приход Гефестиона несказанно обрадовал его, ведь именно с ним Птолемей впервые увидел прекрасную гетеру.

Предложив Гефестиону занять самое почетное и уютное место, Птолемей опустился на ковер.

На золотом подносе стояли золотые кубки, украшенные изумрудами и рубинами, и два кувшина: один большой, серебряный, с водой, другой поменьше, золотой, с хиосским вином. Птолемей сам разлил вино в кубки и разбавил водой.

– Выпьем, – предложил он Гефестиону, – жизнь сразу станет гораздо приятней.

Птолемей первым сделал глоток.

Гефестион, заметив на столе женские украшения, догадался о причине печали друга:

– Вспомнил Таиду?

– Да, – чистосердечно признался Птолемей.

– Между прочим, – как всегда насмешливо, начал Гефестион, не спеша потягивая вино из кубка, – в преданиях и историях всех времен и народов достаточно рассказывается о доблестных героях, которым ты, уверяю тебя, не уступаешь ни в красоте, ни в доблести, ни в знаменитости, и которые, подобно тебе, на долгое или короткое время попадали во власть женщин: стремившийся на родину Одиссей целые годы провел в гроте у прелестной нимфы Калипсо; даже сам Геркулес прял на прялке у хитрой Омфалы. И что же? Вскоре скучающие герои снова спускали в море забытый корабль.

– Ты смеешься? – уже сильно охмелев, воскликнул Птолемей.

– Нет. Я только хочу убедить тебя, что твоя болезнь тут же излечится, как только ты насладишься прелестями Таиды.

– Это было бы именно так, если бы Таида не имела ничего, кроме физической красоты, – возразил другу Птолемей и мгновенно выпил до дна еще один кубок. – Но запомни, истинный женоненавистник, существуют избранные женские натуры. Мне кажется, что это тот дар, который Афродита скрывает в своем золотом поясе. Я знаю женщин и знаю, насколько редка, насколько единственная в своем роде та особенность, которой обладает Таида.

– Ну что ж, желаю тебе удачи в поиске клада, заключенного в золотом поясе Афродиты. Но помни, твой корабль всегда ждет тебя в гавани.

И Гефестион вслед за другом до дна осушил кубок.

Афродита Книдская, созданная Праксителем, стояла в алтаре, светясь желтовато-розовым мрамором своего тела. Отполированная поверхность статуи придавала ей особое сияние, окружая богиню почти мистическим ореолом.

Лисипп, восхищенно взирая на статую, пояснял Александру:

– Славу Праксителя разделила его модель – гетера Фрина.

– Она похожа на Таиду, – заметил Птолемей.

Александр с чуть заметной усмешкой спросил:

– Скучаешь по ней?..

Птолемей, явно ревнуя, впервые увидел Александра столь увлеченным и не ответил на вопрос.

– Так почему бы не позвать ее к нам?.. – предложил царь.

Лисипп невольно воскликнул:

– Прекрасная мысль!..

Царь снова обратился к Птолемею:

– Она не посылает тебе вестей?

– Редко, царь… Редко и скупо…

– Тогда пригласи ее…

Почувствовав в этих словах желание Александра увидеть Таиду, Птолемей солгал:

– Не уверен, что она меня послушает.

– Скажи, что я прошу ее.

Птолемей нахмурился:

– Ты сам, царь, хочешь видеть ее?

– Да! Я сам хочу видеть ее!

Это уже звучало почти как приказ. Но состояние Птолемея не позволяло ему вовремя отступить.

– Может быть, ты влюблен в нее, царь?

– Нет, я лишен пока этой слабости. Таида действительно очень красива, прекрасно сложена, умна. Ее оригинальный ум делает красоту Таиды совершенной. А наш поход только начинается. Я хочу, чтобы она следовала за нами в мирной половине войска, с художниками, философами, артистами, чтобы она украшала наши пиры, которые мы будем устраивать, если боги даруют нам победы.

Лицо Птолемея выразило недоумение:

– Неужели, Александр, ты зовешь Таиду только для этого?

