Элмер Мендоса
Любовник Дженис Джоплин

Леоноре

1

Пусть холодно – никому до этого нет дела. Плохая погода не помеха парам, что танцуют далеко в горной сьерре под волшебным светом луны у ворот сарая, где в полумраке играет магнитола с единственной кассетой. «А что еще нужно для счастья?» – размышляла Карлота Амалия Басайне, наблюдая за парнями, которые дурачились в сторонке, поскольку им не досталось девушек для танцев. Она подумала, не пойти ли позабавиться вместе с ними, но потом решила, что сегодня хочет чего-то другого. Танцевать ей нельзя, это все знали: Карлота помолвлена с Рохелио Кастро, а значит, она теперь отрезанный ломоть. Посему никто из парней не осмеливался и близко к ней подойти, даже эти ребята, которые предпочитали развлекаться тем, что издевались над Давидом Валенсуэлой, награждая его подзатыльниками и тычками в спину с криками: «Закрой хлебало, каброн, а то муха залетит!» Они лишь недавно вернулись с побережья или из Соединенных Штатов, куда ездили на заработки, а те, кто оставался здесь, неплохо получали на сборе урожая индийской конопли и опиумного мака, а как же иначе – «золотой треугольник» день ото дня становился все могущественнее! Только простофиля Давид по-прежнему ходил в деревенских дурачках. Однако не такой уж он и дурачок, думала Карлота, не тащит же в рот букашек, не несет всякую чушь! Просто немножко заторможенный, не от мира сего – в общем, простофиля, но зато простодушный и милый в отличие от всех остальных. Давид размышлял, как поступить – ему всегда не хватало решительности, – а парни тем временем не переставали отвешивать ему тумаки и портить настроение. Спасаясь от издевательств, он приблизился к танцующим, но столкнулся с невестой Рохелио Кастро и зарделся под ее лукавым взглядом.

– Привет! – поздоровался Давид и хотел было пройти мимо, но, услышав голос Карлоты: «Давид!», встал как вкопанный. – Чего тебе? – спросил он испуганно, разинув рот, и девушка ответила:

– Пойдем танцевать!

Началась новая песня, а Давид подумал о Рохелио Кастро; по слухам, он прикончил шестерых в Санта-Аполонии – или больше, чем шестерых? – во всяком случае, в Вердуго трупов было четыре. И тогда Давид сказал себе: «Лучше б ты вообще ее не замечал». Но отказываться от заманчивого приглашения не хотелось – да и кто из парней, обитающих в окрестной сьерре, отказал бы ей? Однако это означало бы посягательство на права жениха, что грозило большими неприятностями! Давид смущенно замялся. Девушка заглянула ему в глаза:

– Не хочешь? – И Давид увидел, как она облизнула губы розовым языком.

«О господи, одно дело, если бы ты сам ее пригласил, и совсем другое, когда она тебя чуть ли не силком тянет!» Но ведь отец наставлял его, что любовь опасна, смертельно опасна! Давид не раз слышал пение Карлоты в доме по соседству: «Как слиток с формой – я и мой Хуан!»; охотясь в горах – мама велела поймать броненосца, ей нужен жир, чтобы вылечить сестренку от кашля, – он часто представлял себе, как Карлота раздевается у него на глазах; многие годы мечтал о ее бархатистых зеленых глазах, о белизне стройного красивого тела! Девушка, похоже, знала об этом, а если не знала, то догадывалась: женщины всегда чувствуют, когда нравятся мужчине. Давид понурился, пробормотал:

– Ладно, – и покорно пошел вслед за ней к слившимся в танце парам – молодежь у них в деревне изысканным манерам не обучена.

Карлота расстегнула свою красную курточку, и они начали танцевать. Давид вел неловко, не решаясь прижать ее к себе, и девушка подзадорила его:

– Ну же, Давид, не будь таким застенчивым! Обними меня, иначе что это за танец!

И тогда они плотно прильнули друг к другу. А поскольку куртка Карлоты была расстегнута, ее груди уперлись в Давида, и у него возникла эрекция. Тут ему стало чертовски обидно: боже милостивый, ну почему так происходит, вот женщина, которую он любит, каждый день видит или слышит ее голос со двора и из кухни своего дома, и именно в такую минуту он должен сдерживать себя! Давид отставил ногу в сторону наподобие известного комика Кантинфласа – разве не предупреждала его мать, что грешно касаться того места! – да только в молодой крови мудрость выкипает; в конце концов, Давиду и двадцати еще нет, а Карлоте только недавно исполнилось шестнадцать. И очень скоро он перестал сопротивляться желанию и всем телом прижался к девушке.

Холод стоял немилосердный, но собравшиеся либо пили, либо танцевали, и непогода им ничуть не мешала. Сквозь легкий туман Давид наблюдал, как многие пошатывались после долгого потребления мескаля местного производства. Тогда он закрыл глаза и погрузился в ощущения чуть влажного ушка Карлоты, ее притиснутых к нему ног, аромата волос. «Ах, как я хочу тебя в жены, – думал Давид, – давай уйдем сегодня вместе прямо ко мне домой, или сбежим в Дуранго, или в Кульякан, туда добираться ближе, можем полететь на самолете или даже уехать верхом!» Карлота Амалия полегоньку подогревала его пыл; нельзя сказать, чтобы сосед вызывал у нее восторг, но, во всяком случае, не был неприятен – довольно привлекательный, опрятный. Жалко только, что ненормальный. Опять же, помолвка с Рохелио Кастро лишила ее возможности заигрывать с другими парнями; два заезжих молодца, не пожелавшие считаться с местными обычаями, уже поплатились жизнью за это. Когда она была совсем маленькой, Давид ей очень нравился, но по мере взросления Карлота стала обращать внимание на его странности и недостатки, о которых говорили люди и которые делали юношу таким непохожим на всех остальных: постоянно открытый рот, слишком крупные передние зубы… Жаль, жаль! Однако сейчас Карлоте хорошо с ним; она не собиралась заходить так далеко, но поддалась упоительному танцу, который возбуждал ее все больше; в итоге ей даже пришлось начать разговор, чтобы сохранить хотя бы видимость соблюдения приличий.

– Я слышала от Дуке, что ты убил трех диких кроликов подряд тремя камнями. Ты в самом деле умеешь так метко бросать?

– В общем, да, более или менее. – Давид прикидывал в уме, сколько у них могло бы родиться детишек; пожалуй, четверо: две девочки и два мальчика.

– А ты любишь кроличье мясо? – не унималась Карлота.

– Люблю. – Лучше шесть девочек и шесть мальчиков. – А оно тебе больше нравится тушеное или жареное?

– Тушеное, а тебе?

– Жареное. А ты можешь попасть камнем в крысу с десяти метров?

– Не знаю, не пробовал.

– А в тарантула?

– Ну, этих тварей я просто давлю ногами!

Давид совсем потерял голову, все недавние сомнения и неуверенность куда-то улетучились. Он держал в своих объятиях неземное тело женщины и наслаждался ощущением приближающегося оргазма. Карлота, чувствуя его мужскую упругость, спохватилась – это уж слишком, всему есть предел, лучше продолжить беседу о кроликах, однако, с другой стороны, ей тоже стало невмоготу сдерживать себя, да их и не видит никто, они танцуют в темном уголке, а потому позволила ему вести себя все дальше, дальше, дальше… Внезапно Давид, достигнув кульминации, круто выгнулся у нее в руках, так, что, казалось, позвоночник вот-вот переломится. Сильно запахло спермой, и немного испуганная Карлота успокоительно погладила его по шее:

– Ну, что ты, что ты…

Давид замер на несколько мгновений, потом возобновил танец, механически переставляя ноги, тяжело дыша, без тени улыбки… В этот момент кассета закончилась, и Карлота чуть отстранилась. Ей следовало раньше остановить его, ведь они даже не дружат. Впрочем, никто ничего не заметит, кому есть дело до деревенского дурачка! Бедняга…

Времени было около восьми вечера. Двор едва освещался тремя качимбами на солярке. Давид все не отпускал Карлоту, хотя остальные пары разошлись на перерыв.

«Она любит меня, я отведу ее к себе домой и буду содержать на деньги, что зарабатываю на лесопилке, а если Рохелио Кастро воспротивится, мы уедем в Тамасул, куплю ей одежду, а жить пока будем у тети Альтаграсии!» Однако прежде, чем зазвучала обратная сторона кассеты, их разъединил не кто иной, как сам Рохелио Кастро.

– Это еще что за хренотень? Ты что себе позволяешь, козел, недоумок? Забыл, кому принадлежит эта телка? – Он оттолкнул Давида. – Или ты не знаешь, что ее никому, кроме меня, лапать не позволено? – Давид словно язык проглотил. Они вместе учились в начальной школе, и Рохелио уже тогда был порядочной скотиной.

– Перестань, ничего не было! – вмешалась Карлота.

– Тебя не спрашивают! – отрезал Рохелио; от него разило перегаром и марихуаной, и девушка отошла в сторону – а что ей оставалось делать? Она понимала, что совершила ошибку; как бы ни хотелось, ей запрещено танцевать даже с деревенским дурачком. Давид словно окаменел, изо всех сил сдерживая внезапные позывы испражниться. Рохелио, наоборот, постепенно успокаивался.

– Всем известно, что эта девчонка принадлежит мне со всеми потрохами, я ее упаковал и опечатал! – В глубине души ему даже стало немного жаль Давида: придурок убогий, ну что он мог ей сделать!

Не тусклые качимбы, а предательница луна осветила давидовские штаны цвета хаки, на которых красноречиво выделялось темное пятно. Рохелио опустил взгляд, и тут словно бес в него вселился.

– Ах ты, ублюдок! – воскликнул он, вынимая из-за пояса револьвер. – Не хватало еще, чтобы дурак из дураков во всей деревне мозги мне пудрил! – Рохелио мог убить Давида сразу, без лишних слов, но ему хотелось прежде хорошенько унизить его. Он обернулся к своей невесте: – А тебе, значит, потрахаться приспичило, сучка недоношенная? Так я тебе мигом устрою, увидишь небо в алмазах! – Потом опять закричал на Давида: – Мужика из себя строишь, каброн? – и выстрелил ему под ноги, отчего тот подпрыгнул на месте. – Ишь, какой мачо вылупился! – Он снова выстрелил, и Давид упал рядом с качимбой; резь в животе стала невыносимой. Рохелио пнул его, метя в половые органы, но не попал. Воспользовавшись тем, что он опустил пистолет, Давид вскочил и бросился прочь со двора. – Ты куда, мать твою! – Рохелио догнал его, загородил дорогу и стал бить ногами. Охваченный ужасом, Давид искал спасения и не находил.

– Мне надо в уборную! – выкрикнул он.

Рохелио выстрелил в воздух.

– Стой, пендехо безмозглый!

– Я хочу домой! – Хоть и дурачок, Давид понимал, что наступил его смертный час; в здешних краях, если спор из-за женщины решается посредством пистолета, пиши пропало! Тем более что пистолет находился в руке Рохелио Кастро; его семья славилась по всей округе богатством, нажитым на выращивании марихуаны, и звериной жестокостью. Из семи братьев Рохелио был самым кровожадным.

– Я тебя заставлю оттрахать собственную мать, каброн слабоумный!

Краем глаза Давид увидел, как Карлота Амалия в окружении подруг повернулась к ним спиной, чтоб не смотреть на издевательство. Остальные испуганно замерли на месте; насилие порождает всеобщую трусость. Тогда Давид перевел взгляд на своего врага; Рохелио, прежде чем убить его, картинно поднял к небу пистолет, затем начал медленно опускать. Давид кончиками пальцев нащупал крупный камень и, не раздумывая, движимый инстинктом самосохранения, неожиданно и сильно метнул его. «Пок!» – стукнулся камень о голову Рохелио.

Тот упал замертво. Все произошло так внезапно, что время будто остановилось на мгновение, качимбы на какой-то миг засияли лунным светом, а их тусклые огоньки улетучились неведомо куда. Давид в изумлении посмотрел на окружающих:

– Это я бросил в него камнем? – В ответ на него молча уставились физиономии, вытянутые, как циферблаты часов на картине Дали. – Я попал ему в голову? – Давиду вдруг померещилось, что из ночной тьмы на него глядит лицо отца, окруженное разными зверями. – Папа, я не понимаю, что произошло! – Но воображение уже играло с ним новую шутку; теперь ему привиделись мать и сестры. Давид поискал глазами Млечный Путь, желая убедиться, что не грезит, но не увидел неба из-за тумана, и это окончательно сбило его с толку. А где же Карлота? С ней так хорошо танцевать».

Внезапно в голове Давида словно кто-то проснулся, и он услышал внутренний голос: «Какие испытания меня ожидают? Хоть бы они продлились не слишком долго! В чем дело?» – спросил самого себя Давид, глядя, как люди молча толпятся вокруг трупа Рохелио Кастро, чья рука все еще сжимала пистолет… Потом все разом зашевелились и начали говорить, говорить…

– Кто известит дона Педро Кастро?

– Надо куда-то спрятать дурака, прежде чем сюда явятся братья!

– Позовите его отца!

– Да, не хотел бы я оказаться на его месте!

– Бедняга, что они теперь с ним сделают?

Карлота с ужасом взирала на страшную картину. Давид оставался в растерянности. «Я убил его камнем?» Рохелио относился к нему не так уж плохо, а Давид убил его с одного броска камнем по голове, как оленя, однажды встреченного им в горах. «В малой деревне грехи велики!» – заверил его внутренний голос. «Я должен отделаться от этого чертова наваждения!» И уже весь двор заволокло туманом.

– Это все Карлота виновата, – говорили те, кто пил мескаль-чакаленьо. – С какой стати она принялась танцевать, если знает, что помолвлена?

«Надеюсь, он не будет слишком пугаться, ощущая мое присутствие, – прошептал в голове Давида внутренний голос с каким-то механическим отзвуком. – Привыкать всегда трудно».

– Надо вызвать команданте Насарио, – предложил кто-то, и Давид опять почувствовал, как кишечник сжался от позыва опорожниться. Он вспомнил, что несколько дней назад, когда охотился на броненосцев в горном ущелье, у него на глазах команданте Насарио со своими подчиненными расстрелял трех человек, приняв их за партизан. Тюрьма в Чакале была грязной до омерзения, в ней невыносимо смердело дерьмом, которое никто не убирал.

