Неля Алексеевна Гульчук
Терновый венец Екатерины Медичи

Ольге и Дмитрию Остальским с бесконечной любовью

Нет такого уголка в мире, где различие в религиозных воззрениях не орошало бы землю кровью.

Дидро

Помилуйте, ну что могла сделать бедная женщина, после смерти мужа оставшаяся с четырьмя малыми детьми на руках, перед двумя великими семействами Франции: нашим и Гизов, которые замышляли захватить корону? Не пришлось ли ей поэтому то и дело менять маски, чтобы провести и тех и других, сохраняя, что ей и удалось, своих детей, которые, следуя один за другим, правили под мудрым руководством столь сообразительной женщины?

Французский король Генрих IV

Часть первая
Невеста из рода Медичи

1. Марсель готовится к торжествам

В начале октября в один из чудесных осенних дней, какие дарит Прованс своим жителям, парадная кавалькада всадников и экипажей, искрящаяся молодостью, безудержным весельем, дорогими одеждами, во главе с королем Франции Франциском I, возвышающимся своим высоким ростом над окружающей его свитой, приближалась к Марселю. Предстоящее событие было особо значимым: совсем скоро, в конце месяца, должно было состояться бракосочетание юного Генриха Орлеанского, второго сына французского короля, и Екатерины Медичи, герцогини Флорентийской, внучатой племянницы папы Климента VII.

Высочайшую особу сопровождали: королева Элеонора, сыновья: дофин Франциск, принц Генрих Орлеанский, ради которого королевский двор и отправился из Парижа в путь, младший сын Карл – дочери, телохранители и придворная вельможная знать, пользующаяся особым расположением монарха, со своими приближенными.

Первый суверен в Европе прославился как отважный воин благодаря Байярду, как выдающийся меценат благодаря Леонардо да Винчи, как любитель прекрасных дам благодаря своим многочисленным победам, ставшим легендарными уже со времен молодости. Королю нравилось, чтобы у всех его приближенных были любовницы, а к тем, у кого их не было, он относился с иронией и считал их людьми скучными. «Супружеская неверность укрепляет брак», – часто напоминал своим придворным король.

Перед приближением к Марселю многие дамы пересели из носилок и экипажей на коней поближе к своим воздыхателям и хохотали до слез, потому что их галантные кавалеры, особенно веселые в этот солнечный день, беспрестанно отпускали остроты, стараясь рассмешить окружающих их чаровниц.

– Купидон слеп и мечет свои стрелы наугад, – рассуждал один из щеголей.

– Что вы имеете в виду, месье? – с очаровательной улыбкой спросила его дама.

– А то, что многие красавицы, имеющие красивейших и доблестнейших мужей, ни с того ни с сего влюбляются в самых мерзких уродов и негодяев, каких только видел свет.

– Кого вы имеете в виду, не себя ли? – рассмеялась жеманница.

Общий взрыв хохота заглушил ответ кавалера.

Дофин Франциск во время этого всеобщего веселья уже трижды нашел случай поцеловать шлейф своей возлюбленной и сделал это с ловкостью, свойственной юным любовникам.

Король заметил проделку любимого сына и улыбнулся: «В моем королевстве любовью заниматься легко и приятно». Короля радовало и наполняло гордостью, что пятнадцатилетний дофин уже больше года имел любовницу. Возлюбленной дофина стала юная мадемуазель л’Этранж, фрейлина королевы. Она была очень красива!.. Дофин познакомился с ней на одном сельском празднике, а спустя два часа после знакомства уже был ее любовником. Все эти подробности умиляли короля, который обычно с грустью смотрел на всех девственников, которым было больше четырнадцати лет.

В то время как вся его свита, веселая и нарядная, беззаботным вихрем неслась по дороге к Марселю, короля обуревали тревожные мысли. «Его Святейшество со своей свитой уже находится в море и через три дня прибудет в Марсель. Вдруг что-то не заладится?.. От этой свадьбы зависит очень многое. Главное, при поддержке папы отвоевать у испанцев территории в Северной Италии, ослабить зарвавшегося германского императора и короля Испании Карла V, изгнать его из герцогства Миланского и Неаполитанского королевства. Роскошь моего приема должна превзойти все, что видел папа.

Хотя итальянцев трудно удивить чем-либо. Надеюсь, что Монморанси все успел и не подвел со строительством дворца и украшением города. Генрих тоже крайне беспокоит меня…»

Король бросил мимолетный взгляд на своего вечно угрюмого и молчаливого сына, мрачного душой, но совершенно здорового телом, которого не понимал и недолюбливал.

«Слишком увлекается рыцарскими романами… По-моему он уже все их прочитал!.. А роман «Амадис Галльский» просто выучил наизусть. Лишь бы дофин был здоров… Что будет с Францией, если Генрих станет королем? – от этой мысли Франциск не на шутку встревожился, так как ответ ему был ясен. – Рыцарские турниры будет устраивать каждый день… И хранить верность какой-нибудь знатной даме на потеху всему королевству. Как встретит Генрих флорентийку? Придется ли она ему по душе?»

Франциск вспомнил каждое слово последнего разговора с принцем.

«Разумеется, сир, я женюсь на этой флорентийке. Мне все равно, какова она, красива или уродлива, ибо полюбить ее или хотя бы привязаться к ней я все равно никогда не смогу. Поступайте так, как считаете нужным, а я беспрекословно подчинюсь. То обстоятельство, что я ваш сын, не дает мне права прекословить вам. Разумеется, вы лучше знаете, что нужно для блага Франции».

А для блага своего королевства Франциск I, как и прежде, страстно желал утвердиться в Италии и вернуть территории, завоеванные отцом его первой жены Людовиком XII, и вероломно отнятые у Франции испанцами.

С семейством Медичи Франциск познакомился в первые годы своего правления, когда папский престол занимал Лев X, сын Лоренцо Великолепного. Предложение главы Римско-католической церкви о браке его племянника с одной из родственниц королевской семьи пришло как нельзя кстати. Ответ был отправлен незамедлительно.

Франциск предложил правителю Флоренции Лоренцо Медичи, герцогу Урбинскому, взять в жены одну красивую и благородную даму, графиню королевской крови Мадлен де Ла Тур д’Оверн.

Это была блестящая партия. Мадлен было шестнадцать лет, а герцогу Урбинскому двадцать шесть. Франциск решил превратить их свадьбу в грандиозный праздник в замке Амбуаз. После венчания состоялся бал, за которым последовало пиршество, причем жених сидел рядом с королем, а невеста – рядом с королевой. Вокруг располагались знать и послы. Появление каждого нового блюда сопровождалось громом фанфар.

И только на заре королева отвела невесту на брачное ложе.

Племянник папы Льва X Лоренцо Медичи, герцог Урбинский, был в те дни тяжело болен. Последствия раны, полученной при осаде Урбино, настойчиво напоминали о себе. Но внук Лоренцо Великолепного в течение десяти дней героически превозмогал недомогание. Королевской семье герцог привез изумительные подарки: картину Рафаэля «Святое семейство» для королевы Клод и «Святого Михаила» для короля. Таким образом, был заключен союз между могуществом и богатством Медичи и французской короной.

«Как молоды мы были в те дни. Умели радоваться каждому мгновению жизни», – наблюдая за веселой свитой, возвращался мыслями в дни своей молодости король.

Свадьбу ознаменовали и военные торжества. Король сам объявил турнир открытым.

Жених, несмотря на то, что еще не совсем оправился после тяжелого ранения, проявил себя с самой лучшей стороны. Сражались столь горячо, что сенешаль Нормандии, супруг несравненной Дианы де Пуатье, был серьезно ранен. После состязаний начался грандиозный военный праздник: штурм специально построенной в поле крепости с деревянными стенами и настоящими рвами. И завершились свадебные торжества балетом. Изящные француженки в масках изображали итальянок. Италия в те годы с ее великим искусством стремительно вторгалась в придворную жизнь Франции. Франциск гордился, что именно при нем монархия рассталась с эпохой умеренности. Он не довольствовался тем, что королевские заказы исполняли неизвестные мастера. Ему требовались самые знаменитые художники, такие как Леонардо да Винчи.

Впервые увидев короля, великий Леонардо сделал зарисовку львиной головы. Эта зарисовка вскоре пригодилась художнику для выполнения заказа к торжественному празднику явления нового властелина народу. Франциск улыбнулся, вспомнив, как на площади к нему подошел огромный лев. Двигаясь медленно и важно, лев с помощью механизма, придуманного неистощимым на выдумки Леонардо, раскрыл свое сердце, и к ногам короля упал букет белых лилий – цветов, входящих в герб французских королей. В Амбуазе великого художника встретили как дорогого и желанного гостя. Франциск мечтал, чтобы французский двор служил образцом изящного вкуса и образованности.

Леонардо был у него и архитектором, и живописцем, и декоратором, и механиком. Без него не обходилось ни одно торжество. На свадьбе Лоренцо Медичи он устроил неповторимый маскарад и соорудил из дерева крепость. Славная была свадьба! Она обеспечила Франции поддержку Рима и Флоренции. Если бы был жив сейчас Леонардо!.. За прием высокого гостя в Марселе не пришлось бы беспокоиться.

Как и в те давние времена, Франциск стремился вернуть Франции герцогство Миланское. Тогда – при помощи Лоренцо Медичи, герцога Урбинского, теперь – соединив брачными узами его дочь и принца Генриха Орлеанского. Жаль, очень жаль, что родители невесты умерли почти одновременно: мать через пятнадцать дней после появления малютки на свет, отец пережил свою супругу всего на несколько дней.

«Какая она, Екатерина, правнучка Лоренцо Великолепного? Медичи никогда не блистали красотой, зато отличались умом и утонченным вкусом. Девочка длительное время жила при дворе Папы в Ватикане, кроме того, она прибывает из страны, где поэзией и искусством пронизана вся жизнь, стало быть, воспитание получила приличествующее высокородной девице. И несомненно, у нее должен быть сильный характер. Она может оказать благотворное влияние на моего нерешительного сына, – успокоил себя король. – Спасибо мудрой графине де Брезе. Прекрасной Диане, хоть и с трудом, но все-таки удалось убедить Генриха согласиться на этот брак».

Взгляд Франциска задержался на всаднице, беседующей с принцем. «Двор, при котором нет красивых дам, подобен весне без роз», – любил повторять король. Диана де Пуатье входила в число тех «роз», которые стали украшением двора. Почувствовав на себе королевский взгляд, всадница обернулась и ответила королю улыбкой, сдержанной и величественной, достойной королевы.

Принц и Диана скакали бок о бок, их лошади шли голова в голову, как бы ласкаясь. Король отметил, что, находясь от красавицы на расстоянии вытянутой руки, Генрих наслаждается ее присутствием.

«Ведь именно Диана предложила мне кандидатуру невесты, когда я гостил в ее замке в Ане три года назад, – вспомнил король. – Какую соколиную охоту устроил тогда ее супруг!.. А после охоты во время пиршества и зашел разговор о невесте для принца. Екатерина – родственница Дианы по линии де Ла Тур д’Оверн. У двоюродного деда Дианы, Жана III де Ла Тур Овернского, графа Булонского, было две дочери. Они и явились в те годы главным козырем моей дипломатии. Брак Иоанна Стюарта, герцога Олбани, и Анны де Ла Тур гарантировал мне сохранность бесценного союза с Шотландией. А Мадлен, ее сестра, привлекла на сторону Франции одного из самых значительных людей Италии, герцога Урбинского. Мудрая, мудрая Диана!.. Я не ошибся, поручив именно ей приобщить моего сына к нравам двора после его возвращения из испанского плена. Общество этой Кариатиды приятно. Мне нравится беседовать с ней. Она проницательна и остроумна. Но в любовных играх я предпочитаю герцогиню д’Этамп».

Франциск снова взглянул в сторону Дианы де Пуатье. Эта красивая женщина производила впечатление решительного и разумного человека. Его сын, явно чем-то обеспокоенный, беседовал с ней. «Наверняка о предстоящей свадьбе, – забеспокоился король. – Она снова убеждает его в необходимости этого союза. Не сомневаюсь, мой сын в надежных руках».

Король был убежден, что Диана – его верный союзник и что именно она оказывает на принца благотворное влияние.

Потеряв год назад мужа и достойно проводив супруга в последний путь, вдова Луи де Брезе вновь заняла подобающее ей место при дворе в окружении королевы Элеоноры. Отныне она решила выйти из тени, чтобы в одиночестве вести сражение при ярком свете и завоевать среди придворных первое место. Сонм новых планов, один фантастичнее другого, носился в голове тщеславной красавицы. Наблюдая за пылко влюбленным в нее принцем, она решила внушить ему страстное желание сделаться старшим сыном короля, надеясь, что небо, может быть, совершит для Генриха чудо. Диане нравилось управлять умом и сердцем юного принца. Ее трогала его чистая и бескорыстная преданность.

Только один человек, главный виновник предстоящего торжества, чувствовал себя одиноким и выбитым из колеи в веселой, нарядной свите короля. С нежностью глядя на Диану, Генрих сетовал:

– Я самый несчастный принц на свете.

– Почему? Ведь совсем скоро вы увидите свою невесту.

– Невесту, которую я никогда не видел и видеть не желаю, – воскликнул Генрих с выражением полного отчаяния на лице. – При первой же встрече я хочу произвести на нее отвратительное впечатление.

– Это дурно и недостойно сына короля! – строго произнесла Диана, и ее взгляд омрачила тень тревоги. – Интересы Франции надо ставить выше своих собственных. Меня огорчает, что вы так недоброжелательно относитесь к предстоящей свадьбе.

– Эта свадьба никогда не принесет мне счастья. Если бы можно было ее отменить!

– Об этом нечего и думать. Это невозможно. Поверьте, эта свадьба необходима для славы французского двора и чести Валуа, – настойчиво убеждала Диана.

Принц находился в крайне беспокойном состоянии. Он был чересчур молод, влюблен в Диану и не научился еще владеть собой.

– О, мадам, поймите, мое сердце принадлежит только вам.

Диана сделала вид, что не расслышала слов юноши, и строго произнесла:

– Генрих, поймите, наконец, вашим непочтительным отношением к невесте, если подобное вдруг случится, вы можете разрушить план, который так важен для вас. Запомните, ничего не дается даром в этом мире. Раз вы опять настроены против предстоящей свадьбы, давайте снова вернемся к нашему недавнему разговору и поговорим о вещи самой завидной в этом мире – о престоле.

И уже в который раз она, изучившая все слабые стороны его характера, убедительно и настойчиво начала рисовать перед Генрихом ослепительные перспективы предстоящего брачного союза.

– Главное, невеста баснословно богата. Даже во Франции у Екатерины много владений и еще немалую их часть ей предстоит унаследовать по линии де Ла Тур д’Оверн от своей матери Мадлен. Все земли невесты только во Франции представляют собой целое княжество.

Расчетливая и дальновидная Диана умела точно оценить доход земельного удела. Зная о пристрастии принца к рыцарским романам, она еще раз напомнила:

– Екатерина по женской линии связана с династией Каролингов. Среди членов ее семьи из Булонского дома был знаменитый Годфруа де Буйон, предводитель, как вам известно, Первого крестового похода. Вдобавок через Жанну де Бурбон-Вандом Екатерину связывает родство с Людовиком Святым.

Однако лучшим доводом в пользу предстоящего брака для юного принца и на этот раз стали слова Дианы о том, что он получит средства следовать по пути французских королей-завоевателей – Карла VIII, Людовика XII и Франциска I.

– Папское государство и Тоскана для ведения войн и содержания армии предоставят вам, месье, военный резерв сокровищ банков Медичи и Ватикана. И вы сможете сломить могущество Карла V и отомстить своему тюремщику, так долго томившему вас в испанских тюрьмах.

Все слова Диана произносила так убедительно, что Генрих согласился вести себя достойно сына монарха. Мечты о славе, которыми тешила его Диана, вновь обрели для него реальные очертания.

– Раз уж нельзя избежать этой свадьбы, то чем быстрее она состоится, тем лучше, – согласился Генрих.

Подъехавший к ним паж сообщил, что королева Элеонора призывает Диану к себе.

– Мадам, не покидайте меня, – взмолился Генрих.

– Извините, Генрих, приказ королевы для меня закон. Все, о чем мне надо было вам напомнить, я сделала.

Глаза Генриха стали печальными.

Диана вдруг почувствовала, что этот юный принц, к которому она с детства проявляла материнское участие, превращается в мужчину.

Генриху так хотелось закричать вслед Диане, чтобы она вернулась и снова была рядом, ведь только с ней он не чувствовал своего одиночества. Но принцы, скованные собственным величием и правилами этикета, не смеют поддаваться первому порыву, которому следует обычный человек в своих страстях. Словно услышав зов его сердца. Диана обернулась и одарила Генриха улыбкой. Лицо принца сразу просияло, как будто небесный луч коснулся его.

Он помнил во всех подробностях каждую встречу со своей прекрасной дамой. Принц Генрих Орлеанский влюбился в Диану, когда ему было семь лет. День их первой встречи был самый страшный и самый незабываемый в его жизни, день, которому предшествовали годы разгара борьбы Франции с Испанией за Италию, оставившие в его детской душе неизгладимый след.

В те годы его отец, король Франциск I, замыслил вновь вернуть Франции герцогство Миланское и продолжил Итальянские войны, начатые французскими королями Карлом VIII и Людовиком XII. Планы Франции, победоносно начавшиеся, потерпели поражение не только на юге, но и в герцогстве Миланском, где укрепились испанцы. Начавшаяся вновь война, теперь уже между Франциском I и Карлом V, шла с переменным успехом. Кровопролитное сражение при Павии не принесло долгожданной победы французскому королю. Маленький Генрих вскоре узнал, что его отец находится в плену у императора, французская армия разбита и гибель постигла весь цвет французской знати. В тот день всеобщей печали непримиримая Луиза Савойская, обняв внуков, – семилетнего Франциска, шестилетнего Генриха и трехлетнего Карла – воскликнула:

– Король в плену, но Франция свободна!

Для короля начался долгий период жизни в неволе, а для принцев – томительное ожидание возвращения отца из испанского плена. Год ожиданий закончился подписанием Мадридского договора. В испанской тюрьме король согласился отдать императору Бургундию и отказаться от притязаний на Миланское герцогство. Кроме того, император потребовал в обмен на освобождение короля выбирать между отправкой в Испанию в качестве заложников двух старших сыновей или дофина и двенадцати вельмож. Регентша Луиза Савойская предпочла первый вариант второму, чтобы ее Цезарь, так она называла своего любимого сына, не лишился последних военачальников и не оказался бы бессильным продолжить войну.

Для детей начался тягостный путь к Пиренеям.

Луизу Савойскую сопровождала настоящая армия, в том числе и кортеж из молодых фрейлин, которым предстояло сразу же по возвращении из плена утешить своего короля. Красавицы изнемогали от нетерпения скорее увидеть кумира всех женщин Франции. Разговоры кокетливых дам касались только Франциска. Никто не обращал внимания на сирот, обреченных на изгнание и заточение в одном из мрачных испанских замков.

Холодным мартовским вечером при свете многочисленных факелов кортеж прибыл в Байонну. По строгим условиям испанского договора детей отсюда отправляли к границе в сопровождении маршала де Лотрека, а в плен с ними следовал лишь воспитатель обоих мальчиков Рене де Коссе, носивший титул сеньора де Бриссака.

Наступил момент прощания, которого так страшились братья, ведь впереди их ожидало одиночество, столь трудно переносимое в детстве! А на лицах придворных отражалась нескрываемая радость от предстоящей встречи с королем. В те минуты Генрихом овладело отчаяние, он с трудом сдерживал слезы: обидно, но все ласковые слова были обращены к старшему брату, дофину, а о нем, казалось, забыли. В ту страшную ночь он был уверен, что его ждет скорая неминуемая гибель!

На прощание маленькие принцы получили строгое напутствие Луизы Савойской, для которой, как и для всех, главным было одно – освободить короля. Она торопилась отправить в плен внуков, лишь бы скорее обнять своего любимого сына.

– Запомните: и ты, Франциск, как наследник престола, и ты, Генрих, вы покидаете пределы Франции ради ее блага и будущей победы над Испанией! Государству необходим король!.. Бог и король вознаградят вас за ваше терпение и мужество. Надеюсь, ваш плен будет недолгим.

Лицо регентши светилось от счастья – главное, король возвращается в королевство!..

Фрейлины обступили дофина, стали прощаться с ним, советовать мужественно переносить невзгоды заточения, желали скорее вернуться здоровым и невредимым. Страдания Генриха, который еще переживал недавнюю потерю матери, несравненной и ласковой королевы Клод, казалось, никого не волновали.

Генрих стоял, опустив голову, дрожал от страха и обиды, что о нем забыли. И вдруг к нему приблизилась прекраснейшая из дам. Состраданием к ребенку было проникнуто все ее существо. Он почувствовал, что она молится за него, просит Бога облегчить его страдания и участь, желает его скорейшего возвращения из плена.

Молодая женщина нежно поцеловала его в лоб и прошептала с улыбкой сквозь навернувшиеся на глаза слезы.

– Мужайтесь, месье! Верьте, все будет хорошо! Рыцари не плачут! Рыцари сражаются во имя победы!

– И во имя прекрасной дамы! – прошептал ошеломленный Генрих.

– Мы совсем скоро встретимся! – она снова нежно поцеловала его и поспешила присоединиться к свите фрейлин.

Он смотрел, как она удаляется, растерянный и растроганный до слез.

Этот поцелуй стал для Генриха незабываемым. Через несколько дней ему исполнялось семь лет. Прекрасная дама вдохнула в него силы. Он влюбился! Навсегда! В женщину двадцатью годами старше его. Ее звали Диана де Сен-Валье де Пуатье графиня де Брезе.

Ранним предрассветным утром на реке Бидассоа, реке разлуки, естественной границе, разделяющей государства двух соперников, должен был произойти обмен короля на двух его сыновей. Карл V решил завладеть живым будущим Франции. Две лодки тронулись в путь одновременно: одна – от испанского берега, вторая – от французского.

На закрепленном якорем посреди реки понтоне, отец встретился с сыновьями. И конечно, первым он обнял дофина, который был похож на него и отличался такой же живостью ума и воинственностью. Затем прижал к себе молчаливого Генриха, походившего и обликом, и характером на недавно умершую королеву Клод. Слезы катились по щекам монарха – его дети становились пленниками вместо него!

– Терпение, мальчики!.. Победа будет за нами, – тихо произнес король.

Он осенил детей крестным знамением, отечески благословил их и перебрался в лодку, где его с нетерпением ожидал маршал де Лотрек.

Генрих отчетливо слышал и на всю жизнь запомнил, как отец, заключив в свои могучие объятия маршала, воскликнул:

– Слава богу, я все еще король!..

Лодка с принцами и их воспитателем под надежной охраной из восьми солдат двинулась к испанскому берегу. Глядя на суровые лица испанцев, Генрих не выдержал и разрыдался. Воспитатель постарался успокоить его, а дофин надменно произнес:

– Принцам слезы не к лицу!.. Не следует доставлять радость тем, кто ее не заслуживает.

Главные оскорбления ждали их впереди. Мальчиков доставили в замок, возвышавшийся на огромной серой скале над безжизненным плато, лишенном деревьев. Крепость со множеством сторожевых башен была окружена неприступной стеной. За пределы замка пленникам выходить не позволяли.

Думая с тревогой о будущем, мальчики пребывали в вечном страхе за свои жизни.

Вскоре стало известно, что их отец нарушил клятву, следуя рыцарской поговорке, что «человек под стражей не обязан держать обещание». Франциск I отказался вернуть Карлу V бургундские земли. Но, главное, весь мир встал на сторону французского короля: немецкие лютеране, турецкий султан, наконец, папа, которого ужасало грозящее всему миру господство Габсбургов.

Жертва своей победы, Карл V, которого обвели вокруг пальца, выместил свою злобу на юных заложниках. Именно им пришлось расплачиваться за то, что их отец не сдержал слово: детей лишили слуг, единственного воспитателя и перевели в изолированную от всего мира крепость Педраццо делла Сьерра. Запертые в тесной темнице, в окружении молчаливых тюремщиков, королевские дети пролили столько слез, что они образовали бы целое море.

Чувствительный и легко ранимый Генрих страдал сильнее, чем его старший брат. И в те мрачные годы он создал для себя собственный мир, который освобождал его от тисков бесчестья и унижений. Он убежал от действительности в мечту. Его излюбленным чтением стал роман «Амадис Галльский» Гарсии Ордоньеса де Монтальво. Как схожи оказались судьбы сыновей короля Галлии Периона – Амадиса и Галаора – и короля Франции. Амадиса и Галаора тоже сослали в чужие земли. В плену у злого волшебника оба принца стойко выносили испытания, которым тот их подвергал. Амадис рано возмужал – в двенадцать лет он казался пятнадцатилетним. Влюбившись в дочь короля Ориану, и ради этой любви он вынужден был прибегнуть к колдовству феи Урганды. Фея-воительница вручила юному герою волшебное копье, сделавшее его непобедимым, и даровала влюбленному вечную молодость.

Эта сказочная история опьянила Генриха. Подобно Амадису, он захотел столкнуться с тысячей препятствий, чтобы соединиться со своей Орианой, у которой в его воображении было лицо той, что подарила ему нежный поцелуй и своим дыханием вдохнула в него силы в самый несчастный день его жизни.

Но всему, даже тяжелым испытаниям, однажды приходит конец. Пришел конец и четырехлетним страданиям королевских сыновей. Позднее Генрих узнал, что именно Диана де Пуатье начала собирать деньги для уплаты гигантского выкупа за детей короля.

Помимо выкупа французский король взял обязательство жениться на Элеоноре Австрийской, сестре Карла V, вдовствующей королеве Португалии. Добрая королева Элеонора также старалась облегчить участь принцев: по ее просьбе им вернули слуг и воспитателя, вместе с ними она покинула родную Испанию.

Генриху, в душе которого испытания плена оставили неизгладимый след, отцом при первой же встрече была нанесена тяжкая обида: Франциск расточал ласки своему старшему сыну, наследнику престола, своему образу и подобию, воплощению всех его надежд. Так было и до плена, но по возвращении ничего так и не изменилось. Родные любили Генриха меньше всех королевских детей, даже меньше младшего брата Карла и сестер. Это причиняло ему, печальному и мечтательному подростку, страдания. И вскоре он перестал стремиться к сближению с блистательным любвеобильным отцом и суровой бабкой Луизой Савойской. Он мечтал о своей великолепной Даме и с нетерпением ожидал встречи с ней.

Это произошло во время коронации королевы Элеоноры. Празднество было пышным и многолюдным. Генрих сразу почувствовал ее присутствие и вскоре увидел среди супруг сановников и фрейлин. Он узнал свою Диану и замер на месте.

Элеонора была усыпана бриллиантами, рубинами, изумрудами, но красота Дианы де Пуатье была ярче всех драгоценностей королевы. После торжественной литургии три дамы приблизились к алтарю с дарами новой королеве Франции: то были супруги главного мажордома двора Монморанси, адмирала Шабо де Бриона и великого сенешаля Нормандии. Первая поднесла два хлеба – золотой и серебряный, вторая – вино, а Диана – белоснежную восковую свечу.

Генрих жадным взглядом следил за каждым движением Дианы, вдыхал аромат ее духов, заполнивший пространство вокруг нее. Когда Элеонора со скипетром и десницей правосудия воссела на поставленный на возвышение напротив алтаря трон, дофин Франциск и Генрих подняли над ее головой корону. Это был символ примирения и соединения домов Габсбургов и Валуа. Но для Генриха главной в этот день была Диана.

При выходе из собора они случайно встретились. На лице принца вдруг появилось такое выражение растерянности, что Диана улыбнулась, подошла к нему и поцеловала, как в тот день их первой встречи.

– Монсеньор, придите в себя!

Он молчал и любовался ею.

– Вы пережили трудные времена. А теперь будьте веселы. Жизнь принесет вам и добро, и радость! Верьте мне! Я не ошибаюсь!..

Голос ее показался Генриху волшебной музыкой. Она снова заглянула в его сердце и окончательно покорила его.

Въезд королевы Элеоноры в Париж стал еще одним праздником примирения Франции и Испании.

Королеву везли в носилках, украшенных золотой тканью и открытых для всеобщего обозрения. Впереди носилок шли лучники, музыканты с гобоями и трубами, сотня швейцарцев королевской охраны, послы и папский легат. Королева была одета в расшитый жемчугом корсаж и парадный ало-красный роб, поверх которого была наброшена подбитая горностаем накидка с драгоценными камнями. Голову украшала корона, усыпанная бриллиантами и рубинами.

Рядом с носилками гарцевали на конях дофин Франциск и герцог Орлеанский. За ними двигались носилки с матерью короля Луизой Савойской, а далее следовали принцы и принцессы, фрейлины, сеньоры и пажи. Мужчины восседали на горячих рысаках, женщины – на иноходцах в богатых сбруях. Среди них была и Диана де Пуатье, при взгляде на которую у Генриха начинало учащенно биться сердце.

Весь Париж давал грандиозное театрализованное представление в честь новой королевы. В воротах Сен-Дени величественные фигуры Мира и Согласия, окруженные Добродетелями, вручили царственной особе ключи от города. Мост Нотр-Дам украсили тысячи зеленых гирлянд и огромных позолоченных лилий. Богиня у фонтана Невинных младенцев напомнила, что королева должна нести мир и благополучие своим подданным.

На каждом перекрестке молодые девушки распевали сочиненные по этому случаю гимны.

У собора Парижской Богоматери королеву приветствовали прелаты, выражая ей свое глубокое почтение.

Зрелище было поистине великолепным и незабываемым. Однако не богатство одежд поразило парижан и гостей больше всего. Перед собором Парижской Богоматери на втором этаже одного из дворцов король Франциск наблюдал из окна за кортежем, прижав к себе белокурую Анну д’Этамп. Франциск I публично продемонстрировал на людях свою привязанность к прелестной молодой особе.

Давно уже французские короли не вели себя так вызывающе во время коронации своих супруг. Иностранные послы были поражены этой связью, бесстыдно выставленной напоказ, а французы понимающе смеялись: супруга с толстой талией и короткими ногами явно проигрывала блистательной любовнице. Французы любили своего жизнерадостного, храброго и прекрасно образованного короля. Их король умел радоваться каждому мгновению бытия. И все подданные радовались в этот день вместе с ним.

Едва принцы ступили на берег родной Франции, их окружил щебечущий рой очаровательных кокетливых фрейлин. Всю неделю всеобщего пира и непрерывных увеселений ослепительные нарядные дивы заботились о них, долгое время лишенных любви и ласк.

Обычно все празднества торжественного въезда в Париж завершались турниром.

На улице Сент-Антуан на огромном ристалище, напоминавшем ярко-зеленый ковер, раскинутый между Бастилией и замком Турнель и окруженный виноградниками и вишневыми садами, собрались рыцари со всех замков королевства.

В турнире приняли участие и оба принца.

Под приветствия парижан королева Элеонора в окружении прекрасных дам воссела на трон, установленный на помосте. Диана разместилась возле королевы. Генрих издали любовался ею. Это было, как ослепление, причиняемое ярким солнечным светом, и головокружение, вызванное сильным биением сердца. Она, самая блестящая из всех дам, своей ослепительной красотой лишила его покоя. Все в ней было совершенно, начиная с высокого лба до глаз цвета сапфира, правильной формы носа, безукоризненного овала лица, нежного оттенка белоснежной кожи и коралловых губ. Ее глаза устремились на него, и взгляды их встретились: она желала ему удачи. Генрих волновался – это было его первое боевое крещение. Он должен одержать победу во имя Прекрасной Дамы!..

Принцы прогарцевали по ристалищу. На обоих были позолоченные доспехи, украшенные геральдическими лилиями. Пажи несли их знамена, которые принцам надлежало преклонить к ногам тех дам, за чью любовь они, как молодые рыцари, собирались бороться.

Дофин избрал королеву Элеонору.

Генрих свой выбор сделал уже давно! Его стяг опустился перед Дианой де Пуатье.

Этой Даме он, как истинный рыцарь, решил служить до самой смерти. Ему было двенадцать лет, и для него светоч рыцарства царил над миром насилия и лжи. Бог, честь и прекрасная женщина составляли для юного Генриха триединое понятие о вере, уважении рыцаря к своим обязанностям и высоких представлениях настоящего благородства! Без рыцарства общество и церковь станут легкой добычей худших из людей, таких как Цезарь Борджиа и Карл V, был убежден Генрих. Для себя он в тот день твердо решил: «В один из прекрасных дней, после того как я совершу несколько выдающихся подвигов, Диана будет моей!»

Вскоре в возрасте семидесяти двух лет скончался великий сенешаль Нормандии Луи де Брезе, супруг Дианы.

Путь к сердцу Прекрасной Дамы был свободен.

И вот теперь эта ненавистная свадьба встала на его пути к заветной цели.

Пополудни королевская кавалькада прибыла в Марсель, и Генриху, вопреки его желаниям, пришлось оторваться от воспоминаний и вместе со всеми отвечать на приветствия многотысячной толпы.

Весть о прибытии короля, блистательных дам и сеньоров быстро разнеслась по городу. Этого приезда ждали с нетерпением. Город заполнялся ликующими марсельцами, которых интересовали не разукрашенные экипажи и носилки, не нарядные придворные, а прежде всего Франциск I.

Король ехал по Марселю верхом на вороном коне в пурпурном бархатном плаще, расшитом лилиями. Его красивое лицо, еще совсем недавно омраченное тревожными думами, излучало улыбку! Величественный облик, наполненный светом и радостью, вызывал восторг у подданных. Король был доволен оказанной ему торжественной встречей! На ходу он успевал дарить комплименты местным красавицам.

Генрих внимательно прислушивался к возгласам марсельцев.

– Славный король!

– Даже ростом наш король выше всех!

– В его царствование Франция помолодела!

– Дофин так похож на отца!

– Если бы! Франциску I нет равных! И навряд ли будет!

– Возможно, вы и правы! Дофин лишь бледное подобие своего отца! В нем нет величия Франциска.

На Генриха никто не обращал внимания. Про себя он отметил, что и на этот раз находится в тени. Главное для всех – король и дофин, хотя центральным лицом предстоящего события является он, герцог Орлеанский. Впервые он задумался, как хорошо быть королем, особенно, когда влюблен в Прекрасную Даму, а, чтобы завоевать ее сердце и достигнуть вершин власти, надо самому научиться управлять и распоряжаться своей судьбой.

Шумная толпа сопровождала короля до расположенной рядом с портом площади, на которой сотни мастеров за короткое время возвели грандиозный деревянный дворец. Он соединялся крытой галереей с дворцом графов Прованских и царил теперь над всей округой. Новое здание было предназначено для наместника святого Петра и его кардиналов. Во дворце графов Прованских, благоустроенном согласно вкусу Франциска, предстояло разместиться королю и его окружению.

У ворот дворца короля поджидал любопытный марсельский люд, прибывший сюда со всех концов города. В толпе подданных короля можно было увидеть простых горожан, ремесленников, торговцев, женщин с детьми, солдат, монахов. У всех было одно желание: пережить мгновение счастья от встречи со своим королем. О предстоящей свадьбе второго сына короля никто и не вспоминал, главное – увидеть Франциска I.

Уже на площади каждый старался протиснуться к нему поближе, коснуться хотя бы края его одежды, бросить к копытам коня цветы. Телохранители старались оттеснить наиболее любопытных и настойчивых, забывающих о том, что особа монарха неприкосновенна.

Главный распорядитель французского двора Анн де Монморанси в окружении именитых сановников города поджидал короля у входа в новый дворец. Созданное за очень короткие сроки, это здание вызывало искреннее восхищение.

Анн де Монморанси, приблизившись к сошедшему на землю королю, трижды пытался преклонить перед ним колено, но Франциск, довольный увиденным и тем, что его опасения, будто строительство дворца не будет завершено к приезду папы, оказались напрасными, каждый раз удерживал его словами:

– Молодец! Не подвел своего короля! Уверен, Его Святейшество будет доволен!

Вместе с Монморанси король прошел в новый дворец.

Франциск расхаживал по залам, внимательно рассматривал ковры, гобелены, картины, статуи, мебель. Он любил роскошь и удобства и был удовлетворен, что в отведенных для высокого гостя покоях все соответствовало самым изысканным вкусам! Его Святейшество был из рода Медичи и, без сомнения, вкус имел утонченный. Монморанси вовремя успел доставить в Марсель ценные предметы из королевских замков в Амбуазе и Блуа. Стены личных покоев папы были украшены фламандскими гобеленами на библейские сюжеты, настоящими шедеврами, которые вывешивались в самых торжественных случаях: Давид и Голиаф, Поклонение Волхвов, Крещение, Распятие… Каждая деталь в убранстве дворца подчеркивала, что он предназначен для приема человека, могущество которого простиралось на весь христианский мир. Великолепие залов было великолепным даже для короля, привыкшего к роскоши: фрески на стенах, потолки с позолотой, мраморные консоли, обтянутые шелком стены, мягкие восточные ковры на полу из мраморных плит, изысканная мебель, соответствующая этим величественным залам. Зная о любви папы к певчим птицам, в помещениях разместили клетки с золотыми колокольчиками и разноцветными лентами, в которых пичужки и канарейки уже распевали свои песни.