Александру явно не понравились слова Птолемея:

– Не ревнуй, Птолемей… Это может тебя далеко завести…

– Тогда, царь, может быть, и не стоит звать ее…

Глаза Александра стали холодными, а тон жестким.

Сказал как хлестнул:

– Я сказал: позови!

Птолемей склонил голову в знак того, что приказ будет исполнен.

VII

Письма пришли в один день: Иоле – утром, от Неарха, Таиде – вечером, от Птолемея.

Устремив на Таиду блестевшие радостью глаза Иола воскликнула:

– Неарх зовет меня к себе. Куда, он сообщит позднее. Скорее всего в Египет.

– В Египет, – мечтательно повторила Таида, – за поиском мудрости. А меня Птолемей зовет в Книд.

– Когда?

– Он будет меня встречать через десять дней. Поедем?

– Мне грустно расставаться с тобой, но я буду ждать нового приглашения Неарха.

Неожиданно выражение лица Иолы стало грустным.

– Нет ни одной молодой девушки, у которой не было бы на триерах брата, жениха или возлюбленного… Нет ни одной семьи, которую не затронула бы эта ужасная война.

– Ужасная? – с удивлением спросила Таида. – Разве война, которая снова восстановит былое величие Эллады может быть ужасной? Мы должны отомстить персам за те унижения, которые они нам причинили. И боги послали нам Александра!

– О, Таида. Ты сильная и мужественная. Мне кажется, не стоит слишком усердствовать в поисках счастья в чужих странах. Пусть судьба благополучно возвратит их всех поскорее домой.

– Пусть она сперва добудет им победы над персами. Пусть Судьба обессмертит их имена.

– Я прежде всего женщина. Для меня счастье – это жизнь, которую я смогу прожить рядом с Неархом. Только с ним, потому что я его люблю всем моим сердцем и всеми моими чувствами.

Таида с огромной нежностью обняла Иолу:

– Твоя душа еще прекраснее, чем твое лицо.

Иола слегка улыбнулась. Она знала, что хороша собой и что мужчины искренне восхищаются ею. Но в последнее время для нее, кроме Неарха, не существовало никого.

– Ты согласна заключить себя в четыре стены гинекея и быть прекрасной немой птичкой?.

– С Неархом, да! Я подарю ему, и только ему одному, настоящую любовь, счастье и утешение. Поверь, роль гетеры, после того как мы познакомились, перестала интересовать меня. С той минуты, как мы узнали друг друга, я не перестаю думать о нем.

– Эрос поразил вас одной и той же стрелой, – задумчиво проговорила Таида.

Иола утвердительно кивнула.

Они сидели в комнате Таиды за столиком, искривленные ножки которого заканчивались козьими копытцами. Комната была полна вещей, приятных для глаз. Около столика стоял большой светильник из бронзы, изображающий дерево, обвитое вьюном, на концах ветвей которого висели маленькие светильники тонкой чеканной работы, мягко освещающие лица подруг и отполированную поверхность стола со стоящими на нем кинфарами для вина и блюдами с виноградом и фруктами.

Вдоль стен стояли громадные сундуки, в которых хранились наряды хозяйки.

А в самом темном углу комнаты на мраморной консоли высилась золоченая статуэтка Афродиты.

Здесь, как и в других комнатах этого старинного, пропитанного духом традиций и любовно ухоженного дома, царила удивительная атмосфера спокойствия. Здесь пахло ароматическими травами. Здесь было тихо и казалось невозможным, что в этот самый час где-то отважные мужи готовились убивать – или принимать смерть, пусть даже за свои идеалы, стремления или иные соображения, о которых лучше не размышлять.

Таида сама наполнила кубки вином и, обратившись к Иоле, сказала:

– Я хочу совершить возлияние за наше счастье.

Она пролила на пол несколько капель золотистого вина и обратилась к богине:

– Афродите, великой богине любви, высшей богине жизни, вечной и неизменной.