– Команданте Насарио арестует меня? – задал Давид вопрос самому себе, и все тот же голос ответил: «Давид, ты слышишь меня?» – Голос походил на женский, только грубоватый, словно простуженный, либо на высокий мужской, и заполнял голову до отказа, просто распирал ее; Давид теперь слышал только его и ничего не понимал. – «Вижу, это тот случай, когда на правосудие полагаться нельзя!» – Давид в испуге разинул рот.

– Что это, кто говорит?

«Как хорошо, что ты слышишь меня», – заметил голос, а Давида сковал страх. Он стал вглядываться в туман, но не увидел никого, кто хотя бы смотрел на него, все были заняты покойником.

«Не ищи меня, все равно не увидишь, я нахожусь у тебя внутри».

– Внутри?

«Ты только что отправил этого несчастного на тот свет».

– Где ты, кто ты есть?

«Сказано тебе, я внутри, перестань спрашивать одно и то же!»

– Не может быть, чтобы ты находился у меня в голове!

«Еще как может! Успокойся, я тебе все объясню!»

– Ты дьявол?

«Нет, я твоя бессмертная часть».

– Что?

«Я карма – то, что возродится к жизни, когда ты умрешь».

– Когда я… Не понимаю.

«Ничего, придет время, поймешь!»

– Я не хочу умирать!

«Да не бойся ты, я не причиню тебе ала!»

– Не хочу слышать тебя, ты нечистая сила, оставь меня в покое!

Привлеченные криками, Давида окружили люди.

«Не затевай скандала, – наставительно произнес голос. – Со мной не обязательно разговаривать вслух, я прекрасно слышу твои мысли».

Давид затряс головой:

– Изыди, анафема, я не хочу отправляться в ад! – Он тяжело и часто дышал, затыкал пальцами уши и кричал: – Уходи! Уходи!

Давид даже не замечал, что все остальные столпились вокруг него с выпученными глазами.

– Позвольте пройти! – сказал кто-то, и Давид узнал отцовский голос.

– Папа, я не хочу в тюрьму!

– В тюрьму? Да если они тебя схватят, то сразу убьют! – Отец взял его под руку.

– У меня в голове поселился дьявол!

– Успокойся! Пойдем отсюда! – Они вышли на узкую деревенскую улицу, где стояла приведенная отцом лошадь.

Проскакав верхом с километр, они наконец очутились на проложенной среди низких холмов взлетной полосе. Отец Давида стал всматриваться сквозь туман, пока не разглядел небольшой самолетик; в метре от него под навесом сидел летчик и пил. Отец сразу перешел к делу, но летчик решительно отказался:

– Нет, сеньор, погода паршивая, слишком опасно, сами видите – мы друг друга-то едва различаем. Кроме того, у меня нет лицензии на пилотирование в ночное время.

– Я все понимаю, а потому плачу тебе двойную цену.

– Да в чем дело, сеньор? – насмешливо спросил летчик. – Я и сам люблю иногда побезобразничать, но не до такой степени, жизнь у меня только одна!

– Хорошо, пять песо, чтобы покрыть все твои издержки!

Давид слушал отца и ничего не понимал, слишком много всего свалилось на его голову за короткий срок, так что мозг уже не справлялся с новой информацией.

– Я что, должен уехать? Но куда?

«Конечно, ты должен уехать, – ответил ему внутренний голос. – Ты ведь убийца, от таких, как ты, одни неприятности!»

– Замолчи! – выкрикнул Давид, и отец с летчиком обернулись.

– Это кому ж замолчать?

– Он немного не в себе, – пояснил отец. – Ему надо в больницу.

– Так покажите его врачу дона Педро Кастро!

– Нет, я хочу отправить его в одну частную клинику.

– Мне очень жаль, но я не смогу доставить его, – упрямился летчик. Издалека сквозь туман стали доноситься невнятные возгласы. – Я совсем недавно привез Рохелио Кастро, и он велел мне ночевать здесь.

– А, так ты пилот Рохелио? – Мужчина утвердительно поджал губы. – Тогда тебе лучше поскорее уносить ноги. Рохелио только что убили и, похоже, за тобой тоже сейчас явятся. Слышишь, кричат?

– Не пытайтесь мне мозги пудрить, нашли сопляка!

– Да с какой стати мне тебя обманывать! Разве не твой самолет приземлился меньше часа тому назад? Ты привез Рохелио на танцы, он там с кем-то девку не поделил, и его убили!

– Ни черта себе! – заинтересовался летчик.

– Женщину зовут Карлота, и Рохелио прилетел за ней, правильно? Ну вот, там он и остался, а теперь тебя ищут.

– Да меня-то за что же?

– Отец девушки считает, что ты сообщник. – Издалека опять послышался едва различимый крик:

– Сдавайся!

Летчик посмотрел на Альфонсо Валенсуэлу и сказал:

– За десять песо!

– За пять, и отвезешь его вот по этому адресу.

– Эх, да что там, о чем разговор, сеньор Валенсуэла, наша жизнь и сентаво ломаного не стоит! Вы полетите?

– Нет, мне лучше побыть здесь.

Давиду не давала покоя его бессмертная часть, решившая выступить в роли советчицы: «Когда кого-то убиваешь, самое верное – спасаться бегством. Немного движения пойдет тебе на пользу».

– Может быть, лучше на лошади? – обратился Давид к отцу.

– Хочешь, чтобы тебя схватил Насарио? Нет, ты полетишь на самолете, и поторопись, пока сеньор не передумал, он отвезет тебя домой к твоим дяде и тете, поживешь несколько дней у них. – Летчик запустил моторы, и Давид захныкал:

– А как же дьявол?

Отец обнял его:

– Не обращай на него внимания, сынок, – и подтолкнул к самолету. – Знаю, как тебе тяжело, но лететь надо, ты же знаешь этих Кастро! Ну, попутного ветра! – Самолетик покатился, а папа остался стоять на взлетной полосе и, удаляясь, постепенно растворялся в тумане. Давно уже Давид так не плакал. Послышался выстрел, потом еще один.

– Спокойно, – сказал летчик. – Еще немного, и мы в Кульякане!

2

В одиннадцать вечера такси доставило Давида к дому дяди и тети. В пути его бессмертная часть никак себя не проявляла, но, несомненно, никуда не девалась, а просто затаилась в какой-то мозговой извилине. Сначала такси мчалось по дороге, ведущей из аэропорта, затем свернуло на шоссе Кульякан – Наволато, потом по бульвару Сапаты доехало до самой Коль-Пол. Давид осунулся, у него бессильно отвисла челюсть, но по крайней мере его больше не трясло, как в лихорадке. Прошло три часа с той минуты, когда он убил Рохелио Кастро.

Пока самолетик рассекал ночную тьму, пилот говорил Давиду:

– Судьба – агава, а жизнь – сентаво. Вот и Рохелио все веселился, предвкушал встречу со своей девушкой, а дело видишь как обернулось. А с тобой, земляк, что приключилось? Почему тебя хотят отправить в клинику?

В ответ Давид сказал, что у него болит Желудок и резь в животе такая – терпежу нет.

– Да, вид у тебя затраханный, – посочувствовал ему летчик. Потом громко, чтобы перекричать рев моторов «сессны», начал рассказывать о том, какая у него восхитительная, полная риска жизнь: – В какие только переделки я не попадал, приятель, – перевозил наркоту в грозу, в самую нелетную погоду, попадал в плен к партизанам, похищал девушек, разбивался целых шесть раз, однажды сажал самолете заглохшими моторами, когда бензин кончился! Люблю опасность, адреналин в крови! Единственное, чего я еще не успел, – побывать в шкуре карающего ангела; надо иметь особую начинку, чтоб убить человека! – Услышав это, Давид вспомнил, как Рохелио повалился, будто мешок, рухнул замертво меж тремя зажженными качимбами. Он смотрел в иллюминатор, и перед его глазами время от времени возникала красная курточка Карлоты Амалии, ее улыбка, а еще дальше, как на декорации, висела луна в компании Млечного Пути, Венеры и Плеяд.

Водитель такси включил радио, и Давид услышал, как исполняют песню «Облади-облада».

«До чего же шумно! – пожаловалась его бессмертная часть. От неожиданности Давид испугался и снова ощутил желание испражниться. Карма, очевидно, догадалась об этом и шепнула успокоительно: – Тебе не надо меня бояться, я твоя неотъемлемая часть, ты же не боишься самого себя?»

– Не понимаю, – сказал Давид.

– Так ведь они на английском поют, это же «Битлз»! – ответил ему таксист и добавил: – Ну, вот и приехали!

«Давид, – не унимался внутренний голос, – тебе не обязательно обращаться ко мне вслух, я умею слышать твои мысли!»

– А?

– Приехали, говорю! – повторил шофер.

Давид не знал, что сказать, поэтому молча вылез из машины перед домом родственников и взошел на открытую веранду, где вокруг маленького столика стояли три белых кресла-качалки. Через застекленную входную дверь наружу проникало неяркое сияние висящего в углу прихожей светильника. Давид уже хотел постучать, но тут сквозь стекло увидел свою тетю, которая на ходу натягивала на себя халат.

– Давид! – воскликнула она, открыв дверь. – Что ты здесь делаешь, детка?

– Добрый вечер, тетушка, – обнял он ее.

– Ты один?

«Скажи ей, что я с тобой», – немедленно вмешался внутренний голос.

– Да, один.

– Что-то случилось? У тебя расстроенный вид. Дома кто-нибудь заболел?

– Нет, все здоровы, не волнуйтесь.

– Почему ты так легко одет? Ты что, собрался ехать на заработки?

Давиду сразу понравилась эта идея.

– Да, уезжаю работать в Соединенные Штаты.

– Неужели? Ох, и напугал же ты меня, парень! Значит, ты больше не работаешь с отцом на лесопилке?

– Нет, уже не работаю.

– Ты на чем приехал?

– Прилетел на самолете.

– Ну, как там у вас, в Чакале? – Минуты две ушло на то, чтобы ввести тетю в курс деревенских новостей.

– Холодрыга страшная.

– Как родители?

– По-старому.

– А сестры?

– Подрастают.

«Да что ты будто неживой, расскажи ей, как ты только что убил человека!» – Давида снова затрясло. Ему не хотелось говорить тете о своей бессмертной части; та заметила перемену в племяннике, но решила, что он просто устал с дороги.

– Ты ужинал?

«Знаменитое мексиканское гостеприимство! – не замедлил прокомментировать голос. – Вот истинная матрона?»

– Нет, но я не голоден.

– Пойдем-ка на кухню. Мария Фернанда и Джонленнон уже улеглись спать, а твой дядя смотрит телевизор. Что там, в Чакале, всё танцуют?

– Да, как обычно.

– Воображаю себе: замужние и невесты в одном углу, холостячки в другом, их обхаживают кавалеры, и не дай бог кому-то из них сунуться куда не положено, верно ведь? Ну, да бог с ними! – улыбнулась тетя. – Помнишь, когда мы в последний раз приезжали к вам в гости, на Пасху? Боже праведный, какая стояла холодина! Почти два года минуло с тех пор. И дернуло нас пойти на эти танцы! Один приставучий все домогался, чтобы Нена пошла с ним танцевать, ей даже плохо стало, бедняжке! – В памяти Давида тот случай не сохранился, зато он хорошо помнил своего двоюродного брата.

– Тетя, а как дела у Чато?

Чато был старше Давида почти на два года и уже учился в университете на экономиста. В детстве, когда родители привозили их друг к другу в гости, он никогда не отказывался поиграть с младшим братом; позже стал защищать его от обидчиков, с готовностью отвечал на мальчишечьи вопросы, а поздними ночами оба всматривались в звездное небо, и Чато учил Давида ориентироваться в мириадах светящихся точек: «Вот Млечный Путь; существует легенда, что он образовался из молока, которое отрыгнул Геракл, когда был еще грудным младенцем. Наша Земля тоже находится в этой галактике». Дважды Чато брал Давида с собой в кино; в первый раз смотрели картину о таких же двоюродных братьях, как они, которые и жили тоже один в городе, а другой в деревне. Герой второго фильма – парень, только что окончивший университет, – переспал с одной сеньорой, а потом по уши влюбился в ее молоденькую дочь, но у нее, как у Карлоты Амалии, уже был жених. Вот брату Давид рассказал бы и о том, как убил камнем Рохелио, и о своей бессмертной части – тот бы сумел выслушать и понять.

Тетя не сразу ответила на его вопрос.

– Чато здесь больше не бывает, он уже восемь месяцев не живет дома, ввязался у себя в университете в какую-то политику, хорошо хоть тебе, мальчик мой, ничего подобного не грозит! Хотят, по его словам, мир переменить, можешь в такое поверить? Твой дядя говорит, они даже себе носки поменять не умеют, а туда же, правительство свергать! Ты уж, пожалуйста, не упоминай Чато в присутствии Грегорио, то есть вообще о нем ни звука, ведь, по правде, он его сам из дома выгнал, велел перестать заниматься глупостями, а тот не послушался. – Тетя говорила и одновременно разогревала на плите мачаку с овощами и фасолью, поставила перед ним сыр, пшеничные тортильяс, налила кока-колы. Давиду есть не хотелось, его усталое тело ломило от боли, в голове царила полная неразбериха. На ум то и дело возвращались события прошедшего вечера: падающее тело Рохелио Кастро, изумленные лица людей, испуганная Карлота Амалия, но самое тревожное – непонятный внутренний голос.

– Мама как себя чувствует? – спросила тетя, не удовлетворенная скупыми ответами Давида.

– Хорошо.

– А сестры – здоровы, все четыре?

– Да.

– А папа?

По правде сказать, Давид очень переживал за отца. До сих пор у того были неплохие отношения с доном Педро Кастро, но смерть Рохелио меняла все, и Давид даже представить себе не мог, что там сейчас с ним происходит.

– У папы все хорошо, работает.

– А ты почему решил в батраки податься, другим позавидовал?

– Да нет, не то чтобы… – Привлеченный голосами, в кухню вошел дядя Грегорио в футболке и шортах, с чисто выбритым лицом.

– Здорово, каброн ты этакий! Как же ты прокрался, что я даже не услышал? Ты один приехал?

– Да.

– А что же твой отец, старый прохвост?

– А-а… он велел передать вам привет!

– У него уже прошел приступ голубизны? – И сам же ответил: – Впрочем, это не насморк, так просто не излечивается!

– Хватит тебе сквернословить, – перебила его жена. – Давид уезжает батрачить.

– Батрачить? Что за дерьмо, племяш, и ты туда же! Не забывай, жадность – смертный грех! Правда в том, что эти ненасытные гринго все тянут к себе: помидоры, баклажаны, чили, огурцы, креветки и даже вас, охламонов! – Дядя налил себе воды из холодильника. – А ты зачем едешь, вам что, денег не хватает?