Воистину Анн де Монморанси был достоин королевской похвалы!

– К приезду и торжественному приему Его Святейшества все готово! Преуспел Монморанси, ей-богу, преуспел! – не скупился на похвалы король.

2. Флорентийка

Его Святейшество Климент VII, удобно расположившись на палубе своего корабля «Капитанесса», пребывал в задумчивости. Во время долгого пути по морю – приближался к концу уже одиннадцатый день как папская флотилия из восемнадцати больших галер отчалила от берегов Италии – папа не раз в своем сердце возносил благодарность Творцу за то, что тот послал безветренную солнечную погоду и спокойное море.

Даже пронзительные крики чаек, круживших над корабельными мачтами, не нарушали хода его мыслей.

В эти тихие предзакатные часы все вокруг: и спокойное море, и крики чаек – словно старалось напомнить ему те знаменательные события, подчас роковые, которые навсегда запечатлелись в его памяти.

«С тех пор как по воле Господней я очутился десять лет назад на самой вершине христианского мира, на мою долю, особенно в первые годы правления, выпали неудачи во многих моих начинаниях, – папа поднял голову от своих сжатых рук, тяжелые веки его опустились, лучше думалось с закрытыми глазами. – Мне на удивление не везло. Можно даже сказать не везло фатально!»

С годами он все больше убеждался, что волнения и тревоги – естественное состояние человека, как бы высоко он не вознесся к вершинам власти.

В лице отца Екатерины Лоренцо Медичи, герцога Урбинского, сына Лоренцо Великолепного Пьеро, изгнанного из Флоренции за предательство, смерть унесла последнего законного наследника и потомка Козимо Медичи по мужской линии. Теперь остались двое незаконных Медичи – Ипполито и Алессандро – и законная наследница по женской линии Екатерина, герцогиня Флорентийская. Эта девочка стояла на пути к власти его любимого незаконнорожденного сына Алессандро.

«Мой сын!» – подумал папа. Его мать, темнокожая рабыня с побережья Берберии, ласковая и любящая, подарила ему несколько незабываемых месяцев любви и сына. Как ему хотелось сказать всему свету: «Это мой любимый сын!» Это было невозможно, и ему приходилось выдавать мальчика за внебрачного сына отца Екатерины, у которого было столько внебрачных детей, что еще один ничего не менял. Он терпеливо ждал удобного момента, чтобы Екатерина освободила его сыну дорогу к престолу.

Все долгие годы его правления несчастья осаждали семейство Медичи. Бедствия начались с правления Льва X, первого папы из рода Медичи, который не проявил достаточной проницательности в политике: он поддержал французского короля Франциска I против испанского короля Карла V и допустил ошибку, которая могла оказаться гибельной для власти Ватикана. Вскоре Карл подчинил себе Нидерланды и Германию. В Германии Мартин Лютер бросил вызов владычеству папы: «Может ли христианская вера терпеть еще одного главу Вселенского собора… если у нас есть Христос?»

«Мне досталось тяжелое наследство, но я сам стремился захватить его. После кончины Льва X и недолгого правления Адриана VI Медичи в моем лице снова оказались на папском троне. Итальянцы вскоре разочаровались во мне. Они считали, что волнения в Италии вызваны той политикой, которой я придерживался в своих отношениях с главными монархами Европы – тремя самыми могущественными людьми этого беспокойного времени: французским королем Франциском, испанским монархом Карлом и властителем Англии Генрихом. Я считал, что я, святой отец, папа Климент VII, стою выше этой троицы. Я был убежден, что глава Ватикана должен быть монархом над монархами, что в мире должна существовать только одна сила – папство, а вскоре осознал всю ошибочность моих желаний, ощутил, что меня распинают на кресте», – он снова и снова пытался осмыслить свои свершения, удачные и неудачные за истекшие годы.

В последнее время, когда выдавались свободные часы, он все чаще подводил итоги сделанному им.

В первые годы своего правления он совершил непростительные ошибки.

В беспрерывных войнах между народами, которые начинались не по одной какой-либо причине, а по множеству причин разом, он неизменно поддерживал ту сторону, какую не следовало бы поддерживать. Армию его союзников-французов разбили при Павии испанцы, дружественные предложения которых он отверг. Он менял союзников часто и почти всегда невпопад. В Германии и Нидерландах тысячи верующих поддерживали Реформацию, а он решительно ее отверг и никогда не смирялся с нею.

В наш проклятый век, как только стихнет бряцанье мечей, так снова где-нибудь грянет катастрофа.

В 1527 году император Карл впал в великий гнев. Его тридцатитысячная армия подступила к Риму, чтобы наказать папу, а затем подчинить себе и Флоренцию. В это же время флорентийцы штурмовали дворец Медичи. Ипполито и Алессандро бежали из города. В те страшные дни левая рука Давида (великого творения гениального Микеланджело), державшая пращу, от удара тяжелой скамьи, брошенной мятежниками, отвалилась по локоть, упала на каменья площади и раскололась.

«Разве можно было что-либо спасти в этом бесконечном мире войн? – уже в который раз задавал он себе мучающий его вопрос. – Во Флоренции ко мне относились резко враждебно. Ненависть разгоралась еще и потому, что во дворце Лоренцо Великолепного жили два подростка, незаконные Медичи, которых воспитывали как будущих правителей города. “Какой позор падет на наши головы, если городом будет править даже не сам выродок, а его отродье!” – кричали флорентийцы. Это они так называли меня и моего любимого сына! Люблю ли я Флоренцию? Да, несмотря ни на что! Этот город принадлежал и, пока я жив, будет принадлежать Медичи. Для меня в те годы главным было вернуть в город и обеспечить место правителя Флоренции моему сыну Алессандро. Я имею на это право и не собираюсь обращать внимания на то, что флорентийцы считают меня человеком грубым и жадным».

Рука, украшенная перстнями, угрожающе сжалась в кулак.

«Боже мой, в какое время ты поставил меня своим наместником!» Мысли папы вернулись к страшным дням разграбления Рима, когда он оказался пленником Карла. В испанской армии было много наемников-лютеран. Они призывали уничтожить Климента VII в его логове, возмущались, что папская армия двинула свои силы против войск Карла как раз в тот момент, когда с востока надвигалась турецкая опасность. Папа, считали в народе, отдает христианский мир мусульманам на истребление. Испанцы требовали жестоко расправиться с ним. Главнокомандующий армией Георг Фрундсберг заявлял: «Когда я приду в Рим, то прежде всего повешу папу». Господь хранил своего избранника; Фрундсберга, ужасающегося недисциплинированности ландскнехтов, постиг апоплексический удар. Его банды ворвались в Рим. В тот день во всех церквах Вечного города били в набат.

И снова Климент VII содрогнулся, как в те окаянные дни, когда он вынужден был укрыться в замке Святого Ангела на долгое время от всего христианского мира! Каждый день вероломная армия, как поток разливаясь по Риму, одерживала все новые и новые победы. Началась грандиозная резня. Улицы представляли собою кровавые болота. Трупы тысячами бросали с моста в Тибр. Грудных детей сбрасывали с башен. Немецкие, испанские и итальянские отряды грабили, жгли, опустошали город, уничтожали священные произведения искусства, разбивали алтари, мраморные изваяния Девы Марии, пророков, святых. Статую Климента VII тоже выволокли на улицу и разбили.

В те дьявольские дни он не выходил из своей молельни, подавленный горем и стыдом, спрашивал себя, какой отчет он даст Богу за вверенное ему стадо. По городу на ослах разъезжали переодетые в кардинальскую одежду солдаты, как шуты они рядились перед замком Святого Ангела в папские одеяния и провозглашали Лютера новым папой.

«Что за преступление я совершил, о Господи, ответь!» – громко вопрошал он себя в те адские времена.

Когда же враги наконец ушли, оставив горы трупов и дымящиеся развалины, для него перемирие с Карлом стало неминуемой необходимостью. Папе пришлось отправиться в Болонью и короновать там ненавистного Карла, вдохновителя этого ужасного похода на Рим, императорской короной. Из Карла I он превратился в Карла V, у ног которого лежала Италия, и ему одинаково повиновались и Милан, и Неаполь. Племянник Лоренцо Великолепного, гордый флорентиец, он, превозмогая себя, перенес это унижение. А что оставалось делать? Смириться… Он пошел на компромисс, чтобы спасти свое стадо и обеспечить место правителя Флоренции своему сыну, правда, в ущерб Ипполито и Екатерине.

Вновь возвратившись в Ватикан, он восстановил свою папскую власть над предавшими его итальянскими, французскими и английскими кардиналами, которые во время разгрома Рима возжелали переустройства, старались возвести на престол нового главу, жаждали решительной и немедленной реформы. Направив свою армию, составленную из отрядов герцога Урбинского, отрядов Колонны, испанских войск, против независимой Флоренции, он решил беспощадно наказать врагов Медичи и восстановить в городе власть своего семейства. Одиннадцать месяцев продолжалась осада Флоренции папскими войсками.

«Многие недооценили меня тогда и жестоко поплатились за это. Флоренция пала», – усмехнулся папа.

В своем родном городе он старался разобщить и рассорить те партии, которые еще существовали: пусть они постоянно держат друг друга за горло. Алессандро был привезен во Флоренцию и теперь располагал войсками отца. Император наградил его сына герцогским титулом и отдал ему руку своей незаконнорожденной дочери Маргариты Австрийской.

Успех этой сделки предполагал удаление из Флоренции Екатерины, единственной законной наследницы по линии Медичи. И папа решил использовать Екатерину как разменную политическую монету. Еще перед осадой Флоренции, когда Екатерине было всего девять лет, он уже прикидывал возможные партии: принц Феррарский, Эркюль д’Эст, герцог Ричмонд, граф Ноттинген, сын короля Генриха VIII Английского.

В самый разгар осады Флоренции Климент VII предполагал отблагодарить командующего войсками Филиппа де Шалона, принца д’Оранж, отдав руку Екатерины и восемьдесят тысяч золотых экю в счет платы солдатам принца, а также в качестве трофея сто пятьдесят тысяч экю из казны города. Но судьба распорядилась иначе: принц д’Оранж пал на поле боя.

Существовал еще один принц, с лучшим среди претендентов положением. Это был миланец Франциск II Сфорца, человек болезненный, тридцати семи лет, уставший от бесконечных испытаний, связанных с постоянными нашествиями на его герцогство.

Миланский герцог вновь заключил договор с императором. В этом случае Екатерина становилась герцогиней Миланской, а у папы были бы связаны руки. Он боялся, что тогда ему придется пойти навстречу Карлу V и созвать Собор с целью обсуждения религиозной реформы, которая рано или поздно, он в этом не сомневался, положила бы конец некоторым решениям Ватикана.

В это время Франциск I решил, что именно сейчас наступил момент, когда необходимо одержать победу над своими врагами, на этот раз на дипломатическом поприще. Он поручил епископу Тарбскому Габриэлю де Грамону представить в качестве кандидата на руку Екатерины своего сына Генриха, герцога Орлеанского, которому в ту пору исполнилось двенадцать лет.

Предстоящий брак с французским принцем позволял изящно устранить претендентку на престол. Союз герцога Орлеанского и Екатерины был выгоден для папы: Алессандро становился пожизненным властителем города.

«С некоторых пор мирные договоры скрепляются не только печатями и подписями властителей мира сего, но и брачными союзами! Впервые после многих лет император, выдав замуж свою сестру Элеонору Австрийскую за Франциска I, решил склониться в сторону Франции. Однако я не верю в длительность этого перемирия. – Папа поднял прищуренные глаза, устремил насмешливый холодный взгляд на морскую гладь, в которую медленно погружалось солнце. – Для меня сейчас главное, чтобы брак Екатерины с французским принцем был заключен как можно скорее и не сорвался по каким-либо причинам. Ведь совсем недавно осуществление этого союза, уже во всех деталях согласованного с французским королем, находилось под угрозой срыва. Переговоры с Франциском I проходили в течение двух лет и по вине Екатерины грозили не состояться. Ох уж эта молодежь! С ними всегда надо быть настороже».

Из предстоящей свадьбы племянницы он старался извлечь максимальные для себя и своего сына выгоды. Но неожиданно события приняли нежелательный оборот.

В один из дней его посетил Ипполито Медичи, доводившийся Екатерине по линии отца двоюродным дядей. Юный кардинал, красивый и обаятельный, рожденный от безвестной красавицы крестьянки, был взволнован. Преклонив колено и поцеловав папе перстень на руке, он признался:

– Ваше Святейшество, я намерен жениться на Екатерине. Мы любим друг друга.

Папа, привыкший ничему не удивляться, на мгновение растерялся.

– На Екатерине? Вот как?

Он некоторое время молчал, раздумывая в поисках достойного ответа.

Наконец, собравшись с мыслями, поднял голову и внимательно посмотрел на Ипполито. Лицо папы как всегда оставалось бесстрастным: он умел владеть собой.

– Сын мой, – негромко, но твердо произнес он, – я не желаю, чтобы вы воспользовались минутной слабостью, поэтому не имею права позволить восторжествовать несправедливости. Екатерина не может стать вашей женой. Я без промедления пошлю за ней и объявлю мою волю.

– Неужели вы не хотите, чтобы Екатерина обрела свое счастье? Ради нее я готов отказаться от сана кардинала.

Но папа оставался непреклонен. То, что он услышал, ему явно пришлось не по душе, и он резко оборвал юношу.

– Расстаньтесь навсегда с мыслью стать мужем Екатерины.

Ипполито вынужден был покориться воле Его Святейшества.

Екатерина тоже вынуждена была повиноваться, хотя это и не обошлось без слез.

– Я умру в разлуке с Ипполито! Я так люблю его!

Глядя в эти минуты на Екатерину, он почувствовал, что готов рассмеяться. Неужели Екатерина действительно полагала, что папа способен забыть о государственных интересах и позволить своей родственнице разрушить его политические планы?

– Дочь моя, – напомнил он, – вам придется выйти замуж за сына французского короля, о чем вы, к моему удивлению, успели запамятовать. Если вы отвергните его, вас станут проклинать за то, что свое душевное спокойствие вам важнее мира и благоденствия в Италии.

Произнося эти слова, Климент VII не слишком терзался угрызениями совести, ибо не верил в сию всепоглощающую страсть. Он поцеловал Екатерину и ласково произнес:

– Дитя мое, к алтарю я поведу вас сам.

Екатерина успокоится довольно быстро, рассудил папа. Несмотря на свой юный возраст, она была умна, проницательна и уже понимала, что любовь и политика совмещаются крайне редко, и почти все браки сильных мира сего основываются не на любви, а на выгодных сделках. Какие бы чувства она, герцогиня Флорентийская, не питала ко второму сыну французского короля, ей придется, как решили король и папа, стать женой принца Генриха Орлеанского.

Его Святейшество был рад, что свадьба состоится в ближайшее время. В Марселе он вновь согласует все условия брачного договора, не упустит ни одной мелочи и к концу месяца, по прибытии невесты в Марсель, поведет ее к алтарю. Лишь бы гордые французы не изменили своего решения и не заявили на этот раз, что приданое невесты для них слишком скромное. Он утешил себя мыслью, что власть дана ему Богом и людьми на то, чтоб править, а не на то, чтоб договариваться и просить. Климент VII склонил голову.

Громко кричали чайки, тихо переговаривались сопровождающие его кардиналы, вышедшие на палубу полюбоваться закатом, но он их не слышал. Он спал.

Климент VII пробудился незадолго до рассвета.

После окончания церемонии одевания папы и утренней молитвы в покои Его Святейшества вошел герцог Олбанский, дядя Екатерины с материнской стороны, и сообщил, что папская флотилия находится в часе пути до порта.

Едва солнце вынырнуло из морской глади, на набережной Марселя собрался почти весь город, а как только утренний туман рассеялся, взорам встречающих открылось на зеркальной ярко-синей глади поистине сказочное зрелище. Большие галеры пурпурного цвета были великолепны!.. Слепили глаза борта папских кораблей, обшитые золотыми и серебряными пластинами.

Темпераментные всезнающие южане, повидавшие в своем порту множество диковинных кораблей, не скрывали своего восхищения.

– Даже корабль самого венецианского дожа похож на скромное торговое суденышко рядом с кораблем папы.

– Такое великолепие мы видим впервые.

Этого торжественного дня марсельцы ждали с нетерпением. Великая удача для любого города, если его удостоил своим посещением сам папа римский.

Как только с замка Иф было передано сообщение о появлении папской флотилии, в море вышли королевские фрегаты. На их борту находились французские дворяне и музыканты.

Папская флотилия вошла в порт под оглушительный салют трехсот пушек и перезвон всех городских колоколов.

Огромный корабль, под ослепительными лучами утреннего солнца плывущий в окружении алых галер к Марселю, олицетворял для всех христиан города всемогущество политики Климента VII.

Первым приветствовать Его Святейшество в Марселе был уполномочен маршал Анн де Монморанси. На палубе «Капитанессы» посланца короля ожидало впечатляющее зрелище, от которого захватывало дух: святой отец, восседающий под трепещущим на легком ветру балдахином в окружении кардиналов.

Джулио Медичи, занявшему престол Святого Петра под именем Климента VII, уже исполнилось пятьдесят шесть лет, но из-за перенесенных невзгод и трагедий, оставивших на нем свой след, выглядел он значительно старше. Несмотря на все потрясения, папа держался достойно и величественно.

Под пристальным взглядом множества устремленных на него глаз Анн де Монморанси, всегда уверенный в себе, почувствовал, что робеет: ноги отказываются идти и он забыл начало заранее заученной речи. Легкая доброжелательная улыбка папы вернула ему уверенность. С высоко поднятой головой твердым шагом маршал Франции направился по ярко-красному ковру к трону, преклонил колено на подушечку, лежащую на нижней ступени, поцеловал перстень с изображением святого Петра, который забрасывал сети, сидя в лодке, на руке папы и с достоинством королевского посла произнес:

– Ваше Святейшество, своим прибытием в Марсель вы оказали Франции величайшую честь. Король Франциск I счастлив приветствовать в своих владениях столь высокого гостя.

Коротко поблагодарив посланца короля, Климент VII перешел на фрегат, доставивший его к пристани.

Весь город вышел ему навстречу, люди падали ниц, счастливцам удалось поцеловать полы папского плаща. Два ряда копейщиков с трудом сдерживали натиск горожан.

Сквозь коридор из лучников гвардии, швейцарцев и коленопреклоненных марсельцев папа и кардиналы торжественно продвигались к носилкам. Они двигались не спеша, как во время церковной процессии, чтобы придать шествию особую значимость. Впереди на белой лошади везли Святое причастие.

Пурпурные носилки, влекомые белоснежными конями под пурпурными чепраками, минуя коленопреклоненный людской коридор, доставили папу и его свиту во дворец.

Трубы и фанфары возвестили о прибытии высоких гостей.

Сопровождаемые Монморанси понтифик и его свита вошли во дворец. Сразу же при входе гостей ожидал первый приятный сюрприз. Поднявшись по лестнице, они остановились перед большим портретом Климента VII в папском облачении.

Анн де Монморанси галантно поклонился и произнес:

– Король постарался, Ваше Святейшество, чтобы ваше пребывание в Марселе не особенно отличалось от того образа жизни, который вы ведете в Риме.

Высокие гости вслед за главным распорядителем французского двора отправились дальше. Внутреннее убранство апартаментов, предназначенных для папы, приятно всех удивило. Повсюду царили красота и роскошь.

Франциск I, королева Элеонора, дофин и второй принц крови в окружении главных сановников королевства ожидали гостей в тронном зале. При входе в зал Его Святейшества все склонились в низком поклоне и ждали, пока владыка христианского мира проследует к стоящему на возвышении в центре зала богато изукрашенному трону.

Климент VII занял свое почетное место и мягко улыбнулся. Он оценил тонкость замысла короля: ничто не должно было затмить явление французам папы римского.

На понтифике была полотняная сутана и доходившая до колен в мелких сборках туника с узкими облегающими рукавами, плечи покрывала, спускаясь до локтей, алая бархатная пелерина, отороченная горностаем; этот мех украшал и его алую бархатную шапочку.

Король и королева бок о бок опустились на колени на вышитые золотыми нитями подушечки у подножия трона, затем поочередно почтительно приложились к папскому перстню.

После благословения наместника Господня на земле король, охваченный религиозным экстазом, с воодушевлением воскликнул:

– Ваше Святейшество, я выражаю вам свое глубочайшее почтение, как велят традиции моих предков, королей Франции. Признаю в Папе Римском Клименте VII истинного наместника Христова и преемника апостолов Петра и Павла.

«Меня не раз уверяли, что он самый красивый мужчина во Франции, с чем я охотно соглашаюсь, – отметил про себя папа, пристально разглядывая короля. – Его не портит даже длинный крупный нос. Он высокий и такой сильный, что может свалить медведя».

С нескрываемым любопытством папа рассматривал и новую французскую королеву Элеонору Австрийскую, сестру ненавистного ему императора Карла V. «Привлекательна… Великолепная стать… Белокура и белолица… Вот только нижняя губа ее портит, надменная и выпяченная, как у всех Габсбургов…»

Сидячих мест в тронном зале было мало: несколько кресел и скамеек, так что большинство знатных гостей, присутствующих на церемонии приветствия папы, вынуждены были стоять, а высочайшие монархи разместились в креслах рядом с понтификом.

Римский первосвященник благословлял знатных дворян, припадающих с глубоким почтением к его стопам, и украдкой следил за стоящим рядом с креслом короля принцем Генрихом Орлеанским, который был в отличие от всех хмур и явно не в духе. Климент VII с тревогой подумал, как бы этот четырнадцатилетний юноша не сорвал его замысел. Вдруг он в отличие от отца считает, что для него, французского принца, брак с девушкой из рода флорентийских банкиров – недостойный его неравный брак. Хоть бы в сердце этого не по годам зрелого и рослого юноши не было противления отцовской воле.

Едва закончилось благословение папой высокопоставленных особ королевства, на смену душевному порыву французского монарха быстро пришли политика и расчет.

– Ваше Святейшество, когда вы намерены приступить к переговорам и окончательному утверждению и подписанию договора? – спросил король.

– Сегодня же, после короткого отдыха, – ответил папа.

Во второй половине дня Климент VII и Франциск I приступили к переговорам, касающимся в первую очередь личных интересов Его Величества и Его Святейшества. Бракосочетание герцогини Флорентийской и герцога Орлеанского являлось лишь поводом для осуществления их замыслов.

Климент VII постоянно искал возможности для гарантии своей самостоятельности, ловко лавируя между монархами могущественных государств. Он всегда считал, что испанская империя более опасна для Италии, чем французское королевство. Господство клана Медичи во Флоренции вновь стало возможным только под покровительством императора. Но Климент VII желал быть выше Карла V. Он был убежден, что только по его повелению подданные могут судить и свергать королей, а папу никто не смеет судить. Необходимость обеспечить папскому престолу стабильность стала для него превыше всего на свете.

Франциск I не сомневался, что Климент VII вступил с ним в переговоры, чтобы подготовить западню для беспокойного Карла V. Этот союз помог бы свергнуть в Италии господство испано-габсбургской династии и тем самым спасти интересы папского абсолютизма.

Французский король главным в предстоящих переговорах и бракосочетании видел возможность при поддержке и содействии папы отвоевать у императора Милан, Геную, Неаполитанское королевство и герцогство Урбино. Хотя номинально Екатерина еще продолжала носить титул правительницы Урбино, герцогство предстояло отвоевать у семейства Делла Ровере.

Происхождение Екатерины в данной ситуации для французского короля не являлось особенно важным, ведь она выходила замуж не за дофина, который, благодаря Господу, отличался, как и второй сын, отменным здоровьем.

В беседе с глазу на глаз папа и король должны были уточнить все статьи брачного договора, который утверждался обеими сторонами уже в течение двух лет.

Ни папа римский, ни король французский не могли забыть, каким унижениям подвергал их Карл V: папу – разгромом Рима, короля – позорным пленением его самого и его старших сыновей. Тяжкие воспоминания и того и другого постоянно взывали к отмщению. Они вместе посетовали на общие несчастья.

Из окон зала, где проходили переговоры, открывался великолепный вид на море.

– Даже небеса оказывают нам и нашим чадам явное благоволение. Я даю в приданое Екатерине сто тысяч экю при условии, что она откажется от своих владений во Флоренции.

Папа выжидающе поднял брови.

– Ваше предложение я считаю приемлемым, – согласился король. Со своей стороны он тоже не скупился. – Я подтверждаю, как и было согласовано прежде, предоставить ренту в тридцать тысяч ливров для принца, десятитысячное наследство и полностью меблированный замок для его жены. Вы же, Ваше Святейшество, со своей стороны должны помочь юным супругам вновь обрести для их совместного правления герцогство Урбинское.

Климента VII это удовлетворило.

Франциск I хорошо понимал ситуацию – он был уверен, что необходим папе.

– Это будет многообещающий брак, – продолжил король и напомнил о главном, – при условии, что Милан, Генуя и Неаполитанское королевство будут принадлежать французской короне.

– Отлично, – очень спокойно, с улыбкой произнес римский первосвященник, – к этому решению я пришел уже давно. Приданое невесты обогатилось дивными драгоценностями, подаренными лично мной: «Неаполитанским яйцом», «Миланским пиком» и «Генуэзской скрижалью».

Король поклонился и поцеловал папе руку. Названия драгоценностей красноречиво подтверждали, что через восемнадцать месяцев после церемонии бракосочетания папа окажет содействие королю Франции в завоевании этих территорий.

Переговоры не ограничились только обсуждением выгод от предстоящего бракосочетания. Король, который прекрасно понимал, как сильно Церковь нуждается в реформе, обратился к папе с просьбой.

– Ваше Святейшество, меня крайне волнует, что количество протестантов, которых я все еще продолжаю поддерживать, значительно выросло в моем королевстве. Они стали сплоченней и решительней, открыто отрицают все церковные авторитеты, во весь голос заявляют, что человек может сам без посредничества Церкви решать напрямую с Богом вопрос о своих грехах. Неприятие доктрин Церкви грозит перерасти в противостояние государственному правлению. Многие министры и знатные дворяне требуют применения самых суровых мер к протестантам.

– Что же предлагаете вы, сын мой? – поинтересовался Климент VII и внимательно взглянул на короля.

– Мне бы хотелось сохранить единство своего королевства и свободу мысли. Я хочу убедить лютеран вернуться в лоно католической общины. Этими мирными мерами мы лишим Карла ореола предводителя христианского мира.

– Вы уверены, сын мой, что сдержанность, взаимопонимание и истинная религиозность одержат победу над фанатичными еретиками?

– Я приложу все усилия, чтобы уладить этот конфликт с честью, как подобает гуманному правителю просвещенного государства.

Король смиренно склонил голову.

Климент VII решил поддержать короля в этом вопросе. Он был доволен, что его новый всесильный союзник попросил об одолжении, которое, на его взгляд, по сравнению с требованием о территориальных изменениях в Италии было легко выполнимым. Святой отец благословил короля Франции.

– Благословение Вашего Святейшества в этом вопросе для меня является неиссякаемым источником вдохновения, – выразил благодарность папе король, которого сама идея покарать некоторых подданных за приверженность к реформистским философским воззрениям приводила в ужас.

Так завершились переговоры о заключении брака между Генрихом Орлеанским и Екатериной Медичи, герцогиней Флорентийской, искусно проводимые в течение более чем двух лет и имевшие целью вернуть влияние Валуа в Италии.

Вечером серебряные трубы возвестили о приглашении к пиру, который устраивал король в честь высокого гостя.

На пир собралась вся вельможная знать в роскошных нарядах. Король любил изысканность в одежде и являлся образцом для подражания. Это было настоящее соперничество тщеславия – ярких нарядов, великолепных драгоценностей, стоивших целые состояния: пурпуэны и шоссы из золотой парчи, красного, синего, белого и черного бархата, усеянные блестками; поверх пурпуэнов накидки до пояса, подбитые мехом, береты, украшенные шнурами из жемчуга и страусовыми перьями, на мужчинах; парадные робы из парчи с расходящимися полами спереди, сюрко, отделанные вышивкой и переливающимися камнями, на дамах.

Пиршественный зал был декорирован гирляндами из живых благоухающих цветов.

Создавалось впечатление, что гостей пригласили в райский сад. Огромные канделябры с зажженными свечами напоминали о солнечных лучах, пробивающихся сквозь зеленую листву.

Посреди зала возвышался помост, на котором стоял стол, застеленный парчовой скатертью, для высокого гостя, короля и его семьи. Внизу были накрыты столы для свиты Его Святейшества и знатных сановников.

Папа занял место в центре почетного стола, одесную – его король и королева, ошуюю – дофин и принц Генрих Орлеанский.

Кардинал Бурбонский благословил застолье.

Чаши с водой для омовения рук подали сначала Его Святейшеству, затем королю и королеве, потом дофину, второму сыну короля, принцам крови и гостям. За каждым участником пира стоял стольник, в обязанности которого входило нарезать мясо.

Кухня французского короля славилась повсюду: гостям предлагали воистину чудеса из чудес. А в этот вечер в особенности. Королевские повара приготовили столько изысканных блюд, что ими хватило бы накормить весь город. Пажи, выстроившиеся цепочкой, передавали из рук в руки серебряные и позолоченные блюда, украшенные лилиями из эмали и золота, на которых повара возводили целые башни кушаний из карпов, осетров, мяса каплунов, домашней птицы, рябчиков, куропаток, аистов; все это в соусах из выдержанного вина или из «сока» жареной птицы. Виночерпии разливали гостям всевозможные вина из Орлеана, Бордо и Экса с ароматными травами, пряностями и без оных.

Пажи чинно вносили одно блюдо за другим, и сам король указывал, на какой стол его подать, отдавая таким образом особую честь каждому гостю. Непринужденность поведения короля пленяла всех присутствующих на пиру.

Наблюдая за королем, которому не исполнилось и сорока лет и который одаривал своей улыбкой красивых дам, бросающих на него свои красноречивые взгляды, папа подумал: «Король явно наслаждается тем, что проникает в чужие сады и пьет из разных источников».

Пищу вкушали в тишине, перебрасываясь изредка лишь короткими репликами, – в присутствии столь знатного гостя разговоры считались неуместными.

Приглядываясь к папе, король подумал, что этот властитель более мирской, чем духовный. Склонный к интригам, Климент VII был рослым, красивым мужчиной, похожим на своего отца Джулиано Медичи, любимого родного брата Лоренцо Великолепного. Этот величественный красавец с сухощавым лицом, прямым носом, круто выгнутыми черными бровями был холоден, мало улыбчив и высокомерен.

Наверняка он интриговал так искусно, что папа Лев X объявил незаконнорожденного Джулио законным сыном своего отца, ссылаясь на то, что брат Лоренцо Великолепного готов был жениться на матери Джулио и что только смерть Джулиано от руки убийцы помешала состояться этому браку. После того как происхождение Джулио было узаконено, его назначили кардиналом, а после смерти Адриана VI – папой.

Во время пира король и папа учтиво улыбались друг другу, довольные завершившейся сделкой.

Дофин также был удостоен пристального внимания папы. Климент VII отметил, что этот пятнадцатилетний юноша прекрасно осознает, к чему обязывает его высокое рождение и титул, знает, что родился он по воле Господней, дабы стать выше всех людей, и, что когда пробьет час, он будет как суверен управлять целым государством, научен следить за выражением своего лица и каждым жестом, старается сохранить уверенность в себе, чтобы не позволять никому забыть, кто он есть.

«А вот средний сын в отличие от старшего не наделен даром скрывать свои чувства, но это теперь не имеет никакого значения, – усмехнулся Климент VII. – Гонец уже отправлен во Флоренцию за Екатериной, чтобы она немедленно собиралась в путь».

Время свадьбы Екатерины стремительно приближалось, а хлопот хоть отбавляй! Приходилось принимать портных и примерять платья, давать заказы на роспись сундуков для приданого, выбирать лучшие ткани, серебряные и золотые украшения, посуду – приданое невесты из рода Медичи должно соответствовать ее высокому положению. И только когда из Марселя от папы прибыл гонец и Алессандро сообщил, что надо срочно собираться в дорогу, она очнулась от сиюминутных забот, комок подкатил к горлу, и она разрыдалась.

На лице Алессандро застыла торжествующая улыбка – единственную законную наследницу ловко убирали с его дороги.

– Святой отец обеспечил твое блестящее будущее, дорогая Екатерина.

– И когда отправляться в дорогу?

– Послезавтра и ни на один день позднее, – ответ звучал как приказ.

Тотчас забыв о ней, новоявленный правитель Флоренции покинул роскошные покои во дворце Медичи.

После ухода Алессандро у Екатерины появилось предчувствие, что она никогда больше не увидит Флоренцию. С этой минуты час ее отъезда из любимого города неумолимо приближался. Она прекрасно понимала, что ее, сироту, использовали как заложницу политических интриг и выгодно продали. Но будет ли это замужество счастливым для нее? Об этом никто не подумал. Ее человеческому достоинству нанесли оскорбление.

Мыслями она ушла глубоко в себя и перенеслась в прошлое.

С самого рождения Екатерина превратилась в живую ставку сильных мира сего. Смерть родной тети Клариче Строцци, которая после смерти герцогини Альфонсины Орсини, бабушки Екатерины, взяла на себя заботу о сироте, относилась к девочке, как к собственной дочери, и воспитывала ее вместе со своими детьми, совпала с разграблением Рима, мятежом во Флоренции против Медичи и обрушившейся на город чумой.

Восьмилетнюю сироту отправили в бенедиктинский монастырь делла Мюрате, единственное место во Флоренции не тронутое чумой.

Войдя под своды монастыря, куда на обучение и для воспитания в лучших христианских традициях отдавали девочек из знатных семей, Екатерина получила благословение настоятельницы монастыря аббатисы де Мюрат, которая была ее крестной матерью.

Многие из монахинь монастыря проявляли в это трудное время внимание к семье Медичи. Они посылали украшенные фамильным гербом Медичи корзины с едой и фруктами тем приверженцам Медичи, которые томились в темницах.

Монастырь был одним из тех немногих привилегированных мест, где еще можно было верить в Божественное милосердие. Под ласковым, но твердым руководством настоятельницы обитель жила одной большой дружной семьей. Вдали от канонады и человеческих трагедий шла обычная жизнь со своими простыми радостями. Сестры тепло встретили восьмилетнюю сироту, и очень скоро она стала всеобщей любимицей. Екатерина была такой нежной, хрупкой и послушной, что сестры очень близко принимали к сердцу все горести и потрясения, выпавшие на долю девочки. В труде, музыке, молитвах и созерцании маленькая герцогиня Флорентийская открыла для себя гармоничный духовный мир, нашла сочувствие и поддержку, обрела душевное равновесие. Славу обители принесла особая атмосфера приобщения послушниц к наукам и миру прекрасного. Религиозные церемонии в монастыре превращались в праздники музыки. Службы были чрезвычайно красивы. Екатерине нравилось участвовать в них и петь вместе со всеми. Для нее монастырь стал самым спокойным местом в мире. Здесь ее научили ценить красоту.

Екатерина любила проводить время со своими сверстницами за вышиванием. Работая над покрывалом для алтаря, девочки разговаривали, рассказывали друг другу о себе.

Екатерине нравилось думать об Ипполито, его благородстве и обаянии. Втайне она мечтала о том, что они, когда она вырастет, поженятся.

Счастливые дни пребывания в монастыре однажды трагически оборвались.

Там, где правит зло, детство кончается быстро. Для Екатерины оно закончилось в десять лет: началась осада Флоренции. Очередные волнения переросли в гражданскую войну. Флорентийцы попытались провозгласить республику, но их попытки терпели одну неудачу за другой. Войска папы римского подошли к городу, чтобы подвергнуть его той же участи, которой Карл подверг Рим. Ненависть к папе Клименту VII, его полководцам, солдатам и всему роду Медичи была столь велика, что правители осажденного города вспомнили о маленькой герцогине и приняли решение поставить девочку, раздетую догола, на крепостную стену под непрерывный огонь пушек ее родственников, ненавистных Медичи, изгнанных из города, а затем отдать законную наследницу солдатам на потеху.

Вооруженные топорами и кинжалами горожане однажды поздно вечером ворвались в женский монастырь с требованием выдать им Екатерину.

– Что же мне делать? – спросила Екатерина у настоятельницы.

– Спрятаться, а потом я помогу тебе бежать в Рим. Постараюсь, чтобы нынешней ночью ты покинула обитель.

– Но это измена.

– Поверь, дитя мое, это лучше, чем быть убитой.

– Меня проклянут, как прокляли моего деда Пьеро. Я не хочу позорить имя моего доблестного отца и славного рода Медичи, – девочка была непреклонна в своем решении. – Господь не оставит меня и поможет.

