# Убить страх

Владимир Васильевич Гриньков

«„Как дела, ментовская жена?“

Катя испуганно подняла глаза. Она сама не могла понять, чего испугалась, но на душе было мерзко, как будто ее неожиданно застали за каким-то неприглядным делом».

«Как дела, ментовская жена?»

Катя испуганно подняла глаза. Она сама не могла понять, чего испугалась, но на душе было мерзко, как будто ее неожиданно застали за каким-то неприглядным делом. Она инстинктивно прикрыла рукой листок бумаги с этой единственной написанной на нем фразой: «Как дела, ментовская жена?» Урок только начался, и класс еще не успокоился, в воздухе витал вольный дух пятнадцатиминутного перерыва, и никто-никто не смотрел на Катю, никто не выдал своего интереса к ней и к ее реакции на злополучный листок. Но ведь это сделал кто-то из них, кто-то один из ее тридцати гавриков, и теперь он сидел, возможно, тайком наблюдал за ней, и она чувствовала себя неуютно и мерзко под этим неуловимым потаенным взглядом. Листок был обычный тетрадный, в клеточку, и фраза эта дурацкая была написана обычной синей пастой, и вот эта обычность никак не укладывалась в Катиной голове. Она прикрыла глаза рукой, защищаясь от изучающего взгляда, и судорожно вздохнула. Ей стало так плохо, что захотелось плакать. Уйти в учительскую и разреветься там. Господи, откуда в них это, у этих пятнадцатилетних? Зачем они такие, почему? Что он хотел сказать этой запиской, ее неизвестный корреспондент? Что он презирает ее как жену милиционера? Или что он уже в восьмом классе и теперь ровня ей, училке? Зачем он это написал? Тут она подумала, почему именно «он»? Может быть – «она»? Нет, дерзость мальчишеская, девчонка на такое не способна. Все-таки – «он». Катя осторожно взглянула на класс, по-прежнему прикрывая глаза рукой. Кто же это пошутил с ней так жестоко? Или не пошутил?

– Тише, ребята, – сказала она, с удивлением обнаруживая, как тих и бесцветен ее голос. – Не шумите так. Тема сегодняшнего урока – роман Льва Николаевича Толстого «Война и мир».


Для начала он выкурил одну за другой две сигареты. Пуская дым кольцами, с удивлением обнаружил, что абсолютно спокоен. То есть как таковая присутствует осторожность, а вот страха нет, совершенно. Осознание этого придало ему уверенности. Теперь он чувствовал себя сильным. «Я – как зверь, вышедший на охоту, – подумал он. – Стремителен и ловок».

Стремителен и ловок – эта мысль понравилась ему больше всего. Он не жил сейчас, он играл какую-то роль, роль человека, о существовании которого раньше даже не догадывался. Он не знал, что может жить вот так: с щемящим чувством ожидания охоты, с уверенностью, что все будет хорошо! Он достал еще одну сигарету и закурил. Эта сигарета будет последней. Сейчас он докурит ее и пойдет. Ему было приятно это чувство томительного ожидания, и он оттягивал и оттягивал тот миг, когда надо будет подняться и идти. Он еще успеет. Сегодня его день. Где-то высоко в небе летел самолет, оставляя за собой длинную белую полоску. «Летит, занят своими делами. И никакого интереса к происходящему здесь, на земле». Летчик там, а он здесь. И у каждого из них свой путь и свои заботы. Он поднялся и осмотрелся по сторонам. Пустынное место, хорошее. Рано утром люди любят выгуливать здесь собак, а днем нет никого. Только эти деревья и он – охотник. На лес, правда, мало похоже, скорее на старый заброшенный парк, но это ничего. Он пошел между деревьями, изредка посматривая по сторонам, но вокруг по-прежнему было пустынно и тихо. Через несколько минут он вышел к тропе. Дождей не было уже несколько недель, и земля на тропе была утоптанная и гладкая – ничем не хуже асфальта. Он встал за дерево и застыл в ожидании. Здесь редко кто ходит. Закончив смену, заводские садятся в автобусы и едут в город, огибая этот лесок стороной. И только самые нетерпеливые бегут напрямик по тропе, выигрывая пять или десять минут.

Он потянулся за пачкой, но вдруг вспомнил, что сейчас курить ни в коем случае нельзя, и пожалел, что не выкурил еще одну сигарету там, на поляне. А здесь не надо оставлять лишних следов, ни к чему это.