– Да.

– Старый, ты хочешь есть?

– Ничуточки! Скажи своему педику папаше, чтобы не посылал тебя на ту сторону, а начал торговать на лесопилке пирожками или выращивать марихуану – вы же, черт возьми, в «золотом треугольнике» живете, так или не так?

– Да, вообще-то… – пробормотал Давид.

– Бейсбол закончился? – поспешила тетя сменить тему, не желая, чтобы в голову племянника заронились ненужные мысли.

– Только что, – ответил Грегорио.

– Кто победил?

– Как это – «кто победил», старая? Руки коротки у этих слабаков «Гигантов»!

– Руки коротки?

– Нуда, чтобы подрочить себе…

– Грегорио, прошу тебя! – Тетя повернулась к Давиду: – Твой дядя – янки до мозга костей, только краснокожий!

В эту минуту перед домом заскрипели тормоза двух джипов, раздались громкие крики и топот ног.

– Пречистая Дева Мария! – В кухню ворвался целый отряд полицейских, наставив на присутствующих карабины и огромные пистолеты сорок пятого калибра.

– Всем встать лицом к стене, и чтоб без звука у меня! – рявкнул начальник, толстяк, не помещающийся в собственном мундире, с усами, как у Педро Армендариса. – Обыскать дом самым тщательным образом! – приказал он своим подчиненным.

– Что происходит? – спросил Грегорио.

– Молчать, если не хотите неприятностей! – Пятеро полицейских с угрюмыми лицами держали их на мушке. Грегорио был далек от политики, на выборах всегда голосовал за правящую Институционно-революционную партию, и хоть не без греха – сквернослов и прочее, – тем не менее каждое воскресенье ходил в церковь и честно зарабатывал на жизнь, торгуя спорттоварами в собственном магазине «Депортес Бейб Рут», а потому стоял на своем:

– Объясните, пожалуйста, в чем дело?

– Закройте пасть! – Начальник ударил его рукояткой пистолета по почкам. – Будете говорить, когда я разрешу!

– Послушайте, мы люди порядочные, и вам незачем так обращаться с ним! – вмешалась тетя Мария. – Мой муж – владелец «Бейб Рут»!

– Молчать, вы что, не понимаете? И не двигаться! – Грегорио от боли прогнулся в пояснице и едва переводил дыхание. Давид был ни живой ни мертвый от страха.

– Ну, все, я попался!

«Тебя посадят! – насмешливо сообщил ему голос. – Ты человека убил!» У Давида пересохло во рту, а желудок чуть не вывернулся наизнанку, когда ему припомнился звук, с каким камень проломил череп: «Пок!» Возобновились жуткие, нестерпимые колики в животе. Бог мой, только бы не наделать в штаны! Друзья рассказывали Давиду о том, что между полицией разных городов налажена взаимосвязь, однако такой расторопности он не ожидал. «Как быстро они загнали меня в ловушку! Теперь все пропало; как говорит папа, кто заказывает музыку, тот платит. Надо сдаваться добровольно: сеньоры, мои дядя и тетя нив чем не виноваты, я – тот, кого вы разыскиваете, сообщите обо мне команданте Насарио». – «Отличная идея! – подхватил внутренний голос. – Интересно, эти полицейские применяют пытку электрошоком?» – «Я не нарочно, клянусь вам, Рохелио хотел убить меня, но в последнее мгновение мне удалось опередить его, и теперь я целиком в вашей власти…» Но прежде чем Давид успел произнести хоть слово, вернулись полицейские, производившие обыск в доме. Они толкали перед собой Марию Фернанду, двоюродную сестру Давида, которая была младше его на два года, и шестилетнего Джонленнона, спотыкающегося под тычками стволом ружейного обреза. Мария Фернанда смотрела широко раскрытыми, изумленными глазами.

– Папа, что происходит? – На ее волосы был надет полиэтиленовый пакет.

– Больше никого нет, мой команданте!

– Одного не хватает, ищите лучше!

Полицейские отправились продолжать обыск. Грегорио осмелился снова подать голос:

– Если вы ищете старшего, то его нет! – Начальник опять ударил его пистолетом.

– Послушайте, перестаньте же наконец, вы мне мужа убьете! Если вам нужен мой сын, то его здесь нет!

– Какой еще сын? – насмешливо спросил полицейский.

Давида так и подмывало признаться: «Тетя, ваш сын ни при чем, они пришли за мной, я убил Рохелио Кастро!» В этот миг начальник крикнул:

– Маскареньо!

В ответ с крыши послышался голос:

– Пусто, мой команданте!

– Спускайтесь! – приказал начальник.

Эдуардо Маскареньо спрыгнул во двор – высокий, атлетического телосложения, с тонкими усиками – своей внешностью он ломал привычное представление о полицейском.

– Лейтенант, помогайте допрашивать.

Задержанных отвели в гостиную, и Маскареньо принялся изучать портреты и семейные фотографии, которыми была увешана стена; здесь же красовались изображения знаменитых бейсболистов. На книжных полках в глубине комнаты расположились энциклопедия «Quillet», книги из серии «Сепан куантос», справочники по бейсболу, фарфоровые статуэтки и несколько аккуратных переплетов с изданиями «Суперхит». Сбоку от полок горел светильник и начинался коридор, в котором виднелись три раскрытые двери в пустые спальни.

– Вы уверены, мой команданте? – спросил Маскареньо и посмотрел на обитателей дома, задержав взгляд на Давиде. – Эк его трясет! Эй, Ротозей, уж не ты ли нам нужен?

– Это не Чато, – вмешалась тетя Мария. – Это мои племянник из Чакалы, он только что приехал.

– Старая уловка, – сказал начальник, хотя знал, что ему говорят правду. Словно получив приказ, Маскареньо нанес Давиду мощный удар ногой точно по печени, отчего тот повалился на бок. – Предъяви документы! – потребовал полицейский, но Давид не имел с собой никакого удостоверения личности. За всю свою жизнь он был обладателем только одного билета, даже не студенческого, а ученика начальной школы, которую окончил с неимоверным трудом. Да и зачем человеку документы в глухой сьерре? Однако ни боль от удара, ни угрозы лейтенанта, ни все более жестокое и пугающее поведение полицейских не могли подавить в Давиде неожиданной радости, вызванной внезапным пониманием того, что разыскивают не его, а Чато.

– Ты чего лыбишься, кабронсито?

Мария Фернанда сделала осторожную попытку заступиться за двоюродного брата. Ее до сих пор называли Неной, поскольку она с младенчества так и осталась для всех «деточкой», но в будущем, по словам Грегорио, обязательно станет знаменитым адвокатом.

– Вы позволите, сеньор? Я состою в биологическом клубе вместе с Майтэ Бальдерас, дочерью губернатора.

– Матерь божья! – оскалился полицейский начальник. – И это делает вас важной персоной? Зачем вы надели на волосы полиэтиленовый пакет?

Мария Фернанда покраснела и продолжила тонким голоском:

– Разумеется, вы пришли за моим братом, но папа давным-давно прогнал Чато из дома, и с тех пор мы его ни разу не видели. – Она старалась побороть в себе страх и соображала, как бы повыгоднее использовать факт своей дружбы с дочкой губернатора. – Мы не несем ответственности за действия моего брата и не заслужили подобного отношения к себе, а что касается Давида, то он всего лишь бедный деревенский юноша, который не способен и в птичку камнем бросить, одного взгляда на него достаточно, чтобы понять это! А кроме того, он фактически только что приехал!

– Это сущая правда, – поддержала ее мать, – я его перед самым вашим приходом мачакой кормила, можете в кастрюлю заглянуть!

– Прытко пела рыбка! – прорычал Маскареньо, закипая яростью. – Этого птенчика мы заберем с собой, – и заставил Давида подняться с пола. – Ну, Ротозей, пойдем, познакомишься с Санта Клаусом.

«Думаю, настал твой конец», – издевательски произнес внутренний голос. Услышав, как покатывается со смеху его бессмертная часть, Давид не сдержался и выкрикнул:

– Нет! Уходи прочь! – Потом бросился на пол: – Прочь из моей головы! – и принялся таскать себя за волосы.

Воцарилась полная тишина, в которой раздавалось только тяжелое сопение Давида. Наконец тетя обняла его и стала успокаивать:

– Тихо, тихо» мой мальчик.

– Это дьявол, тетя, у меня в голове дьявол!

– Мой племянник болен, – обернулась тетя Мария к Маскареньо. – Ему плохо!

Полицейский уже привык никому не верить, но все же не шелохнулся. Остальные также стояли, словно завороженные этим проявлением безумия. Воспользовавшись замешательством офицера, Нена перешла в наступление:

– Коменданте, Давид никак не связан с делами моего брата, а кроме того, нездоров. Он всего лишь простой крестьянин, вы только посмотрите на его руки; говоря словами Атауальпы Юпанки, мозоли – вот его верительная грамота, и он продлевает ее дважды в год.

– Хватит мне голову морочить! – оборвал ее полицейский. – Где находится Грегорио Палафокс Валенсуэла?

– Я прогнал его из дома, – ответил дядя, – потому что не согласен с их идеологией.

Маскареньо посмотрел на него с нескрываемым недоверием и, казалось, вот-вот ударит, но в это мгновение Джонленнон длинно пукнул, отчего стоящие рядом с ним полицейские рассмеялись. Один из агентов, который последним слез с крыши, приблизился к начальнику и шепотом сказал, что живет в этом районе, знает в лицо всех членов семьи и Давид действительно не Чато. Начальник сердито взглянул на него:

– Я не просил вас давать разъяснения! – Вид у него вдруг стал очень усталым. – Пошли отсюда, – приказал он. – Лейтенант, выводите «драконов»!

Когда обитатели дома решили, что вроде бы все уже позади, Маскареньо напоследок поддал Давиду спереди коленом, и тот, скрючившись от боли, покатился по полу.

– Будешь знать, как ломать комедию, Ротозей!

Начальник подошел к Грегорио.

– В следующий раз я арестую вас, и тогда вам придется отвечать за проделки вашего сына!

Они ушли, оставив дверь открытой, и в доме воцарилась гнетущая тишина.

– Вот гадство! – пробормотал Грегорио. – И все из-за этого засранца!

Давид поднял голову и посмотрел в окно; луна была похожа на золотую монету.

3

Он не стал раздеваться, только стянул свои ковбойские сапоги. Джонленнон, спящий на соседней кровати, в очередной раз громко испустил кишечные газы. Внутренний голос твердил ему, что, совершив убийство, он заклеймил себя на всю жизнь, что память о Рохелио будет преследовать его вечно. Давид чувствовал себя совершенно разбитым. Он вспоминал снова и снова, как в зверином порыве спасти свою жизнь нащупывал невидимый камень. Несколько минут назад двоюродная сестра помогла ему подняться с пола; пока дядя Грегорио с горечью бранил Чато:

– Чтобы я о нем и слова не слышал в этом доме! – кричал он. – Понятно вам? Для меня он мертвый и в могилу закопанный!

– Да успокойся ты, старый!

– Папа, этого нельзя так оставлять, надо подать на них в суд!

– На кого подать в суд? На полицию?

– Конечно! – настаивала Мария Фернанда. – Пойми, нарушены наши гражданские права, мы не можем терпеть подобный произвол, иначе они из нас станут веревки вить!

Они сидели в гостиной. Грегорио совсем сник.

– Обязательно надо подать на них в суд, – настаивала Нена. – Мы находимся под зашитой Конституции!

– Безнадежно судиться с полицией!

– Это еще почему? С какой стати мы должны позволять полицейским и остальной своре нарушать законы? Только подумайте, к какому разгулу насилия это может привести!

Тут тетя вспомнила о Давиде, который молча сидел, уставившись печальными глазами на книжные полки.

– Как ты себя чувствуешь?

– Голова болит.

– Нена, дай ему таблетку аспирина, пусть умоется и ложится спать на кровати Чато. Бедняжка, ему-то ни за что досталось!

Спальня была очень большая. Джонленнон уснул беспробудным сном.

– Я сейчас вернусь, – сказала Нена. – Помнишь, где ванная комната?

Давид кивнул, а когда сестра вышла, чуть не заплакал; ему нельзя здесь оставаться, надо уносить ноги, не дожидаясь рассвета. Его все больше привлекала идея отправиться на заработки в США, но он понятия не имел, как добраться до страны, о которой столько слышал от друзей. Такая ли на самом деле Калифорния, как ему описывали? Может быть, у них действительно пива хоть залейся и женщины ходят по улице почти голые? А вот броненосцы там водятся, сосны растут? Сумеет ли он найти работу на лесопилке? Давид углубился в размышления о возможности трудоустройства, когда в спальню вошла Нена и бросила ему пузырек с бальзамом.

– Смажь этим ушибленные места! – Потом подошла к кровати Джонленнона, поправила сброшенное им во сне одеяло и присела с краешку, чтобы поболтать. – Ну как, тебе больше не удавалось убить оленя?

– Нет, их почти не осталось, истребили гомеросы и партизаны.

– А почему ты решил поехать на заработки?

– Так просто.

– У тебя болит?

– Да.

– Вот сволочи, мне даже смотреть больно было, честное слово, но ничего, мы на них в суд подадим, вот увидишь!

– Нена, зачем им нужен Чато?

– Похоже, юноше захотелось сильных ощущений, вот он и подался в партизаны.

– Он что, в людей стреляет?

– Мне кажется, у него просто крыша немного поехала; папа говорит, что Чато вернется, когда с голодухи припрет, но пускать ли его в дом, он еще посмотрит.

– Хоть бы ничего с ним не случилось!

– Ничего с ним не случится; сейчас мода такая, в партизанах ходить, а то модно, знаешь, что душе угодно.

Нена посмотрела на свои наручные часы.

– Ну ладно, ты ложись, а у меня завтра ужасный день – экзамен по математике, а я ничегошеньки не знаю! Если подумать, насколько тебе жить легче, не имея на шее учебы! Только попробуй вообразить этот ужас: экзамен по математике, в субботу, в восемь утра! – Она направилась к двери.

– Нена!

– Что?

– Зачем ты надела этот пакет себе на голову?

Мария Фернанда опять покраснела.

– Понимаешь, я иногда смазываю волосы майонезом, чтоб блестели, это хорошее естественное средство.

– Разве они потом не пахнут?

– Большеньки-меньшеньки, но можно потерпеть ради красоты.