Тщетно настоятельница умоляла мятежников пощадить ни в чем не повинное дитя.

Злоба переполняла непрошеных гостей. Обезумев от ненависти, они кричали:

– Мы подожжем обитель со всеми послушницами, если немедленно не выдадите нам наследницу рода Медичи.

– Она – Медичи, ей уже десять лет, и она уже способна принести несчастья.

– Монахини не позволят тронуть сироту, – пыталась уговорить бунтовщиков настоятельница.

– Медичи не дают ввозить в город продовольствие, обрекают наших детей на голодную смерть, а вы упорствуете: «Пощадите сироту!»

– Мы не собираемся щадить отродье тиранов.

Маленькая Екатерина, услышав угрозы, которые неслись в ее адрес во дворе обители, обратилась за помощью к Богу и с удивительной для своих лет находчивостью приняла первое в своей жизни смелое самостоятельное решение: она поспешно остригла волосы, облачилась в монашеское платье и вышла к озверевшей толпе. Главарь потребовал, чтобы она надела светское платье.

Не дрогнув, маленькая герцогиня с достоинством произнесла:

– Я выйду с вами из стен монастыря в одежде монахини. Пусть все флорентийцы видят, как новоиспеченные правители нарушают монастырский устав.

Верхом на лошади в монашеской одежде под вооруженной охраной Екатерина с гордо поднятой головой ехала по городу, в котором воцарился полнейший хаос. Повсюду чувствовался дух вражды, вслед ей неслись крики ненависти.

– Долой Медичи!

– Уничтожим это осиное гнездо, всех до единого!

– Мы не впустим в город Алессандро!

– Долой папу Климента VII, который приказал убивать жителей Флоренции.

Екатерине было страшно, но она громко крикнула в толпу:

– Граждане Флоренции, именем своего великого прадеда Лоренцо Великолепного и именем моего отца, который принес Флоренции много побед, заклинаю вас – остановитесь!

Кто-то из толпы крикнул:

– Молодец, Екатерина! Вся в своего отца и великого прадеда. Держись!

Она, пересилив страх, улыбнулась неизвестному смельчаку и подумала: «Моего деда Пьеро изгнали из города за трусость, бессилие и покорность перед лицом врага. Я никогда не склоню голову перед своими врагами и найду способы уничтожить их всех до единого!..»

Поведение юной пленницы сторонники династии Медичи оценили как смелый вызов, брошенный узурпаторам законной власти во Флоренции. Шествие монахини под конвоем среди разъяренной толпы вызвало у многих сочувствие к ней и осуждение насилия.

Ее доставили в доминиканский монастырь Святого Марка, отличающийся своими строгими правилами. Она оказалась в тесной и темной келье с деревянным распятием, висевшим на стене. Холодные каменные стены и жесткость узкой кровати заставляли девочку горько плакать по ночам. Все ее молитвы и слезы были посвящены Ипполито, о судьбе которого она ничего не знала.

Семь мрачных месяцев провела Екатерина в монастыре Святого Марка.

Изгнание из Флоренции, угроза расправы и перемещение в доминиканский монастырь стало первым жестоким испытанием для одиннадцатилетней флорентийки.

Снова и снова она возвращалась к этим трагическим событиям, породившим в ее душе страх и сознание полной беспомощности перед человеческой ненавистью.

Вскоре Флоренция сдалась войскам папы. Климент VII вернул власть. Его Святейшество взялся залечить последствия душевной травмы Екатерины. Он прислал за девочкой карету, отряд швейцарских гвардейцев для охраны и приказал срочно доставить ее в Рим.

Недалеко от ворот Сан-Лоренто герцогиню Флорентийскую встретили монахи, гвардейцы папы, свита прелатов и кардинал Лоренцо Кампеджо.

Кардинал произнес приветственную речь на латинском языке, а затем сделал знак двигаться дальше, и кортежи Екатерины, духовных и военных лиц слились воедино.

Перед воротами Вечного города кардинал обратился к Екатерине:

– Дочь моя, не забудьте прочитать «Отче наш», как это делают пилигримы, входя в Рим, где находятся могилы апостолов Петра и Павла.

Когда кортеж снова двинулся в путь под приветственные звуки труб и звон всех колоколов Вечного города, жители Рима приветствовали ее на всем пути следования и бросали цветы на дорогу.

В папские апартаменты она вошла уже затемно.

Папа встретил племянницу в своем кабинете и протянул девочке правую руку, на которой сверкало кольцо с изображением святого Петра-рыболова. Екатерина опустилась на колени, поцеловала священный аметист, потом отступила назад и села на указанный ей стул. Кардиналы разместились полукругом по обеим сторонам от папы.

Климент VII приветливо посмотрел на девочку и ласково произнес:

– В моем дворце, дитя мое, ты снова обретешь покой. Бог с ней, с Флоренцией, она и без тебя проживет. Там теперь будет править Алессандро. Титул герцогини Флорентийской останется при тебе.

Это было счастливое и беззаботное время для Екатерины. Наконец-то она обрела настоящий дом, ее опекали и даже по-своему любили.

Папская резиденция была хранилищем уникальных творений человеческой мысли.

Екатерина долгие часы проводила в библиотеке, самой богатой не только в Италии, но и в Европе. Папа Лев X собрал в ней растасканные во время флорентийского восстания 1494 года из дворца своего отца Лоренцо Великолепного манускрипты древних философов и поэтов, редкие издания итальянских гуманистов Марсилио Фичино и Леоне Батисто Альберти. В папской резиденции Екатерина наслаждалась чтением, созерцанием картин и скульптур, любовалась фресками великих мастеров. Мир Вечного города Рима, удивлявшего и восхищавшего ее своей способностью возрождаться из руин, стал главной школой Екатерины. Восприятие гармонии между природой и гением человеческого разума научили ее верить в созидательную силу красоты.

В Риме в дворцовых садах на закрытой террасе Бельведера около статуи Лаокоона она встретила свою первую любовь. Она не виделась с Ипполито несколько лет и с трудом узнала его в юноше с выразительным патрицианским лицом, нежными и внимательными глазами. Изысканность проступала в каждой черте мужественного лица, в котором чувствовалась уверенность в себе, но не было и тени высокомерия. Лицо Ипполито освещала ласковая улыбка, иссиня-черные волосы прикрывала красная шапочка. По темно-красному бархату сутаны шла полоса золотых пуговиц.

Екатерина неожиданно для себя смутилась и вместо приветствия спросила:

– Тебя возвели в сан кардинала?

– Да, совсем недавно, – просто ответил Ипполито и крепко обнял ее. – Екатерина, да хранит тебя Бог! Приветствую твой приезд и рад видеть тебя в Риме! Ты стала совсем взрослой. Я слышал, ты много пережила. Расскажи, как тебе жилось?

– Как в дантовом аду, – только и ответила она.

– Теперь все в твоей жизни изменилось к лучшему, и счастье не обойдет тебя стороной.

Она наслаждалась звуками его голоса. Ей вдруг захотелось навсегда сохранить в душе это ощущение счастья.

Между ними тут же возникло теплое чувство, хотя Ипполито и был старше Екатерины на десять лет.

– Прими меня как своего защитника и верного друга. По первому призыву я приду к тебе и всегда буду охранять.

– Я слишком одинока и с радостью принимаю твое предложение. Ни отца, ни матери я совсем не знала.

– Как и я, – напомнил ей Ипполито.

Он смотрел на нее и думал, как схожи их судьбы: его отец Джулиано Медичи, герцог Немурский, родной брат деда Екатерины, которого флорентийцы называли прекрасным принцем за его сходство с родным братом Лоренцо Великолепного, друг и покровитель Леонардо да Винчи, умер от чахотки в возрасте тридцати семи лет, когда сыну было всего лишь семь лет. Мать ненадолго пережила своего возлюбленного.

С этой встречи Ипполито в глазах и сердце Екатерины стал высшим существом, достойным уважения и счастья. Ипполито увлекался поэзией и музыкой, переводил на итальянский язык поэтов Античности, виртуозно играл на флейте. Для Екатерины Ипполито стал частью ее прекрасного мира искусств родной Флоренции. Молодой человек отвечал взаимностью маленькой, худенькой и большеглазой девочке. Их дружба с каждым днем становилась все более трепетной и нежной.

Они часто встречались в папских садах, бродили среди молодых дубов, разросшихся по воле солнца и ветра. Они полюбили полянки, усеянные пунцовыми и белыми маргаритками, над которыми жужжали пчелы. Удобно расположившись в густой траве, они читали Никколо Макиавелли «Историю Флоренции», посвященную папе Клименту VII и «Государя» – дань уважения отцу Екатерины, постигали смысл и мудрость «Божественной комедии» Данте, мечтали жить во Флоренции и вернуть родному городу былое величие столицы искусств, которую называли Афинами Европы.

Больше года длилось это беспечное счастье.

Идиллические настроения влюбленных не соответствовали планам их всесильного покровителя.

В один из весенних дней Ипполито объяснился с папой и попросил благословить его брак с Екатериной.

Климент VII ответил резким отказом и напомнил молодому человеку, что трагически прерванный смертью родителей Екатерины союз с французским монархом должен быть возобновлен и герцогине Флорентийской в супруги предназначен сын французского короля.

Екатерине же папа приказал без промедления покинуть Рим, отправиться во Флоренцию и готовиться к предстоящей свадьбе, которая состоится сразу же после окончательного согласования условий брачного договора.

И Ипполито, и Екатерине пришлось покориться воле святого отца.

После разговора с папой Екатерину не покидала мысль, что самая большая опасность в жизни – это родиться на свет. После рождения начинается игра, где все предопределено. И главное не быть пешкой в этой игре, научиться выжидать, делать все, чтобы дождаться своего звездного часа, а затем самой диктовать условия игры.

В тот день Екатерина нашла Ипполито в библиотеке за чтением старинного манускрипта – так он пытался отогнать от себя чувство тоски и потери. Она не подошла к нему, а опустилась в жесткое кресло, прижала руки к груди, чтобы унять волнение, не позволявшее ей ясно мыслить.

Наконец глухо произнесла:

– Его Святейшество не изменил решение. Мне было очень больно узнать об этом.

Он молчал и смотрел на Екатерину. Она протянула руки к камину, чтобы согреться.

– И когда свадьба?

– Не скоро. В конце года.

– Значит больше, чем через полгода?

Она опустила глаза.

– Да, но Его Святейшество завтра отсылает меня во Флоренцию.

После недолгого молчания, словно ища ответа, она посмотрела ему в глаза.

– А вдруг принц Генрих Орлеанский не полюбит меня?

На глазах ее блестели слезы. Он хотел взять ее за руку, чтобы успокоить, но сдержал свой порыв и молчал. Ей было нестерпимо больно, что ее вынуждают расстаться с Ипполито, преданным, любящим и красивым. Но выбора ни у нее, ни у него не было, приходилось покориться воле сильнейших.

Она резко поднялась. Ее желанием было броситься к нему, и мысленно она это сделала. Но эти мысли вылились в слова.

– Я сделаю то, что должна и обязана сделать. Прощай.

Повернулась и ушла.

Расставшись с Ипполито, она словно потеряла часть своей души, стремящейся делать добро.

Она приехала в Рим ребенком, а вернулась во Флоренцию повзрослевшей девушкой.

Готовясь к свадьбе с сыном французского короля, Екатерина часто вспоминала Ипполито, и эти воспоминания согревали душу.

Теперь Флоренцией правил Алессандро. Он устанавливал свои законы и следил за их исполнением. Алессандро не останавливался ни перед чем: он убивал среди дня своих противников, уничтожал в городе последние признаки свободы, совращал и насиловал девушек и быстро привел город в состояние анархии.

Флорентийцы ненавидели Алессандро и при первой же возможности были готовы его свергнуть, но сильная армия папы охраняла своего ставленника. Флоренция постепенно превращалась в покорный город. Флоренции поры первых Медичей уже не существовало. Флорентийцы ходили по улицам с опущенными головами. Правление Алессандро после бесконечных войн и поражений явилось как бы последним ударом по городу.

Во дворце Медичи царил гнетущий мрак. Алессандро хотя и был вежлив с Екатериной, но вел себя так, словно она обязана ему всем. Ощущение сиротливости от его присутствия во дворце только усиливалось.

– Ну вот, – вздохнула Екатерина, оторвавшись от воспоминаний, – в трудную для Флоренции минуту я должна ее покинуть. И все по воле Его Святейшества. Но я навсегда останусь флорентийкой, не итальянкой, а именно флорентийкой. Я всегда буду любить мою родную Флоренцию, потому что я – Медичи.

Она зашла в кабинет прадеда. Кругом стояли шкафы с книгами, статуи, вазы из яшмы и сардоникса, миниатюрный бюст Платона, две картины Мазаччо. Во времена Лоренцо Великолепного Флоренция была совершенно другой. Искусство для ее прадеда было столь же важным в жизни, как и его флотилии, плавающие по всем морям мира, как его банки, опутавшие, словно сеть, всю Европу, как оценивающиеся в миллионы золотых флоринов товары Флоренции – шерсть, оливковое масло и вино, – которые обменивались на экзотические благовония, пряности и шелка Востока. Здесь, в этом дворце, собирались ученые, поэты и художники. Полициано и Пико делла Мирандола, Боттичелли и Гирландайо, Вероккьо и Микеланджело.

Платоновская академия, основанная Марсилио Фичино, стала интеллектуальным центром Европы. Лоренцо Великолепный начертал на своем знамени слово «ГУМАНИЗМ». Он стремился вернуть человеку право ощущать себя как личность, а не быть рабом, закованным в цепи.

Теперь здесь все было по-другому: ученые, поэты и художники уже не приходили во дворец, их заменили шуты и молодые гуляки, приятели Алессандро. Дух Лоренцо Великолепного угасал во дворце и городе.

Екатерина вышла на открытую лоджию.

Осенние дни стояли еще совсем теплые. Полная луна освещала город. Мерцали острые верхушки церквей Санта-Кроче и Санта-Мария Новелла, легко узнавалось громадное здание Синьории, поблескивал красный купол кафедрального собора и белый купол баптистерия. И всю эту красоту охраняла городская стена, усеянная множеством смотровых башенок и сторожевых башен.

Четырнадцатилетняя Екатерина Медичи прощалась с Флоренцией и уезжала во Францию, чтобы навсегда связать свою судьбу со страной, которая, как она знала, принесла немало бед Италии. При крещении ее нарекли тремя именами: Екатериной, любимым именем в роду Медичи, Марией в честь Богородицы и Ромулой – наследникам знатных родов давали имя одного из основателей Рима. Обрывались последние нити, которые связывали ее с родиной. Сможет ли она когда-нибудь их снова восстановить? Единственное, что утешало ее, это отзывы о французском короле. Его называли самым гуманным и просвещенным монархом, сравнивали с ее великим прадедом.

И вот наступил момент расставания. Вместе с Екатериной уезжали двенадцать знатных дам и четыре пажа, состоящие у нее на службе. Охрана из швейцарцев должна была проводить почетный кортеж до Марселя.

Екатерина сердечно попрощалась со всеми домочадцами.

Алессандро на прощание крепко обнял ее.

– Я верю, Екатерина, что мы еще встретимся.

До выезда из города, прежде чем пересесть в карету, она решила ехать верхом на рыжем иноходце.

Конюший помог Екатерине поставить ногу в стремя и подсадил в седло.

И в этот момент расставания она услышала утренний звон колоколов. Эти звуки родного города, который Алессандро хотел поставить на колени, говорили ей «Прощай!»

3. Бракосочетание герцогини Флорентийской

Екатерина Медичи прибыла в Марсель в последних числах октября, когда уже совсем стемнело. Толпы любопытных опять заполнили все улицы, по которым двигался великолепный кортеж, освещаемый множеством факелов. И знать, и простолюдины сгорали от любопытства, какая она, флорентийка?

Флорентийка появилась верхом на иноходце, покрытом ярко-красной позолоченной попоной, в сопровождении двенадцати нарядных красавиц, флорентийских пажей и папских гвардейцев.

– Настоящая торговка, – шептались в толпе.

– Выскочка, которой посчастливилось вскарабкаться на трон Капетингов, – возмущались знатные дамы.

– И как этой чужестранке удалось вознестись на такую высоту? – недоумевали многие.

– Только благодаря папе римскому.

– Наш король любит красавиц, а эта… Нос длинный, брови черные, глаза навыкате, нижняя губа толстовата.

– Красавиц достаточно в ее окружении. Одна прелестнее другой.

Нашлись и доброжелатели.

– Зато у невесты неплохая фигура и платье под стать королеве.

– Главное, что она получила сказочное приданое.

К счастью, Екатерина не слышала, что о ней думают и говорят марсельцы.

У входа во дворец герцогиню Флорентийскую встречали самые влиятельные вельможи в парчовых облачениях и шеренга пажей в разноцветных шелковых одеждах. Придворный шут в бархатном платье и золотом колпаке крутился вокруг невесты и ее фрейлин, создавая атмосферу беззаботности и веселья.

Анн де Монморанси произнес небольшую приветственную речь и упомянул об отеческой заботе французского короля к герцогине Флорентийской.

Екатерина ощутила приятное стеснение в груди, чувство горделивое и радостное оттого, что оказалась центром внимания устремленных на нее сотен глаз важных господ. За считанные минуты она сумела оценить все благоприятные перспективы своего предстоящего замужества и даже мысль об Ипполито, самом благородном и красивом, казалась ей теперь далекой.

Под веселую музыку, исполняемую на флейтах и серебряных трубах, невесту и ее фрейлин сопроводили в отведенные им роскошные покои, расположенные рядом с покоями папы. Монморанси пожелал Екатерине хорошо отдохнуть перед приемом высоких гостей, намеченном на следующий день, и в первый же вечер предоставил к ее услугам множество служанок и слуг.

Испытывая страх перед неизвестностью, Екатерина с нетерпением ждала того часа, когда, наконец, увидит своего принца и французского короля.

Долгожданная встреча произошла на следующий день в покоях Климента VII, куда в полдень явился король вместе с королевой, сыновьями и свитой.

Увидев короля, Екатерина сразу осознала, что только чудом вознеслась на такую высоту. Умная и находчивая от природы, она решила проявить скромность и послушание, и на глазах у всех упала ниц перед властителем Франции.

Франциск тут же галантно поднял ее и внимательно рассмотрел лицо невесты своего вечно угрюмого сына. «Не красавица, – тут же отметил про себя король, – навряд ли Генрих влюбится в нее: вероятность почти равна нулю. Да и лет им обоим маловато. И ему, и ей всего лишь четырнадцать… Но зато в глазах ее светится ум, со временем мой сын, безусловно, оценит это. А улыбается она очень мило…»

Екатерина так сильно волновалась, что едва слышно пролепетала слова приветствия и стыдливо умолкла, опустив голову.

Отечески поцеловав девушку, король подвел к ней сына и представил его:

– Вот наш сын Генрих, и мы с радостью вручаем его вам.

Мария Сальвати, с рождения Екатерины исполняющая обязанности ее наставницы, стояла, как всегда, рядом и еле слышно прошептала:

– Тебе следует сделать реверанс.

Поклонившись будущему супругу с достоинством истинной герцогини и поборов смущение, Екатерина смело взглянула на него. Ей показалось, или в самом деле Генрих усмехнулся. Она отметила, что жених – настоящий могучий атлет, полная противоположность утонченному Ипполито.

Генриху было приказано с нежностью смотреть на невесту, и он, конечно, смотрел, но взгляд у него был отсутствующий. Всегда равнодушный ко всем, кроме Прекрасной Дамы своего сердца, принц и в эту минуту думал о Диане де Пуатье, которая стояла рядом в свите королевы Элеоноры.

– Герцогиня, – наконец негромко произнес он после того, как Анн де Монморанси прошептал ему на ухо, что пора ответить на приветствие невесты, – я счастлив приветствовать вас и надеюсь, Франция понравится вам и вы обретете здесь свою вторую родину.

Даже не успев толком разглядеть друг друга, они обменялись чинными поцелуями.

Франциск улыбался и одобрительно кивал головой.

Королева Элеонора взяла руки взволнованной Екатерины в свои, привлекла ее к себе, поцеловала и про себя твердо решила всегда и во всем помогать сироте советами.

Диана де Пуатье с интересом разглядывала свою итальянскую родственницу и с тревогой думала о том, что такая супруга совсем не скоро заставит Генриха забыть о прелестях платонической любви доблестных рыцарей к красавицам. А ведь именно с ее легкой руки флорентийка становится супругой королевского сына. Кто знает, может быть, когда-нибудь она станет королевой Франции. Чудеса случаются!

Великосветскому собранию было объявлено, что торжественная церемония бракосочетания герцогини Флорентийской и герцога Орлеанского состоится в часовне временного дворца папы Климента VII через три дня, 28 октября.

В этот знаменательный день заря выдалась красной, а солнце было скрыто за облаками. Екатерина вышла на балкон после ночи, ей так и не удалось уснуть. Только теперь она окончательно осознала, что ей предстоит жить в чужой стране.

В назначенный час церемонии фанфары возвестили о прибытии жениха и невесты, короля и королевы. Зал был уже до отказа заполнен именитыми гостями.

Франциск I в мантии из белого атласа, расшитой геральдическими лилиями и сверкающей драгоценными камнями, сам вел Екатерину к алтарю.

Все взоры были устремлены на флорентийку, родственницу Его Святейшества, которую большинство приглашенных видели впервые, и, конечно, на самого Климента VII, гордо восседающего на богато изукрашенном троне.

Рядом с королем герцогиня Флорентийская в парчовом платье с корсажем из фиолетового бархата и длинным шлейфом, который несли два итальянских пажа, казалась совсем невзрачной, несмотря на это обилие драгоценностей. Всеобщее изумление вызвало колье невесты из крупных жемчужин и золотая корона с бриллиантами и рубинами.

Оценка невесты светскими красавицами была безжалостной.

«Эти украшения скорее подавляют, чем украшают светлейшую герцогиню», – рассудила фаворитка Анна д’Этамп, самая образованная среди красавиц и самая красивая среди образованных.

«Ни бриллиантов, ни рубинов, ни жемчуга, к сожалению, недостаточно, чтобы добавить обаяния Екатерине. Едва ли ей удастся когда-нибудь завоевать сердце романтичного Генриха, – вздохнула Диана де Пуатье. – Бедный Генрих, он так печален!»

Угрюмый жених, одетый в расшитый золотом свадебный наряд, шел чуть впереди невесты в сопровождении самых преданных ему придворных: Сент-Андре, Дампьера и Бриссака.

Папа отметил изящную походку невесты и мягко улыбнулся Генриху и Екатерине, когда они приблизились к нему. Будучи человеком жадным до богатства и скупым на благодеяния, Климент VII для себя уже давно решил не выполнять своих обязательств перед Францией.

Наблюдая за невестой из рода Медичи и Его Святейшеством, чрезмерно осмотрительный Анн де Монморанси встревожился: «Для короля главное, что этот неравный брак преподнесет Франции три бесценных сокровища – Милан, Геную и Неаполь. А вдруг счета окажутся неоплаченными? Я слабо верю обещаниям папы…»

Острое, почти болезненное неприятие невесты не оставляло Генриха, но он не имел права отвернуться от нее и, превозмогая неприязнь, опустился рядом с Екатериной на колени у подножия трона папы Климента VII. И в этот же миг он заметил Диану; ему показалось, что она никогда еще не была так прекрасна, как сегодня. «Ну почему я должен согласиться на этот брак с итальянкой? Я не могу быть счастлив ни с кем, кроме Дианы. Мне не нужна Екатерина Медичи».

Генрих остро почувствовал воцарившуюся вокруг тишину, увидел напряженное лицо отца и глухо произнес:

– Буду любить от всего сердца.

– Буду, – отозвалась Екатерина и сразу же почувствовала, что сможет полюбить этого юношу с печальным взглядом.

Во время мессы папа благословил кольца супругов.

После благословения наместника Господня на земле кардинал Бурбон совершил таинство бракосочетания. Жених с невестой обменялись обручальными кольцами, пока по традиции над их головами держали обнаженный меч, знаменующий собой верность или смерть.

Папа произнес проповедь о священных узах брака.

Продолжением торжества стал грандиозный свадебный пир.

На пиру Екатерина сидела за большим праздничным столом рядом с королем и своим мужем. Климент VII занял место напротив, возле королевы, дофина, кардиналов и принцев.

Король выказывал такое дружелюбие к гостям, что Екатерина поняла – редкая женщина может устоять перед обаянием короля. Франциск сразу покорил ее сердце. Он общался с окружающими легко и непринужденно, переходя с серьезного тона на шутливый. Особенно часто король обменивался шутками с прелестной блондинкой, и все весело смеялись.

Екатерина отметила, что король самый веселый и остроумный человек на пиру, а ее муж – самый серьезный и угрюмый. «Ну почему он не обращает на меня внимания?» – с тоской думала она. Даже в этот день Генрих сидел, уткнувшись взглядом в стоящее возле него серебряное блюдо с зажаренными фазанами.

Генрих не верил, что сможет терпеть эту некрасивую итальянку рядом с собой и с ужасом ждал часа, когда они останутся одни.

– Ты должна научить своего мужа смеяться, – подмигнул Екатерине король и доверительно сообщил: – Теперь ты, Екатерина Мария Ромула, будешь жить во Франции и я буду называть тебя Катрин. Запомни, чтобы завоевать любовь и дружбу французов надо чаще устраивать веселые и шумные праздники.

– Я благодарна вам. Ваше Величество, за столь мудрые советы, – вежливо поблагодарила короля Екатерина и вдруг заметила, что лицо Генриха просветлело и он с нежностью смотрит на высокую темноволосую женщину. На фоне ярких нарядов знатных дам она выделялась среди всех своим черно-белым траурным платьем.

После пира началось веселье: показ подарков, представления и танцы.

Екатерина танцевала с королем и дофином, Генрих с дамой в черно-белом платье.

Наблюдая за Дианой де Пуатье и сыном Генрихом, в вечно печальных глазах которого впервые за весь день появился радостный блеск и улыбка на лице, король впервые задумался: «Безукоризненность репутации мадам де Брезе не давала мне оснований для каких-либо подозрений, когда я доверил именно ей роль наставницы принца, но я, кажется, ошибся. Общение принца с прекрасной вдовой вполне может перерасти в близкие отношения. Как бы прекрасная Диана не стала единственной обладательницей сердца моего юного рыцаря. Ведь она годится Генриху в матери, хотя и выглядит великолепно, лучше многих молодых девиц. А Екатерина мила, к сожалению, не красавица, зато умна, приятна в общении и танцует великолепно».

Все в юной чужестранке: речь, манеры, улыбка – подкупило короля своей юностью и искренностью. Однако ближайшее окружение Его Величества восприняло итальянку по-иному: завистливые взгляды придворных заметили только ее низкорослую фигуру, большеглазое лицо, выпуклый лоб, крупный нос и оценили как выскочку.

Ближе к полуночи, когда танцы были в самом разгаре, королева Элеонора, прервав неспешную светскую беседу с Климентом VII и обменявшись с ним красноречивым взглядом, поднялась с кресла и негромко приказала своим фрейлинам:

– Пора!

Четырнадцатилетняя Екатерина, смущаясь под устремленными на нее пристальными взглядами царедворцев, последовала за королевой и свитой фрейлин в покои новобрачных, обтянутые золотой парчой. Для церемонии не пожалели ни благовоний, ни свечей, святой водой окропили супружеское ложе. Фрейлины королевы раздели итальянку, умастили благовониями, расчесали длинные волосы, по общему недружелюбному мнению жесткие и непокорные, облачили в ночную одежду из тончайшего шелка и помогли возлечь на огромную кровать, также украшенную золотом.

Екатерина и страшилась лечь рядом с супругом, и страстно мечтала об этом. Горячая южная кровь все настойчивее напоминала о себе.

Королева внимательно наблюдала за церемонией и осталась довольна видом невестки.

– Можно приводить герцога Орлеанского! – приказала королева.

Генриха сопровождал сам король. Франциск решил провести возле молодых их первую брачную ночь, чтобы помочь неопытному юноше в трудную минуту советом, если таковой вдруг понадобится.

Наконец молодые оказались под одним роскошным покрывалом и двери спальни распахнулись. В покои торжественно вступили несколько знатных дворян, предводительствуемые Анном де Монморанси. Представители высшей знати должны были наблюдать за тем, как сын короля в первую брачную ночь справится со своими супружескими обязанностями. Празднично разодетые дамы и кавалеры окружили брачное ложе в ожидании волнующего всех момента.

Со страхом глядя на обращенные на нее взгляды, Екатерина поняла, что обязана выполнить все прихоти мужа в постели, но она понятия не имела, что такое искусство обольщения и как пробудить в супруге интерес и любовь к себе.

От внимания доброй королевы Элеоноры не ускользнул отразившийся на лице Екатерины стыд и ужас, и она взяла на себя смелость нарушить традицию французского двора.

– Я приказываю всем немедленно удалиться и позволить молодым супругам выполнить свой священный долг.

Королева приказала фрейлинам задернуть полог супружеского ложа и вместе с придворными удалилась. Только король остался в брачных покоях и внимательно наблюдал за юными супругами. Ему было жалко бедную Катрин – она заслужила более внимательного мужа. Генрих не удостоил ее ни одним нежным взглядом за весь день, зато не сводил глаз с Дианы де Пуатье. Кто мог подумать, что женщина, которая на двадцать лет старше, завладеет его мыслями и чувствами.

Франциск заметил, что сын дрожит.

Генрих почувствовал, что его ждет самое тяжкое испытание из всех, которые ему уже довелось пережить по вине отца. Но, ощущая его присутствие рядом, Генрих закрыл глаза и заставил себя вообразить, что рядом с ним не итальянка, а его несравненная дама сердца. Словно бросившись в омут, он стал целовать юное лицо, неистово овладел молодым неопытным телом. Вдруг, как ослепительное видение, перед ним проплыло точеное, совершенное, прекрасное лицо Дианы. Генрих глухо застонал, словно его тяжело ранили в самое сердце.

Убедившись, что сын не нуждается в его советах, Франциск с облегчением вздохнул и радостно улыбнулся. «Франция не ударила в грязь лицом! Бракосочетание состоялось!..» – еле слышно прошептал король и со спокойной душой отправился к прелестной герцогине д’Этамп.

На рассвете в опочивальню зашел папа, чтобы лично убедиться, что супружество состоялось де-факто.

Почувствовав на себе пристальный взгляд Климента VII, Генрих открыл глаза и тотчас догадался, что привело Его Святейшество к супружескому ложу. Он покраснел и ненависть к отцу, папе римскому и юной жене захлестнула его душу.

На лице же Екатерины сияла улыбка. Она влюбилась в своего мужа, и образ утонченного Ипполито растворился и исчез, как она надеялась, навсегда.

Заметив, что Екатерина смотрит на супруга с обожанием, всем довольна и совершенно счастлива, Климент VII с удовлетворением для себя отметил: «Дочь моя с честью, достойной Медичи, выдержала испытание».

Но Его Святейшество радовался преждевременно. Для окружающих первая ночь юных супругов прошла удачно. Однако переделывать свою романтическую натуру Генрих не собирался. На следующий же день вечером он отправился к Диане де Пуатье и поделился с ней всеми своими печалями.

– Значит, монсеньор, вам пришлась не по душе ваша юная супруга?.. – посочувствовала Диана своему рыцарю. – И вы совершенно не почувствовали себя счастливым?

– Счастливым я себя чувствую только рядом с вами, – был ответ.

Диана улыбнулась и прикоснулась губами ко лбу Генриха.

– Вы должны повзрослеть, мой дорогой принц! Запомните, Франции нет никакого дела, что вы не жалуете свою супругу. Вы обязаны относиться к ней с почтением и обзаводиться наследниками. Однажды может наступить день, когда ваш брат Франциск покинет этот мир, а вы займете место на французском престоле. Так что вам придется постараться. Мне кажется, что вы недооцениваете Екатерину. По-моему, она умна и образованна.

Будучи наставницей принца, Диана научила Генриха многому: вести себя среди придворных, одеваться, приветствовать дам, но не научила улыбаться другим людям. Генрих дарил свою улыбку и нежность только ей одной. Она гордилась тем, что сын короля Франции был ее творением. Только ее стараниями застенчивость принца сменилась осознанием своего общественного положения. Теперь ей предстояло обучить его искусству любви. Диана терпеливо выжидала, когда юноша наберет силу и превратится в красивого молодого мужчину. А пока умная и дальновидная красавица решила встать на защиту флорентийки и рассказала Генриху трогательную историю о том, как ее в возрасте Екатерины выдали замуж за старика.

– Моему мужу было пятьдесят шесть лет, мне – пятнадцать.

– Я слышал, что он был несносным в обращении.

Генрих смотрел на Диану с любовью и состраданием, и ей нравилось это, ведь все ее слова предназначались для него.

– Но зато его дедом был Карл VII, а он сам – великим сенешалем Нормандии, и имя госпожи де Брезе – действительно славное имя.

– Разве это так важно, когда брак столь противоестественен, когда Красоту выдали замуж за Чудовище?

– Я была обязана исполнить свой долг по отношению к родителям для осуществления их замыслов и не пролила ни слезинки, а приняла свою судьбу с решимостью, что привело в замешательство многие излишне чувствительные души. Я оценила достоинства моего супруга и сумела сделать наш брак счастливым.

«Как она добродетельна! – думал Генрих, наслаждаясь голосом Дианы. – Ни одна женщина во Франции и даже в мире не может сравниться с ней».

– Именно мой муж научил меня искусству следовать основному жизненному правилу: ни шага без пользы для себя. Так что, дорогой мой Генрих, ничего не поделаешь – интересы государства и рода Валуа должны быть для вас превыше всего.

Диана разгадала натуру принца и поняла, что он принадлежит к той породе людей, что отдаются целиком одной страсти. Вероятно, после поцелуя в Байонне и со времени возвращения из плена его сердце принадлежало только ей, и она умелыми руками незаметно плела вокруг него сети в ожидании своего звездного часа.

По настоянию своей наставницы Генрих вернулся в спальню жены, а уже через несколько дней оставил свою супругу и отправился на охоту вместе с прекрасной Дианой. Бедная флорентийка осталась одна. Нет, она не надеялась, что ее полюбят, но все-таки не думала, что супруг будет обходиться с ней подчеркнуто равнодушно.

Екатерина была вне себя от горя, когда вскоре поняла, что вовсе не нужна своему мужу.

– Неужели его сердце принадлежит другой женщине? Кто она? Если бы я только знала… – часто вглядываясь в свое отражение в зеркале, в отчаянии шептала она. – Я люблю Флоренцию и уверена, что на своей родине была бы счастлива, если бы Господь по милости своей разрешил мне жить там вместе с Ипполито.

Маленькая итальянка не пришлась по вкусу большинству придворных, стремящихся жить в мире бесконечных удовольствий, веселых балов и маскарадов.

Элегантные дамы ухмылялись при ее появлении и злословили.

– Нельзя так обожать мужа… Она просто не спускает с него глаз.

– Стоит ему только посмотреть на нее, как она приходит в восторг на виду у всех.

– Должна заметить, что принц весьма редко удостаивает флорентийку своими взглядами.

– Ему с ней скучно.

Трудные годы детства научили Екатерину хитрости и выносливости. Она стойко сносила все унижения при помощи добродушной улыбки, за которой скрывала свои страдания. Никто не догадывался, что за робким, покорным выражением лица таятся сила характера и гибкость ума.

Генрих старался избегать Екатерину, проводил с ней все меньше времени, а если и приходил в ее покои, то только по настоянию Дианы де Пуатье и необходимости продолжения рода Валуа.

Екатерина страдала от такого обращения, но сердцу не прикажешь. Она полюбила мужа, но Генрих не намерен был что-либо предпринимать – совершенно ничего! – чтобы сделать ее счастливой. «Я непременно добьюсь его расположения», – решила для себя Екатерина и продолжала вести свою партию, выказывая мягкость и покорность и, конечно, воздерживаясь от упреков и капризов.

Между тем для августейших особ, решивших судьбу наследников своих домов, дипломатическая игра продолжалась. Папа продлил свое пребывание в Марселе еще на три недели в надежде увидеть Екатерину в интересном положении, тогда от нее уже не смогли бы отделаться. Его Святейшество ждал напрасно.

Перед отъездом в Ватикан папа встретился со своей юной родственницей, ставшей по его воле герцогиней Орлеанской. Приблизившись к Клименту VII, она опустилась перед ним на колени.

Благословив Екатерину, он сразу же поинтересовался:

– Возлюбленное мое чадо, у тебя есть радующая меня новость?

– Нет, Ваше Святейшество.

– Ты регулярно молишься о том, чтобы твой союз с принцем не остался бесплодным?

– Регулярно, святой отец.

Она встала, и папа поднялся вместе с ней. Он поцеловал ее в лоб и дал на прощание последний совет:

– Умная женщина всегда знает, как завести детей. А тебя Господь умом не обделил.