Минут через пять он услышал шаги. Кто-то уверенно и быстро шел по тропе со стороны завода. Шаги были глухие и основательные. «Мужчина», – понял он, прижимаясь плотнее к стволу дерева. Это действительно был мужчина, лет сорока, лысоватый, с простым озабоченным лицом. Левую руку мужчина держал в кармане, а в правой дымилась сигарета. Мужчина прошел совсем близко, метрах в трех, и сюда, под дерево, потянуло сигаретным дымком. Через минуту мужчина исчез между деревьями, только дымок этот и остался.

Он подумал, что неплохо все-таки было бы закурить. Но сигарета помешает в случае чего. Он оперся на дерево и прислушался. Было тихо, только шелестела нежно листва. «Хорошо-то как», – подумал он. Напряжение исчезло совершенно, теперь он был совсем спокоен. Часы показывали половину третьего. Еще час здесь можно постоять, но не больше – потом появятся люди, возвращающиеся с первой смены, тогда уже здесь делать будет нечего. Он присел на траву, прислонившись спиной к дереву. Теперь тропа лежала у него прямо перед ногами, и он подумал, что все-таки расположился слишком близко, надо бы держаться подальше. И только он подумал об этом, как справа от него появилась женщина. Она несла две авоськи, тяжелые, судя по всему, и он успел, пригнувшись, метнуться за дерево и замереть, прежде чем она приблизилась. Она не видела его, так ему показалось, по крайней мере. На всякий случай он следил за ее лицом, но она шла, глядя себе под ноги, и казалась абсолютно спокойной. У этих пятидесятилетних теток обычно и бывают такие лица: невозмутимость им придают прожитые годы.

Когда женщина прошла, он понял, что просто должен покурить. Бросив взгляд на пустынную тропу, он развернулся и быстро пошел прочь, в сторону поляны, на которой сидел совсем недавно. Там, на поляне, он опустился в примятую траву и жадно закурил. Покончив с первой сигаретой, он тут же достал из пачки следующую, при этом его взгляд упал на часы. Три. Только теперь до него дошло, что все сорвалось, что сегодня уже ничего не будет, и это его взбесило. Он зло швырнул в сторону окурок и поднялся. Что ж, сегодня – не судьба! Он дошел до тропы, опять взглянул на часы. Надо уходить отсюда. Он придет сюда завтра, только сделает это несколько раньше. И тогда у него появится шанс.

Он вышел на тропу и зашагал к городу. При этом насвистывал песенку, но свист получился не удалой и не веселый: это он досаду свою, свое раздражение выпускал, как пар. За все время его никто не обогнал, никто не попался ему навстречу, и только минут через пять он увидел впереди девушку. Она, наверное, работала на заводе и опаздывала на вторую смену, потому что шла очень быстро, почти бежала, и он отметил, как очаровательно ее раскрасневшееся личико. Она даже не взглянула на него, пробежала мимо, и он при этом посторонился, уступая ей дорогу, а когда она пробежала, обернулся ей вслед. Ей лет двадцать, не больше, и она очень недурна собой – это он для себя отметил. Юбка на ней была короткая, и он, доставая из кармана кожаные перчатки, с металлическими кнопками на внешней стороне, смотрел, не отрываясь, на ее ноги. Когда она скрылась за деревьями, быстро пошел следом за ней, на ходу натягивая перчатки, и через минуту снова увидел ее. Это его подстегнуло, он пошел быстрее, временами переходя на бег, желая только одного – чтобы она не оглянулась и чтобы ему никто не помешал. Расстояние между ними сокращалось, и он уже видел родинку на шее девушки. И когда до нее оставалось метра четыре, он бросился к ней, не сводя взгляда с этой шеи и с этой родинки. Девушка слишком поздно услышала шум за своей спиной и лишь в последний момент попыталась оглянуться, но было уже поздно! Он уже настиг ее и, подпрыгнув, обрушился девушке на спину, одновременно обеими руками зажимая ей рот. Она рухнула как подкошенная и забилась в дорожной пыли, но он сидел на ней верхом и все сжимал и сжимал рот, так что она могла лишь мычать, исступленно и отчаянно пытаясь разжать его руки. Она даже пробовала царапаться, но ногти ломались о металлические кнопки, и он подумал с удовлетворением, что здорово угадал с этими перчатками: они спасут его руки. Девушка ослабевала, ее движения становились все бессмысленнее, сопротивление было уже вялым, а через минуту он почувствовал, как ее тело обмякло под ним, и тогда он ее отпустил. Она лежала, уткнувшись лицом в пыль, ее левая рука была неестественно подвернута, худенький локоть торчал кверху. Он стряхнул пыль со своих брюк, потом, хотя и не с первой попытки, взвалил девушку себе на плечи и быстро пошел прочь от тропы, к поляне, на которой курил сегодня. Девушка показалась ему тяжелой, и он весь взмок, пока дошел до места. На поляне он опустил девушку на траву, распрямился.