– Ай, сестренка, – воскликнул Давид и рассмеялся, – у тебя хотдог на голове! – Марии Фернанде шутка не понравилась, и она принялась старательно подтыкать одеяло вокруг Джонленнона, хотя в этом не было необходимости. – Нена, тебе никогда не доводилось слышать голос у себя в голове?

– Нет, – ответила она сухо. – Я ещё с ума не сошла!

– А ты не знаешь, какая часть человека возрождается после смерти?

– Кажется, мне что-то попадалось насчет этого.

– Может, это болезнь?

– Трудно сказать… Если хочешь, завтра что-нибудь разузнаю об этом. Приятных сновидений!

Оставшись в одиночестве, Давид стал смотреть в окно и размышлять.

«Я даже не хотел идти на эти танцы и вообще уходить собрался, когда Карлота потащила меня танцевать». – «Не говори чепухи, – возразил ему внутренний голос. – Ты только об этом и мечтал весь день, пока гонялся за броненосцем. Скажи спасибо, что жених один явился, а то бы…» – «Замолчи!» – «Как-то поживает команданте Насарио?» – «Заткнись!» – «Что-то сейчас поделывают полицейские в Чакале?» – «Замолчи, я тебе сказал!» – «Думаю, погони тебе не избежать». Давид вспомнил последние минуты перед полетом, выстрелы, с тревогой подумал об отце и со слезами на глазах повалился на подушку – ему, несчастно двадцатилетнему юноше, судьба подложила жирную грязную свинью.

Всю ночь Давида терзал внутренний голос, отчего голова у него разболелась, точно сжатая в огромных тисках. Он слышал, как его бессмертная часть разгуливает по мозгу, будто осматривая свои владения, и твердит ему, чтобы перестал дурака валять, что пора уж привыкнуть к ней, что все его страхи выеденного яйца не стоят. Она говорила с ним колким, уничижительным, властным тоном и уверяла, что ему уже никогда не избавиться от ее присутствия. Этот кошмар длился до самого утра и прервался лишь после того, как сестра потрясла Давида за плечо.

– Тебе что-то страшное приснилось?

– Нет… – Весь в холодном поту, он сел на кровати.

– Ты так кричал, наверное, это тебя совесть мучает – дядя Альфонсо нам уже все рассказал!

– Папа?

– Вставай, он совсем недавно приехал, ждет тебя на кухне!

Было уже около десяти утра. У Давида ломило все тело, в местах ударов образовались кровоподтеки. Он с трудом обулся.

– Пошли, – торопила его Мария Фернанда, – твой отец очень беспокоится!

– Он один приехал?

– Ну да, а ты кого-то ждал?

«Наверное, команданте Насарио! – издевательски подсказал внутренний голос – Или, может, Карлоту Амалию?»

– Маму, – ответил Давид.

Альфонсо Валенсуэла добирался до родственников на попутках. Лицо его осунулось от усталости и бессонной ночи, но в то же время выражало удовлетворение, словно ему удалось избавиться от большой неприятности. Посадив сына в самолет, он, набравшись храбрости, тут же отправился на переговоры с отцом убитого. Ему удалось добиться от дона Педро Кастро обещания пощадить Давида при условии, что ноги его больше не будет в Чакале.

– Это тебе приказ, понятно?

– А как же мои друзья, моя работа на лесопилке?

– Тебе лучше сразу свыкнуться с мыслью, что ты уже никогда не вернешься домой!

– Альфонсо, а полиция не вмешается?

– Полиция сделает так, как распорядится дон Педро; команданте Насарио приходится ему кумом; он полицейских даже оружием снабжает!

– Да, видать, они у него хорошо прикормлены, – заметил Грегорио.

– Прикормлены – не то слово!

– Я видел, как полицейские убили несколько ребят в ущелье Какачила, – вставил Давид, – сказали, что они партизаны.

– Властям все позволено, а нас за дураков держат – смотри и молчи!

Давид слушал и удивлялся: отец впервые предстал перед ним таким – холодным и расчетливым. Он понимал, что должен освободить отца от лишней обузы, и рассказал ему о своем плане уехать в Штаты на заработки, Альфонсо ответил, что, само собой, надеяться только на отцовскую помощь Давид не может, но время для игр закончилось, надо начинать самостоятельную жизнь и искать работу, чтобы избавить от лишних трудностей дядю Грегорио и тетю Марию.

– Ну, пока что все наоборот, – возразил Грегорио, – это из-за нас они на него набросились вчера, верно, Давид? Ох, и досталось же ему!

– А вот тебе не зря наподдали, в воспитательных целях, а то у тебя здесь и дел никаких нет, кроме твоего долбанного бейсбола, а ты пойди-ка займись настоящим трудом!

– Ну уж нет, я вам не ишак, только ты у нас любитель спину гнуть!

Мария разлила по чашкам кофе.

– Альфонсо, Давид плохо себя чувствует!

– Еще бы, Мария, как он может чувствовать себя хорошо после того, что пережил!

– Он слышит голоса и от этого очень страдает, – продолжала Мария. – Тебе бы надо показать его врачу.

– Какого хрена, сестра, у моего сына, может, и есть заскоки, но он не сумасшедший! – Он повернулся к Давиду: – Ты все еще слышишь голоса?

Давиду захотелось плакать, но он сдержался – даже если перед ним возникнут все черти преисподней, отец не увидит и слезинки у него на лице!

– Ага, – подтвердил Давид.

– А ты начал слышать их до или после того, что случилось с Рохелио?

– После.

– Ну, вот видишь? Ничего, это от испуга, скоро все голоса исчезнут, а ты о них и думать забудешь!

– Да, верно, – согласился Грегорио.

«Как бы не так!» – прошептал внутренний голос.

Давид хотел сказать об этом присутствующим, но тут Мария спросила:

– Вы разве завтракать не будете?

– Мне надо ехать, – отказался Альфонсо. – Меня ждет хозяйский самолет в аэропорту, обещали подбросить.

– Ну, нет, не поедешь, пока не поешь, педик чертов, мне наплевать, что ты опоздаешь на самолет! Старая, состряпай-ка чего-нибудь по-быстрому, а то этот каброн будет потом всем говорить, что приехал к нам в гости, а ему тут и воды напиться не дали, у него язык что помело, уж я-то знаю! – Мария приготовила яйца «по-конски», поставила на стол сыр, тушеную фасоль, налила мужчинам свежего кофе.

– Давай-ка, каброн, наворачивай и знай, что в доме твоей сестры тебя всегда накормят, ядрена корень,»учти, что от этих яиц будет стоять, как в тридцать лет. приедешь домой – сам убедишься, если ты вообще что-то умеешь!

– Ну да, учил баран волка, как овцу крыть!

– Может, хоть теперь ты выполнишь свой мужской долг перед Тере!

– Да замолчи, ты-то что понимаешь в мужских делах! – Все это время Давид молча слушал, как всегда, не понимая смысла перепалок, обычно возникающих между отцом и дядей.

– Ну а как Чато? – поинтересовался Альфонсо.

– Вот этот каброн действительно сошел с ума! Вообрази себе – хочет свергнуть правительство!

– Весь в тебя!

– Что за хренотень эта нынешняя молодежь, недоумки поганые! Все что-то читают, музыку слушают, да такую, что не понятно, как у них барабанные перепонки не лопнут!

– А прически, – подхватила тетя Мария, – волосы у мальчишек длиннее, чем женские, не хватает только, чтобы начали в косички заплетать или платочки на головы повязывать!

– Наслушаются своей музыки, а потом принимаются критиковать правительство, предпринимателей, и уж никому не под силу научить их уму-разуму! Ну, откуда, скажи, в башках у этих обормотов берется, к примеру, что религия – опиум для народа? Ну, глупости же говорят, честное слово!

– Дать им хорошую взбучку ~ сразу утихомирятся! Появится Чато – пришли его ко мне на несколько деньков, вернется как шелковый.

– Если бы, сейчас уж не так, как в старину, я с Чато чего уж только не делал – и говорил по душам, и денег давал, и на курорт отправлял, и трепку задавал, и что же. Да ничего, свалил из дома, шатается теперь как ни в чем не бывало неизвестно где, а наша гребаная полиция в довершение ко всему наезжает на меня, грозятся арестовать.

– Серьезно?

– Их чертов брюхач команданте так и заявил мне, да только у этого сукина сына руки коротки, я вот на них в суд подам!

– На полицию в суд?

– Конечно!

– Не будь еще большим дураком, нельзя этого делать!

– А мы с Неной считаем, что это надо сделать обязательно! – вмешалась Мария. – Почему мы должны сидеть сложа руки?

– Да если мы это оставим просто так, они с нас потом не слезут!

– И что вы надеетесь добиться, Мария? Да эти каброны тут же наедут на Грегорио, смешают с дерьмом и всю спесь из него выбьют! Первое предупреждение вам уже сделано, сами понимаете!

– Мы находимся под защитой Конституции, – возразила Нена. – У нас правовое государство!

– При всем моем уважении к тебе, племяшка, прибереги эти сказки для своих экзаменов, потому что они не имеют ничего общего с действительностью! Рассказать, как я договаривался вчера с доном Педро Кастро? Его сын Сидронио подоспел, когда я еще находился на взлетной полосе, и дон Педро, по своему обычаю, дал мне на объяснения ровно столько времени, сколько у него уходит, чтобы выкурить одну сигару. Думаешь, справедливо, что нам пришлось расстаться с Давидом? Нет, конечно, но если бы я не согласился, его бы убили.

– А если обратиться в полицию, дядя Альфонсо? Неужели не вступится?

– Кто, команданте Насарио? Да он присутствовал при нашем разговоре!

– Вот каброн! – зло оскалился Грегорио. – Думаешь, не обманут?

– Уговор дороже денег. У нас в горах люди мстительные, но честные. Опять же, дон Педро Кастро отнесся с пониманием, и Насарио тоже, один лишь Сидронио требовал возмездия, больно кровь у него горячая. Вы даже не представляете, чего мне только не пришлось им наобещать, чтобы дон Педро его утихомирил!

Прежде чем Альфонсо успел продолжить свой рассказ, его перебила сестра:

– Альфонсо, захвати для Тере эту материю, пусть сошьет что-нибудь дочерям, и вот еще, возьми, – и сунула ему в руки полиэтиленовый пакет с мачакой.

– Мария, не нагружай меня, ради бога!

– Если ты ему ничего не всучишь, наступит конец света!

– Это ты так думаешь!

– Мать, если будут звонить из команды, скажи, я уже еду, только подброшу этого педика в аэропорт!

Они сели в дядин «валиант» (или «валиум», как называл его Чато); Давид расположился на заднем сиденье и слушал, о чем беседовали отец и дядя Грегорио.

– Неужели город настолько изменился?

– Да, представь себе; то и дело где-то стреляют – одни говорят, это разборки гомерос, другие – что партизаны шалят, а с нас в конечном итоге стружку снимают!

– Я знаю одно – судебными исками от полиции ничего не добьешься.

– Да, полиция бдит денно и нощно, – подвел черту Грегорио.

Когда они свернули на шоссе, ведущее в аэропорт, Альфонсо повернулся к Давиду и потребовал:

– А теперь, сынок, рассказывай мне все, как было.

Давид поведал отцу, как пытался убежать, как его сбили с ног посреди двора, как само провидение подсунуло ему камень под кончики пальцев и подсказало, что спастись можно, лишь бросив его в голову Рохелио.

– Самая настоящая вынужденная самооборона, – убежденно сказал Альфонсо и, увидев мокрое от слез, несчастное лицо сына, встревожено спросил: – Тебе нехорошо, сынок?

– Дьявол говорит, что никакая это не самооборона, что я самый обычный убийца.

– Ты и сейчас его слышишь? – Юноша порывисто кивал головой. – А что еще он говорит?

– Говорит, что мне придется отсосать.

Дядя Грегорио рассмеялся:

– А ты скажи ему, пусть сам отсосет.

Все замолчали, а Давид вспомнил красную курточку и чуть влажное ушко Карлоты.

– Как там Карлота?

– Ох, сынок, не хотел я этого касаться, да, видно, никуда не деться, ты уже взрослый!

– Я хочу жениться на ней.

– Вот тут ты и допустил самую большую ошибку – нельзя трогать чужую невесту! Разве не учил я тебя уважать обычаи? Ты и ей неприятности причинил, и всем Кастро дорогу перешел, а потому не видать тебе теперь ни Чакалы, ни Карлоты, понятно? – твердо сказал отец и добавил: – И учти, чтобы больше камня в руку не брал!

На некоторое время в машине воцарилось молчание; за окнами расстилалась залитая солнцем долина. Наконец Давид не выдержал и стал оправдываться:

– Она сама меня танцевать потащила!

– Ну и что же! – суровым голосом перебил его отец. – Подле невесты чужому не место, заруби себе на носу!

– А теперь, когда у нее нет хозяина, мне можно жениться на ней?

– Нельзя! – потеряв терпение, выкрикнул Альфонсо. – Забудь о ней, говорю тебе!

– Да, дерьмо лучше не шевелить, – поддержал его Грегорио.

Альфонсо сделал глубокий вдох и продолжил уже спокойнее:

– Отныне у тебя наступит новая жизнь, дядя Грегорио поможет с работой, будешь жить один, делать что хочешь, но Карлота для тебя больше не существует!

Приехали в аэропорт. Давид издалека узнал принадлежащий лесопилке «пайпер-чероки» и догадался, что именно на нем папа полетит домой. За последние тринадцать часов он видит уже второй самолет. Перед расставанием отец отсчитал ему несколько банкнот.

– Вот, возьми на расходы. – И, помедлив, добавил: – Я уже дал денег дяде Грегорио, чтобы ты ни в чем не нуждался; он подыщет для тебя жилье.

– Да, папа.

– Делай все так, как я тебе велел; из города никуда ни на шаг!

– Да, папа.

– Я не хочу, чтобы у тебя опять возникли неприятности.

– А как же дьявол?

– Выброси это из головы! Позаботься о Давиде, – обратился он к Грегорио. – Когда найдешь для него дом, помоги обустроиться и навешай иногда.

– Не беспокойся.

– И не вздумай подавать в суд на полицию, все равно ничего не добьешься, они же над тобой и посмеются!

Давид отказался покидать аэропорт, пока самолетик не взлетел и не скрылся из виду. На обратном пути в город он думал о том, как отец защищал его от дона Педро, вспоминал Чакалу, которую не увидит уже никогда в жизни. Давид почувствовал боль от образовавшейся в душе пустоты. «Умираю», – мысленно решил он. «Да нет, – возразил голос. – Это всего лишь одно из проявлений того, как человек воспринимает одиночество». Дядя Грегорио посмотрел на Давида в зеркало заднего обзора и поинтересовался, нравится ли ему бейсбол.