Для себя папа римский решил не торопиться с выполнением условий брачного соглашения.

Знакомство с Францией началось для Екатерины Медичи с похожего на Италию наполненного светом Прованса, радушия французского короля и свадебных торжеств. По мере удаления от теплого южного солнца прохлада усиливалась, как в погоде, так и в отношении к ней ее супруга.

Холодный ноябрьский ветер со свистом раскачивал ветви деревьев с редкой, трепещущей на ветру облетающей листвой, которая уже покрыла своим багряным ковром дороги Франции.

Екатерина ехала в Париж в роскошных носилках вместе с королевой Элеонорой. Наглухо задернутый полог из кожи спасал от пронизывающего ветра. Два пажа в подбитых мехом плащах сопровождали их на мулах вблизи носилок и внимательно следили за поступью четверки лошадей, чтобы не трясло в дороге королеву. Они предупреждали малейшее нарушение ритма движения. Внутри носилок, обитых ало-красным бархатом, обложенных мягкими подушками и обогреваемых жаровнями, две женщины сидели каждая в своем углу и лишь изредка перебрасывались незначительными фразами. Екатерина грустила: она редко видела Генриха. Королева заметила напряженное выражение на ее лице, плотно сжатые губы и догадалась, что только гордость не позволяет итальянке разрыдаться. Ей стало жаль невестку, но что поделаешь? Видимо, французские мужья все одинаковы. Франциск I тоже редко удостаивал ее вниманием, охотнее развлекал дам из своего ближайшего окружения и любимую фаворитку.

В дороге Екатерина все отчетливее замечала разницу между мужем и его отцом.

Генрих был сдержаннее короля. Он не обладал жизнелюбием и обаянием своего отца.

Короля окружал рой красивейших женщин, которых природа щедро одарила и счастливой внешностью, и умом. Франциск умел быть одновременно и величественным, и любезным, особенно с дамами. Он получал удовольствие от бесед с ними. Такой галантный кавалер не был создан для супружеской верности. Генрих же общался только со своей наставницей Дианой де Пуатье. Несмотря на пронизывающий ветер, Диана много времени проводила в седле, причем, в отличие от других дам, никогда не надевала на лицо маску, и Генрих всегда оказывался рядом с ней.

Мысли Екатерины снова и снова возвращались к даме в черно-белом одеянии. Впервые увидев Диану в Марселе, Екатерина, преклоняющаяся перед совершенной красотой, испытала восхищение, но вскоре необъяснимое чувство заставило ее насторожиться. Почему Генрих слишком много времени проводил со своей наставницей, которая была значительно старше его? Навряд ли она нравится ему как женщина, а следовательно, не может быть его любовницей, убеждала себя Екатерина. Значит, ее не надо опасаться и с ней необходимо подружиться, ведь эта светская львица, безусловно, оказывает на Генриха влияние. Екатерина решила, что по приезде в Париж будет следить за Дианой де Пуатье, чтобы знать о каждом ее шаге и при первой возможности разорвать дружеские узы, связывающие супруга с красавицей.

«Неужели я завидую Диане де Пуатье? – попыталась уговорить сама себя Екатерина, с трудом сдерживая слезы. – Я не должна ей завидовать!.. Нет и нет… Это смешно. Генрих сам признался мне в брачную ночь, что я у него первая женщина».

Екатерина с нетерпением ждала приезда в Париж. Однако по прихоти беспокойного, не привыкшего долго засиживаться на одном месте Франциска, двор перед возвращением в столицу остановился в Блуа, любимой резиденции короля Людовика XII и его дочери королевы Клод, первой жены Франциска I, матери Генриха и всех королевских детей. От королевы Элеоноры Екатерина узнала, что король любит переезжать из одного замка в другой, и после Блуа им предстоит еще заехать в Амбуаз и Фонтенбло, а до Парижа они доберутся в лучшем случае к весне.

В Блуа Генриха и Екатерину поселили по соседству с принцами и принцессами. Войдя в отведенные молодым супругам покои, Генрих увидел стены, украшенные гобеленами с животными, и с грустью воскликнул:

– Моя мать очень любила этот замок. Здесь прошло ее детство.

– Анри, ты очень любил свою мать?

– Я и сейчас тоскую по ней, хотя она умерла очень давно, когда мне было всего лишь пять лет…

Екатерина обняла мужа. Она чувствовала, что за его угрюмым видом скрывается добрая, отзывчивая и ранимая душа. Святой отец, сообщая ей о предстоящей свадьбе, поведал подробности о женихе и рассказал, как в испанской тюрьме более сильный Генрих всегда мужественно защищал своего старшего брата Франциска и, несмотря на жестокие наказания, брал на себя любую его вину. «Как схожи наши судьбы», – подумала тогда Екатерина и разрыдалась. Разрыдалась она и на этот раз – ей было жаль своего юного мужа. Она чувствовала, что воспоминания о рано покинувшей этот мир матери болью отзывались в его душе. Воспоминания Генриха были так созвучны ее воспоминаниям об одиноком сиротском детстве.

Генрих неумело погладил жену по щеке, стирая слезы, и как всегда заторопился уйти. Он безуспешно пытался скрыть, что их близость не приносит ему радости.

В окружении королевского семейства, временно обосновавшегося в Блуа, постоянно находилось множество дам и девиц, состоящих на службе. Своими нарядами и изысканными манерами они демонстрировали гостям великолепие французской короны.

Торжественные церемонии, особенно утренние «восходы» короля и королевы и их отходы ко сну, каждому давали возможность выставить напоказ свои роскошные одежды.

Это было самое большое и беспокойное хозяйство, которое Екатерине когда-либо приходилось видеть: целая армия слуг, пажей, священников, музыкантов, танцовщиц, лекарей, телохранителей. Все они были постоянно заняты и шумной, нарядной толпой перемещались по замку.

Здесь, в Блуа, Екатерине представили ее челядь. Она приняла клятву верности у своих кладовщиков, искусных поваров, поставщиков вин; она устала считать, как много людей ждали ее, чтобы обслужить и накормить ее одну: фрейлины, распорядитель, раздающий милостыню, конюшие, ведающие ее лошадьми и экипажами, лекари, аптекари, хирург, часовщик, мастера по изготовлению гобеленов, мастерица по парикам…

Юный дофин Франциск был добр и внимателен к маленькой итальянке и в первый же вечер по приезде в Блуа оказал ей честь, пригласив послушать стансы своего талантливого пажа Пьера де Ронсара. От Генриха Екатерина узнала, что десятилетний поэт – сын небогатого дворянина, снискавшего благосклонность короля в итальянском походе, а позднее сопровождавшего принцев из заточения в испанской тюрьме во Францию. После возвращения дофина из плена сын худородного сеньора Пьер стал пажом у наследника французского престола. Так король оказал честь своему верному подданному, любому дворянину лестно было отдать своего отпрыска в королевскую семью.

Лишенный в детстве родительской ласки, Генрих не скрывал своего искреннего уважения к отцу мальчика и с нежностью, так не свойственной его замкнутому характеру, рассказал Екатерине о Луи де Ронсаре.

– Отец Пьера – благороднейший человек, самый лучший на свете. Так считает его сын и мы с братом. В Испании он помог нам вернуть веру в справедливость. Пьер однажды сказал моему брату: «Если в будущем я добьюсь славы, все похвалы отцу. Это все благодаря ему».

– А ты, Анри, ладишь с отцом? – осторожно поинтересовалась Екатерина.

Генрих промолчал. Она почувствовала, что ее вопрос вызвал в сердце мужа такую боль, словно в него вонзили нож.

– Луи де Ронсар в Испании учил нас, как жить. «Уважайте человека, который умеет держать слово и поступайте по справедливости. Старайтесь, принцы, делать так же, и вы никогда не собьетесь с пути истинного». Вот что я называю образованием. А мой отец? Иногда мне кажется, что он даже имя мое вспоминает с трудом, – Генрих рассмеялся нервно, с надрывом. – В моем сердце до сих пор остались рубцы от четырехлетнего пребывания в испанском плену.

Екатерина всей душой стремилась установить доверительные отношения с Генрихом, но опасалась даже слушать, как он критикует своего отца, – рядом могли оказаться все слышащие уши. Потерять расположение Франциска, которое она снискала и которым дорожила, было очень легко, а завоевать вновь почти невозможно.

– Говори тише, Анри, – шепотом попросила она, – нас могут услышать. Здесь много доносчиков. Твои слова передадут королю.

Генрих плотно сжал губы, но молчать и сдерживать себя был уже не в силах, ему необходимо было поговорить с кем-нибудь о наболевшем. Слишком много обид на отца накопилось в его душе за долгие годы.

– Я ненавижу ту жизнь, которую ведет мой отец. Он окружил себя порочными и алчными женщинами, которые разоряют Францию. Я презираю мадам д’Этамп и мне искренне жаль благородную королеву Элеонору, – голос у него сорвался и понизился до шепота. – Король безрассуден. Когда необходимо быть осторожным, он идет напролом вместо того, чтобы остановиться и все взвесить. Отец не может успокоиться и тянет руку к твоей родине – стране лучших в мире художников.

В отличие от мужа Екатерина понимала незаурядную личность короля гораздо лучше, чем его нелюбимый сын. Она искренне полюбила Франциска и преклонялась перед ним, как перед властелином.

– Пойми, только снова вернув Милан, король сможет забыть о поражении при Павии, – старалась она убедить мужа. – Этот разгром французской армии и позорный плен внушили королю страх перед новым поражением.

– Король – непревзойденный любовник и беспомощный стратег, – упрямо продолжал свои обвинения Генрих. – Он заключил договор с турками! С неверными!.. Ни один христианский монарх не решился бы на это.

– Умоляю, говори тише! Тебя могут услышать!

– Отец должен знать правду. Это пойдет Франции только на пользу.

– Скоро король вернет Франции Милан, что было обязательным условием при заключении нашего брачного договора, и сразу восстановит былое величие своей монархии и свое доброе имя выдающегося полководца.

Екатерина с нежностью посмотрела на Генриха. Он еще ни разу не сказал ей, что рад их браку и счастлив с ней. А она ждала от мужа именно эти слова. Но по выражению лица дорогого ей Анри поняла, что ее доброжелательное отношение к королю только увеличило пропасть между ними.

Генрих поспешно покинул Екатерину, на прощание равнодушно бросив:

– Желаю провести приятный вечер с дофином и его друзьями.

– А разве ты не пойдешь со мной, ведь нас пригласили вдвоем?

– Нет.

После его ухода Екатерина словно окаменела и долго неподвижно сидела в кресле.

Генрих снова унес с собой все ее силы, все чувства. Ей хотелось броситься за ним, но гордость не позволяла это сделать. Очнувшись от долгого оцепенения, она встала, велела привести себя в порядок и с небольшим опозданием отправилась к дофину, чтобы провести вечер в веселой кампании молодых придворных, которые увивались вокруг наследника престола и составляли его собственный двор.

Когда Екатерина вошла в покои дофина, Пьер де Ронсар уже начал свое выступление.

– В прошлом веке именно в этом зале Франсуа Вийон читал королю Людовику XII свою знаменитую «Балладу поэтического состязания в Блуа».

Юный поэт замолчал, заметив вошедшую в зал герцогиню Орлеанскую.

В парадных покоях дофина у изящного камина с тлеющими поленьями, наполнявшими зал запахами леса, вокруг хозяина полукругом расположилось общество придворных. В одно мгновение они обернулись в сторону чужестранки, окинув ее пытливыми взглядами. Чувствительная Екатерина уловила на лицах гостей выражение, какое обычно возникает при появлении чего-то неприличного. В зале повисла тишина. Лишь пламя чуть потрескивало в камине.

Лицо дофина при виде вошедшей Екатерины озарилось приветливой улыбкой.

– Проходите, Катрин, и присоединяйтесь к нам.

Высоко вскинув голову, она приблизилась к дофину и склонилась перед ним в грациозном и почтительном реверансе.

– Извините за небольшое опоздание. Я бесконечно счастлива возможности засвидетельствовать вам свое почтение.

Даже самые взыскательные среди придворных не смогли бы найти ни одного недостатка в изысканном реверансе флорентийки. А вот ее итальянский акцент заставил некоторых злорадно ухмыльнуться.

– Я рад видеть вас среди самых близких моему сердцу друзей, – дофин указал ей на свободное кресло рядом со своей возлюбленной, белокурой красавицей мадам д’Этранж. – Присаживайтесь и украсьте своим присутствием наш вечер.

– Монсеньор, благодарю вас за столь лестные слова. Вы не представляете, сколь дороги они моему сердцу.

Екатерина опустилась в одно из кресел, затянутых голубым шелком и расшитых серебром, и с интересом посмотрела на стоящего посреди зала невзрачного мальчика. Он был маленького роста для своих лет, темноволосый, смуглый, с выразительными, лукавыми, черными, как маслины, глазами.

– Порадуй нас новыми стихами, Пьер, – приветливо обратился к своему пажу дофин. – Да не оставят музы своим покровительством твои труды.

Все ободряюще улыбнулись юному дарованию.

Мальчишеским, немного хрипловатым голосом Пьер де Ронсар тихо начал читать стихи. Они звучали как-то особенно нежно, словно высказанное наедине в весеннем саду, полном щебетания птиц, признание в любви.

В этой неповторимой музыке слов звучало что-то неземное. Мальчик, безусловно, обладал светлым умом и высокой душой. Он мгновенно преобразился и воспарил над всеми, стал похож на Амура, явившегося на землю, чтобы подарить людям радость.

Екатерина любила поэзию и превосходно знала ее, благодаря урокам и беседам с несравненным Ипполито. Именно о нем, о его нежности и любви к ней она вспомнила в эти минуты. Она смотрела на Пьера де Ронсара созерцательно и серьезно, словно на редкое произведение искусства. Муза, безусловно, щедро одарила мальчика своей высочайшей милостью. Юный поэт казался ей пришельцем из совершенно иного, бесконечно далекого и прекрасного мира. Стихи Ронсара глубоко тронули ее, взбодрили душу, подействовали наподобие целебного снадобья, и, слушая его, она забыла о своих потерях и неразделенной любви.

Как только Пьер закончил свое выступление, похвалы не замедлили себя ждать.

– Ты делаешь заметные успехи в стихосложении, – первым по праву хозяина похвалил поэта дофин. – Со временем ты прославишь Францию и ее правителей. Кстати, поведай нам, как ты пишешь стихи?

– Они пишутся сами, – скромно ответил Пьер.

Екатерина с интересом наблюдала за тем восторгом, который вызвало у гостей выступление юного поэта.

– Стихи так волнуют и так прекрасны, что тут же хочется влюбиться, – воскликнула вслед за своим возлюбленным мадам д’Этранж, прозванная при дворе «блистательной мерзавкой». Злые языки придворных щеголей утверждали, что в искусстве любви ей, как и фаворитке короля Анне д’Этамп, трудно было найти равных.

Мадам д’Этранж обменялась с дофином томным взглядом.

Дофина Франциска нельзя было назвать красивым. Генрих, несомненно, был гораздо приятнее и мужественнее своего старшего брата. Но дофин обладал тем естественным величием, которое несет с собой наследник престола. Высокий, чересчур хрупкий, в отличие от брата он имел слабое здоровье – результат длительного пребывания в испанском плену. Превозмогая недуги, принц большую часть времени старался проводить верхом, совершая со своей возлюбленной длительные прогулки. Как и его великий отец, он любил очаровывать женщин, являлся куртуазным кавалером. Придворные дамы обожали принца и восторгались поэтическими вечерами, которые он часто устраивал. Они наперебой стали хвалить юное дарование.

– В твоих стихах, Пьер, столько глубоких чувств!

– Их сразу же хочется переложить на музыку.

Губы Пьера расплылись в победной улыбке, придавая его лицу мальчишеский задорный вид: мальчик был растроган. Скрывая радость и волнение, он сказал, что счастлив, что стихи, эти милые безделушки, так понравились присутствующим.

Дофин обернулся к Екатерине:

– А вы, что скажете, Катрин?

– То же, что и вы. Ронсар – многообещающий поэт и уже превзошел многих, а ведь он только начинает. В его стихах есть все: жизнь, музыка, искренность.

– Итак, вы по достоинству оценили стихи юного Пьера де Ронсара, – произнес громкий, властный голос. – Это похвально. Люблю тех избранных, кто умеет развлекать и доставлять наслаждение. Ты, Пьер, с детства наделен этим неоценимым даром. Счастливчик! Да благословит тебя Святая Дева!..

В зале неожиданно появился король Франциск.

– Перейдем от слов к делу. Завтра я приглашаю всех на охоту.

Эта весть обрадовала и развеселила дофина и его свиту.

– Сир, это самое большое удовольствие для нас! – воскликнул дофин.

– Наконец-то! Едем! Едем! – обрадовались дамы.

– Сейчас лучшее охотничье время.

Вслед за королем в зал вошли особо приближенные к Его Величеству молодые дамы и королевская фаворитка герцогиня Анна д’Этамп. Окружение Франциска, как и он сам, было неистощимо на выдумки: дамы сочиняли пьесы, устраивались каждодневные танцы, еженедельные маскарады, частые розыгрыши во время вечерних застолий при свечах. Остроумные шутки и советы красавиц забавляли и веселили короля. Попасть в круг избранных считалось высшей привилегией, и Екатерина задалась целью добиться этого, забыть о своих печалях и стать безразличной к невнимательному мужу. Блистательное королевское окружение возглавляла фаворитка. Она управляла королем, а через него – всей страной. Во Франции не было человека более влиятельного, чем Анна д’Этамп.

Еще в дороге Екатерина решила: необходимо завоевать дружбу всесильной фаворитки и с ее помощью добиться изгнания Дианы из королевского окружения. Сразу же по приезде в Блуа она нанесла визит Анне и преподнесла ей подарки: вышитые перчатки, духи и благоухающее мыло.

Фаворитка благосклонно приняла дары, тут же открыла один из стеклянных флаконов и с наслаждением вдыхала изысканный аромат духов. Затем она соизволила немного поболтать с итальянкой. Из этого разговора Екатерина постаралась запомнить все, что могло бы оказаться для нее полезным. Она узнала главное: Анна ненавидит Диану, которая отвечает ей тем же.

– Я понимаю, почему Генрих так много времени проводит со своей наставницей. В ее лице он обрел мать, с которой ему не пришлось пообщаться в детстве. Бедная королева Клод скончалась, когда Генриху не было и пяти лет. Но материнские ласки Дианы опасны. Я уверена – она занимается колдовством и вытягивает силы из юношей. Надо постараться избавить от нее принца.

Осторожная Екатерина молчала и только кивала головой в знак одобрения.

На прощание фаворитка с дружеской улыбкой произнесла:

– Доверьтесь мне, моя милая.

Заметив среди гостей дофина флорентийку, Анна д’Этамп улыбнулась ей и удостоила своим вниманием.

– Я рада видеть вас среди друзей дофина. Сожалею, что вы, как всегда, в гордом одиночестве. Это так похоже на Генриха. Вы, Катрин, так терпеливы, потому что так молоды.

Екатерина проигнорировала явный укол фаворитки. Пока ее устраивала репутация робкой и покорной жены.

– Сегодняшний вечер так неповторим. Он надолго останется в моей памяти. Я благодарна дофину за приглашение и счастлива, что нахожусь среди его гостей, – с безмятежной улыбкой промолвила она.

Услышав ответ Екатерины, Франциск подумал: «По-моему, за этим простодушием и скромностью скрывается большая мудрость». В этот вечер король был в прекрасном настроении и, чтобы ободрить невестку, на виду у всех расцеловал ее в обе щеки.

– Катрин, с этого дня ты займешь в моем окружении самое почетное место. Твоей обязанностью станет развлекать меня беседой, делиться своими секретами и ехать рядом со мной во время прогулок и охоты.

– Катрин несомненно украсит наше веселое общество, – поддержала короля Анна д’Этамп.

– Я не сомневаюсь в этом, – согласился король, которого всегда привлекало все новое и оригинальное.

Екатерина была счастлива – исполнялось ее самое заветное желание: быть рядом с королем, завоевать его расположение и добиться признания своего личного достоинства. Боже, как же хорошо чувствовать себя не одинокой!..

Ранним морозным утром множество всадников и всадниц в масках, богато одетых, верхом на горячих лошадях, бьющих копытами о землю и нетерпеливо кусающих удила, суетились во дворе замка в ожидании короля. Звуки труб, лай собак, ржание коней, громкие шутки и смех – все это создавало шум, приятный для слуха почитателей королевской охоты.

Король Франциск всегда держал большую охоту. За огромные деньги он покупал лошадей и собак для конюшен и псарней. У него была личная свора: шестьдесят собак, гончих и борзых из Нижней Нормандии. Собаки, любимицы короля, жили в необыкновенной роскоши, которая поразила экономную, умеющую считать каждый су итальянскую банкиршу. Борзые щеголяли в черных бархатных ошейниках, отделанных белоснежными горностаями, гончие в ошейниках из ломбардской кожи с золотыми клепками – настоящих колье, и получали особый уход: лапы им мыли в теплом вине, еду готовили аптекари, ради них совершались молитвы, спали они на настоящих ложах под балдахинами.

Пока все с нетерпением ожидали выхода короля, Генрих подошел поздороваться со своей женой и затем спешно вернулся к Диане де Пуатье. Екатерина, стоя в одиночестве, издали наблюдала за поведением обоих. Генрих весело смеялся, глядя на свою красавицу наставницу. Ревность снова болью отозвалась в сердце четырнадцатилетней флорентийки, и она вдруг стала одержима одной-единственной мыслью – она думала о мести.

Выход Его Величества охотники приветствовали радостными криками, собаки – дружным лаем. Король, мгновенно помолодевший и счастливый, кивнул всему обществу, собравшемуся во дворе, вскочил на своего жеребца и под звуки фанфар, сопровождаемый главным охотником двора Пьером д’Анто, конными ловчими, слугами с ищейками, псарями с восьмьюдесятью гончими и вельможной свитой, выехал за ворота замка.

В дороге король был занят беседой с Пьером д’Анто о месте лежки обложенного кабана и его возрасте.

– Ловчий уже обошел зверя и сообщил, что кабан в кругу, – доложил королю главный охотник.

Екатерина ехала неподалеку от Франциска и мадам д’Этамп. В отличие от королевской фаворитки и изнеженных придворных дам она, как и Диана, не надела маску, защищающую лицо от ветра и сучьев, а главное, на удивление всем, презрев дамский обычай верховой езды, флорентийка скакала на своем коне верхом, как ловкий наездник-мужчина. Ее положение среди придворных на этот раз было особенно почетным, но она желала быть только рядом с Генрихом. Однако в свите мужа ей места не было, там царила всесильная наставница Диана де Пуатье, с которой Генрих не сводил восхищенных глаз. Екатерина умело скрывала свою ревность за беспечной улыбкой. Этим искусством она овладела в совершенстве. Но возненавидеть Генриха так и не сумела, ее юная душа все сильнее и сильнее тянулась к нему. Чтобы освободиться от тоски, она всецело отдалась стремительному ритму скачки.

Подъехав к лесу, король сам подал в рог сигнал «набрасывать собак», и все дружно устремились к месту охоты.

В таком густом девственном лесу, надежном убежище для множества диких зверей и птиц, Екатерина оказалась впервые. Вскоре все собрались у места лежки.

Ищейки тут же стронули из засады кабана, укрывшегося в колючих зарослях кустарника. Зверь оказался крупным и агрессивным. Более сорока гончих бросились вслед за ним. Король немедленно присоединился к гону. Екатерина вместе с охотниками не отставала от короля. Она старалась быть отважнее других и добиться признания при французском дворе. А главное, произвести должное впечатление на короля. Тогда ее любимый Генрих, размышляла она, со временем оценит все ее достоинства.

Гон шел по труднопроходимой чаще леса, и многие дамы и кавалеры отстали от короля, но только не Екатерина. Она наслаждалась бешеным гоном стаи из нескольких десятков собак.

Король вместе со спущенными запасными стаями мчался вслед за кабаном прямо через густой лес, трубя изо всех сил в рог, и Екатерина, благодаря отличной лошади, которую ей подарил король, не отставала. Франциск, не без удовольствия, обратил внимание, с какой неустрашимостью его невестка преодолевает все встречающиеся на пути препятствия.

– Молодец, Катрин! – крикнул на скаку король. – Ты достойна называться царицей амазонок.

Эта королевская похвала была для истерзанной души Екатерины лучшей наградой.

Немного погодя, Екатерина увидела мчащегося кабана, за которым, вися у него на хвосте, неслись наиболее вязкие гончие, выжлятники и устремившийся за ними король, за которым ринулась и Екатерина. Ее конь едва касался ногами земли. Вдогонку ей на звуки гона бросились и оставшиеся далеко позади придворные.

– Генрих, а твоя жена смелая и находчивая, – кивнув в сторону Екатерины, заметила Диана. – Мне пора познакомиться с ней поближе, тем более что она – моя дальняя родственница, которая стала твоей женой не без моего участия.

Генрих с удивлением посмотрел на даму своего сердца.

– Сегодня подходящий для этого день. Не забывай, у твоей жены, пусть и некрасивой, и нежеланной, есть три уникальные драгоценности – Милан, Генуя и Неаполь.

– Пока только на словах, – буркнул Генрих.

В этот миг гончие, подстрекаемые криками короля и выжлятников, всей огромной сворой накрыли кабана, вокруг которого широким кругом расположились подоспевшие охотники и дамы, остановившиеся чуть поодаль отдельной группой.

Екатерина не сводила глаз с яростно защищающегося кабана, искалечившего несколько собак. Королю подали охотничью рогатину, и метким ударом в сердце Франциск сразил наповал могучего зверя. Всеобщее ликование эхом отозвалось по лесу.

Поздравить короля с победой Екатерина подъехала первой из дам.

– Катрин, тебе понравилась охота?

– О, да. Но больше всего мне понравился король. Меткий удар в самое сердце могучего зверя был воистину королевским.

– А ты, оказывается, великолепный дипломат, – король непринужденно рассмеялся.

Екатерина рассмеялась вместе с ним. Она не думала, что сможет снова так беззаботно смеяться. Главное, она одержала первую, пусть и небольшую победу в чужой стране.

Вдруг она увидела рядом с собой Генриха и его постоянную спутницу. Улыбка Дианы на этот раз предназначалась Екатерине.

– Мадам, вы – лучшая наездница в нашем королевстве. Между прочим, моя бабушка по линии матери приходится родной сестрой вашему деду по материнской линии. И я рада сообщить вам об этом.

– Значит вы – моя дальняя кузина? – мило улыбаясь, уточнила Екатерина.

В этот раз Генрих был настроен более дружелюбно по отношению к жене.

– Да, Диана де Пуатье – мой друг и твоя родственница. И нас всегда должно быть трое. Запомни это, Катрин.

«Мужайся, – приказала себе Екатерина, – и улыбайся Диане, не смей выдать ни взглядом, ни жестом свою неприязнь к ней».

– Я счастлива обрести родственницу и друга в вашем лице, мадам, – покорно произнесла герцогиня Орлеанская.

4. Невеста без приданого

Первый год пребывания Екатерины во Франции подходил к концу. Все пережитые за год испытания изменили жизнерадостный ее характер, сделали замкнутой, осторожной и предприимчивой. Идеалы и мечты юности, о которых она вела длительные беседы с Ипполито, – вернуть Флоренции былое величие Медичи, покровительствовать выдающимся философам и художникам, сделать счастливым многострадальный народ Италии – улетучивались, уступая место трезвому прагматизму. В один из дней по приезде в Париж, как и в тот страшный день, когда ее в одежде монахини везли по Флоренции, она поняла, что еще один период жизни закончился. Тогда – детства, теперь – юности. Екатерина стала не по годам взрослой. Она мучительно искала ответа на вопрос, почему ее супружеская жизнь с самых первых дней пошла совсем не так, как хотелось? В своем желании сблизиться с Генрихом она постоянно натыкалась на стену равнодушия. Муж заглядывал утром в ее апартаменты, чтобы поклониться и, не сказав ни слова, уйти. Изо дня в день повторялось одно и то же. Их беседы были краткими и редкими. Ее терзало ощущение своей отвергнутости, боль, которую женщины с их чувствительностью к такого рода страданиям испытывают особенно остро. Ей стало известно, что Генрих безумно, как одержимый, влюблен в Диану де Пуатье. Она притворялась, будто не замечает унижений, которым ее подвергает муж, и научилась быть терпеливой. Со стороны отношения Екатерины и Дианы казались теплыми, даже дружескими. В поведении герцогини Орлеанской не было и намека на ревность. Екатерина выжидала!..

Она полюбила Париж и королевские замки с частыми праздниками, балами и маскарадами. Многие придворные дамы, бросающие на нее косые взгляды, согласились, что у флорентийки утонченный вкус. При дворе изысканные наряды Екатерины и безукоризненно подобранные к ним драгоценности очень быстро сделали ее законодательницей столичной моды. Даже самые знатные придворные дамы старались усердно подражать ей.

В Париже Екатерина с азартом, присущим молодости, в сопровождении служанки совершала длительные прогулки по городу, желая поближе познакомиться со столицей и нравами ее обитателей. Особенно много она узнавала в шумных, многолюдных кварталах Ситэ. Каждая улица и переулок были связаны с определенным родом деятельности: стучали по железной ноге башмачники, поодаль хлопотали в своих лавках кондитеры, ловко раскатывая аппетитное тесто. На набережной ювелиров, согнувшись над тиглями, трудились золотых дел мастера. Неторопливо шагающие покупатели и зеваки забивали все проходы между лавками и лотками. В ушах у нее звенели пронзительные крики торговцев, зазывающих покупателей в свои лавки и нахваливающих разложенный на прилавках товар. Никто не догадывался о том, что юная, малопривлекательная, добродушная девушка, вступающая с ними в беседу, – невестка короля. Мало что укрывалось от ее проницательного взора. Она умела проникать в суть увиденного и услышанного и заметила, что парижане, как и придворные, разбиты на две явно враждующие между собой партии. «Католики ненавидят протестантов, протестанты – католиков, и не скрывают этого», – отметила про себя Екатерина во время одной из прогулок и решила, что, как и король, будет придерживаться нейтралитета, но предпочтение отдавать победителям.

Екатерина получала удовольствие от таких прогулок и делилась своими впечатлениями с королем, с присущим ей тонким юмором рассказывала об услышанных разговорах и подсмотренных сценах. Неожиданно для себя Екатерина превратилась в ловкую шпионку, что веселило Франциска. Она была умна и часто высказывала трезвые суждения, которые король не мог не оценить. Благодаря своему мудрому поведению, ей удалось отлично поладить с королем, которым она искренне восхищалась. Пристально наблюдая за Франциском, она твердо решила всю жизнь придерживаться принципа: если хочешь победить, научись выигрывать сражения.

Одна из таких прогулок особенно запомнилась Екатерине, не на шутку насторожила и встревожила и, как позже выяснилось, не случайно. Смутные предчувствия не обманули прозорливую флорентийку.

В тот день октябрьское солнце, освещавшее готические шпили, башни, купола и улицы Парижа, было особенно тусклым, настойчиво напоминая о скором приближении холодов. Екатерина, закутавшись в теплый плащ с капюшоном, неспешно прогуливалась по улицам, а когда дошла до Деревянного моста заметила, что настроение в толпе изменилось. Над толпой повис тревожный шум, время от времени пронзаемый угрожающими криками.

– Накажи, наконец, Мать Богородица, этих нехристей!

– Да здравствует месса!

Екатерина замедлила шаг, остановилась у самого начала моста и подумала: «Кажется, я увижу сегодня нечто интересное…»

Небольшая толпа, к которой присоединялись все новые и новые прохожие, судя по одежде ремесленники и торговцы, угрожающе разрасталась. Каждый на свой лад старался перекричать друг друга.

– Придет время, и мы сметем всех нечестивцев с лица земли!

– Если бы!.. Его Величество обращается с протестантами, как и с католиками. Не делает между нами и ними различия.

– Родная сестра короля – защитница еретиков!..

– Не сомневаюсь, король скоро почувствует на себе их клыки.

– Необходимо изгнать из Парижа всех гугенотов, пока они не изгнали нас.

– Не изгнать, а сгноить в тюрьмах!

– Нет, сжечь всех на кострах!..

Наблюдательная Екатерина вдруг отчетливо увидела, как в большом котле Парижа закипает ненависть к протестантам, на которых парижане смотрели как на чужестранцев и врагов, и эта ненависть готова вот-вот выплеснуться наружу. В этих выкриках она услышала грубую, неуправляемую, мощную силу, угрожающую уничтожить несокрушимый на первый взгляд порядок в королевстве. А за своей спиной ее чуткий слух уловил перешептывание группы студентов.

– Так вы гугенот?

– Сеньор, я – протестант! И веру мою от меня можно оторвать только вместе с жизнью.

– Извините, я спрашиваю из простого любопытства. Для меня главное – честно служить нашему великому королю.

Дальновидная Екатерина почувствовала, что во Франции зарождается нешуточная религиозная война. В детстве она уже встречалась лицом к лицу с переполненной злобой толпой, и ей стало страшно. Она решила при первой же встрече рассказать обо всем королю, но события, произошедшие через несколько дней, опередили ее.

Утром 18 октября 1534 года жители Парижа и многих крупных городов, проснувшись, обнаружили, что статуи некоторых святых покалечены, а стены домов увешаны обращениями к народу, обличавшими церковные догматы и, в особенности. Святое причастие. В Блуа, куда королевский двор прибыл на несколько дней на охоту, к дверям королевской опочивальни прикрепили памфлет против мессы. В замке воцарилась гнетущая атмосфера. Все сознавали опасность произошедшего.

В рабочем кабинете короля за высокими окнами балкона неслись свинцовые тучи, подгоняемые порывистым ветром, усиливая раздражение, овладевшее Франциском: во время утреннего туалета он узнал о тревожных новостях из Парижа и об осквернении личных покоев в Блуа.

В его кабинете все было призвано радовать глаз, создавать уют и хорошее настроение: и тисненые цветные кожаные обои, и каменный балкон с рельефной резьбой, и мраморный камин с изысканным орнаментом, в котором пылали сосновые поленья, и шкафы из черного дерева с инкрустацией из серебра и слоновой кости. Но в этот день он был раздражен.

Франциск в ожидании Монморанси сидел за письменным столом и вчитывался в текст памфлета. Закончив чтение, он долго оставался неподвижным, сосредоточенно размышляя над возникшей проблемой в поисках единственно правильного решения. Положение дел в государстве грозило оказаться весьма серьезным. Он сознавал: терпимость, проявленная им по отношению к протестантам ради сохранения мира в государстве, грозила обернуться против него.

Еще вчера он пребывал в прекрасном расположении духа: ему подарили четырех испанских борзых со словами:

– Ваша псарня, Ваше Величество, по справедливости считается лучшей в мире!

Проверив крепость собачьих клыков и ощупав их мощные груди, король остался доволен. Действительно, собаки были великолепны!.. И подарок поистине в радость для любителя псовой охоты!..

И вот теперь самая крупная из борзых, особенно ему приглянувшаяся, положив свою морду на колени, преданно, не отрываясь, смотрела на нового хозяина.

Франциском овладела ярость. Она бурно разрасталась и ослепляла: охота под угрозой срыва, ему, противнику казней и жестокости, самому гуманному королю, необходимо принять непростое решение и спешно, едва приехав в Блуа, возвращаться в Париж. Его терзали сомнения. В своем либерализме он значительно возвысился над современной ему эпохой… Но теперь!.. Теперь он не мог не изменить своего отношения к протестантам. Не желая того, он, как глава государства, на этот раз обязан прибегнуть к репрессивным мерам. И тут же возразил сам себе. Нет и нет!.. Необходимо найти выход, достойный короля Франции!..

Минуя череду комнат, залы для караула и приемов, где в ожидании короля уже собрались придворные, обсуждая взволновавшую всех новость, Анн де Монморанси замедлил шаг, приблизился к королевскому кабинету и остановился, чтобы окончательно собраться с мыслями. Что ждет его за этой дверью? Перед отъездом из Парижа, король накричал на него. И все из-за любимой сестры Маргариты. Деятели богословского факультета Сорбонны обвинили ее в защите еретиков. И были абсолютно правы!.. Зачинщиком же этого мероприятия король посчитал его. Досталось ему и от самой Маргариты.

– Не забывайте, что вы всего лишь слуга короля, а я его сестра, – бросила она в лицо Монморанси, столкнувшись с ним в одном из залов Лувра.

Возможно, король уже забыл о случившейся между ними размолвке, ведь, как оказалось, он был прав. Гугеноты наглеют с каждым днем и становятся опасны. Достигнет ли он сегодня согласия с королем? Приученный к методичности и последовательности, как в мыслях, так и в делах, приведя свои раздумья в порядок, он наконец открыл дверь.

Когда Анн де Монморанси тяжелым армейским шагом вошел в кабинет, Франциск уже принял для себя решение. Но, прежде чем огласить свою волю, пожелал выслушать коннетабля, который открыто призывал к борьбе с ересью, а вслед за ним свою сестру Маргариту, мнением которой особенно дорожил.