Таида до дна осушила кубок. Затем сняла с себя цепочку с золотым амулетом, который носила с младенческих лет. И подошла к Иоле:

– Это тебе, дорогая! Пусть твоя дорога к Неарху будет счастливой!..

Когда руки Иолы прикоснулись к амулету, Таиду внезапно охватила щемящая боль и тоска: «Теперь с Иолой ничего не случится. Но когда же мы встретимся вновь?» Таида с трудом представляла себе мир, в котором не было бы рядом Иолы. Она нежно улыбнулась подруге. Но тут же вспомнила, что и ей самой, вероятно, предстоит дальний путь, и, несмотря на жаркий вечер, по ее телу пробежала легкая дрожь.

В эту ночь Таиде во сне снова явилась Афродита, которая часто посещала ее в сновидениях. У них удивительным образом сложились личные отношения. Как только в жизни Таиды случались важные события и она не могла решить, как ей поступить, она молилась богине, чтобы та предстала перед ней. И богиня в самом деле являлась, если не в эту же ночь, так в следующую.

Эти видения Таида часто обсуждала с Иолой, которая всегда с интересом слушала рассказы подруги.

«Ну, а как выглядит богиня, когда она является тебе?» – с любопытством спрашивала Иола.

«Очень похожа на свой образ в Коринфском храме».

«А на чем она передвигается?»

«Летит по воздуху на колеснице, запряженной голубями».

«А где происходят эти встречи?»

«У источника».

«Есть ли, кроме тебя, рядом еще кто-нибудь?» – восклицала потрясенная подруга.

«Нет. Я всегда с ней наедине. Мы просто беседуем. Но близко подойти невозможно. Она – сияние».

Во время последнего видения, на следующий день после убийства Ореста, когда Таиду настиг тяжелый недуг, Афродита спросила:

«Тебе страшно?»

«Да».

«Смерти?»

«Нет».

«Жизни?»

«Да».

«Самой себя?»

«Я всегда боюсь себя».

«Почему?»

«Не знаю. Вероятно, потому, что могу причинять страдания другим».

«Хочешь остаться такой, как есть?»

«Хочу».

В то же мгновение Таида почувствовала, что она стала частью богини, такой же невесомой, закружилась и взлетела ввысь.

Вскоре она выздоровела и получила долгожданное приглашение от Птолемея.

В эту ночь Таида увидела Афродиту – златокудрую, девственную, бессмертную, плывущую на раковине по гребням пены, из которой богиня была рождена.

На смену этому видению пришло другое. Женщины, одетые в черное, с распущенными волосами, серыми от пепла, надрывно стонали: «Адонис умер! Адонис умер!» Их вопли оглашали вершины гор, в которых от кабаньих клыков погиб Адонис, возлюбленный Афродиты.

Афродита сама пошла в горы искать тело любимого. Острые камни и шипы терновника изранили тело богини. Горько плакала она над погибшим юношей. Там, где из пораненных ног богини падали на землю капли крови, всюду выросли пышные алые розы.

«Это любовь!» – вскрикнула во сне Таида, ясно осознав смысл увиденного.

Глаза богини, казалось, смотрели прямо в глаза Таиде; мягкая, загадочная улыбка играла на ее божественных устах.

«Да, любовь!.. В земной любви есть что-то пугающее, и нам есть отчего бояться ее. Но страхом мы отрицаем любовь – силу, которая соединяет наш многогранный мир: звезды, землю, морские глубины. Если мы отвергаем любовь, мы отвергаем самих себя, становясь никем. Ты, Таида, должна познать силу любви».

Таида металась на ложе во власти фантастического видения.

«Что я должна делать?» – обратилась она во сне к богине.

«Плыть навстречу к любимому».

«Кто он?»

«Не торопись с выбором».

«Что я должна делать?» – настойчиво повторила свой вопрос Таида.

«Ждать. И торопиться навстречу. Но помни – путь твой труден».

Таида проснулась рано. Вся в поту. И вдруг ощутила нахлынувшую на нее радость. Она решилась – послезавтра она отправится в дальнюю дорогу на встречу с Александром, Птолемеем и Судьбой.