– Бейсбол? – переспросил Давид. – Не знаю, никогда в него не и играл.

Пять часов спустя он стоял на краю бейсбольной площадки и наблюдал за игрой команды «Депортес Бейб Рут», которую тренировал и содержал на свои деньги дядя Грегорио. Она проигрывала с разгромным счетом: один – одиннадцать. На восьмой подаче, когда стало ясно, что поражение неминуемо, дядя предложил Давиду выступить в роли подающего.

– Надо просто бросить мяч кэтчеру!

– Я не умею…

– А ты вообрази, что перчатка – это кролик!

– И все?

– Ну, на самом деле тут целая наука, но сейчас объяснять некогда, что получится, то и ладно!

– Хорошо.

– Тогда переодевайся! – И дядя дал ему форму, которая раньше принадлежала Чато.

– Играть будешь? – спросил Джонленнон, сидя на спортивной сумке, грызя картофельные чипсы и запивая их газировкой. Грегорио подозвал кэтчера, Сантоса Мохардина по прозвищу Чоло, крепкого парня с темными пятнами под глазами, и познакомил с Давидом.

– Это мой племянник Давид, он будет подавать, принимай мяч по центру. А ты, Давид, постарайся попасть точно ему в перчатку.

Идея ввести в игру новичка, очевидно, пришлась Чоло не по вкусу.

– Они могут опротестовать результаты матча!

– Не важно, мы и так проиграли! – Чоло смерил взглядом нового питчера, и поскольку тот, похоже, не показался ему обладателем большого ума со своим разинутым ртом и выпяченными зубами, решил возразить:

– Послушайте, какой смысл менять шило на мыло?

– Ты что, каброн, возомнил себя Альбертом Эйнштейном? Все равно тебя русские не завербуют, мать их!

– Да ладно, сказать ничего нельзя…

Не обращая внимания на Чоло, Давид начал разминаться и взял бейсбольный мяч, чтобы набить руку, бросая его в перчатку свободным членам команды, но тут к нему подкрались неожиданные сомнения: мяч был такого же размера, как тот камень, что послужил причиной гибели Рохелио Кастро, только весил поменьше. Тогда он обратился к дяде:

– Послушайте, дядя Грегорио, папа не велел мне больше бросаться камнями.

– Это не камень, а мяч, так что успокойся! Тебе что, разонравилось попадать в кроликов?

– Нет вообще-то…

– Так это то же самое, только вместо кролика – перчатка!

– Хорошо, как скажете. – Давид ради тренировки бросил мячик семь раз, и это занятие ему понравилось. Он решил, что метить в неподвижную перчатку даже проще, чем в кролика. Тем временем Грегорио договорился насчет нового игрока с арбитром, а Чоло подбодрил остальных членов команды:

– Держись, ребята! Как говорил Йоги Берра, ничто не кончается прежде, чем наступает конец, и это как раз тот случай!

Сантос подошел к питчерской площадке, где уже стоял Давид, и посоветовал ему бросать как можно сильнее. Очередной игрок соперников с битой занял свое место, и по сигналу Чоло Давид сделал первый бросок, который получился мощным, точным, с хорошей скоростью. Отбивающий промахнулся, и Давид заработал «страйк».

– Вот вам, мать вашу! – восторженно завопил Чоло. Тренер противоположной команды немедленно подошел к Грегорио, чтобы оспорить результат.

– Гойо, откуда у тебя взялся этот парень?

– Мне его только что прислали из Штатов!

– А я думал, его подослали русские!

– Не будь пендехо, Риос, в России не играют в бейсбол! – Арбитр молча сметал щеткой песок с площадки отбивающего.

– Ты же знаешь, что проиграл, и я могу запретить своим ребятам отбивать!

– Не будь каброном, Риос, дай мне опробовать в деле этого парня! Сегодня ты мне, завтра я тебе, сам понимаешь!

– Ну ладно, – согласился тренер соперников, однако в душе у него остались сомнения.

И недаром. Для двух отбивающих его команды броски Давида закончились сплошными «страйками», из других лишь один успел сделать «хоумран», обежав все базы, а самый последний отбил мяч высоко вверх, и тот, повертевшись в воздухе, упал в аут.

– Матч-ин, земляк! – восторженно закричал Давиду Чоло, а Грегорио и вся команда ликовали.

– Чертов пацан, откуда он взялся! – досадовал тренер соперников.

К пущему восторгу Грегорио, приехал президент бейсбольной лиги и сообщил о назначении его тренером кульяканской команды «Лос-Томатерос», которой предстояло поехать в Лос-Анджелес и сыграть там шесть матчей. Ему давалось две недели, чтобы подобрать игроков в возрасте от восемнадцати до двадцати лет, оформить им паспорта и сшить бейсбольные костюмы.

– Послушай, Грегорио, ты ведь планируешь включить в команду этого питчера?

По дороге домой в своем зеленом «валиуме» Грегорио говорил Давиду:

– Вот так, племяш, ты хотел поехать в Соединенные Штаты и поедешь, только не батрачить, а играть в бейсбол, как тебе это?

– Нравится.

– У меня есть две недели, чтобы обучить тебя парочке приемов; слышал когда-нибудь о «слюнявой подаче»?

– Нет.

– Если уж ты сумел одним броском парня ухлопать, то вполне сможешь играть против гринго; ты же самородок, неграненый алмаз, как говорится! Руки у них коротки, у засранцев! – Дядя сердито насупился и сказал: – Если бы Чато перестал херней заниматься, мог бы шорт-стопа сыграть, да вместе с Чоло, представляешь, какая у нас была бы мощь?

– Дядя, а разве Чоло не старше двадцати?

– Да, но по свидетельству о рождении ему восемнадцать.

Восторг дяди Грегорио начал передаваться и Давиду, хотя он все еще не очень хорошо понимал, что происходит. Одно ему было совершенно ясно – чем дальше его увезут от Чакалы, тем лучше.

4

«Видишь этого парня с битой? Почему бы тебе не вмазать ему по башке, как Рохелио?» – Именно сейчас Давид меньше всего ожидал, что его бессмертная часть даст о себе знать. До сей минуты его не беспокоил голос женщины с лишним мужским гормоном, словно приберегая свои гадости для этого ответственного момента, когда Давид, одетый в форму «Лос-Томатерос», выйдет против мощной команды университета Южной Калифорнии. Продолжалась четвертая партия. В предыдущих трех с одной третью его убийственные «стрейты», достигающие скорости девяноста трех миль в час, «пробили» десять бэттеров подряд. Ошеломленные зрители не верили своим глазам. А мексиканцы на трибунах, наблюдая за подачей Давида, очень скоро стали восторженно скандировать: «Санди Коуфакс, Санди Коуфакс, тебе нет равных, чертов Санди!»

И вот тогда в голове у него прозвучал знакомый голос: «Мне нравится эта игра, она усиливает в тебе инстинктивное желание убивать!» – и тут же замолк. Однако, напомнив о себе, бессмертная часть лишила Давида душевного равновесия; он мгновенно взмок от пота и стал торопливо повторять шепотом:

– Дьявола нет, дьявола нет!

Это нехитрое заклинание подействовало на него успокаивающе, но у кармы, очевидно, имелись иные планы. Грегорио заметил, как Давид прижал бейсбольную перчатку к покрытому испариной лицу, и догадался, что его снова мучают слуховые галлюцинации. Он попросил тайм-аут и вышел на игровую площадку. Чоло и остальные игроки хотели было подойти к тренеру и выслушать его инструкции, но Грегорио крикнул им, чтобы оставались на своих местах.

– Дьявола нет! – продолжал твердить Давид, у которого к этому времени трибуны поплыли перед глазами.

– Тебе плохо? – спросил Грегорио.

– Я слышу дьявола, дядя! – прошептал Давид, не отнимая от лица перчатку.

– Вот гад, что же он прицепился, у тебя как раз шла не подача, а конфетка, а ему приспичило из нее говняшку сделать, сукину сыну! Послушай, племяш, а что, если тебе сейчас не противиться этому голосу? Немножко пойти у него на поводу? А вдруг поможет?

– Дьявол говорит, что бесполезно, ничего не выйдет.

– Да, так не годится, племяш! – Грегорио знаками подозвал запасного питчера. Давид отдал ему мяч и отнял от лица перчатку.

Шагая в раздевалку, он тяжело дышал, у него пересохло во рту.

– Что с тобой, Давид? – удивленно спросил у «его Чоло. Публика аплодировала великолепному Санди и освистывала Грегорио, не понимая, зачем ему понадобилось заменять питчера, который так хорошо подавал.

– Вот чертов тренер, – сказал кто-то из зрителей. – У нас, мексиканцев, всегда так – стоит кому-нибудь с умением взяться за дело, мы его тут же носом в дерьмо!

В раздевалке Давид лег на скамью и сжал руками голову. После его ухода с поля команда соперников быстро завладела преимуществом и задала «Лос-Томатерос» взбучку, какую те не забудут всю жизнь. К концу матча к Грегорио подошел гринго с дымящейся сигарой, явно кубинец по происхождению.

– Эй, трэнэр, зачем вы убрали того парня, что подавал вначале?

– Ему стало плохо.

– А что с ним?

– Объелся гамбургеров!

– Вот дерьмо! Надеюсь, он поправится? Им заинтересовался клуб «Доджерс».

– Неужели?

– Да. – Он протянул свою визитку. – Мы думаем, из него получится отличный пробивной питчер.

– Каким образом?

– Хотим подписать с ним контракт.

– Вы что, всерьез?

– Вот документ, сынок. – И он показал бумагу, отпечатанную на английском языке.

– Вы можете мне перевести?

– Пожалуйста. – И гринго по фамилии Кент зачитал пункт за пунктом.

Некоторые положения контракта Грегорио взял на заметку, другие запомнил наизусть, а последние уже не слушал, прикидывая, сколько же заработает его племянник. Чоло и остальные члены команды ошеломленно слушали с разинутыми ртами. Сеньор Кент заявил, что юноше придется остаться в США – он намерен включить его в состав команды города Сакраменто и через три дня повезет в Вашингтон для участия в первом матче лиги.

– Мы как раз подыскивали такого питчера, и мне просто повезло, что я его увидел.

– Но у него нет грин-кард!

– Не важно, мы об этом позаботимся.

– А ему полагается медицинское обслуживание? – поинтересовался Грегорио, вспомнив о слуховых галлюцинациях Давида.

– Какого хрена, он что, болен?

– Нет, конечно, но мало ли, вдруг опять гамбургерами объестся!

– No problem, если подобное повторится, поставим ему клизму и напоим настойкой из ромашки, а кроме того, его медицинская страховка покрывает лечение любого недуга, от головной боли до депрессии.

– Ну, тогда попутного ветра? – сказал Грегорио. – Что дальше?

– Он должен подписать контракт и остаться в США. Куда подевалась наша звезда?

– В раздевалке.

– Тогда пошли туда, пусть подмахнет бумагу!

– Лучше я сам отнесу ему контракт, а с вами встретимся позже в мотеле «Сикс», что на бульваре Сансет, даю вам слово!

– О'кей, брат! – И гринго выпустил облако сигарного дыма. – Увидимся!

– Вот черт! – воскликнул Чоло, выразив общее изумление.

Давид спал на скамейке в раздевалке. Грегорио разбудил его и принялся растолковывать, какие выгоды сулит ему контракт с американцами:

– Даже если ты в конечном итоге по каким-то причинам не станешь играть за «Доджерс», тебя по меньшей мере могут вылечить, разве не здорово? Что скажешь?

– Вам виднее.

– Тогда распишись вот здесь! – Дядя положил перед Давидом контракт, в котором уже значилось его имя.

– Я же говорил тебе! – воскликнул Грегорио восторженно. – Чертовы гринго, гребут под себя все самое лучшее!

– Санди Коуфакс! – выкрикнул Чоло.

Все ребята по очереди поздравили Давида и решили, что это событие надо отпраздновать. Давид пребывал в растерянности; он понимал, что не каждому выпадает удача не только играть в бейсбол, но и получать за это деньги, однако не разделял общей радости, ведь заинтересовать сеньора Кента не составило для него большого труда.

– Команда гринго! – не унимался Чоло, – Да не кто-нибудь, а сами «Доджерс», ни больше ни меньше! Даже зрители тебя уже Санди Коуфаксом окрестили, чего тебе еще надо, задница? – Сантос протянул ему бутылку с пивом, но Грегорио остановил его:

– Ему нельзя пить, иначе контракт автоматически прекращается, там есть такой пункт. Это теперь для него непозволительная роскошь. Подумай только – поиграешь годик в юношеской команде, потом, если будешь вести себя хорошо, перейдешь в тройку «А», а оттуда до большого бейсбола один шаг! И тогда, мать их, деньги на тебя посыплются, как дерьмо! Послушай, племяш, в жизни подобный, шанс выпадает только раз, и упускать его нельзя! Единственное, о чем я сожалею, – что тебя берут к себе не «Янки».

Чоло посоветовал Грегорио не беспокоиться по поводу пива, поскольку готов сам выпить все, что отныне не достанется его племяннику. С этими словами он от избытка чувств вылил на голову Давиду содержимое бутылки. Все сразу закричали;

– Огонь по Санди! Вьетнам ему, Вьетнам! – и принялись бросаться кубиками льда, поливать друг друга струями минералки, пива и мочи, затеяв такую войну, что Давиду пришлось спасаться бегством.

Все это время он не забывал, что убил человека, где там; да и его бессмертная часть не уставала напоминать ему. И все же дальнее путешествие, участие в бейсбольном матче подействовали на Давида успокаивающе, хотя, с другой стороны, огромный город просто ошарашил. Бог мой, что же это такое? Дома, машины, неоновые огни, улицы запружены суетливой толпой! Шум, сумятица! Давид привык к просторам и безлюдью сьерры и не понимал, как можно жить в этакой толчее.