Анн де Монморанси склонился в нижайшем поклоне, затем отступил на шаг, как полагалось по этикету. Этот сиятельный вельможа был ровесником короля, одного с ним роста и с такой же внушительной осанкой. Лицо Монморанси отличалось невозмутимым спокойствием, монументальностью и суровостью воина. Он обладал большой властью, соединив в своих руках должности командующего армией и управляющего королевским двором, был умен и проницателен. Его блистательная карьера и богатство вызывали всеобщую зависть, но с ним приходилось считаться. Он олицетворял собой незыблемость настоящего. Основные его идеи сводились к обеспечению мира внутри государства и на его границах, достигаемого полным подчинением королевской власти.

– Монсеньор, – первым начал беседу Франциск, как только Монморанси в ответ на его повелительный жест расположился рядом с ним в кресле, – я хотел бы знать ваше мнение о случившемся.

Глядя королю прямо в глаза, Монморанси подался вперед и решительно произнес:

– Мое мнение не изменилось. Сир, какой может быть компромисс с учением, отвергающим сущность католицизма? Угроза возросла как никогда. Оставаться терпимым становится опасно. Поймите, гугеноты стремятся не просто справлять религиозный культ, они хотят навязать этот культ всем французам, а для этого им необходимо захватить власть. Эти воззвания – явное подстрекательство к заговору против Вашего Величества. Опасность начинает обретать очертания готовящейся войны во имя Господа. Милосердие и терпимость, к которым вы призывали, не принесли добрых плодов. Всякое снисхождение обращается против государства.

Из-за сгущающихся туч в кабинете стало совсем темно. Король пододвинул светильник поближе к коннетаблю, чтобы яснее видеть выражение его лица. Очень многое зависело от того, как правильно они поймут друг друга. О возникших между ними недавних разногласиях Франциск решил не вспоминать и забыть, как будто их и не было. Но смягчить воинственный пыл коннетабля было необходимо.

– Если мы пойдем на крайние меры, враждующие братья начнут беспощадно уничтожать друг друга. Может наступить хаос.

Фанатичный защитник государственных интересов Монморанси не собирался сдаваться, твердо решил на этот раз отстоять свою точку зрения о немедленном принятии чрезвычайных мер.

– Ваше Величество, Бог свидетель, я радею лишь о ваших интересах и вашей славе. Милосердие и снисхождение к еретикам не принесет добрых результатов. Необходимо отплатить возмездием за оскорбление католиков и осквернение ваших личных покоев. Еретиков надо казнить! И немедленно!..

От этих слов Франциск отшатнулся, откинулся на спинку кресла. Монморанси замолчал и поднял взгляд на короля. Наступила минута тягостного ожидания ответа.

Король медлил. Речь шла о двух противоборствующих религиях, и, если он пойдет на крайние меры, религиозные разногласия неминуемо грозят обернуться тысячами жертв, потоками крови. Необходимо усмирить бурные страсти, добиться спокойствия враждующего общества. Но и виновных оставить безнаказанными нельзя.

Вместо ответа Франциск снова задал вопрос:

– Уже известно, кто автор пасквиля?

Спокойный голос короля насторожил коннетабля.

– Антуан Маркур, французский священник, проживающий в Швейцарии, ближайший сподвижник Кальвина. А в королевство несколько его печатных листков попали через Гийома Фере, королевского аптекаря.

– Где он сейчас?

– Его ищут. Как только найдут, немедленно отправят в Бастилию.

Франциск кивнул в знак одобрения.

– Хочу обратить ваше внимание, что придворная среда стала весьма благоприятной для пропаганды новых идей. Сейчас считается признаком образованного человека не разделять мнения, совпадающего с установленными истинами христианского учения. Сир, время компромиссов закончилось. Какой может быть компромисс с учением, отвергающим саму сущность католицизма?

Король снова решил не отвечать на вопрос. Пусть все знают, что последнее слово за ним. Он прекрасно понимал, что разногласия, происходящие до поры до времени подспудно, становятся явными. Ему нанесли личное оскорбление и он как глава государства не может пойти против течения. Но он был и останется сторонником идей гуманизма и должен пытаться призвать всех к благоразумию.

– А что с остальными заговорщиками?

– В ближайшие дни все будут арестованы.

– Поручите моим советникам, сторонникам умеренной политики и христианам в душе, склонить их к примирению.

Перспектива перемирия с гугенотами, так ужасавшая Монморанси, сторонника крайних мер, вызвала в его душе возмущение. Как истинный воин, он всегда предпочитал наступление и отступать в данном случае не собирался.

– Ваше Величество, поймите, неприятие доктрин Церкви грозит перейти в массовое противостояние государственному правлению. Зачинщиков необходимо подвергнуть пыткам для выявления всех их сторонников и сожжению на кострах. Это требуется для сохранения мира и порядка.

На лицо короля набежала тень. Он приблизил лицо к свечам. Пусть Монморанси видит, что он непоколебим в своих убеждениях и только его королевское повеление решает все.

– Опалой трудно подавить движение протестантов. Не уместно ли сначала выслать зачинщиков из Франции? Казни откроют путь новым распрям. Страшно представить последствия братоубийственной бойни, – слова короля звучали все более властно. – Поймите, протестанты – мои подданные, как и католики, и должны оставаться под моей защитой.

Анн де Монморанси был явно разочарован.

– Ваше Величество, за вами право принимать решение. Главное, чтобы это решение было на благо государства.

Главному распорядителю королевского двора больше нечего было сказать. Он сказал все. И теперь ждал приказа короля.

– Свое решение в отношении дальнейшей судьбы зачинщиков я сообщу по возвращении в Париж. Немедленно отправляйтесь в столицу и держите ситуацию под контролем.

Взмахом руки король отпустил коннетабля и остался один со своими мыслями и собакой.

Франциск с нетерпением ожидал прихода своей любимой сестры Маргариты, самой дорогой ему женщины, обладающей сердцем ангела и умом мужчины. Своими светлыми мыслями Маргарита облегчала ему бремя власти, чем оказывала немалую помощь. Он часто препоручал ей вести особо важные дела и с нетерпением ожидал окончательного решения. Ее точные рассуждения приводили в восхищение послов, которые по возвращении писали об этих встречах пространные донесения своим государям. Кротость, осмотрительность и благожелательность Маргариты часто совершали чудеса.

Какая удача, что именно сейчас сестра оказалась рядом, приехав в Блуа вместе со своей шестилетней дочерью Жанной. К сожалению, брак с королем Наварры Генрихом д’Альбре, который был на одиннадцать лет моложе ее, как и первый с герцогом Алансонским, человеком преклонного возраста, за которого Маргариту выдали замуж в семнадцать лет, не принес ей счастья. Зато во втором замужестве Маргарита стала матерью. Всю свою любовь она, как и прежде, дарила ему, Франциску, а теперь и дочери. Франциск любил Жанну, словно свое дитя, только сожалел, что внешне девочка была похожа на отца, короля Наваррского, негодяя и самодура. Он улыбнулся, вспомнив недавний разговор с маленькой плутовкой. Жанна задала ему вопрос: «Ваше Величество, вы тоже считаете, что женщина должна любить родного брата сильнее, чем мужа и ребенка?» Маргарита от слов дочери покраснела. Девочка была очень непосредственной и своими вопросами часто ставила взрослых в тупик. Он тогда ответил: «Только если брат – король, как я. А я – твой дядя – желаю тебе только добра. Запомни, Жанна, мои слова на всю жизнь: твоя мать – великая королева. Она – самая благородная женщина Франции».

При дворе Маргарита слыла мудрой советчицей короля и покровительницей гуманистов, особенно тех, кто был гоним и нуждался в опеке. Ее поддержка и помощь преследуемым Церковью еретикам часто становилась опасной для нее самой и была чревата серьезными последствиями. Но ничто не становилось препятствием для благотворительной деятельности бесстрашной Маргариты. Бдительные богословы Сорбонны усмотрели ересь в ее благородных деяниях и бесцеремонно посоветовали королю начать борьбу с еретиками с его ближайшего окружения. Франциск, уверенный в добрых намерениях сестры, встал на ее защиту, убеждал, что она слишком любит брата, чтобы навредить ему и государству. В беседах с ним Маргарита постоянно возвращалась к идеям церковной реформы, к переосмыслению Священного Писания, но в отличие от протестантов не ставила своей целью порвать с конфессиональной традицией и с Римом. Набожная Маргарита осталась верной религии королевского рода, но при этом не жалела сил в своих попытках уберечь еретиков от тюрем и костров. Что скажет она теперь? Ее совет может стать решающим для вынесения им окончательного приговора нарушителям спокойствия в королевстве. В добрых намерениях сестры Франциск не сомневался никогда.

«Какая бы была моя жизнь без Маргариты?» – часто задумывался Франциск. За нежность и заботу он называл ее «своим амулетом». В страшный год его пленения она участвовала в переговорах с Карлом V об условиях его освобождения. Ее письма в мадридскую тюрьму были полны самых искренних чувств, беззаветной любви и решимости во что бы то ни стало добиться возвращения брата из плена на родину. Одно из писем он выучил наизусть: «Что бы ни случилось, пусть даже тело мое будет сожжено и пепел развеян по ветру, никакая жертва ради вас не покажется мне чрезмерной, тягостной и страшной, а напротив, будет должной, сладостной и почетной». Сопричастность к его государственным делам доставляла ей истинное удовольствие. Воля Франциска всегда становилась ее волей.

Наконец дверь отворилась и вошла королева Наваррская.

– Маргарита!

– Ваше Величество!

Первым непосредственным чувством брата и сестры была радость. Они с детства радовались каждой встрече друг с другом, даже если виделись ежедневно. Оба одновременно поспешили навстречу друг другу. Маргарита вошла, как обычно, с книгой в руках и улыбкой на лице, нежной и солнечной.

Франциск усадил сестру рядом с собой на скамью, обитую цветной кожей.

– Еле дождался тебя.

– Задержалась в библиотеке.

– Я так и знал, поэтому и послал за тобой в библиотеку, твое излюбленное с детства место уединения и размышлений.

Собака удобно расположилась у ног короля и королевы и внимательно наблюдала за ними, положив свою морду на вытянутые лапы.

– Узнав о случившемся, я специально пошла в библиотеку, чтобы подготовиться к встрече с тобой и быть тебе полезной в принятии правильного решения, достойного короля Франции.

– Ты искала ответа в книгах у мудрецов?

– Да, у Эразма. Как мы с тобой смеялись, читая «Похвалу глупости». Вспомни, дорогой мой брат, что говорит у великого гуманиста Глупость: «Обыщите все небо, и пусть имя мое будет покрыто позором, если вы найдете хоть одного порядочного и приятного Бога, который обходился бы без моего содействия».

Согласись, на фоне строго судящих всех и вся Глупость выглядит весьма привлекательно.

Франциск впервые за этот мрачный день расхохотался. И этот смех сразу отмел все недобрые помыслы в его душе.

– Что ты хочешь этим сказать, мудрейшая из Маргарит? Твое мнение очень важно для меня. Ты, как никто, умеешь разглядеть основное в каждом человеке и явлении.

В голосе сестры зазвучали убедительные ноты, напоминающие голос матери, когда она ответила:

– Только напомнить, что все люди – и католики, и протестанты – имеют право на жизнь, на счастье, на свое мнение и свою веру и все равны в этом праве.

– Однако Эразм не примкнул к протестантам, несмотря на свою критику католической церкви, – отозвался Франциск. – В силу склада своего характера он искал компромиссное решение.

– Вот именно. Как и ты. Ведь ты всегда соизмерял свою политику с лучшими традициями.

Наступила пауза. Франциск отлично сознавал, что сестра права. Она подтверждала правильность уже принятого им решения, но не считаться с суровой действительностью становилось слишком опасно, поэтому лишний раз все взвесить и продумать было необходимо.

– Хотелось бы, но сейчас я не имею на это права, – наконец произнес Франциск.

Это было не утверждение, а скорее раздумье и вопрос: «Имеет ли он право на прощение заговорщиков и перемирие с ними… Не чревато ли это новыми бедами?»

Маргарита прекрасно понимала, что брат вызвал ее на этот разговор, чтобы не сделать опрометчивого шага, который может привести к человеческим жертвам. Только от его королевской воли зависит, как велико будет количество этих жертв. Ясно и доходчиво, как бывало всякий раз, когда дело представлялось ей чрезвычайно важным, Маргарита изложила свое видение произошедшего.

– Протестанты нуждаются в твоей поддержке, как никогда. Эти воззвания лишь обращение ко всем здравомыслящим людям о необходимости усовершенствовать Церковь. Жизнь не стоит на месте, в обществе постоянно происходит борьба идей, и каждый новый поворот влечет за собою потребность пересмотра канона.

Франциск отозвался на слова сестры не сразу. Некоторое время он наблюдал за языками пламени в камине.

– Иной раз насильственной его ломке. Думаю, что сейчас компромиссное решение не устоит под общим напором разъяренной толпы.

Грустная улыбка тронула губы Маргариты.

– Для того чтобы одержать победу над создавшимися обстоятельствами, гораздо важнее восстановить падшую нравственность до ее древнего добродетельного состояния. Необходимо вернуться к чистому христианству, которое существовало в глубине веков, вернуться к апостольским первоосновам христианской веры. Но на это нужно время… Сейчас же главное, чтобы великое прошлое Франции из-за религиозных разногласий не утонуло в потоках крови. Мы сами не должны призывать совершать убийства, пытки и казни. Тогда и враждующие партии не будут нападать друг на друга. Народ любит добрых правителей. Ничто так не популярно в народе, как доброта. Ведь именно мы всегда подаем пример. Волнения среди протестантов можно направить в любую сторону и даже извлечь из них полезное и доброе.

Маргарита замолчала. Она почувствовала, что ее слова достигли цели.

Громовым голосом король вызвал главного королевского дворецкого Артюса Гуфье де Буази, который быстро явился на зов, и отдал распоряжение об отмене охоты и срочном возвращении в Париж. Маргарита подтвердила его решение попытаться немедленно найти компромисс.

Пока король собирался в дорогу, фанатики среди духовенства и членов Малого совета воспользовались его отсутствием в столице и издали приказ об аресте заговорщиков и возведении в Париже шести костров. Напрасно советники короля взывали помиловать приговоренных к казни. Мысль о терпимости, высказанная несколькими храбрецами, не устояла под общим напором разъяренной толпы.

Грубые голоса тысяч горожан, собравшихся у стен Бастилии, то и дело срывались на женский визг.

– Не одних протестантов нужно опасаться. Следует расправляться и с теми, кто слишком терпим и называет себя католиком.

– Верно, главное зло в людях, которые чересчур уступчивы. Они призывают к соглашению во имя мира между религиями.

– Постыдный мир с еретиками невозможен.

Ненависть восторжествовала. Двести гугенотов были преданы огню.

Когда король въехал в Париж, мрак победил свет, падающий от затухающих костров. Костры подернулись серым пеплом, и лишь изредка то тут, то там вспыхивали искорки и тут же гасли.

Франциск понимал, что допущена непоправимая ошибка, которую он не успел предотвратить, и поэтому пребывал в самом угрюмом расположении духа. Свершившиеся казни настойчиво убеждали, что необходимо срочно принимать решение, которое устраивало бы враждующие стороны. Как только король прибыл в Лувр, он приказал немедленно вызвать Монморанси и советников.

Поздним вечером в одном из королевских покоев Лувра, выходившего окнами на площадь и прилегающие к ней переулки, в высоких дубовых креслах напротив друг друга сидели король, коннетабль и несколько советников.

Монморанси сразу же стал докладывать королю последние новости. Он сделал беглый обзор настроений, царивших в различных слоях общества, рассказал в мельчайших подробностях о гневе толпы на улицах, еще не казненных гугенотах, томящихся в Бастилии и ждущих приговора, и, наконец, сожжении наиболее опасных главарей заговорщиков.

– Им предложили отречься от новой религии и вернуться в лоно католической церкви. Но гугеноты, все как один, категорически отказались, заявив, что лучше предпочтут смерть. У ворот Бастилии толпа требовала их немедленного сожжения. Малый совет вынужден был прибегнуть к крайним мерам без промедления. Ни один из приговоренных не пожелал раскаяться. Только казни могли усмирить страсти.

– Казни лишь разжигают страсти, – резко оборвал коннетабля король.

С тревогой смотрел Монморанси на мрачное лицо короля. Наконец, сделав над собой усилие, убежденно произнес:

– Интересы королевства и христианской веры вынудили нас действовать именно так.

Повелитель Франции не мог скрыть своего негодования.

– Королевство все время, по любому случаю – королевство. Так надо было ради королевства. Так требуют интересы королевства.

Король резко выпрямился, словно повинуясь внутреннему приказу: «Думать о погибших поздно. Надо думать о спасении и здравии живых». Затем обратился к своим советникам и высказал пожелание немедленно найти выход к скорейшему примирению враждующих партий католиков и протестантов.

– Сдержанность, взаимопонимание и истинная религиозность должны одержать победу над фанатизмом и мракобесием. Пока я жив, казней протестантов за приверженность своей вере во Франции не будет… – помедлив, уточнил: – За исключением случаев проявления особой жестокости и нетерпимости в отношении католиков. Главное, запомните: я желаю уважения и мира между сторонниками разных религий.

После бурных событий октября Париж стал постепенно успокаиваться, но ненадолго.

По прошествии всего лишь нескольких дней, как были сожжены на кострах двести гугенотов, всесильная судьба, творящая все по своему, одной ей известному усмотрению, часто наперекор желаниям человека, даже если он – король, вновь нанесла непредвиденный удар французскому монарху.

25 октября 1534 года внезапно умер глава Церкви, папа Климент VII.

Приехавшие из Рима послы поведали молодой герцогине Орлеанской страшные подробности: многие полагают, что папу отравили.

«Да и он отравил немало неугодных ему людей», – подумала Екатерина.

Вечный город, вся Италия бурно радовались смерти Климента VII. Народ считал папу виновником в разграблении Рима. Во время похорон, несмотря на всю их пышность, проявилась ненависть к папе: на улицах царило ликование, а ночью толпы народа совершили набег на его могилу, осквернив и ее, и тело усопшего. Только вмешательство любимого всеми кардинала Ипполито Медичи остановило глумление граждан Италии над могилой папы.

Екатерина с ужасом думала о том положении, которое обрела после смерти папы. Она не любила своего дядю Климента VII, разрушившего ее счастье. Как бы она была счастлива с Ипполито, если бы не он… А что ее ждет теперь? Вдруг ее брак с Генрихом будет расторгнут, а она отправлена в монастырь? Она отовсюду слышала вслед презрительное «итальянка», «морда Медичи». Придворные, собираясь в залах и коридорах дворца маленькими группами, обсуждали случившееся, а завидев Екатерину, не стеснялись и говорили намеренно громко, чтобы она все слышала.

– Его Святейшество одурачил нашего короля. Незадолго до смерти передал все итальянские активы рода Медичи своему внебрачному сыну Алессандро.

– Ну и нравы в их роду. Алессандро – вылитый мавр. Весь в свою мать – мавританскую рабыню.

– Рухнули надежды короля на казну Медичи.

– Прав был мудрый Монморанси. Предупреждал о коварстве и алчности папы и о бессмысленности брака принца с флорентийкой.

Эти слова больно ранили душу Екатерины. Вся тяжесть сплетен и ненависти обрушилась на нее. Особенно оскорбительными были суждения фрейлин об отношении к ней Генриха.

– Где щедрое приданое Медичи? Невеста-то оказалась без приданого.

– Зато Генрих теперь может избавиться от своей некрасивой жены. Он даже видеть ее не желает. Особенно теперь.

– Монморанси предлагает отослать флорентийку обратно в Италию.

– И правильно. Зачем мучить нашего красавца принца, раз он не любит свою жену?

– Итальянка унижает достоинство не только принца, но и короля, и всей Франции.

Теперь никто из придворных не скрывал своего пренебрежительного отношения к ней. В один из дней она увидела идущего ей навстречу по длинному коридору короля со свитой и опустилась в почтительном реверансе. За королем следовали молодые красивые фрейлины, как всегда, целый рой. Франциск едва удостоил невестку взглядом, а фрейлины ужалили герцогиню Орлеанскую ядовитыми торжествующими улыбками, красноречиво говорящими, что чужестранке, попавшей в немилость, нет места в блистательном королевском окружении. Но самым обидным было то, что король, которого она боготворила, был заодно со всеми. Екатерина прекрасно понимала, что король всегда обязан действовать на благо государства и только изредка в угоду своим прихотям и симпатиям. Теперь государству мало от нее пользы, поэтому Франциск и смотрит на нее неласково. Это и понятно, он раздражен новостью, полученной из Рима, просчетом своей ориентации на щедрого обещаниями недавнего главу Святого престола, крушением надежд на утверждение французского влияния в Италии. Смерть Климента VII перечеркнула политические стороны брачного контракта. Не стоило и надеяться на их признание новым папой Павлом III, ибо он принадлежал к имперской партии. Ныне ей нет места при французском дворе! Слезы брызнули из глаз Екатерины. Она отвернулась и поспешила в свои покои. Никто не должен видеть ее слез. Никто и никогда!

Екатерина вошла в свои покои, приказала камеристке раздеть ее, распорядилась не беспокоить и дать возможность как следует выспаться. Внутри у нее все одеревенело, она чувствовала себя раздавленной, на душе было тоскливо и мрачно, как в хмуром ноябрьском небе за окном. Она в изнеможении опустилась на ложе. Ей казалось, что жизнь ее остановилась. Она с горечью думала о своей второй родине, к которой она привыкла и которую полюбила не меньше, чем родную Флоренцию. Никогда больше не услышать перезвона колоколов собора Парижской Богоматери, не вдыхать запахи Сены, не участвовать в веселых маскарадах – при одной мысли, что придется отказаться от всего этого, у нее больно сжалось сердце. Из глаз снова потекли слезы, которые уже невозможно было сдержать. Уткнувшись лицом в подушки, она разразилась такими рыданиями, которые вместе с потоками слез вырывали из груди и ее сердце. Сердце бешено колотилось, она тряслась, как от холода, а отчаяние было подобно падению в пропасть. Она почувствовала, как зубы до боли крепко закусили губу. И вдруг оказалась во власти видений, более реальных, чем окружающая действительность. Она впервые увидела себя на троне в тронном зале Лувра, ясно ощутила, как приятно управлять судьбами людей и всем королевством. Толпящиеся рядом придворные, еще недавно презрительно смеющиеся ей прямо в лицо, склонялись перед ней в подобострастных поклонах. Пронзительно печальные события последних дней, запечатленные яркими красками сновидения, – похороны папы; уродливый толстогубый Алессандро, считающий ее деньги; набожные женщины-католички, опережая одна другую, подкладывающие в дрова смертельного для мучеников гугенотов костра вязанки сухого хвороста; король, отталкивающий ее от себя на фоне смеющейся свиты; убегающий в обнимку с Дианой де Пуатье Генрих, – стремительно удалялись от нее.

Когда она очнулась от сна и видений, через зеленые бархатные занавеси виднелось солнце. Солнечный свет, который принес новый день, отрезвил и успокоил Екатерину. Лежа в тишине и одиночестве в постели, она начала анализировать события, произошедшие с ней за последнее время. «Несчастья посылаются мне судьбой неслучайно и для того, чтобы я нашла новые, верные пути к познанию жизни. Суровы уроки судьбы, но в душу они проникают глубже, чем все, что занимало меня в дни безмятежного существования. Эти испытания научат меня правильно оценивать происходящие вокруг события и окружающих меня людей». Трезво и спокойно рассуждая, она поняла, что спокойных убежищ на этом свете нет, и чем больше внутреннее прозрение открывало ей опасности человеческой жизни, тем решительнее она укреплялась в вере в свое высокое предназначение племянницы двух пап, правнучки Лоренцо Великолепного и единственной законной наследницы великого рода Медичи. Она заставит считаться с собой! Придворные французского короля, да и сам король, и Генрих, вероятно, запамятовали, что ее мать состояла в родстве с французскими королями. Она добьется признания, ибо дальновиднее и мудрее многих в этом королевстве. Она серьезно обдумала ситуацию, возникшую в ее жизни после смерти папы, и пришла к единственно верному с ее точки зрения выводу: только король может помочь ей избежать отправки на родину. А точнее, в монастырь, что означает пожизненное одиночество, без Генриха, которого она полюбила, без детей, о рождении которых молилась и мечтала. «Надо действовать без промедления, надо идти к королю, – приказала себе Екатерина и встала. – Я не имею права сдаваться. Потому, что я – Медичи!»

Вошедшей камеристке она приказала причесать себя и одеть в самое скромное и незаметное платье, рассудив, что любой пленник – в данном положении она считала себя пленницей, – когда он прикидывается еще более приниженным, чем требуется, поступает правильно, ибо тот, кто ожидает своего звездного часа и верит в него, должен вести себя как можно скромнее и неприметнее.

Как правило, король принимал с раннего утра. Аудиенции длятся несколько часов, а потом король остается в своем рабочем кабинете с советниками и секретарями для решения неотложных государственных дел, и попасть к нему сегодня будет уже невозможно. Время приближалось к полудню. Прием уже давно начался. Медлить было нельзя. Екатерина заторопилась. Когда она дошла до королевских покоев, оказалось, что у короля на приеме посланец из Рима. Скорее всего, эта аудиенция закончится поздно и король будет в плохом настроении. Отступать она не собиралась, твердо для себя решила проявить терпение и сохранить решимость выиграть этот поединок.

Екатерина окинула беглым взглядом приемную. В ней, как всегда, собралась целая толпа ожидающих аудиенции. То были представители самых разных сословий с прошениями о должности, помиловании какого-нибудь родственника, угодившего в тюрьму, с докладами об исполнении королевских приказов и поручений. Небольшими группами у окон и по углам огромного зала стояли придворные в ожидании поручений от короля. Во всем, что касалось августейших особ, двор придерживался чрезвычайно сложного церемониала, в котором каждый выполнял строго определенные обязанности, зорко следя, чтобы его не обошли низшие по званию. В зале царило оживление. Предметом всех разговоров была внезапная кончина папы. Говорили приглушенными голосами, но нетрудно было догадаться, что обсуждали одно и то же. Все без исключения делали вид, что не замечают герцогини Орлеанской. Екатерина тоже решила не обращать ни на кого внимания, стерпеть в этой ситуации оскорбления, но навсегда сохранить их в своей памяти.

Собрав все свое мужество, Екатерина подошла к секретарю и застенчиво испросила аудиенции у короля. Она провела больше часа в напряженном ожидании, прежде чем ее впустили к нему. Сердце у нее тревожно билось, когда она вслед за капитаном гвардии Его Величества переступила порог королевских апартаментов. В кабинете возле кресла, в котором сидел король, стоял его шут Бриандис. Подняв полные страданий глаза, Екатерина тихим голосом попросила Франциска поговорить с ней наедине. Увидев ее молящий взгляд, король попросил шута, считавшего себя привилегированной персоной, имеющей право на высказывание своего мнения в отношении всех дел, происходящих в королевстве, немедленно удалиться.

Отвесив низкий поклон своему повелителю, шут скорчил гримасу и громко произнес:

– А невеста осталась без приданого и оставила нашего мудрого короля с носом! Без Милана, без Генуи, без Неаполя.

– Уйди отсюда, Бриандис! – повторил свой приказ король.

– Я думал, мой король предпочитает правду лжи… а он выгоняет меня за правду. Правда никому не нравится, даже мудрейшему из мудрых.

Франциск нахмурился, указал шуту на дверь.

– Вижу, вижу, что мой друг король повелевает мне молчать. Если б не забота о благе государства, я б постыдился вмешиваться в это дельце, – заливаясь смехом, шут не спеша удалился.

Екатерина от нанесенного оскорбления зарыдала, бросилась к королю и упала около его ног на колени.

– Встань, Катрин, встань! – смущенно проговорил король.

Она не торопилась подняться, хотя ей было страшно и унизительно и хотелось немедленно убежать. Стоя на коленях, она торопливо, опасаясь, что не успеет высказать все наболевшее за эти дни, заговорила:

– Еще совсем недавно вы, Ваше Величество, оказывали мне честь, называя меня своим другом, а теперь… Разве я виновата в случившемся? Я не переживу вашего презрения ко мне. Вы должны простить меня за все… Если вы прикажете, чтобы я удалилась в монастырь, я смиренно покорюсь вашей высочайшей воле… Знайте, ваша дружба была главной радостью моей недолгой жизни во Франции. Ведь я еще так молода… Только от вас я видела добро.

Екатерина замолчала. Слезы текли по ее щекам.

Франциск редко оставался безучастным к женским слезам. Как и в первый день их знакомства в Марселе, он подошел к коленопреклоненной перед ним невестке и поднял ее.

– Вы пожелали, чтобы я принял вас, – и вот вы здесь. Вам даже не пришлось долго ждать. Что вы хотите?

Король, обычно приветливый и доброжелательный, на этот раз говорил с ней весьма резким, официальным тоном. Он почти уже принял решение о разводе и отправке Катрин в один из монастырей Италии, ведь у нее с Генрихом до сих пор не было детей, а теперь и приданое не соответствовало утвержденному договору.

Встреча начиналась плохо, но у Екатерины хватило мужества сохранить решимость.

Как можно трогательнее она ответила:

– Я мечтаю преданно служить вам, величайшему и мудрейшему из королей.

Она стояла перед ним такая беззащитная и юная, с таким преданным взглядом, что он сжалился над ней, усадил в кресло рядом с собой и, чтобы успокоить, спросил:

– Вам нравится во Франции?

– О, да!

Глаза Екатерины еще полны были слез. Она соображала быстро и поняла: король вспомнил, что он – рыцарь. В нем уживались два совершенно разных человека: он был и великим королем, и большим ребенком, который постоянно влюблялся и обожал играть роль благородного рыцаря перед женщинами.

Франциск молчал, долго и пристально разглядывал Катрин, словно увидел впервые. Она разрушила его мечту утвердиться в Италии… Отправить ее в монастырь?.. Но она так молода… Ей нет еще и шестнадцати. Он невольно задержал свой взгляд на идеальной красоте и изяществе ее рук и вспомнил Мадонну Леонардо с такими же руками совершенной красоты. Вспомнил, что по странному стечению обстоятельств Катрин родилась в тот же год и тоже весной, всего за несколько дней до смерти гениального Леонардо да Винчи. Леонардо – флорентиец, как и она. «Это знак свыше!.. Не случайный!.. Что бы это могло значить? – задумался Франциск. – У меня с ним и с ней много общего: любовь к прекрасному, умение видеть его, желание познать окружающий мир, блестящая образованность. С Катрин интересно вести беседу. А какая она бесстрашная наездница. Я пригласил обоих флорентийцев во Францию. Леонардо, чтобы французский двор не уступал своей изысканностью знатным дворам Италии, Катрин, чтобы через брак с моим сыном, с которым у меня, к сожалению, нет ничего общего, вновь завоевать господство над Италией. Леонардо преждевременно, к моей величайшей печали, покинул меня, папа обманул. Теперь понимаю, что даже если бы папа и остался жив, обещаний своих он бы не выполнил. Надо было прислушаться к предостережениям Монморанси – он безусловно дальновиден и мудр. Что же мне теперь делать с Катрин?.. Что?.. Всё и все против нее, если бы не знак свыше, указующий на пересечение ее судьбы с судьбой ее гениального соотечественника, величайшего мыслителя и художника. Я не буду отправлять Катрин обратно, – решил Франциск и усмехнулся. – Если бы Катрин знала, что на этот раз ее судьбу решил великий Леонардо!.. Пусть это будет моей тайной…»

– Катрин, – ласково произнес король, – Господу было угодно, чтобы ты стала моей невесткой. Оставайся ею и впредь!..

«И еще… Если Генрих останется с Катрин, он может остаться бездетным. И это к лучшему, – рассудил король, обрадовавшись открывшейся перспективе, – и тогда мой любимый младший сын Карл сможет взойти на трон после Франциска. Карл обладает всеми данными для правителя Франции. Он – лучший из моих сыновей. Генрих же может оказать пагубное влияние на королевство».

– Запомни, Катрин, – продолжил король, – мы все живем в жестоком мире, и король, пойми меня правильно, никогда не должен забывать об этом.

– Ваше Величество, я буду учиться мудрости у вас, величайшего из королей.

– Я еще раз убедился, что ты – искусный и тонкий дипломат!.. Кто бы мог подумать… Но это очень хорошо!.. Это пригодится тебе в жизни, и не раз…

По залу приемов Катрин возвращалась в свои покои с высоко поднятой головой. Она одержала победу, не сделала ни одного неверного шага, не сказала ни одного неверного слова. Придворные устремили на нее свои взоры, но в них уже не было презрения, а только недоумение.

«Вот так! Я еще не раз удивлю всех», – торжествовала Екатерина, а на лице ее была, как всегда, застенчивая улыбка.

5. Школа терпения

Когда человек страдает, для него естественно обращаться к Богу.

Екатерина опустилась на колени в крошечной часовне, которую украшал образ Скорбящей Богоматери, – икона была привезена из Флоренции, когда она приехала, чтобы выйти замуж за Генриха. Атмосфера, наполненная ароматами эфирных масел, спокойная и располагающая к уходу в себя, лишь усиливала боль, вызванную отъездом Генриха на войну.

Времена после смерти папы Климента VII выдались для королевства и самой Екатерины трудными. В Истамбуле король Франции заключил мирный договор с главой мусульманского мира турецким султаном Сулейманом, самым заклятым и могущественным врагом императора Карла V. Монморанси, Диана де Пуатье и находившийся под их влиянием Генрих возмущались: христианнейший из королей, видящий своего главного врага в императоре, вступил в союз с турками. С неверными, лучше сказать, с самим дьяволом!.. Флотилии корсара Барбароссы, беев Алжира и Туниса повергли в ужас побережье Средиземного моря. Вся Италия была поставлена под удар. Проснувшись утром на родной земле, человек внезапно оказывался в плену, а если и оставался на свободе, то лишался семьи, родных, близких и друзей. Тысячи несчастных попали на каторгу и в гаремы. Крики боли и ужаса были слышны в каждом уголке христианского мира. Папа Павел III лично обратился к императору Карлу V с призывом отбросить неверных в Азию. Франциск I устыдился содеянного и не посмел препятствовать снаряжению карательной экспедиции под предводительством Карла V. Вскоре император с триумфом вернулся с Востока: он нанес сокрушительное поражение Барбароссе, захватил Тунис, уничтожил десятки тысяч магометан, разрушил знаменитую арабскую библиотеку. Освобожденные рабы-христиане вернулись в Европу, прославляя Карла V.

Перед Франциском, на яркой жизни которого словно вечным пятном отпечатался позор Павии, возникла необходимость срочно стабилизировать ситуацию на Западе и помешать своему сопернику достигнуть мирового могущества. Франциск воспрепятствовал началу крестового похода императора против турка и захвату Истамбула и Иерусалима. Оба двора, императорский и королевский, вынуждены были склониться к мирному решению вопросов. Карл V, уязвленный крушением своих надежд на крестовый поход и мировое господство, предложил королю уладить разногласия в поединке – выйти на турнирное поле и сразиться один на один, дабы Божьим судом решить, кто из них прав. Но прежде чем скрестить копья, каждый должен что-то поставить на кон: Бургундию, с одной стороны, а Миланское герцогство, с другой, отдать одному из сыновей короля. Франциск тут же предложил кандидатуру Генриха, герцога Орлеанского, которому эти владения были обещаны в брачном договоре. Карл V отказался, посчитав, что супружеские узы с Екатериной Медичи делают принца опасным противником. О Генрихе император не хотел и слышать.

Намечавшийся мирный договор провалился. Франциск выдворил из Франции имперского посла. Многочисленные военные кампании с плачевным исходом убедили Франциска в необходимости получить не только Миланское герцогство, но и Савойю и укрепиться в Альпах.

Вторжением в Савойю и Пьемонт началась вторая война Франциска I с Карлом V.

Противник войны Монморанси, ратующий за примирение с императором, попал в немилость. В фаворе оказался адмирал Шабо де Брион, ставленник королевской фаворитки Анны д’Этамп и близкий друг королевы Маргариты Наваррской. Он стал главным министром и предводителем армии. Для войны нужны были деньги, много денег, и король отдал распоряжение изъять треть церковных доходов, а также половину доходов епископов и архиепископов. Для Екатерины это были уроки политического реализма, еще более привлекательные и действенные, чем теории флорентийца Макиавелли. Ее восхищало во Франциске все! Она чувствовала в нем защитника, обдумывала каждое слово короля, пыталась понять ход его мыслей и поступков. Она высоко ценила его незаурядный ум, отмечая при этом желание Франциска казаться легкомысленным для того, чтобы скрыть свое истинное лицо макиавеллевского властителя. Он вынашивал проекты зачастую противоречивые, а иногда и авантюрные, например, попытку объединить интересы французских католиков, протестантов и турок. А почему бы и нет? В будущем это вполне может случиться.