Она лежала на спине, раскинув руки, и он подумал, что она здорово перепачкалась в дорожной пыли. Прежде чем снять перчатки, он носком ботинка задрал повыше ее юбку, и теперь девушка нравилась ему еще больше: ее беспомощность придавала ему уверенности. Он бросил перчатки в траву и только теперь заметил, как дрожат его руки. Достал сигарету, закурил, но в горле было сухо, и он закашлялся, прикрыл рот рукой, боясь, что его услышат, потом загасил сигарету и подошел к девушке. Она по-прежнему не подавала признаков жизни. Он попробовал нащупать пульс, потом присложил ухо к ее груди, но не мог понять, жива она или нет. «А какая мне, собственно говоря, разница», – подумал он.

Первым делом он сорвал юбку, потом блузку, и хотя был сильно возбужден, но услышал, как кто-то невидимый крикнул невдалеке, но слов было не разобрать. Он вскочил на ноги и бросился к ближайшему дереву, пригнулся в тени. Опять раздался возглас, и только сейчас он понял, что голоса доносятся с тропы, рабочие пошли с завода, смена закончилась, и что ему это никак не угрожает. Он вернулся к девушке и сорвал с нее то, что на ней еще оставалось, только босоножки не тронул: ему почему-то это очень нравилось: голая, но в босоножках. Он здорово себя распалил и даже оборвал одну пуговицу, когда расстегивал брюки. С той же лихорадочной поспешностью он раздвинул девушке ноги и не лег, а упал на нее. Полуспущенные брюки мешали ему, но он боялся их снять совсем, в любую минуту ожидая опасности. Он слышал чей-то смех там, на тропе, но это его уже не пугало.

Насытившись, он упал в траву рядом с девушкой и лежал долго, минут десять, приходя в себя. Потом поднялся, встал над девушкой. «Небось была недотрогой, – подумал он. – А я вот – раз-два, и готово!» Он даже усмехнулся, так ему понравилась эта мысль, но усмешка получилась какой-то кривой, и он сам это почувствовал. Часы показывали половину четвертого. Пора было заканчивать.

Он извлек из кармана брюк нож с выкидным лезвием. Лезвие выскочило со слабым щелчком, он поднес его к ноздрям девушки, подержал немного, потом приблизил лезвие к своим глазам: лезвие не запотело. «Мертва», – понял он. Но для полной уверенности придется все доделать до конца. Он ударил девушку в живот, нож вошел в тело на удивление легко, потом ударил еще раз и еще. Его едва не стошнило от вида крови, и он отвернулся, чтобы ничего этого не видеть.

Нож он вытер блузкой, потом аккуратно сложил ее и сунул в заранее приготовленный пластиковый пакет. Теперь, после всего, он чувствовал себя неважно. Быстрее бы добраться до дома. Он пошел лесом, побоявшись выходить на тропу.


Толик в одной руке держал ложку, а в другой вертел листок бумаги.

– Может быть, это не про тебя! – с сомнением сказал он.

– Ну как же не про меня, – запротестовала Катя. – «Ментовская жена» – это ведь я. И листок подложили в классный журнал на той странице, где моя литература, понимаешь?

– Ну, ты права в общем-то, – согласился Толик и усмехнулся. – Если я – мент, следовательно, ты… – Он взглянул на жену и осекся. – Да не принимай ты так все близко к сердцу.

– Знаешь, Толя, мне так мерзко стало, когда я прочла. – Она зябко повела плечами. – Как-то нехорошо так…

– Приятного мало, – кивнул Толик. – Но и страшного ничего нет. Перебесятся, это у них сейчас возраст такой.

– Возраст возрастом, но пора бы и голову на плечах иметь.

– А они ее и имеют. – Толик отложил листок в сторону и зачерпнул из тарелки суп. – Только эта голова у них сейчас не тем занята.

Катя вздохнула.

– Знаешь, – сказала она, – в такие минуты чувствуешь себя абсолютно беззащитной. Вроде ничего страшного и не происходит, а вот плохо, и все тут.

Она придвинулась к мужу и прижалась к его плечу.

– Чудачка, – сказал Толик. – Все будет хорошо, вот увидишь.