– Да, брат Санди, здесь так, люди идут тебе навстречу, но ты для них будто и не существуешь! – Сантос Мохардин, с которым Давид очень сдружился, не покидал его ни на минуту. Хотя темные круги у него под глазами стали еще заметнее, Чоло восхищал Давида своим бесстыдством и легким нравом. Он любил поговорить, приставал к женщинам прямо на улице и чувствовал себя в большом городе как рыба в воде. Из музыки предпочитал Джима Моррисона и «Роллинг стоунз». Его родители были мелкими землевладельцами, их ранчо располагалось неподалеку от Кульякана. Чоло ненавидел убогое фермерское существование и поступил в университет изучать агрономию только потому, что это давало ему возможность жить на родительском иждивении. В прошлом году он занялся продажей марихуаны, которую и сам постоянно курил, а поездку в Калифорнию использовал для деловых целей. Чоло знал, что на границе никто не будет слишком тщательно проверять багаж пассажиров автобуса Кульяканского технологического университета, въезжающих в США по особому приглашению, и без ведома Грегорио прихватил с собой целый чемодан травки. Потом установил контакте парой гринго, пытавшихся продать ему дурь на стадионе, и, как только выдалось свободное время, вызвал их к себе в мотель. Там он передал американцам свой груз, получил в обмен полную сумку долларов мелкими купюрами и таким образом провернул выгодную сделку. Давид, поселенный в одну комнату с Чоло, с беспокойством взирал на происходящее.

Немного испуганный, Давид вышел подышать свежим воздухом, а заодно убедиться, верны ли рассказы о чудесах, творящихся в ночном Лос-Анджелесе. Он зашагал по бульвару Сансет, ошеломленно пробираясь сквозь возбужденную толпу негров, латинов, белых, ослепленный таким количеством света, что не видно звезд на небе. Давид робел уже гораздо меньше, чем в первые дни, и с интересом разглядывал бары, рестораны, магазины, проституток и педерастов. Гвалт стоял невообразимый, как будто весь мир собрался здесь, чтобы поразвлечься.

«Правду говорили мне в Чакале, пива здесь хоть залейся, и тетки ходят чуть ли не в чем мать родила!» – «Это бал сатаны, – подсказала ему бессмертная часть. – Специально для моряков, вернувшихся из плавания». Давид притворился, что не слышит никакого голоса, и заставил себя думать о Карлоте Амалии. Что-то она сейчас делает? Наверно, спит или болтаете подружками. Мысли о ней тут же повлекли за собой воспоминание о Рохелио. «Если бы он припозднился хоть на десять минут, то, возможно, остался бы в живых, а я с Карлотой был бы сейчас в Тамасуле. А может быть, в Кульякане. Карлота, любимая!» Давид шагал в сторону Голливуда. Он напишет ей письмо и позовет к себе, объяснит, что сам уже не вернется: «По вине дона Педро Кастро, понимаешь? Он потребовал этого от моего папы. Прости за почерк; это самое первое письмо в моей жизни, до сих пор мне было некому писать; здесь очень красиво, меня приняли на работу в «Доджерс», и я уже подыскиваю для себя жилье; здесь есть дома выше склонов ущелья Какачила; я приехал играть в бейсбол, и гринго подписали со мной контракт, мне не хочется к ним, но дядя Гойо говорит, что я буду зарабатывать в тысячу раз больше, чем на лесопилке; да, здесь есть лед, посмотрела бы ты – в мотеле стоит аппарат, который делает ледяные кубики, мы их все время таскаем, потому что они бесплатные, и играем в войну во Вьетнаме, суем их друг другу за воротник и вся одежда намокает!» Давид брел куда глаза глядят, не замечая, как редеет толпа, затихают гам и гогот; неожиданно для себя очутился на темной, безлюдной улочке и в испуге остановился. А где же мотель? В какую сторону идти? Внезапно раздался сухой треск, полетели искры: из трансформатора на столбе повалил дым. Послышались смех и испуганные возгласы.

– Hello? – обратилась к нему какая-то женщина. – Are you Kris Kristofterson?[1]

Давид от удивления разинул рот. Женщина затянулась самокруткой и добавила по-английски, пуская дым изо рта:

– Отель «Челси» здесь находится? – Давид не понял ни бельмеса, но утвердительно кивнул. Женщина улыбнулась: – Отлично, пошли! – и знаками пригласила его следовать за ней.

Что за черт, в чем дело? Давид словно прирос к месту и только молча пялился на незнакомку. Наверное, это дьявол, размышлял он, тот, что сидел у меня в голове, а теперь вылез на волю.

«Хватит чушь нести! – огрызнулась его бессмертная часть. – Этой женщине нужно пушечное мясо!» Давид вспомнил, как мать внушала ему: дьявол лукав, он может принять любое обличье – мужчины, женщины, животного, кого угодно, и только одного не в силах в себе изменить – своих козлиных копыт! Всегда смотри на ноги; каким бы милым и привлекательным ни казалось бесовское отродье, на ногах у него все равно будут копыта!

Пречистая Дева Мария, эта женщина и есть дьявол, без всяких сомнений! Давид поискал глазами копыта, но их закрывал длинный до земли халат, в который была одета незнакомка. Тут ему стало совсем страшно; вполне вероятно, что с ним, убийцей человека, может произойти самое ужасное – например, ему явится сам Люцифер в образе женщины. И очень привлекательной женщины, отметил про себя Давид. У него бешено заколотилось сердце, он не знал, как поступить – может, пуститься наутек? Незнакомка нетерпеливо произнесла по-английски:

– В чем дело, парень, ты идешь или нет? – Тут Давид заметил, как из-под полы мелькнула розовая ножка, облегченно перевел дух: – Уф-ф! – и зашагал вслед за женщиной.

Они вошли в дом, где, очевидно, кроме них, никого не было, и очутились в огромной комнате. Давид решил, что женщина разглядывает его до неприличия пристально. Уж не помолвлена ли она? Роста не высокого, не низкого; халат разрисован какими-то психоделическими узорами; длинные, волнистые каштановые волосы; не красавица, не уродина – ее внешность занимала то промежуточное положение, когда одной улыбки достаточно, чтобы нарушить равновесие. Незнакомка тихонько запела:

– Busted flat in Baton Rouge… – На лиловом ковре валялись подушки и подушечки всевозможных размеров. – …waiting for a train… – На стенах развешаны поделки американских индейцев и плакаты с портретами певцов. – …feeling nearly faded as my jeans. – К полному смятению Давида, женщина сняла с себя халат. Что за черт? Под халатом у нее не было никакого белья, зато очень красивые ноги, прямо как у мадам Помпадур! – Let's fuck![2] – Легка на помине, подумал Давид, если речь идет именно об этом! Они с Чоло так часто смеха ради строили планы соблазнить какую-нибудь американку, что ему сразу стал понятен смысл ее слов. Давид принялся лихорадочно сбрасывать с себя одежду. Женщина подошла к нему и нежно поцеловала. – Yes, baby.[3] – Затем поцеловала с большей страстью, рукой погладила его гениталии и легла на ковер. – Kiss my pussy, baby![4]

«Еще чего!» – запротестовала бессмертная часть Давида, но он не обратил на нее внимания. Потом, задыхаясь от возбуждения, ведомый рукой женщины, вошел в нее и через мгновение испытал убийственный оргазм:

– Ах-х-х-х! – Даже лучше, чем было с Карлотой Амалией Басайне! Давид упал на ковер рядом с женщиной; она улыбнулась ему, села и затянулась сигаретой, которую все это время не выпускала из пальцев.

– Ты знаешь, кто я? – спросила незнакомка по-английски.

Давид отер вспотевшее лицо тыльной стороной ладони; ему захотелось сказать ей, что он из Чакалы, что все его хвалят за меткость, что приехал сюда вместе с командой играть в бейсбол – ты смотрела этот матч? – а эти негры такие страшные – правда же? – того и гляди, заедут тебе своей битой – и как уже после нескольких подач «Доджерс» взяли его к себе, а зрители на трибунах кричали ему: «Санди, Санди!» Однако Давид ничего этого не сказал, а лишь улыбнулся, оголив пару своих несоразмерных передних зубов.

– Дженис Джоплин, – сказала женщина. – Я Дженис Джоплин; теперь ты можешь всем рассказывать, что трахаешь Дженис Джоплин! – и показала ему на дверь. – Go, baby, get out, please![5]

Давид понял смысл последней фразы, еще раз посмотрел на ее ноги и улыбнулся, потом встал, оделся и вышел, так и не промолвив ни слова.

Когда он вернулся в мотель, все уже спали – все, кроме Чоло Мохардина, который как раз выходил из ванной комнаты, на ходу расчесывая длинные волосы.

– Слушай, какого черта, что с тобой случилось, почему старый мерин убрал тебя с поля?

Давид решил не рассказывать ему о голосе.

– У меня желудок расстроился.

– Маме своей расскажи про гамбургерский понос! Не ел ты никаких гамбургеров, я ж с тобой все время был, думаешь, я не видел твою рожу?

Давиду до смерти хотелось спать.

– Нет, правда, мне срочно надо было в уборную.

– Ладно, гаденыш, ты потерял мое доверие, и учти, я не стал допытываться при всех, решил, что мы как друзья выясним отношения наедине, в своей комнате, а ты вот как со мной! Как говорил старик Йоги, старайся не думать о том, куда идешь, потому что можешь не дойти!

– Чоло, – перебил его Давид, – скажи, кто такая Дженис Джоплин?

– Белая Ведьма, говнюк!

– Белая Ведьма?

– Так ее прозвали, она исполняет тяжеленный рок the hippy rock star, the rock's acid queen[6] – какого черта, тебе-то зачем знать понадобилось? Или теперь, когда ты стал знаменитым, марьячи тебя больше не устраивают? – Чоло бросил Давиду сладко пахнущую типографской краской газету «Лос-Анджелес таймс», раскрытую на спортивном разделе. На странице красовалась фотография Давида с заметкой о его контракте. Неожиданно для себя он увидел рядом, среди объявлений о спектаклях и концертах, фото Дженис Джоплин.

– Это ведь Дженис, правда?

– Да, у нее такой голосище – красивый, сильный! Она выступает вместе с Биг Бразером и «Холдинг компани». Большинство ее песен – собственного сочинения. Она из Техаса, любит оторваться, без дозы жить не может, в прошлом году в Вудстоке устроила целый переполох!

– А что еще ты про нее знаешь? – спросил Давид, но Чоло демонстративно молчал, показывая этим, что между ними уже нет прежних доверительных отношений.

– Ну ладно, – сдался Давид, – только поклянись, что не будешь смеяться! – И рассказал Чоло о том, что произошло. Мохардин от возбуждения чуть не свалился с кровати.

– Вот каброн! – Он слышал, что Дженис довольно доступна и имеет привычку время от времени подбирать на улице простых работяг и цветных и затаскивать к себе в постель, однако никак не ожидал от Давида подобного невероятного сюрприза, уже второго за день. – Ну, дружище, это событие надо отпраздновать!

Не успел Давид опомниться, как Чоло собрал у них в комнате других ребят, которые принесли с собой пиво, лед, газировку. Он поведал им о приключении товарища с юмором и существенными преувеличениями, отчего, по-видимому, большинство присутствующих не поверили ни единому его слову.

– Надеюсь, она не наградила тебя триппером или сифилисом? – с опаской произнес самый осторожный из команды.

– Послушай, чертов Санди, – сказал Чоло, – пить тебе нельзя, но чокнуться надо! – и сунул ему в руку бутылку «будвайзера».

– От одного глотка с тобой ничего не случится!

– Да.

– И даже если ты заполучил от Дженис сифилис, все равно, брат, не парься, у нее он наверняка доброкачественный.

– Ну, до чего же везет дуракам, правда, ребята?

– Да этот несчастный дурачок скоро будет иметь столько девок, сколько тебе и не снилось, одна его рожа и зубы чего стоят!

– Дурак дурака видит издалека!

– Пусть так, но переспать с Дженис – бабушкины сказки, вешайте лапшу на уши кому-нибудь другому!

«Надо бы отпраздновать, – посоветовала Давиду его бессмертная часть, – такое случается не каждый день!» Ему стало очень весело, и несколько минут спустя он уже целиком отдался во власть алкогольной эйфории.

Через какое-то время Давид проснулся от стука хлопнувшей двери; в комнату вошел дядя Грегорио в сопровождении агента «Доджерс».

– Ты куда подевался, Давид? К тебе пришли… а-а, черт, что тут у вас творится?

– Кто его знает… – пьяно промычал очнувшийся Чоло. – Лично у меня башка трещит…

– Вот дерьмо, они напились, – рассерженно сказал агент. Только сейчас Давид заметил, что сжимает в руке вещественное доказательство совершенного им преступления. Дядя Грегорио попытался загородить собой стоящие на полу пустые бутылки, но их было слишком много. Агент вышел из себя и закричал, что этому олуху нельзя доверять и что контракт с «Доджерс» аннулируется в связи с невыполнением пункта шестнадцатого. Под беспомощным взглядом Грегорио гринго разорвал свою копию контракта и бросил тут же, в комнате. Дядя был безутешен; он никак не предполагал, что племянника выгонят, несмотря на его талант.

– Чертовы гринго, – пробормотал все еще пьяный Чоло. – Ну, до чего же формалисты, гады, ты же сюда не Капусту убирать приехал!

5

Вернувшись в Кульякан из поездки в составе «Лос-Томатерос», Чолочлервым делом сел в свой пикап и поехал в район, где жила Мария Фернанда. Он остановил машину неподалеку от ее дома, там, где улица Нуньо де Гусман поворачивает, упираясь в берег реки Агуанаваль. Именно на этом месте давным-давно собирались он, Чато и другие ребята. Какими далекими показались ему теперь те дни! Как и тогда, лампа уличного фонаря разбита камнем, брошенным чьей-то озорной рукой; трое парней играли в бабки, по очереди швыряя биты и не обращая на него никакого внимания. Несмотря на свои усилия увеличить объем продаж, Чоло по-прежнему оставался мелким торговцем наркотиками, до которого никому нет дела. Конкурентов у него не было, полиция бросила все силы на борьбу с партизанами, а потому он мог беспрепятственно передвигаться по всему городу в любое время суток и, самое главное, с пользой для дела. Чоло считал Коль-Поп своей территорией и чувствовал себя здесь очень уверенно.

– В этом районе мне работать не опаснее, чем кататься на велосипеде, – говаривал он. Из-за этой своей самоуспокоенности он даже не заметил, как один из трех парней с битами открыл дверь пикапа со стороны пассажирского сиденья и проскользнул внутрь, не слишком пряча свою пушку тридцать восьмого калибра.

– О чем базар, чувак?

– Смотри на дорогу! Езжай все время прямо до Сапаты.

– Это еще зачем?

– Молчи и не вздумай дурить! – Чоло повел машину в сторону бульвара, безуспешно пытаясь краем глаза разглядеть самозваного пассажира.

– Да в чем дело, мужик, кто ты такой?

– Не твое дело, заткнись и рули, куда велено!

Едва Чоло остановил пикап рядом с бульваром Сапаты, незнакомец тут же выскочил, а на его месте возник Чато с черным чемоданчиком в руке.