В начале войны удача улыбалась Франциску. Но вскоре все изменилось: католики не могли простить королю союзничества с неверными. Папа Павел III и английский король Генрих VIII предпочитали не вмешиваться и наблюдали за происходящим с недоброжелательностью. Император торжествовал: общественное мнение христианского мира целиком и полностью было на его стороне. Адмирал Шабо де Брион мог захватить Милан, но проявил нерешительность, и время ушло.

Франция подверглась ужасному нашествию – пятидесятитысячная императорская армия перешла через Альпы и захватила Прованс.

Карл V уже чувствовал себя победителем, громко заявляя, что на месте французского короля он бы сразу вышел сдаваться со сложенными руками и веревкой на шее.

Франции грозила опасность. Теперь главная цель заключалась в защите королевства от имперской агрессии. Поскольку адмирал де Брион не сумел остановить врага, он впал в немилость.

Король вынужден был вновь обратиться к Монморанси. Чтобы снова обрести свое могущество, Анн де Монморанси без колебаний согласился вести ненавистную ему войну. Его назначили командующим армией. Бывшая партия мира объединилась с партией войны, религиозные разногласия временно отошли на второй план.

Вместе с сыновьями король отправился в Валанс, в штаб-квартиру военных операций в тылу.

Перед отъездом Генрих зашел к Екатерине проститься. Она обрадовалась его приходу, ведь их встречи были очень редки, особенно после смерти Его Святейшества. Она так жаждала услышать, что он будет тосковать о ней, что он любит ее, несмотря на то, что она оказалась без обещанного приданого. Но он говорил только о войне.

– Монморанси – выдающийся полководец. Он все тщательно продумал.

– Я слышала, что он жесток и его все боятся.

– Это мнение недоброжелателей, – резко возразил Генрих. – Его жестокость оправдана, а военные действия дальновидны, что принесет Франции победу. Он решил стянуть все силы в большой укрепленный лагерь и дать императору возможность поиграть в завоевателя до тех пор, пока голод не застанет Карла V врасплох. Он применит тактику своих предшественников, великих полководцев, а именно тактику выжженной земли. По его приказу уничтожено сто городов и деревень, разрушены мельницы, иссушены поля, отравлены колодцы. Из-за нехватки продовольствия Карл V уже приостановил продвижение своих войск вперед.

Генрих был увлечен рассказом и, как всегда, не думал о Екатерине.

– Генрих, ты совершишь много подвигов, я знаю это, и отомстишь императору за те унижения, которым он подверг тебя и дофина, – прервала его Екатерина, чтобы тот, наконец, обратил на нее внимание. – Почему мы так редко видимся? Ведь я твоя жена!

Она крепко обняла его и заплакала.

– О, только не это! – взмолился Генрих.

Екатерина беспомощно опустила руки.

Генрих продолжал размышлять о военной кампании отца, о том, как проницателен Монморанси и как беспомощен в качестве стратега его отец. Ему необходимо было выговориться. Обычно молчаливый и замкнутый, в этот день он испытывал необычайное волнение из-за происходящей на территории Франции войны и желания поскорее очутиться на полях сражений, покарать ненавистного Карла. В нем заговорил воин-рыцарь.

– Если бы не Монморанси, Карл бы уже двигался к Парижу. Я хочу быть рядом с Монморанси, хочу учиться у него искусству командовать армией.

«Как он ошибается в оценке своего отца! Какая трагедия, что отец и сын не понимают и не любят друг друга! – искренне сожалела Екатерина. – Он восхищается коннетаблем, потому что Монморанси – ближайший друг Дианы. Генрих не замечает, какой он жестокий, грубый, неистово преданный вере, высокомерный и алчный. Монморанси вызывает отвращение у многих молодых дворян, но только не у моего любимого Анри».

Словно очнувшись от обуревавших его мыслей, Генрих замолчал. Некоторое время они в полной тишине смотрели друг на друга. Он понял, что больше всего волнует Екатерину, и, смягчившись, дружелюбно произнес:

– Пойми же наконец: Диана де Пуатье – благороднейшая и прекраснейшая из женщин, мой друг, моя вдохновительница, мой талисман, в советах которой я нуждаюсь постоянно.

– Анри, ты забываешь, что нужен и мне. Мне об этом иногда хочется кричать.

Его взгляд был понимающим и ласковым.

– Пока меня не будет рядом с тобой, искренне советую – подружись с Дианой. Не забывай, что ты стала моей женой не без ее участия.

В эти минуты расставания он возвращал ей пусть слабую, но все-таки надежду на возможное семейное счастье.

После отъезда Генриха Екатерину охватило ужасное ощущение пустоты. Оставшись одна, она долго размышляла над словами мужа. Генрих никогда не лгал, раз он признался, что Диана – его друг, наставница и только, значит, пока их отношения чисто платонические. Это признание успокаивало, она даже допускала, что со временем завоюет сердце мужа. Но почему он был настроен против их брака? Неужели только потому, что брак одобрял его отец? Чем больше она сближалась с Франциском и чем доверительнее становились их отношения, тем непреодолимей становилась стена между ними, Екатериной и Генрихом. Недавно ей пересказали случайно подслушанный разговор между Генрихом и Дианой: «Я вообще не должен был на ней жениться. Все так считают, но только не мой отец», – сказал Генрих. А Диана ответила: «Монсеньор, нравится вам или нет, но жизнь сложилась именно так…» Раз Генрих так привязан к Диане и считается только с ее мнением, значит, действительно, он прав: она должна войти к Диане в доверие и подружиться с ней.

Стоя на коленях в часовне, Екатерина, намеревавшаяся использовать эти минуты тишины и уединения для размышлений, вдруг поймала себя на том, что молится Пречистой Деве так, как никогда прежде не молилась. Сейчас Генрих был на пути в военный лагерь. При мысли о том, что она не скоро увидит его, Екатерина почувствовала себя покинутой и одинокой посреди огромного пустого пространства. Из ее раненого сердца поднялась горячая молитва.

Теперь она молила Пречистую Деву только об одном, чтобы Генрих скорее вернулся, вернулся живым и невредимым, вернулся к ней и ни к кому другому.

Вскоре пришло послание, которого в Париже с нетерпением ожидали: король звал к себе королеву и двор, назначив местом встречи Лион, ставший на время проведения военной кампании своего рода столицей. На линию фронта к королю регулярно привозили всех придворных дам. Отъезд готовился в спешке, несмотря на изнуряющую летнюю жару. Екатерине не терпелось поскорее увидеть Генриха и предстать перед своим кумиром – королем.

Однако судьба продолжала испытывать Екатерину: главный торговый город королевства, могущественный Лион, встретил прибывший двор зноем и трагическим известием, ошеломившим всех.

Несколько придворных сбивчиво рассказали Екатерине, едва переступившей порог отведенных ей апартаментов, о произошедшем недавно событии.

Девятнадцатилетний дофин Франциск разыгрывал партию в лапту. Сильно вспотевший принц выпил стакан воды со льдом, поднесенный ему одним из дворян – итальянцем, графом Себастиано ди Монтекукули. Вскоре принцу стало дурно, произошло кровоизлияние, и через несколько дней он скончался.

Никто не верил в естественную причину произошедшего, несмотря на заключение королевских врачей. При вскрытии обнаружились признаки болезни легких и ни малейшего намека на яд.

Екатерина стояла перед открытым окном, не обращая внимания на снующих с сундуками слуг. Она пыталась справиться с тревогой, охватившей ее в ту минуту, когда узнала о смерти дофина. «Боже, какое горе, – шептала она. – Анри так любил брата. Оберегал и защищал его во время плена в Испании. И вот теперь это непоправимое несчастье! Наследник престола умер! Немыслимо!»

Дофин всегда дружелюбно относился к ней и однажды решил порадовать ее, назначив на должность своего оруженосца итальянца, который приехал во Францию в составе ее свиты. Екатерина выразила дофину благодарность за честь, оказанную соотечественнику. Со временем она забыла об этом событии. И вот теперь произошедшая трагедия напомнила о тех днях. Монтекукули арестован и подвергнут жесточайшим пыткам. Сам король присутствует на допросах. Он не сомневается, что итальянец – отравитель, которого подослал Карл V. В причине смерти дофина могут обвинить и уже наверняка многие обвиняют ее, родившуюся в стране Борджиа, думают, что это несчастье ей на руку, ведь она становится дофинессой. У придворных хватит ума распустить эти нелепейшие слухи.

«Дофин Франциск мертв. Его место займет Генрих. Я становлюсь дофинессой, – Екатерине стало страшно, мысли путались. – Если у нас с Генрихом не будет детей, то своим наследником король может назначить младшего и любимого сына Карла… А вдруг теперь Франциск заявит, что она не пара наследнику престола, потому что бесплодна, и по этой причине Генрих может претендовать на другой, более выгодный для Франции союз? Внезапное возвышение Анри может стать для меня роковым, ведь я по своему происхождению могу оказаться недостойной, чтобы занять французский трон».

Екатерина опустилась в одно из кресел, откинула голову на подголовник и задержала свой взгляд на потолке. Его роспись изображала ночь, купающуюся богиню Диану, окруженную нимфами, и очарованного красотой богини юношу-охотника.

«Диана, всюду Диана!.. Она словно преследует меня, – ужаснулась Екатерина. – Генрих наверняка сейчас у нее. Он – ее пленник!» Диана де Пуатье снова возмущала врожденную гордость герцогини Флорентийской, да и просто гордость женщины. «А если посмотреть на происходящее с другой стороны? – задумалась Екатерина. – Если Диана станет возлюбленной дофина, то навряд ли она захочет, чтобы меня, застенчивую и робкую, не мешающую ей проводить долгие часы с Генрихом, заменила более высокородная и властная принцесса, которая не потерпит ее присутствия рядом со своим мужем. Может быть, Генрих и прав: Диана должна стать моей союзницей, пока мне это выгодно». Эта мысль требовала тщательного обдумывания, как подчинить Диану своим замыслам. Она даже забыла о Монтекукули.

Весь день и весь вечер Екатерина с нетерпением ждала Генриха. Он прибыл в Лион из военного лагеря несколько дней назад и знал о прибытии королевы и двора. Значит, ее предположение правильно: Анри у своей наставницы Дианы, которая опередила их в дороге. Впервые при воспоминании о Диане де Пуатье глаза Екатерины не вспыхнули гневом. Она решила на время смириться, ведь переделать независимый характер Генриха ей навряд ли удастся, надо добиться расположения соперницы, и с ее помощью осуществить свои замыслы. Теперь ей было над чем подумать. Судьба упорно отказывала ей в любви, но дарила надежду на власть и корону. Если беды обойдут ее стороной, если у нее родятся дети, она станет королевой Франции. Чудеса пусть редко, но случаются. Для избранных!.. Возможно, род Медичи избран в ее лице править великой Францией…

«Не вздыхай и не плачь, – приказала себе Екатерина. – Тебя ждет блестящее будущее. Даже сон уже предупреждал об этом». С этой мыслью после нервного напряжения минувшего дня ей, наконец, удалось заснуть.

В полдень к Екатерине зашел Генрих. Она сидела в кресле с кожаной спинкой, обитой золотыми гвоздями. На верхней части спинки был изображен французский герб, ручки представляли собою двух саламандр – любимую эмблему короля Франциска I, символизирующую дух огня. Король Франции, покровитель искусств и литературы, объяснял выбор этого символа так: «Я питаю хорошее и уничтожаю плохое».

Возле Екатерины разместились фрейлины. Обычные роскошные и яркие одежды пышной моды двора Франциска I сменились в эти дни на темные траурные платья. Генрих услышал, как одна из фрейлин обратилась к Екатерине:

– Дофинесса…

Но ее тут же оборвали:

– Не называйте меня так… Его Величество еще не принял своего решения.

Было настолько жарко и душно, что Екатерина не пожелала выйти из своих покоев. Она пила прохладительные напитки и обмахивалась веером. При виде долгожданного мужа, ее сердце так бешено забилось, что она коснулась рукой груди, будто желая его успокоить.

– Анри, наконец-то! Сегодня самый жаркий и самый продолжительный день в году, я заждалась тебя.

Он подумал, что она могла бы ему даже понравиться, если бы показала характер, рассердилась на него, все, что угодно, только не уподоблялась преданной собаке.

– Оставьте нас! – приказала Екатерина фрейлинам. Те мгновенно удалились.

Генрих выглядел расстроенным, однако зоркий глаз Екатерины заметил, что, хотя муж был хмур и печален, душу его наполняло радостное чувство. Значит, она не ошиблась в своих догадках: Генрих после смерти брата нашел успокоение в беседах со своей наставницей, и та утешила его, не отличавшегося находчивостью в мыслях, что теперь он – дофин, наследник престола, важнейшая персона и в скором будущем станет одним из величайших королей.

Екатерина указала мужу на кресло рядом с собой, но он не пожелал садиться, а подошел к распахнутому окну.

– Катрин, – глухо произнес Генрих, – отец объявил меня дофином.

«А меня?» – хотела крикнуть Екатерина, но сдержалась, поняла, что за свое будущее ей придется бороться.

– Я так рада за тебя, Анри.

Он вздрогнул и резко произнес:

– Я радовался бы случившемуся, если бы это произошло не благодаря убийству итальянцем моего любимого брата. Мне неприятно, что я так выиграл от смерти дофина. Мы вместе сидели в тюрьме, помогали друг другу не сломаться и не терять надежды. Я никогда не забуду Франциска.

И тотчас между ними опустилась непроницаемая завеса, отделившая супругов друг от друга. Снова Генрих испытывал желание убежать от молящих о любви и понимании глаз жены, от слишком горячих губ, тянувшихся к нему.

– Король приказывает мне срочно отправляться в Авиньон в распоряжение Анна де Монморанси.

– Неужели снова отправишься на войну, ведь ты только что вернулся из военного лагеря?

– Да, и с радостью. Больше всего на свете я ценю храбрость и воинскую доблесть, а у коннетабля их хоть отбавляй! У него есть чему поучиться! Лучше находиться подальше от королевского двора. Если испанцы избавят отца от меня, он будет счастлив.

– Не говори так! – вскричала суеверная Екатерина. – Ты же не станешь рисковать своей жизнью?

– У меня нет ни малейшего желания доставить подобное удовольствие Его Величеству.

«Генрих был бы другим, если бы родился дофином, – наблюдая за мужем, думала Екатерина. – Его бы не угнетало соседство более одаренного брата, которого больше любили. Между ним и отцом не образовалась бы такая глубокая пропасть».

В атмосфере траура, постигшей королевскую семью, Екатерина понимала, что отъезд мужа представляет для Генриха своего рода освобождение от близкого общения с королем, боль которого от потери дофина была безмерна. Видеть в эти дни Генриха королю было тяжело – Екатерина не сомневалась в этом. Да и Генриху куда больше подходила жизнь в военном лагере, чем участие в чопорных церемониях двора.

Заметив, что их беседа неприятна Генриху и раздражает его, Екатерина решила обратить течение разговора себе на пользу. Тихим, ласковым голосом она спросила:

– Как обстоят дела на войне? Как скоро ты вернешься?

Генрих сразу оживился:

– Последние новости хорошие. На проведение длительной осады Арля, Тараскона и Марселя обескровленная армия императора уже не способна. Испанцам не хватает продуктов и воды. Их падение – вопрос дней.

Екатерина поразилась: Генрих радовался не тому, что стал дофином, а своему отъезду на войну. Он разговорился, пробудился от меланхолии к действиям. В свои семнадцать лет он отличался необыкновенной силой и блестяще владел оружием, блистал спортивными подвигами и победами на турнирах, однако живой и дерзкий ум, необходимый наследнику короны в первую очередь, развивался в нем с трудом. Генрих был тугодумом, не отличался легкостью в рассуждениях, не был любознателен. Придя к какому-либо решению, почти всегда с чьей-либо помощью, он отстаивал его с редким упорством. В отличие от отца он не признавал никаких компромиссов. Если он кого-то любил, то надолго, если ненавидел, то навсегда. Екатерина догадалась, что Монморанси, как и Диана, подобрал ключи к его сердцу, вошел в доверие, стал ближайшим другом.

Словно в подтверждение ее мыслей, Генрих произнес:

– Я считаю себя учеником Монморанси и, пока я жив, всегда буду ему другом.

– Ты нашел друга столь же верного и надежного, как Диана? Они ведь ровесники? – Екатерина сразу же поняла, что сказала лишнее.

К ее удивлению, Генрих не рассердился, а лишь задумчиво посмотрел на жену и с горечью произнес:

– Тебе будет сейчас очень трудно. При дворе ходят нехорошие слухи.

– Какие? – испугалась Екатерина.

В тюрьме пытали Монтекукули. Под пытками он мог сказать все что угодно, все, что потребуют палачи.

– Многие уверены, что, если бы итальянцев не впустили в страну, дофин был бы жив.

– Анри, умоляю, что еще говорят? Скажи мне все.

– Многие считают тебя организатором убийства!.. Город полон слухов.

– Но ведь меня не было здесь!.. Я приехала только вчера!.. – не выдержала Екатерина.

– Для того чтобы организовать убийство, совсем не обязательно находиться рядом с жертвой, – беспристрастно заявил Генрих.

Екатерине казалось, что он смотрит на нее с отвращением. «О боже, неужели он верит лживым слухам?» – содрогнулась она.

Генрих подошел к ней, наклонился, заглянул в ее загадочные флорентийские глаза. Он не понимал ее. Она не отвела взгляд.

– Анри, я не имею никакого отношения к случившейся трагедии. Как и ты, я скорблю о потере Франциска. Он был так добр ко мне! Один из немногих!

– Пойми, ты и я, мы оба, – так считают почти все – выиграли от смерти моего любимого брата.

С трудом сохраняя спокойствие, понимая, что ей необходимо с достоинством выдержать эту пытку, Екатерина, чье детство было чередой потрясений, сдержанно спросила:

– Ты считаешь, что все против меня, а за меня никого?

– Диана, если вдруг возникнет необходимость, защитит тебя, пока я буду на войне. Она обещала мне.

– Благодарю за эти слова.

Она поняла, что выдержала это трудное испытание, которому подверг ее Генрих.

Впервые Екатерина захотела, чтобы ее любимый Анри поскорее уехал, подальше от сплетен и пересудов о ней, пока время не расставит все по своим местам.

Дворец в Лионе, нашпигованный интригами, где, не переставая, скрещивались чьи-то ненависть, любовь и интересы, подавлял Екатерину. Печальные дни траура сделали атмосферу во дворце особенно угнетающей. Король запретил танцы, игры, маскарады и все увеселительные зрелища, уединился и принимал только своих советников, докладывающих о последних новостях с полей сражений и о результатах допросов Монтекукули. Произошедшая трагедия не оторвала Франциска от продолжения борьбы с Карлом V. Изнывающие от скуки придворные дамы изощрялись в придумывании сплетен, козней и всяких небылиц.

Со дня приезда в Лион Екатерину разглядывали с вызывающим любопытством и осуждали с изощренными издевками.

О ней шептались, за ней следили, ее подозревали.

Екатерина старалась не покидать своих покоев и ограничилась лишь визитами к королеве Элеоноре. В эти траурные дни она подружилась с добродушной и сердечной королевой, сестрой заклятого врага короля Карла V. Их многое сближало, особенно в эти дни: обе говорили с легким акцентом, только одна с итальянским, другая с испанским, что делало и ту и другую чужими и непонятными при изысканном французском дворе; итальянка страдала от незаслуженной клеветы и неразделенной любви, испанка – от равнодушия мужа, который, как и Генрих, открыто выражал жене свое презрение, и страха за своих родственников. А главное, именно с королевой Екатерина могла поговорить о своем любимом Анри, который почитал и по-своему любил Элеонору. Она питала нежные чувства и к Генриху, и к безвременно ушедшему из жизни старшему пасынку. Ведь именно она приветила и обласкала пленных, брошенных на произвол судьбы детей, смягчала их наказания в испанской тюрьме. Объединенные взаимной привязанностью Екатерина и королева здесь, в Лионе, стали часто встречаться. От королевы Элеоноры Екатерина узнавала о последних новостях с полей сражений.

Однажды, направляясь в ее покои, Екатерина в одном из залов услышала разговор шушукающихся фрейлин из цветника короля.

– Загадочная смерть дофина сделала из итальянки дофинессу.

– Пока еще, слава богу, нет! Король ждет признаний итальянского графа.

Паника вновь охватила Екатерину. Она хотела только одного – не потерять Генриха, без которого теперь не мыслила жизни. Вместе с сопровождающей ее фрейлиной Жаклин де Лонгвей, герцогиней де Монпансье, Екатерина замедлила шаг и укрылась за колонной, чтобы не выдать своего присутствия.

– Теперь Генрих – дофин. Я слышала, что, вернувшись с войны, он тут же разведется с флорентийской торговкой.

– Давно пора! Какая польза дофину от этого бесплодного союза.

– Как вульгарно она сидит на лошади, хочет быть похожей на амазонку.

– Это специально, чтобы не отставать от мужчин, следовать за ними повсюду.

– Или чтобы показать свои красивые ножки. Ручки и ножки, единственное, что у нее есть привлекательного…

– Кто же вместо нее станет дофинессой?

Одна из фрейлин осмелилась произнести:

– Думаю красавица Луиза – дочь герцога Клода де Гиза.

– Красивая и достойная будет пара.

И совершенно неожиданно для себя Екатерина услышала голос Дианы де Пуатье:

– Король любит свою невестку за ум, образованность и безупречные манеры и менять ее ни на кого не собирается. С кем еще король может так интересно поговорить о литературе и живописи, как не с ней? Но самое главное, король высоко ценит преданность герцогини Орлеанской своему мужу.

Величественная мадам де Брезе удалилась, оставив фрейлин в замешательстве и недоумении.

Екатерина воспряв духом, шепнула своей фрейлине:

– Пусть себе бесятся, им же хуже.

И поспешила в покои королевы, радушно приветствовав встретившихся ей на пути сплетниц. «Нужно иметь смелость жить на высоте своего имени и положения, – мудро рассудила она, – презирать ничтожество других и твердо знать, что ты хочешь…»

Приемная королевы Элеоноры, украшенная фламандскими гобеленами и мягкими коврами, с генуэзскими креслами, с бархатными подушками нежно-кораллового цвета, мебелью, инкрустированной перламутром и слоновой костью, монументальным камином и большими окнами, была полна истинно королевского достоинства.

Королева Элеонора, склонная к уединению и тишине, проводила все больше и больше времени в молитвах за короля, за его победы, за возвращение Генриха живым и невредимым, за своих испанских родственников, с которыми сражался король, в советах и длительных беседах с исповедником. Она искренне радовалась каждому приходу Екатерины.

В порыве чувств Элеонора, вопреки этикету, поднялась и подошла к ней.

– Вы даже не представляете, какую радость доставили мне своим приходом.

Приветливая улыбка, которой королева одарила Екатерину, была способна открыть даже самые закрытые сердца. Они уютно расположились в креслах около большого венецианского зеркала. Вскоре вслед за вошедшей Екатериной в дверях показался секретарь с письмом на подносе.

– Королевская почта, – объявил он, – послание Ее Величеству.

Королева поспешила ознакомиться с содержанием письма. По выражению ее лица, сначала озабоченного, но постепенно просветляющегося, Екатерина поняла, что полученные известия обрадовали королеву.

Закончив чтение, Элеонора некоторое время молчала, затем, отложив письмо на стоящий возле нее столик, подняла глаза на Екатерину и доверительно сообщила:

– Мой брат настоящим письмом извещает меня, что под покровительством Его Святейшества решил начать переговоры. Карл надеется заключить справедливый и разумный мир.

«Еще бы, – подумала Екатерина, – победа, судя по всему, ускользает из рук императора. Хорошие новости из военного лагеря французов поступают одна за другой. Думаю, что король навряд ли согласится сейчас на заключение перемирия».

– Что вы думаете по этому поводу, мудрая Катрин? – прервала ее размышления королева. – Разумный и скорейший мир необходим сейчас всем – и французам, и моим соотечественникам – испанцам. Неужели король не согласится?

Екатерина не хотела разочаровывать королеву. Она взяла ее руку в свою, чтобы успокоить, и мягко высказала свое мнение.

– Думаю, что Монморанси по-прежнему остался сторонником мира, и, несмотря на одержанные им победы, с огромной радостью согласится на это предложение императора, и уговорит короля в необходимости скорейшего перемирия.

Однако даже вмешательство папы Павла III не повлияло на решение Франциска, о чем Екатерина узнала на следующее утро, явившись в покои королевы в момент ее пробуждения.

Камеристки, одевавшие королеву, бесшумно двигались в тишине, достойной монастыря. Екатерина тут же заметила, что королева обеспокоена и недавно плакала. После церемонии одевания Элеонора прослушала вместе с Екатериной мессу, позавтракала в одиночестве и лишь затем попросила фрейлин оставить ее наедине с Екатериной.

– Что так расстроило Ваше Величество? – поинтересовалась Екатерина.

– Франциск не собирается начинать переговоры до тех пор, пока все территории Франции не будут освобождены императором, – ответила королева.

«Я и не сомневалась в мудрости короля», – обрадовалась Екатерина. Именно в таком ответе монарха она была уверена.

Через несколько дней вечером на приеме у королевы Элеоноры собралось небольшое общество лишь особо приближенных придворных, среди которых была и Екатерина.

Свечи в высоких серебряных канделябрах создавали уют в небольшом зале, где дамы в траурных одеждах тихо переговаривались с королевой.

Неожиданно в зал с видом победителя вошел король. В Лионе Екатерина увидела его впервые. Она почувствовала, что, несмотря на бравый вид, душу короля гнетет печаль. Франциск осунулся и постарел. Он очень страдал от потери сына.

Екатерина вместе со всеми дамами встала и склонилась в низком реверансе. Ее взгляд, обращенный на короля, выражал участие. Все эти дни она так ждала встречи с ним, а король удостоил ее лишь мимолетным отсутствующим взглядом.

– Великая новость, Ваше Величество! – воскликнул король, обращаясь исключительно к королеве. – Я только что получил известие об окончательной победе наших войск. Карл V отдал приказ об отступлении. Все его планы рухнули. Я надеюсь, что мы навсегда вышибли из Франции войска вашего любимого брата.

Присутствующие дамы зааплодировали – все, кроме королевы и Екатерины.

– Итак, что вы можете на это сказать?

Королева, растерявшаяся от услышанной новости и оскорбленная тоном, каким эта новость была сообщена, не находила слов для ответа.

Король в упор смотрел на нее.

– Вы рады, сир, этого достаточно, чтобы радовалась и я, – наконец произнесла мудрая королева Элеонора хоть что-то приличествующее случаю.

Франция была спасена. Для Монморанси и Генриха это было великой победой. Ни опустошенный Прованс, лежащий в руинах, ни нанесенный разрушениями ущерб не помешали французам превозносить победителей.

Под звуки труб и крики ликующей толпы победители въехали в Лион.

Высоко на протянутых между домами веревках были развешаны гобелены, полотнища шелка и алого бархата, повсюду висели яркие панно, изображающие позорное бегство Карла V и его армии. Мостовая, по которой победители двигались к собору, была усыпана душистыми травами и цветами.

У входа в собор, в котором должен был совершиться благодарственный молебен по случаю изгнания из Франции имперской армии, победителей встречали король и королева. Голову короля венчала тяжелая золотая корона, усыпанная алмазами и изумрудами. Франциск ощущал восхищение и любовь от окружающих его подданных. Лица многих были залиты слезами, – молодые лица, пожилые лица, старые лица, – всех их объединяло чувство обожания своего монарха. В эти минуты гордость переполняла короля: он отомстил Карлу за поражение при Павии и свое унижение, оправдал надежды своих подданных, которые они возлагали на него, когда он двадцатилетним юношей взошел на французский престол.

Екатерина стояла рядом с королевой и наблюдала за королем. Своим величественным видом Франциск затмевал всех окружающих. В этот день он выглядел значительно моложе, чем в последние несколько недель. Екатерина вдруг отчетливо осознала, что ради таких мгновений наивысшего успеха за власть стоит бороться. Она ощутила душевный подъем, увидев въезжающую на соборную площадь конную кавалькаду, возглавляемую Генрихом, Монморанси, Клодом де Гизом, и услышала:

– Как возмужал Генрих!

– Какой красавец!

– Настоящий богатырь!

– Теперь он дофин!

Победители спешились и приблизились к королю. Франциск обнял и расцеловал в обе щеки Генриха, Монморанси и герцога Лотарингии Клода де Гиза.

Затем их обняла и расцеловала королева.

Генрих подошел к жене, сухо обнял ее, затем приветствовал придворных, которые спешили преклонить колени и поцеловать руку будущему правителю Франции.

Богослужение заняло более трех часов, и все это время приветственные крики многих тысяч подданных, собравшихся возле собора, заглушали пение и музыку.

Одержав победу над императором, Франциск мог наконец предаться отмщению за смерть сына. Он был убежден, что принца отравил итальянец Монтекукули, приехавший во Францию в свите Екатерины Медичи, а до того служивший у Карла V. Подвергнутый жесточайшим пыткам молодой дворянин в конце концов признался, что подсыпал яд в принесенную принцу воду, и заявил своим мучителям, что получил указания от имперских агентов, а они исполняли волю самого императора. Вскоре несчастный отказался от этих слов. Ни в чем не повинного графа Себастиано ди Монтекукули приговорили к четвертованию на площади Гренет в Лионе. Он был итальянец, и именно этот факт казался всем самым веским аргументом для обвинения его в умышленном убийстве.

В предвкушении грандиозного зрелища тысячи жителей Лиона пришли со всех концов города к площади Гренет, где должна была состояться казнь. Многие женщины несли на плечах детей, чтобы те запомнили увиденное на всю жизнь. Такое зрелище, как казнь отравителя наследника престола, можно увидеть нечасто, скорее всего, только раз в жизни, да и не при каждом короле.

Лучники и швейцарские гвардейцы, вытянувшись цепью, сдерживали напор толпы, рвущейся поближе к эшафоту и возведенным вокруг него помостам. В окнах всех домов, выходящих на площадь, виднелись любопытные лица. Под навесом вблизи от эшафота нетерпеливо били копытами по мостовой четыре сильные лошади. Их громкое ржание было слышно далеко вокруг.

Все новые и новые толпы зевак прибывали к месту казни.

Звуки фанфар возвестили о появлении короля с королевой и сопровождающей их свиты. Придворные, тихо перешептываясь, занимали места, отведенные каждому согласно занимаемому при дворе положению. Сиятельные особы прошествовали в специальную ложу, обтянутую красным шелком и украшенную королевским гербом. По левую руку от короля заняла свое место королева Элеонора, по правую – спаситель Франции Анн де Монморанси с супругой Мадлен Савойской. Рядом с королевой разместились новый дофин и Екатерина.

Шепот прошел по первым рядам зрителей и среди придворных: флорентийка сидит вблизи короля, значит, он не считает ее виновной в смерти сына. А напрасно!

Народ приветствовал своего монарха и победителей в лице Монморанси и Генриха громкими криками.

Король и королева поклонились народу.

Франциск был в черном бархатном пурпуэне без драгоценностей и украшений. Только на берете, придерживая три завитых пера, сиял бриллиант.

Екатерина высоко держала голову, ее лицо было бесстрастным. Она хорошо уяснила суровые уроки жизни – одна минута несдержанности может перечеркнуть все планы на будущее. Лицо короля было суровым, королевы Элеоноры – задумчивым и печальным, лицо Генриха выражало безграничную скорбь. Король пришел расквитаться за гибель сына, королева и Екатерина вынуждены были присутствовать при четвертовании, которое у них вызывало ужас. В этот день Генрих, ставший по воле судьбы наследником престола, был впервые солидарен с отцом в своем отношении к происходящему.

Многие придворные дамы, убежденные в причастности Екатерины к отравлению дофина, не спускали с нее глаз. У Екатерины хватило мужества и выдержки, не потупить взор и с достоинством выдержать взгляды недоброжелателей, обращенные на нее.

«Терпение и только терпение, – убеждала она себя. – Высокородные избранницы судьбы должны сохранять хладнокровие и выдержку при любых обстоятельствах. Я не имею права выдать своего волнения, ни одним, даже мимолетным взглядом выразить сочувствие соотечественнику. На моем лице должно быть написано презрение к врагу всех французов. Никто не должен догадаться, что моя душа скорбит о гибели невиновного Себастиано ди Монтекукули, мужественно выдержавшего все пытки».

И действительно, наблюдая за Екатериной, никто не догадывался, что ее душа разрывается на части от горя и страха. Больше всего флорентийку приводила в ужас мысль, что нити, связывающие ее с родной и любимой Италией, рвутся одна за другой. Только чуткая королева Элеонора, тоскующая по родной Испании, понимала душевное состояние Екатерины. Она пожала ей руку и чуть слышно прошептала:

– Дитя мое, происходящее заставляет вас сильно страдать. Запомните: став французской королевой, я вынуждена была оставить всех своих соотечественников у подножия трона. Наше с вами положение обязывает нас забыть о близких и думать только о своем долге перед Францией.

– Ведут, ведут осужденного! – услышала Екатерина и чуть не вскрикнула от ужаса.

Палачи вынесли несчастного Монтекукули. Он не мог стоять на ногах. Красавец граф был настолько изуродован пытками, что стал неузнаваем.

Лишь огромным усилием воли Екатерина заставила себя не опустить головы, не потупить взор и выдержать устремленный на нее взгляд короля. Она только невольно придвинулась к мужу, ища у него защиты. И тотчас поняла: она допустила ошибку. Генрих отодвинулся и установил между ними дистанцию. «Неужели он солидарен с теми, кто подозревает меня в отравлении его любимого брата?» – содрогнулась Екатерина. От обиды она вдруг лишилась своего главного оружия – самообладания, почувствовала, что начинает краснеть, – щеки у нее пылали. К счастью, никто уже не смотрел на нее. Все взоры переключились на осужденного. И внимание короля также было сосредоточено на преступнике.

Лучники тупыми концами пик оттесняли вопящую толпу, чтобы вокруг эшафота образовалось свободное пространство, позволяющее лучше видеть казнь.

Священник произнес молитву, затем по знаку распорядителя церемонии четыре королевских гвардейца вывели четверку коней.

Монтекукули затравленным взглядом окинул огромную площадь с тысячами любопытных глаз подданных французского короля, от которых нечего было ожидать пощады.

Все затаили дыхание. Над площадью Гренет повисла тишина.

Взмахом руки король отдал приказ начинать казнь.

Четверо всадников вскочили на лошадей, четыре удара кнута – и четверка коней рванулась в разные стороны. Страшный треск и душераздирающий вопль пронзил площадь. Многие женщины лишились чувств, дети закричали.

Екатерина не отвела глаз от чудовищного зрелища и мужественно выдержала страшное испытание. На ее лице возникла торжествующая улыбка. Она победила себя: ей удалось скрыть волнение, вызванное жестокой казнью соотечественника.

Однако многие в толпе и среди придворных по-прежнему считали ее участницей заговора, целью которого было приближение Генриха к трону.

Вскоре в Лионе появился пасквиль, напечатанный по повелению Карла V. Император с возмущением отвергал всякую причастность к смерти дофина и указывал истинных виновников. По мнению императора таковыми были второй сын короля Франции Генрих и его жена Екатерина Медичи.

Подобная клевета больно ранила короля.

Поскольку уже ничто не могло вернуть юного Франциска к жизни, слухи и домыслы о его гибели постепенно стали утихать.

Уставшие воители после всех переживаний и потрясений вернулись в Париж.

Екатерина вновь начала ездить с королем на охоту. Она не уступала ни одному наезднику в смелости и изяществе, и Франциск вновь благоволил к своей невестке, старавшейся угодить ему и предупредить его малейшее желание. Вновь при дворе устраивались спектакли и балы, на которых каждый придворный танцевал и беседовал с дамой своего сердца. В блеске роскошной жизни Екатерина умело прятала обиду и грусть, связанные с холодностью мужа, который по-прежнему обществу жены предпочитал общение с Дианой де Пуатье.

Затишье, извечный предвестник бури, длилось для Екатерины недолго. Однажды, сославшись на головную боль, она покинула бал и уединилась в своих покоях, где ее и разыскал кузен Пьеро Строцци, вернувшийся накануне из Рима.

Обхватив руками колени, Екатерина сидела на подушке, брошенной прямо на ковер перед камином, устремив взгляд на танцующие языки пламени. На ее лице сохранились следы недавних слез. Заслышав шаги, Екатерина повернула голову, с беспокойством посмотрела на вошедшего кузена. Скрыть свою слабость было уже невозможно. Она тут же упрекнула себя: глупо давать волю чувствам, на месте Пьеро Строцци мог быть кто-нибудь из недоброжелателей.

Кузен смотрел на нее печальными глазами.

– Вы плакали? Значит, недобрые вести уже дошли до вас?

– Пьеро, о каких недобрых вестях вы говорите?