Краешек листа Катя увидела сразу, как только взяла с полки в учительской классный журнал. Она не стала раскрывать журнал прямо здесь, а сделала это в коридоре, когда шла в класс. Листок опять был тетрадный, в клеточку, но записка уже состояла из двух фраз: «Как дела, ментовская жена? Спокойно ли спала?» Она едва не выронила журнал, так что Таисия Михайловна, шедшая ей навстречу, взглянула удивленно, но промолчала. Катя торопливо прошла мимо, а в голове стучало: «Спо-кой-но-ли-спа-ла», словно кто-то выстукивал странную мелодию маленькими молоточками. Перед дверьми класса она остановилась, собираясь с силами, но все было тщетно, и она, пряча глаза, вошла в класс и молча села за свой стол. Надо было начинать урок, но она словно забыла об этом, проклятая записка жгла карман, а в голове стучало: «Спо-кой-но-ли-спа-ла». Все-таки кто?

Сегодня у нее другой класс, но записку-то писал тот же человек, что и вчера: хотя буквы и печатные, но все равно это видно. Она поймала себя на мысли, что для нее время разделилось на две части – до появления первой записки и после. Что-то изменилось для нее в этой жизни, словно она неожиданно нажила себе врага, и этот скрытный враг, забавляясь ехидными записочками, словно выжидал чего-то, и от этого Катя чувствовала себя еще хуже. Она уже поняла, что теперь будет каждый раз открывать журнал с чувством страха – а вдруг? Это будет продолжаться долго, даже когда записки перестанут появляться. Страх быстро входит в нас, вот выдавливать его из себя – долго, потому что он долго помнится. А то, что это был именно страх, она не сомневалась. Не омерзение, не насмешка над чьей-то неумной шуткой, а именно страх. Почему – она и сама не могла себе ответить.

Записку Катя взяла с собой домой. Толик еще не вернулся с работы, и она неспешно разогрела ужин, потом пролистала газету, потом еще телевизор посмотрела – Толика все не было. Она привыкла к этому и уже не роптала, как прежде, но каждый раз ей было очень и очень одиноко одной в квартире, и она проклинала эту его работу и дулась на него, но все это – только до его прихода, а потом все забывалось, и так – до следующего раза.

Толик пришел часа через два. Он был хмур, и она сразу почувствовала, что что-то произошло, но не стала спрашивать ни о чем, а, чмокнув мужа в щеку, побежала снова разогревать ужин. Толик умывался долго, она слышала, как плещется вода, как Толик фыркает, и в этом его фырканье она неожиданно услышала – что? – злость! Он не расстроенный пришел, ее Толик, он злой пришел.

Толик вышел из ванной, держа в руках полотенце, молча сел на стул, уставился в стоящую перед ним тарелку. Катя подошла неслышно, осторожно положила ему руки на плечи, спросила тихо:

– Что случилось, Толя?

Он, не меняя позы, сказал:

– В леске возле завода нашли труп девушки. Извини меня, я очень устал – было много работы.

Катя присела рядом, отвернулась к окну. Это на ее памяти было первое убийство в их маленьком городке.


– А убийцу поймали? – Катя решилась спросить об этом только спустя полчаса.

Толик покачал головой. Они вдвоем сидели в комнате на диване.

– Ее нашли вчера вечером, – сказал Толик. – Мужики искали укромное место – выпить – и наткнулись на нее. Одежда сорвана, вся в крови.

– Ее… изнасиловали? – спросила, запнувшись, Катя.

– Да. Когда ее насиловали, она еще была жива. И только после всего ее несколько раз ударили ножом. Так, во всяком случае, утверждает Панаев.

– А Панаев – это кто?

– Наш эксперт. Девчонке было восемнадцать лет, бежала к заводу – там на проходной ее должна была поджидать мать. Мать ее не дождалась, а вечером, уже когда стемнело, побежала в милицию заявлять. Ну, а дочку ее к тому времени уже нашли, как раз на месте убийства бригада работала. Ее, мать-то, в машину посадили, и туда. Спрашивают: ваша дочь? А она только глянула – и сразу сознание потеряла. Сейчас в больнице.

– Что с ней?

– У нее сердце слабое. Врачи говорят: пока пятьдесят на пятьдесят, в смысле – выживет или нет.

– Вот зверь! – Катя судорожно вздохнула. – А его найдут?

– Должны найти, хотя кто знает.

– А что, бывает такое, что не находят?

– Бывает, – горько усмехнулся Толик. – Еще как бывает.

Катя прижалась к нему и замерла.

– У тебя-то как дела? – спросил Толик.

– У меня – нормально.

– Записки больше ментовской жене не пишут?

– Ой, написали, – встрепенулась Катя. – Сейчас покажу.

Она извлекла из сумочки сложенный вчетверо листок и протянула его мужу.