– Здорово, Чоло! Ну что, обосрался со страху? – На нем была пестрая меланжевая рубаха; он ухмылялся из-под надвинутой на самые глаза бейсболки.

– Сам ты засранец вместе со своим приятелем, придурок! И не вздумай еще раз выкинуть со мной подобный номер!

– Подумаешь, нежный какой! – продолжал улыбаться молодой партизан, засовывая чемоданчик под сиденье. – Поезжай по Салате в обратную сторону, я по дороге сойду!

– Зачем так сложно, Чато, мог просто позвонить мне!

– Для твоей же безопасности – вдруг твой телефон прослушивается, я не хотел рисковать! Полиция совсем озверела.

– А как ты вычислил, что я именно там остановлюсь?

– Ты же за моей сестрой приударяешь, разве не так?

Поняв, что разоблачен, Чоло невольно покраснел. Он тщательно хранил эту тайну, однако Чато, несомненно, следил за ним в течение нескольких недель и догадался о его интересе к Марии Фернанде. В памяти Чоло очень хорошо сохранился тот решающий день и бал выпускников центральных подготовительных курсов, на котором пел Коти Бургеньо со своим фальшивящим квартетом. Мария Фернанда со своей фигурой 88–60 – 90 выглядела потрясающе в черной мини-юбке: красивые ноги, заметная попка, маленькая грудь; и умница вдобавок – в общем, то, ради чего из федерального округа приезжают в Синалоа охотники за красотками и уговаривают местных девушек принять участие в конкурсе «Сеньорита Мексика», от которого всеми силами стараются удержать отцы своих дочерей, сурово предупреждая их: «Не вздумай у меня заниматься этими глупостями!» Несмотря на большую занятость, Чоло в тот вечер пригласил танцевать Марию Фернанду и чуть не задохнулся от ощущения близости роскошного девичьего тела. Бог мой, какое наслаждение прикасаться к ее одежде, дышать ароматом духов «Джорджио»! Как только у чертова Давида язык повернулся назвать ее девушкой с хотдогом на голове? Мария знала, что сразила его наповал, женщины всегда это знают, они ближе к богу, чем мужчины, а Чоло попытался нащупать твердую почву под ногами, завязав разговор:

– Как живешь?

– Ничего, – ответила она, и оба замолчали, но ненадолго.

Чоло ненавидел ждать, темперамент не позволял, а потому, прежде чем «Би джиз» успели допеть свою «I've gotta get a message to you», выпалил:

– Мария Фернанда, это самое… хочешь стать моей невестой?

Она будто остолбенела от неожиданности:

– Что? – и внимательно посмотрела на него.

– Да, это самое, ты мне нравишься!

– Вот еще выдумал! Достаточно того, что мы с тобой друзья!

– Но ты мне правда очень нравишься! – Чоло изо всех сил старался вести себя спокойно.

– Это не значит, что я должна стать твоей невестой! – Внезапно из ее голоса исчезла строгость. – Ладно, буду твоей невестой, но только когда ты заработаешь много денег!

– Заметано! Назначь срок!

– Сам назначь!

– Месяц годится?

– Так скоро?

– Ну, год.

– Отлично! Да, одно условие: обещай, что в течение всего года не будешь ничего просить и вообще говорить со мной на эту тему – слишком уж ты быстрый!

– Обещаю!

И поскольку настоящие мужчины не танцуют, Чоло оставил ее в обществе подруг, а когда отправился восвояси, они проводили его веселыми взглядами – видимо, Мария Фернанда тут же им все рассказала. Теперь ему было просто необходимо обсудить это с Чато; нельзя же не считаться с будущим шурином, занятым партизанской войной! Но Чато опередил его, сказав полусмущенно-полунасмешливо:

– Не мое дело, конечно, но я не понимаю, что ты нашел в женщине, у которой, выражаясь словами Давида, хот-дог на голове! Впрочем, сейчас у меня нет времени на разговоры. Вот что, подыщи свободный дом, не слишком приметный, сними его и дай знать – мне нужно запасное убежище.

– Для тебя одного?

– Нет, там будет жить Давид.

– А это что?

– Вот дьявол, чуть не забыл: в этом кейсе деньги на аренду дома; отвези туда Давида, а через восемь дней встретимся на середине моста Идальго в шесть часов вечера; если меня не будет, приезжай туда в то же время еще в течение трех дней подряд, понял?

– Да.

– Пока я не появлюсь в доме, привози Марию Фернанду в гости к Давиду, и наоборот, чтобы видно было: здесь, мол, живут и общаются родственники.

– Что-нибудь еще?

– Высади меня напротив «Ла-Фуэнте»!

– Ладно.

Пока пикап приближался к месту назначения, Чоло Мохардин спросил своего друга-партизана:

– Слышал про Давида?

– Что именно?

– Как ему обломилось в Лос-Анджелесе?

– Да, знаю, отец небось павлином выступает!

– Это все ерунда, случилось кое-что покруче: Давид оттрахал саму Дженис Джоплин, королеву хиппи!

– Иди ты!

– Я тебе говорю; эта баба увидела его на улице, затащила к себе и обслужила в лучшем виде!

Чато громко расхохотался:

– Вот еще долбарь нашелся! Ладно, потом расскажешь, я здесь выйду! – и выскочил из остановившегося пикапа.

Сантос видел, как его друг скрылся в уличной толпе – стремительный и неотвратимый, как воля провидения. Наверняка спешит к своим товарищам, решил он и подумал, какие разительные перемены произошли с Чато за считанные месяцы после того, как дон Грегорио прогнал его из дома.

Когда старший сын Палафоксов ушел в партизаны, это для Сантоса, как и многих других, стало полной неожиданностью. Никто и вообразить не мог, что порядочный юноша и прилежный студент, получающий истинное удовольствие от чтения и учебы, станет революционером. В то время как Чоло только делал вид, что постигает агрономию, Чато пропадал в университете, где участвовал в горячих спорах со своими сокурсниками и писал работы, в которых яростно критиковал класс предпринимателей. Он единственный среди сверстников был знаком с произведениями Фернандо дель Пасо, Марселя Пруста и Уильяма Фолкнера; только ему доставляла истинное наслаждение музыка Сибелиуса, Рихарда Вагнера и Джона Кейджа. Этой любви Чато к буржуазному искусству стало достаточно, чтобы сделать его в глазах наиболее радикально настроенных студентов белой вороной и закрыть перед ним двери конспиративных собраний, на которых обсуждались пути прямой конфронтации с властями. Помимо того что ему не хватало общительности и воинственности, Чато в принципе с большим сомнением относился к вооруженной борьбе вообще. Он не переставал повторять, что считает партизанскую войну неэффективной, и не обращал внимания на обвинения в пораженчестве со стороны самых боевитых студентов. На вечеринках с друзьями Чато говорил, что у него возникает двойственное мнение о Че Геваре: с одной стороны, он выглядит важной исторической фигурой; а иногда кажется ему побочным результатом революционного движения, символом, придуманным, чтобы вовлечь в вооруженную борьбу разных недотеп. В то же время Чато верил Фиделю Кастро, хотя и посмеивался над ним – сказал, например, что «главный команданте» принял участие в рубке сахарного тростника с единственной целью – потешить свое тщеславие. Он признавал влияние пламенных речей Фиделя на умы слушателей, но оставлял за собой право выбора; пацифистские выступления Джона Леннона, на его взгляд, воздействуют на аудиторию в тысячу раз сильнее. В общем ничто не указывало на то, что Чато станет партизаном пока однажды в университетский городок не ввели войска; все происходило у него на глазах; он заметил, как его товарищи в ужасе возносили молитвы Богу, не находя, куда спрятать семь пистолетов «таурус» и два длинноствольных охотничьих ружья. Не дожидаясь, когда его попросят, Чато открыл багажник отцовского «валиума» и спрятал оружие под кучей бейсбольных перчаток – так про него никто и не дознался. Вечером, после того как военные покинули городок, состоялся студенческий митинг, а потом Чато затащили на закрытый просмотр кинокартины «Алжирское сражение». В последующие дни он много беседовал со своими товарищами, стараясь постичь, какие силы движут ими. В итоге даже самые недоверчивые постепенно начали обращаться к нему за советом – с такой легкостью и знанием дела находил он решения организационных проблем. Спустя несколько недель после случая с оружием сам Чато предложил использовать в деле свою необыкновенную изобретательность и добровольно взял на себя материально-техническое обеспечение операции по похищению с целью выкупа одного продажного скотопромышленника, отмывающего деньги для наркоторговцев.

Как только Чато исчез в уличной толпе, Чоло запер дверь со стороны пассажирского сиденья и повел машину к тому месту, куда намеревался поехать с самого начала. Он вдруг подумал, что мог бы хоть ежедневно видеться со своим другом – во всяком случае, каждый раз, когда навещал Марию Фернанду, если бы дон Грегорио не вышвырнул сына из дома. А теперь, наоборот, он должен подыскать для Чато дом, чтобы ему было где укрыться.

Выполнить это поручение не представило для Чоло большого труда, так что уже через неделю после происшествия с чемоданчиком Давид переехал в великолепный уютный домик, расположенный на верхушке холма, с двумя комнатами, кухней, металлическими креслами-качалками на веранде и задним двориком, окруженным зарослями бугенвиллии. Вопреки ожиданиям Чато и Чоло, они после этого не стали чаще видеть Марию Фернанду. Ей не удалось выполнить данное поначалу обещание привести с собой весь биологический клуб, чтобы превратить садик в райские кущи, так как именно в эти дни ее больше заботили подробности жизни Хосе Хосе и Греты Гарбо, чем украшение жилища двоюродного брата. Давид, в свою очередь, не мог думать ни о чем, кроме Дженис Джоплин, и тем более ему не было никакого дела до Гарбо или Хосе Хосе и сенсационного успеха его песен «Печаль» и «Корабль забвения». Опять же, после того как двоюродная сестра решила всерьез заняться его лечением, Давиду пришлось взять за правило держать рот на замке в ее присутствии. Он даже согласился пройти курс лечения микстурами из натуральных компонентов, отчего моча у него приобрела устойчивый красноватый оттенок. Мария Фернанда впала в рассеянное состояние и постоянно находилась под впечатлением исполнительского таланта певца и киноактрисы, которую впервые увидела в фильме «Анна Каренина»; ее полное имя было Грета Ловиса, но все называли ее Кета – красавица с роскошным телом, обожаемая мужчинами, она покорила Голливуд, несмотря на то что родилась в бедной семье, и стала воплощением американской мечты.

– Ну зачем же она перестала сниматься?

– Ах, Нена, отстань, пожалуйста! – отмахивались подруги.

И хотя Мария Фернанда долго не сдавалась, эта тема тоже отошла на второй план вслед за идеей подать в суд на стражей правопорядка, с которой она носилась несколько дней, однако газеты так и не напечатали два ее письма с протестом против произвола полиции. Не удались и ее попытки найти поддержку у губернатора Бальдераса; политик все тянул с назначением даты приема, и однажды вечером Майтэ посоветовала ей забыть про судебный иск, так как в разговоре с ней отец с полной откровенностью высказал мнение, что обращаться в суд бесполезно, поскольку речь идет о «драконах», специальных полицейских формированиях по ведению антипартизанской войны, которые неприкосновенны и подчиняются непосредственно центральной власти.

Когда Давид уже вполне освоился в своем новом жилище, как-то ночью незадолго до рассвета явился Чато и разбудил его.

– Как дела, братан? – Они обнялись.

– Чато, мне надо о многом поговорить с тобой.

– Отлично, только если хочешь иметь хорошего собеседника, дай мне хоть немного поспать.

– Согласен, ты выглядишь усталым.

Чато проспал остаток ночи и весь следующий день. Вечером Давид вернулся с работы на складе пиломатериалов, разбудил брата, они вместе поужинали, а потом проговорили допоздна. Давид рассказал о том, как получилось, что он убил Рохелио, о Карлоте Амалии Басайне и – самое главное – о своей бессмертной части.

– Знаешь, у нее голос совсем нехороший, не поймешь – женский или мужской, страшный такой, но теперь я уже не так боюсь, как раньше. Папа говорит, что это не дьявол, что мне надо повторять: «Дьявол не существует», – и тогда голос пропадет.

– И что, помогает?

– Как бы не так! Наоборот, с каждым днем становится все наглее.

– Любопытно… Судя по тому, что ты мне рассказал, он ведет себя словно строгий папаша. И представляется твоей бессмертной частью?

– Да, угадывает все мои мысли и даже требует, чтобы я ему отвечал! Ты когда-нибудь слышал что-либо подобное.

– Я знаю только про переселение душ после смерти. А еще читал где-то, что те, кто кончает жизнь самоубийством, тем самым доводят свою бессмертную часть до безумия, и она в итоге терпит неописуемые муки. Но вообще-то я в этом не очень разбираюсь.

– Так что мне делать? Дядя Грегорио советует слушаться ее, может, подскажет что-нибудь полезное.

– Возможно, но если тебе не нравится, просто не обращай внимания, и все! Ну а теперь расскажи мне про то, как было с Дженис!

– Все вышло очень по-дурацки.

– А как вы понимали друг друга?

– С помощью жестов, больше никак. И вообще ничего глупее со мной в жизни не было!

– Она ведь очень знаменитая певица, знаешь?

– Да, Чоло говорил мне. Вот, посмотри! – Давид достал из папки вырезку из «Лос-Анджелес таймс» и передал брату.

– Ах ты, черт! – восхищенно произнес Чато. – Просто невероятно, как это у вас все получилось, братан! Ну а что с «Доджерс»?

– А вот, – показал Чато другую вырезку. – Нас с Дженис напечатали в один день!

– Круто, повезло тебе! «Новый питчер из Мексики»! Так в чем дело, почему ты не стал играть у них?

– Да не люблю я бейсбол, какой интерес в том. что один бросает мячик, второй бьет по нему палкой, а потом бежит как угорелый? А эта форма, которую надевают во время игры, такая смешная, они в ней просто как цыплята голозадые! Мне понравилось только, что там можно постоянно сплевывать прямо на поле.

Позже Давид признался, что все же жалеет о потере контракта с «Доджерс» по единственной причине: играть в лос-анджелесской команде означало бы находиться рядом с Дженис.

– Я хочу поехать к ней, – произнес он с решимостью человека, не привыкшего думать о последствиях своих поступков. – Уже и деньги начал копить.

– Она ведь живет в Сан-Франциско?

– Нет, в Лос-Анджелесе, на бульваре Сансет.