– Екатерина, я как никто другой, знаю о вашей привязанности к кузену Ипполито…

Екатерина мгновенно поднялась, пересела в кресло и указала кузену на стоящий напротив стул с высокой спинкой, инкрустированной перламутром.

– Ипполито, что с ним? Рассказывайте, какие новости вы привезли из Рима.

– Вам хорошо известно, что многие знатные флорентийцы бежали из родного города от тирании Алессандро. Изгнанники решили уговорить Карла V избавить Флоренцию от ненавистного тирана и назначить правителем города Ипполито. Карл принял делегацию, но решил отложить решение вопроса до своего возвращения из похода против берберийских пиратов. Узнав о решении императора, Ипполито решил поехать к Карлу и сражаться на его стороне.

– И шпионы Алессандро узнали об этом, – догадалась Екатерина и ужаснулась.

– Да, в Итри, куда благородный кардинал прибыл, чтобы сесть на корабль, его отравил один из агентов Алессандро. Яд был в вине. Ипполито скончался. Его недолгие мучения были ужасными. Флорентийская колония в Риме погрузилась в глубочайшее уныние. Флоренция безутешна. Вся Италия оплакивает великого кардинала.

Эта утрата была для Екатерины особенно тяжелой. Она разрыдалась.

– О, Ипполито, дорогой, любимый Ипполито! Как бы мы были счастливы, если бы Его Святейшество не принес нашу любовь в жертву своим амбициям. О, наша бедная страдающая Италия! Надеюсь, за смерть Ипполито отомстят. Алессандро не должен избежать страшного суда! – стараясь унять рыдания, прошептала Екатерина.

– Флорентийцы отомстят Алессандро за смерть Ипполито! – заверил Екатерину ее любимый кузен Пьеро Строцци, а он слов на ветер не бросал.

Вскоре Алессандро был убит в доме, расположенном рядом с дворцом Медичи. Это сделал дальний родственник Екатерины, Лоренцино Пополано, немедленно ставший героем Флоренции. Тиран шел на свидание с его сестрой, юной и чистой девушкой. Флоренция была теперь свободна. Ее хищный тиран погиб. Жизнь Алессандро, коварного и жестокого, завершилась насилием над ним самим.

В день известия о смерти Алессандро Екатерина всю ночь провела без сна.

«Жизнь всего рода Медичи полна опасностей. Климент VII, Ипполито, Алессандро – все погибли насильственной смертью. Теперь за меня даже некому заступиться, – рассуждала она. – Что ждет меня?.. Я прекрасно усвоила суровые уроки детства и юности и поняла, что мое самообладание и ум способны совершать чудеса. Настало время опробовать свои крылья!..»

Часть вторая
Трудный путь к трону

1. Ученица Макиавелли

Перемирие с императором длилось недолго. К весне война разгорелась с новой силой.

Дофин мечтал снискать славу выдающегося полководца, и король поручил сыну вместе с Монморанси выступить из Пьемонта во главе авангарда, отправляющегося навстречу императорским войскам. Генрих торжествовал – после победы в Провансе он вновь объединился с Монморанси, которого считал идеалом для подражания и у которого учился искусству побеждать врага. Коннетабль, как и Диана, стал его верным другом и поверенным.

Анну де Монморанси было сорок пять лет, Генриху восемнадцать. Опытный, искушенный в дворцовых интригах придворный был хитер и жесток, он прекрасно распознал рыцарский характер Генриха и поэтому проявлял симпатию и отеческую заботу к молодому человеку, за которым угадывалось будущее Франции.

На войне Генрих, сильный, выносливый, превосходно владеющий оружием, чувствовал себя в своей стихии.

Под руководством коннетабля дофин успешно провел свое первое сражение – взял в осаду крепость Авильяно. Два дня солдаты Генриха дрались с такой яростью, что приступом овладели укреплением и предали мечу всех вражеских солдат и мирных жителей, оставив лишь четырех командиров, которых повесили на зубцах крепостной стены в назидание тем, кто упорствует в обороне.

Во время затиший между баталиями Генрих проводил время в развлечениях вместе с приятелями. Это были наихрабрейшие из придворных, мечтающие, как и дофин, о воинской славе. О проделках стремительно взрослеющего принца и его ближайшего окружения, в которое входили Сент-Андре, Дампьер и Ла Ну, Монморанси подробно сообщал своей верной подруге Диане де Пуатье, а королю лишь о ратных подвигах начинающего военачальника. У дофина не было тайн от Монморанси. Их объединяло столь же глубокое доверие, как и с Дианой.

Однажды вечером, когда лагерь отдыхал после утомительного перехода, Генрих вошел в палатку Монморанси. Коннетабль, сидевший за походным столом, быстро обернулся, недовольный, что кто-то нарушил его отдых, но, увидев дофина, протянул ему руки.

– Монсеньор, что привело вас ко мне в столь поздний час? Есть новости?

– Да, – смущенно ответил Генрих, – я крайне нуждаюсь в вашем мудром совете и помощи.

Угрюмый дофин с тоской смотрел на своего учителя.

– Почему у вас такой мрачный вид? – встревожился Монморанси.

Генрих присел напротив него на табурет, обреченно произнес:

– Итальянка Филиппа Дуччи, сестра пьемонтского конюшего, с которой я провел всего лишь несколько ночей, ждет от меня ребенка.

– Ах, вот в чем дело! – громко расхохотался коннетабль. – В молодости это случается с каждым. Это пустяки, шалости!

Он порывисто вскочил, подошел к Генриху и крепко стиснул его в своих объятиях.

– Вот и отлично! Вы наконец-то доказали, что можете продолжить славную династию Валуа.

– Это же будет незаконный ребенок! Бастард!.. – смущенно пробормотал Генрих. – Плод греха!.. Мне бы очень хотелось, монсеньор, чтобы этот ничего не значащий эпизод в моей жизни не стал достоянием сплетен и был от всех скрыт.

Лицо коннетабля стало серьезным. Он снова опустился в кресло напротив дофина.

– Нет!.. О случившемся непременно должны узнать. Эта новость долгожданная, она обрадует всех. Главное, что у вас могут быть наследники! Вот это новость! Вот это победа!

Генрих покраснел. Ему было стыдно. Заметив его смущение, Монморанси по-отечески постарался объяснить принцу о его ответственности за произошедшее.

– Монсеньор, вы никогда не должны забывать о своем высоком, исключительном положении. Этот ребенок будет нуждаться в воспитании, соответствующем его статусу отпрыска дофина. После рождения ребенка необходимо будет доставить во Францию.

– А что будет с его матерью? – поинтересовался Генрих.

– Матери будет выплачена значительная сумма, после чего ее отправят в монастырь, – тон главного распорядителя двора был неоспоримым. – Монсеньор, вы – дофин и должны относиться к себе, как к будущему правителю государства, и исполнять свой долг. Судьба матери ребенка вас больше не должна интересовать. Ваша жизнь отныне принадлежит вашим подданным. Обязанности венценосцев отличаются от обязанностей всех прочих людей.

– Беда моя в том, что я люблю Диану де Пуатье, – Генрих был в отчаянии. – Поймет ли она меня после всего случившегося? Если я ее потеряю, я погибну. Если бы даже супруг госпожи де Брезе был еще жив, я все равно бы любил ее и не старался бы подавить в себе это непобедимое чувство. Истинная любовь не слушает приказов и спастись от нее нельзя.

Монморанси тут же прикинул, что титул дамы сердца дофина для Дианы может стать триумфом! Да и ему, главному распорядителю королевского двора и коннетаблю, возвышение Дианы будет только во благо, ибо Генриху рано или поздно предстоит стать королем, а неувядающей прекрасной Диане – его фавориткой. О флорентийке Монморанси даже не вспомнил, ибо никогда не брал ее в расчет. Коннетабль гордился своей победой над неповоротливым тугодумом Генрихом, легко подпавшим под его влияние. Как человек уже зрелый, он без труда смог внушить юноше свои взгляды и вкусы. Монморанси давно заметил, что предмет обожания печального мечтателя – прекрасная Диана де Пуатье. «Пусть Диана станет его возлюбленной, пусть статуя оживет, – решил Монморанси. – Только она может обеспечить наше дальнейшее могущество. Умная, проницательная, дальновидная она окажет неограниченное влияние на наследника трона. Будущий король стоит того, чтобы богиня спустилась на землю. Я устрою им встречу в моем Экуанском замке, как только мы с победой вернемся в Париж».

О случившемся Анн де Монморанси немедленно известил Диану де Пуатье и короля.

Через месяц коннетабль сообщил дофину, что прекрасная вдова согласилась после рождения ребенка руководить его воспитанием и обучением.

К началу осени дофин и коннетабль выиграли военную кампанию. Король устроил своему сыну торжественную встречу. Когда вдова великого сенешаля подошла к дофину, чтобы приветствовать его, все, включая короля, Екатерину, фаворитку мадам д’Этамп и фрейлин, замерли в ожидании и не спускали с них глаз.

Диана была более прекрасна, чем когда-либо. Ее черно-белое платье было расшито жемчугами, бриллианты украшали темные волосы. Этот строгий элегантный наряд вдовы соответствовал той роли, которую великолепно исполняла мадам де Брезе – роли советницы принца Генриха.

Дофин не мог скрыть своего восхищения. Диана достигла своей наиболее волнительной и ослепительной красоты. Несмотря на двадцатилетнюю разницу в возрасте, она восхитительно смотрелась рядом с молодым принцем. Он был красив, высок ростом, пропорционально сложен, с удлиненным овалом лица, мечтательными выразительными глазами, а главное он был мужественным героем-рыцарем. Он одержал победу на полях сражений, вернулся победителем, и любовь к прекрасной даме вспыхнула в нем с новой силой. Но в его взгляде затаились печаль и стыд. Он провинился, нашкодил, простит ли она его за мимолетную интрижку, поверит ли, что сердце ее рыцаря принадлежит только ей?

Вдова великого сенешаля преклонила колено, выразила свое почтение дофину.

– Я счастлива, что вы вернулись, монсеньор, – чуть слышно промолвила она, затем поднялась и заняла свое место в свите королевы, собравшейся на площади перед Лувром, чтобы приветствовать принца.

Генрих проводил ее полным грусти взглядом.

На следующее утро после прошедшего бала распорядитель двора заторопился в покои Дианы. Действовать он, как всегда, решил без промедления. Этого требовали его тайные замыслы и далеко идущие интересы. В характере Монморанси соединились воедино тщеславие, неумолимая суровость воина и религиозный фанатизм, с одной стороны, и блестящая разнузданная развращенность, свойственная придворной жизни, с другой.

Когда Анн де Монморанси вошел в покои Дианы де Пуатье, которая по праву придворной дамы королевы Элеоноры имела свои покои в Лувре, она на его почтительный поклон ответила дружелюбной улыбкой. Возраст над этой женщиной был явно не властен. Она была живым воплощением бессмертной богини Дианы, взирающей на нее с полотен Приматиччо. На двух картинах, украшавших покои красавицы, были изображены сцены охоты: повелительница лесов, гор и рек мчится по лесу на колеснице, запряженной сернами и оленями; в предрассветной долине богиня, окруженная нимфами и собаками, охотится за ланью.

– Рядом с вами, мадам, не выдерживают соперничества даже самые юные красавицы, а уж о Екатерине и говорить не приходится, – приветствовал хозяйку Монморанси.

– Почему вы вспомнили о дофинессе? – насторожилась Диана.

Хитроумный Монморанси никогда никого не упоминал случайно. Их связывали общие интересы и длительная дружба, и они прекрасно изучили друг друга. Она преданно заботилась о своем друге, которого высоко ценил ее покойный муж, и старалась прислушиваться к его мнению и советам. Как и Монморанси, она была ярой сторонницей единства христианского мира и люто ненавидела протестантов.

Он не ответил на ее вопрос, тогда она задала свой, когда они уютно расположились у камина.

– Какой счастливый случай привел вас ко мне после длительной разлуки в столь ранний час?

Монморанси взял в руки кубок с вином, поданный слугой, и предложил Диане.

– Давайте осушим до дна эти кубки за то, о чем я вам сейчас сообщу и что может оказаться важным для вас, для меня и всей Франции.

Заинтригованная Диана послушалась.

– Мадам, если вы прислушаетесь к моим советам, то, возможно, в скором времени станете некоронованной королевой Франции, – Монморанси придвинулся совсем близко к наставнице принца, заговорил тихо, убежденно, словно приказывал. – Дофин любит вас со всем пылом молодости. Вы единственная, кто может сделать его счастливым. И вам это хорошо известно. Он возмужал, стал мужчиной, а главное, стал дофином. Итальянка вам не помеха. Она всегда будет находиться в тени своего мужа, которого безумно любит. Но он не любит ее и никогда не полюбит, потому что любит вас и только вас. Пусть итальянка остается при нем, нам это даже на руку.

Диана внимательно слушала, слова Монморанси не были для нее неожиданными. Она сама часто думала о Генрихе. Она ведь не знала истинной, возвышенной любви, ее муж годился ей даже не в отцы, а в деды. Конечно, ей больше подходила роль наставницы, а чувства к Генриху были до недавнего времени в значительной мере материнскими. Когда же герцог Орлеанский превратился по воле судьбы в дофина, все изменилось. Будущий король Франции заставил ее посмотреть на своего верного рыцаря другими глазами. И все-таки она была осторожна, ведь подобное возвышение таило в себе огромную опасность.

– Монсеньор, а вы подумали, что я рискую стать мишенью для ярости завистников, подвергнуться граду насмешек, которые будет распространять среди придворных дам герцогиня д’Этамп, а кроме того, унижению быть однажды покинутой.

– О, вот об этом вам беспокоиться нечего, – убежденно ответил коннетабль.

– А каким позором для меня, наследницы древнего рода Пуатье, будет любовная связь с принцем, женатым на женщине более низкого происхождения, чем я!.. Мне, как вдове великого сенешаля, не пристала роль торжествующей возлюбленной. Я предпочла бы, чтобы все по-прежнему считали меня духовной наставницей принца.

Монморанси расхохотался.

– Поверьте мне, прекрасная Диана, вашему самому преданному другу, стать возлюбленной дофина чего-нибудь да стоит. Нам назначено самой судьбой понимать друг друга.

– Это верно, – согласилась Диана, но в выражении ее лица все еще чувствовалось сомнение.

И, чтобы ее окончательно успокоить, он по-отечески произнес:

– Я беру на себя всю ответственность перед Богом и перед королевским двором за этот ваш шаг.

Выражение лица Дианы смягчилось. Коннетабль всегда являлся ее самым верным союзником. Он был одним из немногих, кому она доверяла.

– Вот если бы все произошло неожиданно, – наконец решилась она. И от произнесенных слов вдруг почувствовала легкость на душе, словно Монморанси дал ей долгожданный ответ на вопрос, который мучил ее, из-за которого она, случалось, не спала ночами. Столько времени проблуждав в темноте, она внезапно увидела лучи солнца.

По глазам Дианы, по выражению ее лица хитрый придворный понял, что его замысел пришелся по душе одинокой вдове, еще не познавшей в своей жизни любви. Кроме того он не сомневался, что она, как и он, была тщеславна и мечтала играть при дворе одну из ведущих ролей. В союзе с ним эта рассудительная женщина, которую престарелый муж научил многим хитростям, будет иметь неограниченное влияние на наследника трона.

Этого достаточно, чтобы внести раздор в ряды особо приближенных к трону.

– Мадам, в глазах придворных вы так и останетесь прекрасной вдовой, полной достоинства, набожной и надменной в своем вечном трауре. Принц умолял меня устроить ему свидание с вами в моем замке в Экуане. Сердце дофина целиком принадлежит вам. Если он пожелает услышать от вас «да», не отказывайте ему. На днях король со своей свитой отправляется в Блуа на охоту. Генрих и вы приедете в эти дни ко мне в мой Экуанский замок. Диана, подарите счастье этому влюбленному атлету, – он на мгновение замолчал и, любуясь совершенством в образе женщины, добавил: – …И себе.

– Об этой нашей встрече никто не должен знать, – предупредила Диана.

– Все будет сохранено в строжайшей тайне.

– Хорошо, друг мой, – согласно кивнула красавица и улыбнулась своей ослепительной улыбкой, – я обещаю сделать все возможное и невозможное для исполнения вашего замысла. Только учтите, я появлюсь перед Генрихом в тот момент, когда он этого меньше всего ожидает. Наша встреча в Экуане должна стать для дофина сюрпризом.

Главный распорядитель двора ликовал: в успехе задуманного он не сомневался. Внезапно погибший дофин Франциск не переносил его спеси и наглости и был для него дамокловым мечом, уже готовым упасть. Да и отношения с королем, несмотря на все одержанные им победы и оказанные ему за это почести, не были стабильными. Возвышение Генриха сулило ему и его верной союзнице неограниченную власть в государстве.

Генрих специально выбрал местом встречи со своей богиней Экуан, любимую резиденцию своего друга Монморанси. Замок, достойный короля, был изысканным и неповторимым. Разнообразные залы, увенчанные потолками в росписи и позолоте, изобиловали дорогими гобеленами, изображающими праздники в честь Вакха, коврами, сплошь затканными золотыми нитями и шелком, инкрустированной мебелью, произведениями искусства. В нишах на фоне драпировок из дамаста и парчи на золоченых постаментах стояли статуи из темного дерева, бронзы и мрамора, подсвеченные парфюмированными свечами в серебряных подсвечниках. И всюду, где только можно было их разместить, зеркала. Но особой известностью пользовались эротические витражи замка. Они околдовывали молодые сердца своими чувственными откровениями любви Амура и Психеи. Не один монарх мог бы позавидовать такому богатству, оживленному суетой целой армии слуг. Именно здесь Монморанси любил устраивать приемы, причем с роскошью подчас превосходящей королевскую. Но в день приезда Генриха в замке находились лишь коннетабль, его супруга и несколько самых верных слуг.

Дофин прибыл в замок, когда уже близился вечер, и сгорал от желания скорее увидеть Диану. Он редко бывал в таком приподнятом настроении в королевских замках. Здесь в обществе друга и его жены Мадлены Савойской Генрих преобразился.

Монморанси заверил принца, что все в этом замке будут невидимыми, чтобы не нарушать спокойствия влюбленных. Чего бы они здесь ни пожелали – все будет к их услугам. И действительно, в помещениях, отведенных Генриху, уже накрытый стол изобиловал изысканными яствами, экзотическими фруктами, невидимые музыканты тихо играли, услаждая слух, а с витражей взирала обнаженная Психея, возлежащая на роскошном ложе в ожидании своего Амура.

Вечер был отменный, и Генрих решил спуститься в сад, который достойно обрамлял величественный ансамбль замка. Он радовался, что здесь никто не посмеет его разыскивать и они проведут наедине с Дианой несколько волшебных дней. В саду были устроены беседки, мраморные скамьи и маленькие рощицы, где можно было укрыться вдвоем, чтобы побеседовать, помечтать, признаться в любви своей несравненной богине.

На усеянном звездами небе, ласкающем взгляд глубокой и спокойной синевой, показалась луна – небесная покровительница античной богини Дианы. Таинственный чарующий сентябрьский вечер располагал к мечтательности.

Генрих направился в парк. Около развилки, ведущей к беседке и саду удовольствий, вдоль которого протянулась отливающая серебром длинная лента канала, он резко остановился. Вдали возле куста белоснежных роз, которых еще не коснулось дыхание наступившей осени, он увидел Диану. По изящному профилю, по величавой осанке ее можно было принять за воплощение фации, снизошедшей на землю.

Диана, не видя его и не подозревая, что он совсем рядом, сделала несколько шагов навстречу, присела на мраморную скамью и подняла глаза к звездам.

Он осторожно и бесшумно приблизился к ней и позвал вполголоса:

– Диана!

Она поднялась со скамьи и, словно притягиваемая магнитом, оказалась рядом с Генрихом.

Мгновение спустя он заключил ее в свои объятия.

– Пусть ночь и ее лунное божество соединят нас навеки, – прошептал Генрих. – Я не могу больше жить без тебя.

Его богиня стояла перед ним в лунном сиянии ночи. Единственная, кому целиком принадлежало его сердце с раннего детства.

Она обвила его шею руками, улыбнулась и с нежностью обратилась к нему.

– Я так ждала твоего возвращения из похода. Как я могла все это время жить без тебя?

Он заглянул в ее глаза.

– Я давно звал тебя, но ты не откликалась на мой зов.

– Запомни: всему свое время. Наше время пришло, ты повзрослел и стал мужчиной.

Ночь и сияние луны соединило этих двух влюбленных.

Сердце Дианы пело от счастья, а тело – от близости Генриха. Впервые в жизни она открыла для себя неистовство любви молодого мужчины. Диана позволила Генриху унести себя в тот рай, о котором слышала только в стихах и который познала впервые.

В свои почти сорок, будучи старше его на двадцать лет, она оставалась образцом совершенной красоты. Ее тело было еще прекрасней, чем грезилось ему в мечтах. Наконец мечта Генриха стала явью. А с витражей Экуана им лукаво улыбался Амур, разбудивший Психею своей стрелой.

Рыцарь и богиня Диана начали свою неподражаемую игру.

Рождение у Генриха дочери обрушилось на Екатерину, словно сокрушительный удар.

Теперь всем стало ясно, что только она виновата в том, что у них с Генрихом за четыре года брака не было детей. А ведь она так боролась за его любовь… После любовных подвигов мужа с итальянкой Филиппой Дучче нападки на нее со стороны придворных вспыхнули с новой силой и изощренным злорадством. Как жестока и несправедлива жизнь!..

Екатерину особенно задевало то, что избранницей Генриха стала ее соотечественница совсем не знатного происхождения, – дочь купца. Почему Генрих пренебрегает ею, своей благородной, образованной, любящей женой?.. Никто, кроме нее самой, не мог ответить ей на этот вопрос. И она мучительно искала ответа. Она часто винила во всем Диану де Пуатье. Может быть, стоило прислушаться к Генриху и войти к ней в доверие?

Известие о том, что король созывает Малый совет для срочного решения вопроса о разводе повергло Екатерину в ужас. От одной мысли снова, как в детстве, оказаться в мрачном монастыре ей становилось дурно. Ее могут отправить туда именно в тот момент, когда она почти приблизилась к восхождению на французский трон. Неужели теперь ее ждет позор и поражение? Надеяться было не на что и не на кого. На всем белом свете у нее теперь не было никого, кто бы за нее заступился. Генрих не имел никакого влияния на отца, да и как просить у него заступничества, если виной всему именно он?!

Ее муж изнасиловал девушку, она родила ему ребенка, а о матери он даже не думает и не заботится, откупился за содеянное деньгами, вот и все… Ждать помощи от такого мужа бесполезно, тем более что после возвращения из Пьемонта в Париж он вообще не появлялся в их спальне.

Внезапно, как обычно бывает в моменты особой опасности, Екатерину озарило: дитя окрестили Дианой. Госпожа де Брезе дала незаконнорожденной девочке, наверняка с согласия Генриха, свое имя, в первый раз открыто заявила о своих правах на все, что касается дофина. Вне всякого сомнения, Генрих все последнее время после возвращения был с Дианой и стал любовником своей немолодой пассии. Вот откуда может появиться спасение.

Навряд ли Диана де Пуатье теперь захочет потерять своего молодого возлюбленного, ведь новая дофинесса не будет терпеть ее рядом со своим мужем, как она, кроткая и послушная Екатерина.

Екатерина воспряла духом. Она не сомневалась – свершившееся бесспорно сделает Диану ее защитницей.

Пророческий дар не обманул Екатерину. Диана тоже была не в меньшей панике, чем она. Ныне самой большой опасностью, какая могла ей угрожать, стала угроза развода, нависшая над Екатериной.

После Экуана Диана де Пуатье поняла, что была долгие годы верна своему старому мужу, хранила ему верность даже после смерти, глубоко почитала Луи де Брезе за воинские победы, мужество и мудрость, но никогда не любила его. Откуда ей, совсем молодой женщине, все годы замужества с человеком старше ее более чем на сорок лет было познать, что такое любовь? Только с Генрихом она впервые осознала все значение и смысл этого волшебного слова. И теперь она никогда и никому не собиралась отдавать любовь. Она заслужила этот дар богини любви, как никто другой во французском королевстве.

Диана твердо решила помочь Екатерине остаться женой Генриха. Новая дофинесса может быть опаснее флорентийской куклы и разрушить ее любовь и будущее королевской фаворитки.

Когда Монморанси сообщил Диане о созыве Королевского совета для решения вопроса о разводе, Диана поняла, что надо действовать незамедлительно. И Монморанси должен сыграть в этом вопросе не последнюю роль, проявить свою изощренную изобретательность и находчивость.

– И чью же кандидатуру предлагают в жены дофину? – поинтересовалась она у своего верного союзника.

– Луизу – дочь герцога Клода де Гиза, – ответил он.

Диана усмехнулась.

– Надеюсь, монсеньор, вы не хотите, чтобы всемогущие Гизы в один из дней смели вас со всех ваших пьедесталов? Екатерина нам с вами не опасна. С ней всегда можно обо всем договориться. У нее покладистый и мягкий характер. Луиза опасна! Очень опасна! Генрих не должен жениться второй раз, – твердо произнесла Диана.

Угроза развода нарушила покой как Екатерины, так и Дианы, – это главный распорядитель двора прекрасно понимал. Что будет стоить любовница, которая годилась дофину в матери, рядом с молодой, красивой, плодовитой супругой благородного происхождения?

Члены Малого совета, призванные решить участь Екатерины Медичи, собрались в зале, где обычно вершили суд. Все разместились вокруг длинного стола, в центре которого восседал король.

Франциск был угрюм и крайне обеспокоен противоречивыми мыслями. Ему нравилась Катрин. Она никогда не позволяла себе вмешиваться в насыщенную интригами придворную жизнь, была удивительно смелой, находчивой и всесторонне образованной. Катрин принесла в королевский дом пристрастие к астрологии и магии, поражая всех глубокими познаниями в этих науках, как, впрочем, и в физике и математике, а также умением читать по-латыни и по-гречески. Он хорошо разбирался в людях и первым разглядел в своей невестке недюжинный ум. И конечно же, на его взгляд особенно ценным в Катрин было очарование любимой им Италии. Ее полюбила и сестра короля Маргарита Наваррская. Даже Анна д’Этамп, его блистательная любовница, непревзойденная мастерица мутить воду, оказалась крайне заинтересованной в сохранении этого бездетного брака.

Перед его уходом на совет она приказала ему:

– Защитите Екатерину! Генрих никогда не женится на Луизе. Если вы расторгнете его брак с Екатериной, он всем на потеху женится на Диане де Пуатье.

Он только пожал плечами и воскликнул:

– Ах, сколь коварны бываете вы, женщины!

Франциск больше ничего не сказал горячо любимой им Анне, ибо не придал особого значения ее словам и поспешил на совет.

По правую руку короля разместился Клод де Гиз. Могущественный клан Гизов по своему происхождению не принадлежал к французской знати. Клод де Гиз был герцогом Лотарингии, до недавнего времени входившей в состав Священной Римской империи германской нации. Поэтому Гизов называли чужестранцами. Отец Клода, Рене II Лотарингский, вошел в историю как победитель герцога Бургундского Карла Смелого в битве при Нанси. Супругой Клода де Гиза, который первым появился при дворе Франциска, была Антуанетта де Бурбон, дочь герцога Вандома Франциска Бурбона, принцесса крови. Клод де Гиз был приближен к французскому двору, и на него была возложена миссия по защите северных и восточных границ Франции. Авторитет герцога Клода де Гиза в глазах парижан, обеспокоенных близостью своей столицы к театру военных действий, стремительно возрастал. Его заслуги высоко оценивались Франциском: Клод де Гиз имел титул герцога и пэра – привилегии, которые жаловались всего пять раз на протяжении двадцати лет, причем в трех случаях ее получали только члены королевской семьи.

Герцог де Гиз выступил первым:

– Ваше Величество, мы подвергаем опасности дальнейшую судьбу династии Валуа.

И снова, но уже настойчиво, предложил в жены дофину свою дочь.

Вслед за всемогущим герцогом все собравшиеся ратовали за развод.

Особое злорадство проявили противники флорентийского брака, которые с самого начала связывали все обрушившиеся на королевскую семью несчастья с нарушением обычая в разрешении матримониальных проблем и сближением с недостойной трона Капетингов наследницей банкиров.

– Сын короля, ставший наследником престола, обременен узами, способными лишь унизить его и Францию.

– Поскольку ваша невестка, Ваше Величество, не может продолжить династию, ваш долг отправить ее немедленно в монастырь.

Только Монморанси молчал, но разве молчание не знак согласия, решили все члены совета. После всех выступлений тонкий психолог и хитрый сводник, прекрасно сознавая, что Генрих послушает только Диану де Пуатье и будет говорить только то, что прикажет она, как бы между прочим, посоветовал:

– Неплохо бы узнать и мнение дофина по этому вопросу. Как он воспримет решение совета?

Король согласился и велел пригласить на Королевский совет наследника престола.

Франциск подробно объяснил сыну причину необходимости развода и изложил мнение всех участников совета.

Когда король закончил свою речь, Генрих окинул собравшихся мрачным взглядом и ко всеобщему изумлению произнес то, чего от него никто, кроме Монморанси, не ожидал.

– Ваше Величество, на герцогине Флорентийской меня женили вы. Я был против навязанного мне брака. Теперь Екатерина Медичи – моя жена, верная, покорная, любящая. Став ее мужем, дав клятву верности перед Богом, я обязан ее защищать. Совсем недавно она потеряла всех своих ближайших родственников и как никогда нуждается в моей защите.

Франциск был не в состоянии скрыть своего недоумения.

– Сир, вы не раз доказывали всем своим поведением, что равнодушны к своей супруге, если не сказать большего… Со своей супругой вы даже не сумели подарить королевству ребенка.

Генрих чуть не задохнулся от ярости, он понял намек отца на итальянку Филиппу Дучче, ровесницу Екатерины, и сдаваться не собирался.

– Моя супруга еще очень молода. Что ее ждет в случае развода? Монастырь, в котором она томилась в детстве… Заточение убьет ее… Я не могу позволить отослать свою жену в тюрьму на погибель…

Король вздрогнул: сын публично нанес ему страшное оскорбление за детство, проведенное по его воле в испанских тюрьмах. Как Генрих не понимает, что у него, короля, не было другого выхода. Он и сейчас не переставал корить себя за страшные для сыновей четыре года. Может, и Франциск, старший сын, был бы сейчас жив, если бы не подорвал в Испании своего здоровья.

Генрих стоял перед членами совета непоколебимый в своем решении.

– Нет внуков – это очень плохо, – наконец произнес долго молчавший король, – но у нас много примеров, когда женщины рожали и после десяти лет замужества. Возможно, дофинесса еще не созрела, чтобы стать матерью. Будем надеяться, что, бог даст, внуков подарит мне и Катрин! Может статься, что она и мой сын еще перещеголяют и меня в количестве детей!..

Монморанси ликовал: любовница не позволила своему возлюбленному нанести решающий удар нелюбимой супруге.

После позорного судилища Екатерине снова нужно было завоевывать авторитет и симпатию при дворе.

Первым делом она решила выразить свою бесконечную признательность королю. Екатерина долго размышляла, как отблагодарить короля, ведь просвещенного монарха трудно было чем-либо удивить, его коллекции не имели себе равных. Она вспомнила о своих беседах с королем, который интересовался личностью Никколо Макиавелли, и выбрала самое дорогое, что у нее осталось от родителей, – трактат философа «Государь», посвященный ее отцу, с дарственной надписью автора и авторскими пометками на полях.

Екатерина знала, что король большой любитель литературы и часто посещает свою библиотеку. Она решила дождаться его именно там, чтобы встреча оказалась как бы случайной, и вручить драгоценный подарок. В том, что Франциск оценит ее подарок по достоинству, она не сомневалась.

Несколько дней подряд она просиживала в библиотеке допоздна в ожидании короля, но безуспешно.

Библиотека представляла собой череду залов с высокими сводчатыми потолками, мебелью из темного дерева и мраморными колоннами. На полках хранились тысячи ценных рукописей, украшенных изысканными миниатюрами. Многие годы Франциск собирал их по всему свету. Екатерина задержала свой взгляд на романах каролингского и бретонского циклов, среди которых, кроме «Тристана», «Ланселота Озерного», «Жирома Галантного», был и роман «Персефорест», настоящая энциклопедия рыцарских обычаев с великолепными вставками. Она перелистала роман, вернула его на место и взяла с полки комическую эпопею «Морганта», сочиненную во Флоренции Луиджи Пульчи во времена ее знаменитого прадеда. Эту гротескную повесть о том, как Роланд взял в спутники доброго и наивного великана, она читала вместе с Ипполито в садах Ватикана. Взяв в руки книгу, она почувствовала радость и волнение в душе от предчувствия, что король сегодня обязательно придет.

Екатерина уютно устроилась у окна. Ждать пришлось долго, но терпение на этот раз не подвело ее.

Король вошел в библиотеку в тот момент, когда за окнами уже начало смеркаться.

Франциск обрадовался, увидев Екатерину с книгой в руках. Она, только что читавшая о веселом великане, невольно залюбовалась королем, который в своих ярких одеждах напоминал сказочного великана. По его открытой улыбке она поняла, что он снова благоволит к ней.

Екатерина молча протянула королю свой подарок. Он, как ребенок, обрадовался, подарок глубоко тронул Франциска, – поблагодарил ее и тут же с интересом стал рассматривать заметки на полях, сделанные рукой самого Макиавелли. Время от времени Франциск поднимал глаза на Катрин и, хитро прищурившись, перебрасывался репликами:

– Значит, правитель, который попирает нормы морали, идет к вершинам славы и могущества государства? Ты тоже так считаешь?

Она ответила, смело глядя ему в глаза:

– Монарх должен стремиться к тому, чтобы его считали милосердным, честным и щедрым, но он не должен бояться быть коварным и лицемерным, если добродетели оборачиваются против него и мешают сохранить единство страны и верность подданных.

– Катрин, а ты, оказывается, умеешь сражаться, а это одно из тех качеств, которые я особенно ценю в людях, – Франциск одарил Катрин улыбкой и снова углубился в чтение.

Просмотрев трактат, он задержал свое внимание на посвящении: «Никколо Макиавелли – герцогу Лоренцо де Медичи».

– Твой отец был славный и храбрый правитель, достойный своего великого деда, – по-отечески глядя на Екатерину, произнес Франциск. – Такой подарок не имеет цены. Не жаль расставаться с ним?

– Ваше Величество, я счастлива, что мой подарок пришелся вам по душе. Для меня нет большей радости, чем доставить вам удовольствие.

– «Государя» я поставлю в один ряд с Юстином, Фукидидом, Аппианом и Диадором Сицилийским.

Подумав, король поставил сочинение Макиавелли на полку рядом с «Разрушением Великой Трои» и снова обратился к Екатерине:

– Непременно заставлю своего чтеца Жака Колена подробно ознакомить меня с этим сочинением. Макиавелли напоминает, что великие дела творили как раз те государи, которые не считались с обещаниями и действовали хитростью и обманом. Ты согласна и с этим, ученица Макиавелли?

Екатерина, словно умудренная опытом правительница, ответила:

– Государь должен соединять в себе качества льва и лисицы, ибо лев беззащитен против капканов, а лисица – против волков, следовательно, надо быть подобным лисе, чтобы уметь обойти капканы, и льву, чтобы отпугнуть волков.

Франциск весело рассмеялся:

– Ты выучила этот трактат наизусть?

– Да, Ваше Величество, чтобы доставить вам удовольствие своими беседами и чтобы, как говорит великий Макиавелли, «вы ощутили, сколь безгранично я желаю Вашему Величеству достичь того величия, которое сулит вам судьба и ваши достоинства».

– А ты прекрасно освоила уроки своего учителя. Я полностью согласен с Макиавелли: успех правителя зависит от того, насколько он считается с реальным положением вещей и принимает верные решения для каждого определенного случая.

Подойдя к одному из шкафов, Франциск горделиво похвастался:

– Здесь хранится уникальная коллекция греческих и античных авторов. Возможно больше рукописей находится только в библиотеке Ватикана. Мои послы отовсюду везут мне редчайшие фолианты. И сейчас я отправил Джироламо Фондуло за границу за ценными книгами.

Екатерина тут же упомянула о библиотеке во дворце Медичи во Флоренции и рассказала, что ее великий прадед Лоренцо Великолепный перевел многие сокровища античных цивилизаций на итальянский язык.

– Именно Лоренцо Великолепный одним из первых поддержал книгопечатание. С помощью филиалов банка Медичи охота за античными рукописями велась по всему миру, – с гордостью за свой род рассказывала Екатерина. – Если Лоренцо не мог достать какие-то манускрипты, он заказывал их копии. Он послал в Феррару к герцогу Эрколе д’Эсте одного грека переписать «Римскую историю» Диона Кассия.