Тихие безмятежные воды Саронического залива сверкали в солнечных лучах, когда триера, на которой в одной из кают расположилась Таида в сопровождении рабыни и двух своих верных рабов, отчалила от берега.

Многовесельная парусная триера отошла от причала Пирея движимая тяжелыми веслами, по три ряда с каждого борта, вставленными в длинные, обитые по краям металлическими полосами прорези. Двигались сначала очень медленно.

Таида, стоя на корме триеры, долго всматривалась в хрупкую фигурку Иолы, стоящей на берегу, пока та не превратилась в еле различимую точку.

На прощание Иола с нежной и кроткой улыбкой сказала:

– Пусть боги даруют твоему кораблю спокойное плавание, надежный причал, а тебе – все, что твое сердце более всего пожелает.

С внезапным порывом Таида обняла Иолу:

– Не забывай меня, когда я буду вдалеке.

Когда Иола совсем исчезла из виду, снова повидать ее, и как можно быстрее, вдруг сделалось для Таиды важнее всего на свете – ведь это была ниточка к тем безмятежным, залитым солнцем, давно минувшим дням в садах школы гетер.

Триера постепенно наполнялась ритмичными звуками – скрипом уключин, хриплым голосом человека, отсчитывающего ритм для гребцов, всплесками рассекающих воду весел.

Таида долго разглядывала тающие вдали очертания родного берега, который постепенно превращался в еле различимое пятно, сливающееся с небом и морем. Она попыталась представить себе встречу с Птолемеем и Александром и неожиданно разволновалась. Что-то ждет ее впереди? Будет ли это путешествие удачным? Сможет ли она убедить Александра в необходимости священной мести?

«Я должна оставить по себе память в Афинах! Только очищающий огонь восстановит справедливость!..»

Внезапно Таида увидела вдали сверкнувшее ей золотой звездой копье богини. Афина с еле различимого вдали берега приветствовала ее. На сердце сразу стало легко, она задышала полной грудью, как бывает в счастливые дни, так как теперь была уверена в точности своего предназначения.

«Александр, меня посылает к тебе богиня Афина», – мысленно обратилась она к молодому царю.

Настроение мгновенно стало приподнятым. Было так интересно жить на свете, вдыхать полной грудью соленый морской воздух.

Закутавшись в гиматий, Таида смотрела, как триера шла к открытому морю.

Вдруг судно будто проснулось. Ветер наполнил огромный парус. Весла втянулись внутрь. Триера рванулась вперед. Ее путь лежач на Милет.

Когда Таида спустилась в каюту, Феба распаковывала сундук. Убежденная, что хозяйка плывет к очень богатому и влиятельному покровителю, рабыня была благодарно судьбе, так как верила, что и к ней она повернется лучшей стороной. Феба показала Таиде великолепную красную накидку, сверкающую золотыми цветами и листьями.

– Ты наверняка захочешь, чтобы встречающие в Милете увидели тебя красивой.

Таида подошла к сундуку, выбрала себе самое нарядное платье, стала примерять его, когда наверху послышалась песня.

Голос певца был не только поразительно красив, но завораживал, проникал в самую глубину души.

В нарядном, только что одетом хитоне Таида поспешила выйти из каюты и увидела узкую лесенку, ведущую наверх к открытому люку на плоскую палубу, куда имели доступ только лица, пользующиеся благосклонностью владельца триеры.

На палубе на раскладном кресле, как самый уважаемый путник, в синем, усыпанном маленькими золотыми солнцами хитоне, сидел рапсод. Торжественным, низким голосом он ритмично декламировал песнь об Ахилле, герое, о котором Таида постоянно думала, так как Александр и Ахилл были для нее как бы единым целым. Рапсод, придерживая лиру коленями, ударял по струнам палочкой из слоновой кости, прикрепленной к лире золотым шнурком.

Это был полный достоинства человек средних лет, сухощавый и смуглый, с пронзительными синими глазами и чувственным ртом.

Видно было, что это человек чести.