– Тебе понадобится немалая сумма.

– По моим подсчетам, примерно две тысячи песо.

– А сколько ты уже скопил?

– Двести восемьдесят.

– Да, самая малость осталась. И паспорт тоже нужен.

– У меня есть постоянная въездная виза! – с готовностью похвастался Давид, и Чато улыбнулся.

– Ну, тогда все в порядке, – подытожил он и сладко зевнул. – Давай-ка спать!

Чато заснул почти мгновенно, а Давид до двух часов ночи любовался луной, грезил о Дженис, сидя возле радиоприемника, включенного на случай, если передадут песню в ее исполнении, и совершенно не обращал внимания на треск и шуршание помех.

6

С того дня Чато стал чаше появляться в домике на холме. Вообще-то он использовал его главным образом для хранения оружия и пропагандистских материалов, но, когда выдавалась возможность, заваливался спать.

– Непонятно, – удивлялся Давид. – Почему он никогда не высыпается? – Лично у него сон отнимала не политика, а мысли о Дженис. Он жил воспоминаниями о ее гибком теле, о скрещенных руках, поднимающих подол платья, о милом ушке, о том, что произошло между ними и теперь постоянно воспроизводилось в его памяти, несмотря на минувшее время.

«Поеду к ней! Если не найдется работы на какой-нибудь лесопилке, в крайнем случае займусь бейсболом». Он принял вполне осознанное решение. Ему вдруг стало стыдно при мысли о необходимости сказать Грегорио, что его совершенно не прельщает игра за дядину бейсбольную команду. Чато посоветовал ему даже не заботиться об этом.

– Отец по сути всего лишь реакционный старикашка, трусливый мелкий буржуа, который не способен разглядеть исторической роли нарождающегося пролетариата! Призрак бродит по Мексике, Давид, призрак коммунизма! Тебе надо больше узнать о революционном движении! – Чато оставлял брату стопки отпечатанных на мимеографе страниц, чтобы читал на досуге. Но стоило Давиду пробежать глазами одну-две строки, как ему становилось скучно или тут же одолевал сон. Не понимал он, что написано в этих бумагах, и не хотел понимать. Двоюродный брат напоминал ему Марию Фернанду; та тоже заставляла его изучать брошюры о защите окружающей среды и хищническом разграблении водных ресурсов.

– Мы спасем мир, Санди, спасем наши реки!

Чтобы прочитать полученную от нее экологическую литературу, Давиду понадобилось бы года три. А он изнемогал от желания вновь услышать голос Дженис: «Are you Kris Kristofferson?» – вдохнуть запах ее кожи, ощутить горячую плоть в промежности. Какое ему дело до плачевного состояния речки Кеме, что стекает с гор Атакора и чья загрязненная вода отравляет существование племени барибас? Давиду хотелось только одного – вернуться в Лос-Анджелес, но он убил человека и жил как преступник – без денег, в разлуке с близкими людьми, в страхе перед внутренним голосом, не оставляющим его в покое.

Надежды, которые Давид связывал с Чато, также не оправдались. Двоюродный брат изменился до неузнаваемости; он теперь смотрел на действительность только через призму социализма.

– Отращивать волосы и носить расклешенные брюки – это еще не значит быть современным человеком, – внушал он Давиду. – Ты должен соответствовать эпохе, в которой живешь, помнить о своем долге перед историей. Ничего, что тебе не вполне доступны мои слова, это не твоя вина. Я просто хочу, чтоб ты знал: общественный строй, за который мы боремся, создаст возможности для излечения таких болезней, как у тебя; при социализме полностью исчезнет человеческая отсталость любого происхождения. – Давиду хотелось поговорить с братом, как раньше, в детстве, но Чато этого не понимал.

– Чато, чем считали ацтеки Млечный Путь?

Брат перестал раскачиваться и сердито уставился на него; дело было поздним вечером, оба сидели на веранде в ржавых креслах-качалках.

– Давид, мы обсуждаем то, что касается непосредственно тебя!

– Ты мне как-то раз говорил, чем считали ацтеки Млечный Путь, но я не запомнил. Египтяне принимали его за рассыпанные зерна пшеницы, инки – за звездную золотую пыль, а вот насчет ацтеков я правда не помню – вроде что-то связанное с кроликом?

– Это Луну ацтеки считали кроликом; дались тебе всякие сказки, Давид! Будто не знаешь, что человек уже оставил свой след на лунной поверхности!

– Как это?

– Да ну – ты что, действительно не знаешь? Вместо того чтобы решать проблему мирового голода, гринго предпочли высадить трех астронавтов на Луну.

«Не иначе, твой двоюродный брат начитался Жюля Верна и захотел нас удивить», – вставил внутренний голос.

– А как они туда добрались?

– На космическом корабле.

– И что они там увидели?

– Ничего, на Луне ничего нет, братан, неужели ты не читал? В прошлом году все газеты печатали репортажи!

– А в Чакалу не завезли… Чато, расскажи мне о Млечном Пути.

Тот бросил на Давида недовольный взгляд; его долг – приобщить младшего брата к борьбе, насколько возможно, и времени на разные глупости не было.

– Послушай, Давид, нельзя всю жизнь забивать себе голову чепухой вроде Млечного Пути, Плеяд и Дженис Джоплин. Кстати, этой певице нечего предложить революционной молодежи. Будь последовательным, найди свой окоп и оттуда дай бой!

«Вот это мне нравится! – обрадовался голос железным ноткам в голосе Чато. – Кажется, запахло порохом!»

– Каждый из нас должен вступить в сражение за новый порядок, – продолжал Чато, – сделать свой, пусть маленький, вклад в общее дело!

– Раньше тебе нравилось рассказывать мне о Млечном Пути…

– Раньше было раньше, а сейчас есть сейчас! Теперь у нас другие потребности! – Давид заметил, что брат разволновался, у него загорелись глаза, но не разделял его восторга. Зато он вспомнил сладкий голос Дженис: «Is this place the Chelsea Hotel?[7] Хочешь – к тебе, а можно в моем номере…»

Ночью Давид встал выпить воды и увидел в гостиной раскрытый чемодан, полный денег, оставленный там Чато. «Зачем он принес сюда эти деньги? Нельзя ли взять, сколько мне не хватает, чтобы уехать в Калифорнию?» Давиду больше всего на свете хотелось вернуться на бульвар Сансет, но его накопления не увеличивались. Удивительно, но вся прожитая жизнь словно сократилась для него до единственного воспоминания о тех восьми минутах с Дженис Джоплин; перед глазами так и стояло видение ее обнаженных ног на лиловом ковре. Давид решил поговорить об этом с Чато, когда тот проснется, но утром брат сообщил, что не появится в течение нескольких дней.

– Куда ты поедешь, Чато?

– Я не могу тебе сказать.

– А что будешь делать?

– Не задавай лишних вопросов!

И Давид забыл попросить у него денег. Через день он услышал по радио в вечерних новостях, что похитили банкира Иригойена, когда тот выходил из церкви после окончания мессы. Полиция полагала, что преступление совершили партизаны. Давид вспомнил о двоюродном брате, но тут к нему в гости приехал Чоло.

– Как дела, друг мой Санди? – Чоло неизменно привозил с собой упаковку пива и не уезжал, пока они не выпивали его все без остатка. Давид настраивал радиоприемник на станцию «5-70», где звучала музыка «Лед Зеппелин», «Дорс», Сантаны и, конечно же, его любимой певицы, о встрече с которой он не переставал мечтать.

– У нее на руках были браслеты? – любопытствовал Чоло.

– Не помню.

– Да ты вообще ничего не помнишь! А халат, говоришь, психоделический?

– Да, какой-то странный, разрисованный весь.

– А ноги у нее длинные?

– Не обратил внимания.

– Кактус ты, Санди! Как можно сношаться с бабой и не видеть, что она собой представляет?

– Дело в том…

– Черт подери, тебе еще учиться и учиться!

– Я помню, что она была не совсем белая, а будто бы загорелая, и груди у нее маленькие, в веснушках.

– Ты их сосал?

– Нет…

– Пендехо, надо было сосать! Ну, хотя бы мял их в руках?

– Нет.

– Ну, ты точно озверел! А живот у нее какой?

– Мягонький такой…

– Ты его кусал?

– Нет, потому что от нее как-то странно пахло, будто сырой землей…

– Ну, так и должно быть! А целовалась как?

– Обалденно!

– А ты ее целовал?

– Вообще-то нет…

– Не могу в это поверить, вы что там, у себя в сьерре, девок не целуете?

– Она говорила не по-нашему, я ничего не понимал.

– Ну, ясно, она разговаривала с тобой по-английски!

– Я еще никогда не слышал такого голоса…

– Надо было называть ее «цыпленок» – чикен! Понял? Чикен – по-английски «цыпленок»! А ты потом отерся простыней?

– Там не было никакой простыни.

– Значит, ее халатом?

– Нет.

– Ты должен был пометить ее буквой «Z» – знаком Зорро! Многим женщинам это нравится!

«Вздор!» – буркнула бессмертная часть Давида.

Они сидели уже несколько часов и успели выпить много пива. Рот Давида безвольно открылся, зубы блестели, ему стало лень разговаривать.

– Ты так и не рассказал мне, что на тебя нашло в Лос-Анджелесе, во время матча? Почему твой дядя снял тебя с подачи?

Выпитое пиво подтолкнуло Давида на откровенность:

– Мне тогда слышались голоса, а теперь уже нет.

– Что?

– Голоса слышались.

– В смысле, в голове у тебя, что ли?

– Ага, – сказал Давид, отпивая глоток пива.

– С чего бы это, травки накурился? Я же предупреждал тебя – не прикасайся к марихуане!

– Да нет, не из-за этого!

– А почему ты мне не сказал?

– Неловко было.

Северный ветер трепал кроны деревьев, ночь стояла непроглядная, как чернила. Сантос допил свой стакан и наполнил снова.

– Знаешь что, чертов Санди? Не зря говорят, что удачу за деньги не купишь! Так, как тебе повезло с Дженис, больше не обломилось ни одному мексиканцу, могу спорить на что хочешь! Послушай меня, каброн ты этакий; по ночам я залезаю в постель к разным бабам, либо везу их к себе на ранчо, или просто на реку в кусты, куда придется – потому у меня и синева под глазами не проходит. Но никогда со мной не случится то, что было у тебя!

– Вот и Чато говорит то же самое.

– Каброн твой Чато! Кстати, мне надо обсудить с ним кое-что.

– Он уехал два дня назад и сказал, что вернется не скоро.

– Еще бы, недаром во вчерашнем похищении банкира Иригойена обвинили партизан; хорошо, если Чато еще не шлепнули – наши стражи правопорядка долго разбираться не станут! Как только он объявится – дай мне знать.

– Ты хочешь расспросить его о том, что случилось?

– Нет, просто передам пару слов от ребят.

– Ладно, только самих ребят не приводи.

– Не боись, этим кабронам здесь делать нечего. – Чоло стал пить длинными глотками, потом, будто впервые рассмотрев бугенвиллию, почти полностью закрывшую окно своими листьями, сказал с удивлением: – Вот живучая паразитка, а?

– Ага.

– Я на нее уже раз сто помочился!

– Большеньки-меньшеньки, как говорит Нена.

– Ох уж эта Нена! – Чоло пригладил свои длинные, волнистые волосы, в очередной раз отпил пива и закурил сигарету. По комнате разлился сладковатый запах марихуаны.

– А знаешь ли ты, друг мой Санди, что я влюблен в твою двоюродную сестру?

– А?

– Ты чего смеешься, каброн?

– Я не смеюсь, – сказал Давид, не в силах сдержать улыбку. – Просто любовь зла, Чоло!

– Да ты в своей Чакале вообще влюбился в чужую бабу!

Давид перевел взгляд на ночное небо, продолжая улыбаться; о Карлоте Амалии он уже даже не вспоминал, для него теперь существовала только Дженис Джоплин. Оба замолчали, раздумывая о том, какая коварная штука любовь, особенно если речь идет о такой шальной и самовольной девчонке, как Мария Фернанда.

– А Нена знает?

– Уж давно, с прошлого года, и Чато тоже.

– А ему-то зачем сказал?

– Как это зачем? Когда ухаживаешь за сестрой партизана, приходится учитывать, что он может подослать к тебе целый вооруженный отряд и отделать так, что родная мать не узнает!

– Значит, Нена не сказала тебе «да»?

– Она не сказала ни «да», ни «нет»!

– Сестра мне говорила, что хочет уехать учиться в Гвадалахару.

– Знаю…

– И что ты собираешься делать?

– Лапу сосать! Она ведь теперь даже встречаться со мной отказывается!

– В понедельник Нена заберет меня с работы к врачу, хочет, чтобы у меня рот больше не оставался открытым и зубы не торчали. Ты можешь поехать с нами.

– Постой, как это?

– Ты же хотел увидеться с ней!

– Ну да!

– Так вот, пока мной будет заниматься коновал, вы двое пообщаетесь.

– Годится! – И они договорились встретиться в шесть вечера на складе пиломатериалов.

На следующий день, в воскресенье, Давид, как обычно, играл в бейсбол – подавал за команду Грегорио. Он занимался этим не столько ради своего возвращения в большой спорт, а скорее стараясь угодить дяде. Грегорио до сих пор дулся на племянника за промашку, из-за которой его выгнали из «Доджерс».

– Как ты мог позволить себе напиться? Зачем ты пил, зная, что тебе нельзя? Я-то боялся, тебя не возьмут из-за слуховых галлюцинаций, но уж никак не ожидал, что ты мне подложишь такое дерьмо! – Давид признавал дядину правоту, но по другой причине; ему было плевать на «Доджерс», зато страстно хотелось видеть Дженис и всеми правдами и неправдами скопить деньги, чтобы вернуться на бульвар Сансет. С того дня, как он переехал в домик на холме, Грегорио каждое воскресенье упрашивал его сыграть за кульяканских «Лос-Томатерос» или любой другой бейсбольный клуб тихоокеанской лиги, но Давид не соглашался, оправдывая свой отказ тем, что это может быть небезопасно.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Вы не Крис Кристофферсон? (англ.)

Вернуться

2

Давай трахнемся! (англ.)

Вернуться

3

Да, беби (англ.).

Вернуться

4

Поцелуй мою киску, беби! (англ.)

Вернуться

5

Иди отсюда, беби! (англ.)

Вернуться

6

рок-звезда хиппи, наркокоролева рок-музыки (англ.). – Здесь и далее примеч. пер.

Вернуться

7

Это отель «Челси»? (англ.)

Вернуться