Слушая свою невестку, Франциск все больше убеждался в том, что судьба не зря благоволила к ней. И это его радовало!.. «Катрин намного умнее и образованнее дам из моего окружения, и я рад, что вопрос о разводе закончился в ее пользу, – рассуждал он. – Беседы с ней такие приятные. Вот только жаль, что Катрин некрасива и не смотрится с моим ставшим настоящим красавцем Генрихом».

Он вспомнил свою первую рано покинувшую его жену королеву Клод и свою мудрую давно почившую мать Луизу Савойскую. Бог не дал королю Людовику XII сыновей. Думая о том, как бы сохранить престол для своих потомков, Людовик, вопреки желанию своей жены, обручил младшую дочь Клод с ним, Франциском Валуа. Злые языки судачили, что именно эти переживания свели в могилу королеву. Убитый горем король быстро постарел и болел, хотя ему не было и пятидесяти трех лет, выглядел он на все семьдесят. Людовик XII жаждал только одного – поскорее умереть, чтобы вновь соединиться со своей королевой. Луиза Савойская торжествовала. Она решила потревожить безутешного в своем горе Людовика и попросить его ускорить брак Клод и Франциска, ибо, женившись на королевской дочери, Франциск, племянник короля, сразу, становился дофином.

Свадьба, состоявшаяся в Сен-Жермене больше напоминала похороны, чем радостное событие в жизни двух молодых людей. Из-за траура по матери невеста была в черном, да и любивший яркие одежды Франциск довольствовался простой одеждой из черного дамаста, отделанной черным бархатом. Новобрачные составляли на редкость неудачную пару. Пятнадцатилетняя Клод была маленького роста, невзрачная, да к тому же хромала на обе ноги. Правда, как и Катрин, она была прекрасной собеседницей, что позволяло забывать о ее некрасивом лице и физических недостатках. Зато жених был великолепен: темноволосый, высокий, статный, прекрасно сложенный, веселый и довольный жизнью. Ни одна из прекрасных дам не отказывала ему в своей благосклонности, чем он, между прочим, не пренебрегал.

Нежная Клод, давшая имя самому сочному сорту слив, тоже не смогла устоять перед его обаянием и дарила ему каждый год их недолгой супружеской жизни детей. Она любила своего кумира до конца своих дней.

Вспомнив о Клод, король сравнил жену с невесткой, которая тоже любит Генриха и считает его своим кумиром, и решил дать Катрин мудрый совет.

– Моя дорогая девочка, – с нежностью произнес он, – ты мудра не по годам, и я могу говорить с тобой откровенно. Я женат дважды. Оба брака официальные, как и твой с Генрихом, продиктованы нашим высоким положением избранников судьбы. Сначала я женился на дочери короля, рано умершей Клод. Этот брак позволил мне стать королем и выполнить мои обязанности перед страной – подарить жизнь моим наследникам. Когда Клод умерла, обстоятельства вынудили меня взять вторую супругу, королеву Элеонору, родную сестру моего злейшего врага. Она – славная и добрая женщина. К сожалению, любви нет места в браках, заключенных по расчету. Поверь мне, можно состоять в браке и при этом жить в свое удовольствие. Счастье очень часто обретается вне семьи.

– Я люблю Генриха и буду всю жизнь верна только ему, – с тоской пролепетала Екатерина и сразу стала робкой и беззащитной.

«Катрин такая смелая, мудрая и изобретательная в делах и такая нерешительная в своей любви к мужу», – уже в который раз не переставал удивляться Франциск.

– Дитя мое, – ласково произнес он, – будем надеяться, что Бог снизойдет к твоим мольбам. Отныне ты снова должна радовать меня беседами и делиться своими секретами.

Августейший вновь призвал Екатерину в свой цветник прекрасных дам.

После встречи с королем Екатерина ощутила душевный подъем и решила нанести визит фаворитке короля и отблагодарить ее. Заступничество Анны д’Этамп явилось для нее полной неожиданностью. Она не сомневалась, что Анна неспроста оказала ей милость и вынашивает какие-то планы. Какие?.. Екатерина задумала в самое ближайшее время все непременно разузнать. Поразмыслив, она пришла к выводу, что смена наследника престола поставила под угрозу блестящее будущее фаворитки короля. Ее положение по-прежнему оставалось бы очень прочным, если бы не возвышение Генриха. Наверняка в голове Анны уже складывается политический пасьянс. Она умна, дальновидна, всегда действует словно опытный дипломат и будет яростно защищать свои позиции, особенно перед своей соперницей Дианой де Пуатье, которую она люто ненавидела и которая становилась особенно опасной для нее, ибо через несколько лет эта колдунья в траурных одеждах сможет занять место фаворитки короля. До сих пор эти две дамы соблюдали при встречах приличия, но теперь, когда Генрих стал дофином, воинственные интриганки вне всякого сомнения вступят в нешуточный бой, не сомневалась Екатерина. Крайне осторожная, она собиралась быть одинаково любезной и доброжелательной и с Анной, и с Дианой, не отдавать предпочтения ни одной из них. Если верх возьмет Диана, она будет на стороне Дианы, если Анна, то на стороне Анны. В зависимости от обстоятельств, как учил Макиавелли. Екатерине, как никогда, было необходимо с честью преодолеть препятствия и обойти все ловушки двора. У Генриха была опытная союзница в лице Дианы, у Анны – король, у нее никого. Она решила играть роль посланницы, до поры до времени снующей между Анной и Дианой. После совета, на котором Генрих выступил в ее защиту, она уже не сомневалась, что Диана и Генрих – любовники. Вдова сделает вид будто между ними платоническая любовь, а Екатерина будет делать вид, что верит в это. Как же раздражала ее эта вечно молодая красавица. Но она вынуждена терпеть, ибо отныне Диана будет оберегать ее, пытаться сблизиться с ней, чтобы не потерять власти над Генрихом. Расплата в этом мире наступает всегда, была убеждена Екатерина и не сомневалась, что гнев терпеливого человека особенно страшен.

Пока же преимущество было на стороне фаворитки короля. Все привязанности любвеобильного монарха отступали перед самым сильным и продолжительным чувством к герцогине Анне д’Этамп. Фаворитка, как никто, отвечала всем запросам короля: была чувственной, остроумной и, главное, помимо совершенства лица и фигуры, обладала интеллектом. Она не отличалась скромностью и смирением и считала себя полновластной хозяйкой Франции. Придворные и даже церковные иерархи принимали герцогиню Анну д’Этамп со всеми почестями и церемониями, достойными королевы. Именно к ней с подношениями богатых даров обращались те, кто хотел получить высокий пост в армии, суде или при распределении финансов. Королевской фаворитке были подвластны все, даже маршалы и епископы.

Удивить чем-либо Анну было крайне трудно. Она обожала развлечения: балы, маскарады, игры, была неистощима на выдумки. Екатерина придумала, чем сможет удивить двор и в первую очередь Анну: роскошным балом, где оригинальным будет все, начиная от костюмов, сделанных по ее эскизам, и кончая многоголосным пением в сопровождении небольшого оркестра. Французское музыкальное искусство отличалось от итальянского: многоголосное пение во Франции было еще мало известно. Выступление жонглеров, поэтов, певцов сопровождалось звуками лютни. Музыкальный инструмент аккомпанировал лишь одному голосу. Воспоминания о музыкальных вечерах в Сиенском монастыре помогли Екатерине найти решение, как организовать бал, который удивит всех, даже Генриха, страстного любителя церковной музыки. Она задумала заказать любимому поэту фаворитки Клеману Маро переложить на стихи тридцать первых псалмов из Ветхого Завета и отдать их нескольким исполнителям с хорошими голосами, а придворным композиторам Сертону и Гудимелю написать к этим поэтическим строкам музыку. Один из псалмов она решила исполнить сама в надежде, что и Генрих присоединится к ней.

Не теряя времени Екатерина приступила к воплощению своего замысла. И поэт, и композиторы углубились в работу, а она с раннего утра уединялась в покое, рисовала эскизы для костюмов, отбирала ткани. Самым впечатляющим на балу по ее замыслу должен быть наряд фаворитки. Роскошное платье и будет ее подарком Анне. Она наверняка придет в восторг от того, что увидит.

Работая над эскизом для платья фаворитки, Екатерина не без улыбки рассуждала: «В этом блистательном королевстве милость и опала зависят от прихоти кокетки, которая, будучи замужем, открыто демонстрирует свою связь с королем. А тот, кто удивляется или недоумевает, оказывается чужаком, от которого стараются быстро избавиться. Утешает лишь одно – все без исключения фаворитки подвержены превратностям судьбы».

Как только платье было готово, Екатерина в сопровождении пажей, несущих наряд, отправилась в апартаменты Анны д’Этамп. Она застала ее в обществе самых красивых мужчин королевского двора. Анна имела слабость к молодым и представительным кавалерам. Но, что больше всего удивило Екатерину, в окружение фаворитки попал и семнадцатилетний принц Карл, младший сын короля. Он играл с Анной в шахматы. Анна предложила Екатерине присесть и дождаться, пока закончится партия.

Прима двора, бирюзовое платье которой идеально подходило по цвету к ее глазам и оттеняло белокурые волосы, выглядела превосходно. Больше чем шахматами, она была увлечена беседой с Карлом и кавалерами. Присутствие Екатерины ее нисколько не стесняло, хотя речь шла о Генрихе. Вероятно, она пожелала первой сообщить брошенной супруге всю правду о лицемерной охотнице за ее мужем.

Сделав очередной ход, Анна не без умысла произнесла:

– По-моему вдова сенешаля стала намного ближе к нашему дофину, если не сказать совсем близко, я имею в виду в постели…

– Не думаю, она по-прежнему лишь подруга и наставница моего брата, не более, – сделав ответный ход, возразил Карл.

– А я знаю, что Диана, пока мы все охотились на оленей в Блуа, наслаждалась молодым любовником. Неужели никто из вас не обратил внимания, что, вернувшись из Пьемонта, наш угрюмец носит только черно-белую одежду, как и его несравненная Ориана.

Принц не собирался сдаваться ни в игре, ни в разговоре и продолжал оправдывать брата:

– Поверьте мне, прекрасная Анна, отношения Дианы и Генриха сродни отношениям между матерью и сыном.

– Только на этот раз мать при содействии величайшего из сводников Монморанси стала любовницей взращенного ею сына. И не без умысла, ведь сын вырос и стал дофином. Вы скоро убедитесь, что я никогда не ошибаюсь. Шах, милый Карл, будь внимательнее и проницательнее.

От наблюдательной Екатерины не ускользнуло, что Анна явно заигрывает с молодым принцем.

Она оторвала взгляд от шахматной доски, чтобы посмотреть, как Екатерина отреагировала на ее слова, ведь они были адресованы в первую очередь ей, а уж потом принцу и кавалерам, которые, словно быстроногие скороходы, разнесут эту новость по всему королевству.

Екатерина научилась скрывать свои чувства: ее лицо было безмятежным, словно услышанное ничуть не взволновало ее. Мило улыбаясь, она обратилась к Анне:

– Мадам, надеюсь, что наряд для предстоящего бала, который вы сейчас увидите, доставит вам удовольствие и будет одним из лучших в вашей коллекции праздничных нарядов.

По знаку Екатерины двери распахнулись и пажи внесли платье.

Изумленная Анна была не в силах скрыть своего восхищения.

– Да вы просто волшебница!.. Как вам удалось соединить в одном костюме столь неожиданные цвета?

Яркую зелень шелкового платья подчеркивали нежно-розовые парчовые вставки.

– Я выросла в семье истинных ценителей искусства!.. – с достоинством напомнила Екатерина.

«Оказывается кроткая Катрин не так уж и проста, как кажется на первый взгляд. У нее безупречный вкус. Приближу ее к себе и сделаю своей союзницей. Она по простоте душевной может мне поведать о многом», – решила первая дама королевства.

Простившись с фавориткой короля, Екатерина поспешила в свои покои. Она была встревожена: герцогиня Анна д’Этамп первой среди придворных заподозрила, что между престолонаследником и Дианой де Пуатье что-то происходит, и уже поспешила удостовериться в этом через своих осведомителей, и затем начала распускать слухи, будто считающая себя неприступной добродетельная вдова проводит с принцем приятные ночи. Это не предвещало ничего хорошего. Дамская война может причинить много вреда Генриху.

Екатерина начала рассуждать о неверности мужа. Мудрая Мария Сальвати перед свадьбой по-матерински наставляла ее, неопытную четырнадцатилетнюю девушку: всем мужчинам время от времени свойственно становиться жертвами других женщин и не стоит никогда поднимать шума по столь ничтожным поводам. Однако Генрих позволил другой женщине занять место законной супруги и даже назвал свою незаконнорожденную дочь Дианой. Вскоре о необычных любовниках узнает вся Франция, над ними будут смеяться, – фаворитка короля, несомненно, позаботится об этом. Для себя Екатерина приняла решение сделать вид, что ничего не знает и по-прежнему встречать Генриха, как преданная жена, с нетерпением ждущая своего прославленного воина.

«Моя жизнь, – размышляла Екатерина, – в дальнейшем будет зависеть от Генриха. Станет ли король настаивать перед советом на своем решении оставить меня дофинессой, если дофин посетует на то, что он не может дать короне наследника из-за бесплодия жены? Теперь я не сомневаюсь, что именно Диана де Пуатье удерживает моего мужа от подобного шага, и моя судьба целиком находится в ее руках, как и ее судьба в моих. Она будет пытаться заключить со мной союз и извлечь из этого союза максимальную выгоду для себя. Я тоже постараюсь извлечь выгоду из интриг между любовницей короля и любовницей дофина. Но прежде всего мне надо найти общий язык с Генрихом».

Екатерина прошла в зал, где стояли ее любимые клавикорды. Этот инструмент она привезла из Флоренции. Игра на клавикордах всегда успокаивала ее, дарила радостное восприятие жизни. Она играла на лютне и арфе, но больше всего любила свои клавикорды.

Клавиши из слоновой кости и черного дерева издавали волнующие и таинственные звуки.

На крышке инструмента была изображена сцена, на которой деревья с сидящими на ветках птицами, наклонились, чтобы слушать божественного певца Орфея, дикие животные, ставшие внезапно ручными, улеглись у его ног. Екатерине захотелось, чтобы такая картина украшала одну из стен в этом зале. Она представила, что пройдет несколько лет и, став королевой Франции, сможет, как сейчас Франциск, выбирать и покупать произведения искусства, оценивать достоинства которых ее научили с детства. Если она захочет заказать картину гениальному живописцу, то просто пошлет к нему доверенных лиц, чтобы заключить договор.

Композиторы Гудимель и Сертон переложили на музыку тридцать псалмов Давида и написали ноты для хорового ансамбля, арфы и филистимской лютни, а по просьбе Екатерины написали ноты и для клавикордов к семнадцатому псалму, который она решила исполнить вместе с небольшой группой певцов. Давид «слова сей песни рек в тот дивный день, когда Господь помог ему в беде». Ударив по клавишам, Екатерина запела псалом. Слова, переложенные на стихи Клеманом Маро, хорошо ложились на музыку:

«Возлюблю тебя, Господи, крепость моя! Господь – твердыня моя и прибежище мое.

Избавитель мой, Бог мой, – скала моя, на него я уповаю, щит мой, рош спасения моего и убежище. Призову достопоклоняемого Господа и от врагов моих спасусь».

Пению Екатерину обучали с детства, а потому она могла заставить свой голос звучать радостно, скорбно или выразить сильное негодование.

Растревоженные струны не заглушили звука приближающихся шагов, который мгновенно уловил чуткий слух Екатерины. Она положила руки на клавиши и замерла, пытаясь усмирить свое сердце. К ней приближался Генрих. Он впервые заглянул к ней после своего возвращения из Пьемонта.

Она не вскочила, не бросилась к нему навстречу, не прервала неловкого молчания, когда он подошел к клавикордам и остановился напротив нее. Пусть на этот раз заговорит первым, а она притворится, что нисколько не унижена и его измена с Филиппой Дучче нисколько не ранила ее, а о связи с Дианой де Пуатье она даже не подозревает. Мысли проносились в голове, заставляя сердце биться чаще.

Генрих за время военного похода возмужал. Он стал красивым, мужественным, крепким, похожим на мощный дуб, который может укрыть и спасти от всех бурь и невзгод.

Под пристальным взглядом Екатерины, глаза которой, казалось, прожигали его насквозь, ему было неуютно. Он впервые обратил внимание на ее голос.

– Я тоже люблю петь, но особенно люблю слушать церковное пение. Катрин, ты, оказывается, прекрасно поешь.

Его слова разрядили напряжение, возникшее между ними.

– Анри, а почему бы нам не спеть вместе на концерте перед балом, который я устраиваю в ближайшие дни. На нем французские придворные услышат многоголосное пение. Оно мало известно во Франции. Это так красиво!.. Гудимель и Сертон уже репетируют с певцами.

К ее удивлению и радости, Генрих согласился. Он решил наладить отношения с супругой, ведь она это заслужила, а главное – так повелела Диана, из покоев которой он совсем недавно вышел.

– Она ваша супруга, монсеньор! Вас соединил Бог! – напутствовала своего любовника Диана, настойчиво выпроваживая к жене.

– Диана, не говорите со мной о дофинессе. Или вы хотите сказать, что больше не любите меня?

– О Генрих! Разве я не доказываю вам постоянно свою любовь и нежность?

– Так дайте мне еще более веские доказательства! Давайте снова покинем двор, будем принадлежать друг другу вдалеке от всех, свободные и счастливые! Только Диана и Генрих!

Скромность и таинственность всегда были в духе Дианы. После первой ночи страстной любви она стала приучать Генриха к мысли, что все должны думать: в их отношениях нет места сладострастию, следовательно, на людях Генрих должен быть особенно внимателен и ласков к своей жене. На прощание она нежно привлекла к себе своего верного рыцаря, поцеловала и подтолкнула к поступку, достойному его персоны.

– Генрих, вы никогда не должны так говорить. Мужчина, особенно если он наследник престола, должен вести себя осмотрительно и благопристойно.

В глубине души вдова сенешаля сильно страдала, что лишилась ореола безупречной супруги и, будучи одной из Пуатье, в крови которых присутствовала и королевская кровь, а не кровь банкиров, стала любовницей дофина. Только она, а не ее флорентийская родственница из рода Медичи, должна была бы подарить Генриху законных детей. Вот почему она требовала от Генриха целомудрия и скромности, неведомых придворным короля Франциска.

Безграничная любовь Генриха к Диане затмевала его гордость. За богатырской внешностью скрывалась слабость характера, потребность в нежности, ведь с матерью ему практически не пришлось пообщаться. В ласковых и страстных объятиях своей любовницы, в ее советах он нашел неприступное убежище, где можно было не опасаться презрения отца и скрываться от пылких домогательств навязанной ему отцом супруги. Диана наполняла его силой. Она его околдовывала. И хотя в сердце Дианы проснулись и нежность, и любовь к Генриху, ум ее оставался расчетливым.

На этот раз Генрих удивил Екатерину. Он широко и ласково улыбался ей: впервые после шести лет брака, в течение которых она всеми правдами и неправдами добивалась его благосклонности, после двух измен, которые потрясли и оскорбили ее до глубины души. Она снова очутилась во власти его чар, снова осознала, что любит только его со всеми достоинствами и недостатками. Ни его пренебрежительное отношение к ней, ни измены не смогли убить ее любви к нему.

«Умные люди, – с улыбкой глядя на мужа, подумала она, – а мы, Медичи, безусловно, умнейшие из людей, – умеют выжидать, чтобы оказаться победителями. Чувства должны время от времени отступать перед доводами рассудка».

Тонкие пальцы красивых белых рук снова коснулись клавиш и Екатерина запела: «Воздаст мне Господь по правде моей и по чистоте рук моих пред очами Его. С милостивым Ты поступишь милостиво, с мужем искренним – искренно».

Она пребывала во власти великих слов Давида. Ее утонченный вкус и голос прекрасно взаимодействовали с внутренним смыслом слов и музыки, словно разыгрывалась драма, звучала ранимая и возвышенная душа.

Генрих присоединился к жене, начал вполголоса подпевать. Голос у него был низкий и приятный.

«С избранным будешь поступать, как с избранным. С чистым – чисто, с лукавым – по лукавству его, ибо ты людей угнетенных спасаешь, а очи надменные унижаешь. Ты возжигаешь светильник мой. Господи; Бог мой просвещает тьму мою».

Наслаждение от пения наполнило их души ощущением прекрасного, а гармоничное слияние двух голосов, завораживающего женского и мощного мужского, неожиданно возникшим почтением друг к другу.

Екатерина почувствовала себя счастливой. «И в самых мрачных тучах наступает просвет», – ликовала она.

Костюмы, изготовленные по эскизам Екатерины, привели в восторг искушенных в таких приятных делах дам и кавалеров, как и устроенный ею необычный концерт перед началом бала.

Для осуществления своего замысла Екатерина пригласила лучших певцов и музыкантов. Певцы-итальянцы тонко чувствовали музыку. Генрих от выступления воздержался, посчитав, что недостаточно подготовлен, да и Диана отсоветовала, но заверил жену, что непременно примет участие в следующих концертах.

Перед выступлением она испытывала невероятное волнение, ведь ей впервые предстояло петь перед взыскательной, недоброжелательной публикой. Екатерина прекрасно понимала, что, несмотря на волнение, петь перед капризным обществом нужно в прекрасном расположении духа, и оно пришло к ней. Как только она запела псалом Давида в сопровождении женских и мужских голосов, на смену волнению пришло вдохновение.

Ее голос – голос страдания, голос, выражающий тончайшие душевные состояния сильной личности, который вдруг становился то приглушенным, то грозным, и в нем начинало звучать демоническое начало, – поразил всех.

«Ты препоясал меня силою для войны и низложил под ноги мои восставших на меня, Ты обратил ко мне тыл врагов моих; и я истреблю ненавидящих меня».

Вслушиваясь в голос Екатерины, наблюдая за выражением ее лица, Диана подумала: «А от нее можно ожидать всяких непредвиденных сюрпризов. Она не так проста, как хочет казаться. Но я заставлю ее кое-что понять. Ей позволят сохранить свое положение, если она полностью подчинится мне».

Мадам д’Этамп сидела возле короля и в отличие от своей соперницы мысленно не снизошла до Екатерины: с ней все было ясно. Она думала о «старухе». Перед концертом Клеман Маро вручил ей написанные по ее просьбе стихи, посвященные Диане, которые запомнила наизусть с первого раза. Память у фаворитки была отменная!.. «Какую ядовитую стрелу выпустил Клеман Маро в мадам великую сенешальшу, – злорадствовала она. – После этого концерта поэт будет в особой милости, его стихи воздадут должное колдунье, получившей от своего дряхлого мужа в знак благодарности эликсир молодости. “Диана, насколько я понимаю, ваша осень и так длится куда дольше, чем весна”. Великолепно, мой неподражаемый питомец муз! Эти слова скоро услышит вся Франция».

А вот Франциска Катрин совершенно неожиданно поразила в очередной раз: она стала первооткрывательницей многоголосного пения во Франции, ведь во французской музыке не было ни одной партитуры, написанной сразу для нескольких голосов, и его композиторы блестяще воплотили ее идею. Клеман Маро тоже оказался на высоте! Но сама Катрин была выше всяких похвал. Ее неповторимый голос и итальянский темперамент пробуждали высокие чувства. Франциск высоко ценил талантливых людей, людей мечты, как он их называл. Но больше всего он ценил тех, кто умел свои мечты осуществлять. Катрин, бесспорно, принадлежала к их числу.

Поклонник итальянской культуры, король по достоинству оценил ее превосходный замысел и первым после окончания концерта подошел вместе с королевой и герцогиней Анной д’Этамп, чтобы поздравить.

– Спасибо, Катрин, за то удовольствие, которое вы нам доставили этим неповторимым концертом. Вы оживили музыку новым звучанием.

– Не я, а певцы Италии и ваши придворные композиторы, сир, – скромно произнесла Катрин.

– Не скромничай, мы все наслаждались твоим голосом, – присоединилась к похвалам супруга королева Элеонора.

– Это неудивительно, ведь Катрин – итальянка. В Италии все поют прекрасно, даже нищие, – опустила их с небес на землю фаворитка короля.

Но никто не обратил внимания на слова королевской дивы, так как присутствовавшие на концерте придворные спешили поздравить Катрин.

Принимая поклоны и поздравления от кавалеров и дам, Екатерина видела в их глазах восхищение, а не равнодушие и презрение, как было совсем недавно, и торжествовала – она правильно вела свою партию, отваживаясь на все более смелые поступки и действия.

На приветствие Дианы де Пуатье, подошедшей к ней вместе с Генрихом одной из последних, Екатерина ответила:

– Ваше поздравление, мадам, мне особенно приятно, так как я считаю вас дамой чести, для которой честь и достоинство превыше всего.

Слова Екатерины удивили Диану, – что это: похвала или упрек? Она словно увидела дофинессу впервые: «У нее гипнотические глаза и голос. Боюсь, что за этой скромной внешностью бьется каменное сердце, но, даже если это действительно так, оно будет поставлено на службу мне или в случае неповиновения выброшено за ненадобностью».

В момент, когда обе соперницы внимательно рассматривали друг друга, из зала донеслись звуки музыки, и все поспешили на бал.

Бальный зал Екатерина приказала украсить розами всевозможных оттенков от белого до темно-красного. На этом необычно ярком для зимы фоне она вознамерилась удивить всех новым сюрпризом.

Сначала все взялись за руки и образовали большой круг, чтобы станцевать бранль. Принцу Карлу, который начинал танец первым, вручили венок из великолепных шелковых роз. Принц надел венок на выбранную им даму, Анну д’Этамп, поцеловал ее и ввел в круг. Венок перешел к следующему кавалеру, и новая пара вступила в танец. Наконец венок достиг короля. Все замерли в ожидании: кого осчастливит король?.. Франциск выбрал Екатерину.

Екатерина танцевала в этот вечер лучше всех. Жесты ее великолепных рук были совершенны. Она не только обладала необходимыми для танцев координацией движений и чувством ритма, но точно знала, когда нужно улыбнуться, поклониться или опустить голову. Она была великолепна.

– Как насчет гальярды, Ваше Величество? – спросила она короля, едва закончился бранль.

Ко всеобщему изумлению король кивнул в знак согласия. Гальярда только входила в моду в Париже, и этот итальянский танец с замысловатыми па и прыжками мало кто еще умел танцевать. Это и был очередной сюрприз Екатерины, которая за несколько дней до бала обучила гальярде короля.

– Гальярда! – повелела она музыкантам.

Музыканты заиграли веселую мелодию.

Франциск и Екатерина начали танец. Дамы и кавалеры с интересом следили за каждым их движением.

Правая пятка, левая, быстрое кружение, прыжок, снова прыжок. Екатерина ликовала – она взлетала так высоко в воздух, как никогда прежде. Она видела улыбающегося Генриха и изумленное лицо Дианы и не сомневалась: сегодняшнюю ночь она проведет в объятиях Генриха.

Каждый прыжок короля, который был намного выше ее, побуждал Екатерину еще выше взлетать в воздух, стремясь превзойти своего августейшего партнера.

Музыканты играли громче и быстрее, и Екатерина взмывала вверх, наслаждаясь устремленными на нее восхищенными взглядами.

Только благодаря стремлению к победе, концерт и бал, организованные Екатериной, стали для нее настоящим триумфом, придворные признали ее царицей бала.

Между тем, завоевав авторитет и симпатию при дворе и радуясь достигнутым успехам, Екатерина сознавала: рано торжествовать победу. Ее угнетало сознание беспомощности в главном своем предназначении – рождении наследника.

Генрих, проведя с ней несколько ночей после бала, вновь появлялся в ее покоях от случая к случаю. Было отчего вновь поддаться отчаянию.

Екатерина изучала всевозможные средства, предлагаемые магами и колдунами, советовалась с астрологами, алхимиками и просто шарлатанами. Она покорно соглашалась испробовать все, что угодно: траву пастушьей сумки и барвинка, истолченных и смешанных с порошком из дождевых червей; пепел сожженной лягушки и кабаньих клыков; послушно выпивала раз в месяц стакан мочи мула, делающий бесплодную женщину плодовитой; пила заячью кровь и вытяжку из вымоченной в уксусе задней левой лапки ласки. Все было бесполезно…

«Всегда борьба, с самого детства, которой нет конца, – с тоской роптала она. – Мне суждено все время бороться, даже за радости материнства. Но уж если обстоятельства вынуждают меня бороться, я буду бороться до победы».

2. Королевы интриг

Жизнь при дворе входила в свое обычное русло. Теперь Франциск думал лишь о мире. Призрак войны на поле брани как будто отступал, но не при дворе.

После возвышения Генриха Анну д’Этамп не покидали дурные предчувствия. Более десяти лет она тонко и искусно управляла королем и через него, как ей казалось, Францией. Генрих тоже оказался во власти женщины, умной, расчетливой, в искусстве интриг не уступающей фаворитке короля.

Взаимная ненависть Дианы де Пуатье и Анны д’Этамп после рождения у дофина дочери, названной в честь любовницы престолонаследника Дианой, достигла апогея.

Запершись в своих покоях, Анна д’Этамп разжигала свой гнев, придумывая, как бы раз и навсегда избавиться от Дианы. Ее план выжить соперницу был предельно прост. Что может быть для женщины оскорбительнее колких шуточек и язвительных острот? Для такого дела у Анны был целый штат влюбленных в нее остроумных рифмоплетов. Одного из них она и решила попросить написать жестокие стихи.

На ее лице играла дерзкая улыбка, когда к ней явился поэт Жак Вуте.

Выслушав герцогиню и получив от нее щедрое вознаграждение, он расплылся в широкой улыбке.

– Я рада, что моя более чем скромная просьба привела вас в такое радостное настроение, – заметила Анна.

– Меня и пустяк может развеселить. Особенно после печального опыта Клемана Маро: теперь «старуха» обвиняет его в ереси. Я бы на его месте выразился точнее: у Дианы де Пуатье не осень затянулась, а холодная зима, леденящая душу.

– Она всех достойных людей в королевстве готова обвинить в ереси и возвести на костер, – Анна от негодования топнула ногой. – Вы испугались?

– Ничуть. Клеман Маро – достойный соперник. Как остроумно и изящно он написал: «Диана, вы никогда, как я слышал, не были так счастливы весной, как сейчас осенью». Постараюсь его перещеголять и, главное, отомстить за него.

– Вот и прекрасно. Только без изящных слов и погрубее. Однако поторопитесь. Нынче все так быстро и неожиданно меняется… – вздохнула герцогиня.

Поэта крайне удивила промелькнувшая в ее словах едва уловимая тень тревоги.

– Неужели Диане де Пуатье удалось нарушить броню вашей веры в счастливую звезду?

– Диана становится слишком опасной, – ответила Анна.

– Разве можно сравнить ее с вами? Она – мрачная черная ночь, вы – солнечный день!.. Спросите у зеркала, что оно об этом думает.

Комплимент, особенно из уст поэта, вернул красавице ослепительную улыбку.

– Естественно, ведь я родилась в день свадьбы Дианы де Пуатье.

Анна, как всегда, забыла, что она моложе Дианы всего лишь на девять лет.

– Поторопитесь! – напомнила она поэту.

Жак Вуте махнул по ковру перьями своей шляпы и удалился.

Поэт не заставил себя долго ждать, ведь вознаграждение, полученное от фаворитки, стоило того. Он сочинил весьма оскорбительные эпиграммы, вскоре ставшие известными всему двору.

Многие откровенно смеялись над любовью Генриха и Дианы.

– Оказывается Диана белится и румянится, а хвастается, что у нее естественный цвет лица, – потешались недоброжелатели высокомерной вдовы.

– Тщетно мажет она лицо румянами, напрасно вставляет искусственные зубы и красит седые волосы. Возраст не скроешь!

– Какой ужасный вывод сделал из всего этого Жак Вуте:

Раскрашенная наживка не привлекает дичь.
И даже если бы ты купила все, необходимое женщине.
Не добилась бы от любовника желаемого,
Потому что надо быть живой, а ты уже мертва.

– Какие ядовитые стрелы выпустил он в мадам великую сенешальшу. Бедный поэт!.. Что ждет его теперь? Неужели последует за Клеманом Маро в тюрьму? Диана мстительна, – шептались по углам королевского дворца фрейлины из окружения фаворитки короля.

От дам не отставали и кавалеры.

– На что смотрит дофин? На поблекшее лицо и полуугасшие глаза? Мне искренне жаль Генриха. Я бы пренебрег останками того, чем успел насладиться ее муж Луи де Брезе.

Оскорбленная красавица не снизошла до ответа на все эти нападки, вызванные завистью к ее растущему влиянию. Однако в ее безжалостной памяти запечатлевалась каждая эпиграмма, каждая каверза, каждый стих, каждое оскорбление, чтобы в один прекрасный день воздать за все сторицей. Она действовала через своих верных, могущественных друзей осторожно, продуманно, исподтишка, распустив слухи насчет верности фаворитки в надежде, что это взволнует и разгневает короля.

Война между двумя дамами была объявлена.

Но если герцогиня д’Этамп грешила против истины, называя Диану, красотой которой восторгались лучшие придворные художники Приматиччо и Франсуа Клуэ, морщинистой старухой, то Диана не ошибалась, утверждая, что фаворитка изменяет королю.

Однако Франциск был слишком привязан к белокурой герцогине, а потому о разрыве и речи быть не могло, даже под влиянием ревности. Он не винил Анну в том, что она развлекается с красивыми молодыми кавалерами. На ее месте он поступал бы так же. Измены – не грех, а удовольствие, считал король, даже если это касалось его любовницы.

Диана пришла в ярость, осознав, что нет абсолютно никакого шанса разлучить короля с его фавориткой. Не мешкая, она решила перейти к решительным действиям.

Вскоре борьба между любовницей короля и любовницей дофина стала такой ожесточенной, что при дворе образовалось два лагеря. Одни придворные примкнули к пылкой и любвеобильной герцогине д’Этамп, другие – к надменной вдове великого сенешаля. В этом поединке между двумя интриганками принимали участие принцы, министры, дворяне, художники и даже шуты: Бриандис у фаворитки короля, Брюске у любовницы дофина.

Эта женская дуэль разворачивалась во всех областях придворной жизни без исключения.

Екатерина с ужасом ждала, когда соперницы будут домогаться заполучить ее для вовлечения в свои интриги. В том, что и та и другая обратятся к ней за помощью, она не сомневалась и старалась избегать встреч с ними. Она отдавала предпочтение более образованной Анне, чье окружение составляли писатели и художники. Анна, как и они, проявляла интерес к новой вере и страстно желала, чтобы реформистская вера была признана и не гонима во Франции. В этом герцогиню д’Этамп поддерживала и королева Маргарита Наваррская, с которой фаворитка короля, как и Екатерина, была дружна.

Среди союзников герцогини д’Этамп был и адмирал Шабо де Брион. Адмирал являлся не просто ее единомышленником, но и одним из ее любовников, ибо хранить верность одному мужчине, даже если он король, при дворе Франциска считалось дурным тоном. Именно этого всесильного вельможу, который открыто хвастался своей дружбой с герцогиней и королем, и выбрала своей жертвой Диана де Пуатье.

Любовница дофина умела весьма ловко пускать в ход припрятанные козыри, тем более что у нее был прекрасный союзник, непревзойденный мастер по организации при дворе конфликтов и интриг, – главный распорядитель королевского двора, верный ей Анн де Монморанси, сделавший, как и она, ставку на Генриха. Необходимо было срочно удалить Бриона, который зорко следил за политическими событиями и принимал в них самое непосредственное участие, из Королевского совета. Создавшаяся при дворе ситуация в данный момент благоприятствовала подобному предприятию: Монморанси находился как никогда в фаворе, – он не только был главнокомандующим армией, главным распорядителем, ему особым королевским указом после многочисленных побед на полях сражений было поручено управление всеми делами. Франциск мог себе позволить издать подобный указ, ибо его авторитет в королевстве был непререкаемым. Диана не сомневалась, что вместе с Монморанси они решат, как лучше убрать с дороги адмирала и тем самым нанести ощутимый удар герцогине д’Этамп. В том, что коннетабль, человек надежный и прочный, как каменная стена, с радостью поддержит ее замысел, Диана была уверена: адмирал являлся сторонником срочного возобновления войны против Карла V и союза с Генрихом VIII Английским – позиция более чем предосудительная, с точки зрения Монморанси.

Диана сама решила нанести визит главному распорядителю королевского двора, но не в Лувре, а в его недавно отстроенной загородной резиденции. Она приказала подать носилки и в сопровождении двух пажей и охраны заторопилась к своему единомышленнику. Безумная жажда мести своей сопернице бушевала в сердце Дианы, оказавшись великолепным живительным лекарством: благодаря ему разогревалась кровь, тело молодело и наливалось силой, ум работал четко и изобретательно.

Солнце уже скрылось за горизонтом, небо постепенно темнело, и по нему с громким карканьем носились вороны, когда Диана добралась до дворца коннетабля.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.