Рядом, на подушках, разложенных на палубе, восседал, скрестив ноги Диокл, владелец судна.

Когда рапсод закончил песнь, Диокл надменно сказал:

– Пока, чтобы ты жил сообразно своим достоинствам, возьми.

И Диокл протянул рапсоду кошелек, но тот отстранил руку богача и громким голосом произнес:

– Я никогда не унижал себя сбором милостыни.

– Это серебро!..

– Никогда.

Таиду, наблюдающую со стороны эту сцену, все больше и больше восхищал этот гордый, независимый человек. Беседующие не замечали ее, и она стала невольной свидетельницей интересного разговора.

Богач, который и ее согласился доставить на своей триере, везущей товары в Милет, продолжал:

– Разве ты не продаешь свое искусство?

– Я не продаю, я пою. А благодарные души вознаграждают меня, что справедливо.

– Хорошо. Ты пел мне по моей просьбе, и я тебе плачу.

– Нет. Я пел тебе, как человек человеку. А, следовательно, мы должны обмениваться взаимной симпатией, а не металлом.

Диокл, не торопясь, поднялся, подошел к рапсоду и положил руку на его плечо.

– Я никогда в жизни не слышал столь талантливого рапсода. Я твой друг, Агафон. А серебро, пожалуйста, забери себе. Оно пригодится тебе в твоем новом путешествии. Главные в жизни удовольствия: изысканная пища, роскошь и женщины. А без денег им не бывать. Не ради же страданий живет человек!

И тут оба заметили Таиду.

– Приветствую тебя, прекрасная афинянка! – воскликнул Диокл.

Увидев Таиду, Агафон осторожно опустил лиру на лежащие рядом с креслом подушки.

– Хайре! – поздоровалась Таида.

Рапсод приветствовал ее улыбкой.

Прекрасное лицо гетеры мгновенно заставило все вокруг светиться и ликовать.

При виде этой необычайной красавицы у рапсода так забилось сердце, что он невольно прижал руку к груди, будто боялся, как бы оно не выскочило. О богиня! Внезапно охватившая певца нежность стала переливаться через край и дурманить разум. Он любовался ею, потому что любоваться – это самое верное чувство, обращенное к женщине.

– О Афродита! Я снова убеждаюсь, что все лучшие женщины Афин произошли от богинь… Один миг, проведенный с тобой, я взял бы взамен бессмертия.

Таида тут же вспомнила Александра и очень серьезно предупредила:

– Бессмертие – самое ценное из всего, что можно пожелать, потому что оно уравнивает человека с богами и приобщает к сонму героев.

– Посиди с нами, – предложил Диокл.

Она согласно кивнула и опустилась рядом с мужчинами на мягкие подушки.

Рабы по знаку Диокла поставили на стол блюда с ячменными и пшеничными лепешками, пирогами, жареными перепелами. Принесли добрую амфору молодого вина.

– Выпьем за любовь! – вдруг предложил певец.

– Любовь – земной дар. И она нуждается в поющей душе, – мягко проговорила гетера и ослепила мужчин своей неповторимой улыбкой.

Все до дна осушили кубки.

– Откуда ты родом? – поинтересовался у Агафона Диокл.

– Мое ремесло водит меня по всему свету, но родом я из Афин. А в Ионию плыву впервые. Хочу увидеть места, где пел Гомер свои бессмертные песни, где родилась великая Сапфо, а лирик Анакреонт прославлял вино и любовь. Говорят, города Ионии почти добровольно сдались царю македонян? – неожиданно спросил певец у Диокла.

Диокл, будучи ярым приверженцем македонского царя, усмехнулся:

– Эх, Агафон, все не так просто. Милет ведь афинская колония. Вам лучше персы, чем македонцы, которые для вас, афинян, почти варвары.

– Ну уж, нет! – воскликнула Таида. Синие глаза ее гневно сверкнули. – Большая часть афинян признала македонцев, поняла, что справедливее воевать вместе с эллинами за счастье Эллады, чем служить персам. Расскажи, Диокл, прошу тебя, как покорил Милет царь Александр?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.