– Смотри-ка, о сне твоем беспокоится, – усмехнулся Толик, прочитав послание. – Вот наглец.

– Я не знаю, что делать. Мне так неприятно все это.

– Дай задание своим ученикам написать сочинение, тетради на проверку принеси домой, я эти тетради вместе с одной из подброшенных тебе записок передам нашему эксперту Панаеву, и через пару дней ты будешь знать фамилию шутника, – сказав это, Толик зевнул.

– Ну, ты такое скажешь, – Катя махнула рукой. – Эти твои полицейские методы…

– Не полицейские, а милицейские, – поправил Толик и погрозил ей пальцем. – Разница существенная.

– Тоже мне – разница, – усмехнулась Катя. – Полиция – милиция, две буквы всего различаются.

– Как с филологом я с тобой спорить не могу, – развел руками Толик. – Образование не позволяет.


Пакет с окровавленной блузкой он сжег на выходе из леса. Развел небольшой костер и сжег. Домой такие вещи не носить – это он сразу для себя решил. Ничего подобного дома находиться не должно. Прикурив от догорающего костра, он посидел еще немного, потом, взглянув на часы, спохватился: пора домой, он в это время обычно с работы и возвращается, не должна мать заподозрить, что он не с работы идет. Он встал, присыпал землей костер и быстро пошел в город.

Дома мать при его появлении вышла в прихожую.

– Как дела? – спросила.

– Ничего, ма, все нормально.

– Как твои бурсаки? – Она пэтэушников называла бурсаками.

– С ними все в порядке, ма. Прогуливают занятия потихоньку.

– Их дело молодое. Ужин греть?

– Я сначала в душ схожу, ма.

Заперевшись в ванной, он разделся и осмотрел свою одежду. Пятен крови не было, и это его успокоило. На всякий случай он все перестирал, после чего принял душ. Нож он почистил пастой и сунул его под ванну.

Мать хлопотала на кухне. Он присел на табурет, наблюдая за ее плавными, уверенными движениями.

– Хлеб черствый немного, – сказала мать. – Не было свежего в булочной.

– Ничего, – он махнул рукой. – Любой съем. Что-то я сегодня проголодался.

– Я тебе почему всегда и говорю: бери бутерброды на работу.

– Ма, ну хватит уже – сколько можно? – Он сделал вид, что рассердился.

– Я же как лучше хочу, – вздохнула мать. – Сын ты мне или не сын?

– Сын, – буркнул он.

После ужина он вышел на балкон, закурил. Стоял, опершись на перила, свесив голову. Мать вышла тоже, встала рядом. Сказала:

– Какой-то ты сегодня… – Замялась, подыскивая нужное слово, наконец нашла: – Усталый, что ли.

– День сегодня был хлопотливый, – сказал он и выпустил дым кольцами. – Устал я немного.

Кольца табачного дыма удалялись, растворяясь в воздухе.

– Да, работа есть работа, – кивнула мать, соглашаясь. – Только на пенсии и отдохнешь.


Через пару дней Толик поинтересовался:

– Ну, как там твой писатель?

– Какой писатель? – не поняла Катя.

– Который записки пишет.

– А, этот!.. – Она махнула рукой. – Пока больше ничем себя не проявил. Может, надоело?

Но на следующий день записка появилась. Она лежала в журнале на странице, которую Катя открыла. На этот раз от тетрадного листка оторвали четвертушку, и на ней корявыми печатными буквами было выведено: «Завтра начнем. Готовься».

Катя сжала листок в кулачке и беспомощно взглянула на класс. Она смотрела и не могла понять – кто? Кто из них? И что они собираются начинать завтра? К чему ей готовиться? Только сегодня она поняла, что тот, кто пишет ей эти записки, – не глупый шутник, нет. Он жесток, потому что знает: ожидание неведомой опасности – нелегкое испытание. И предлагает Кате пройти через это.

– Глупо! – вдруг громко сказала Катя, и весь класс, затихнув, стал смотреть на нее. – Глупо то, что ты делаешь!

Она смотрела в лица ребят и не видела ни одного насмешливого или испуганного взгляда, нет! Все смотрели на нее удивленно. Они не поняли, о чем идет речь. Или сделали вид, что не поняли. Катя резко поднялась и, всхлипывая, выбежала из класса. Обидно вдвойне, когда не знаешь, за что тебя наказывают.


Матери дома не было. Он зашел в ванную, на ощупь убедился, что нож лежит на месте. Щелкнул замок двери, и сразу же в прихожей вспыхнул свет.

– Это ты, ма? – он быстро распрямился, посмотрел в висящее на стене зеркало.

– Я, – отозвалась мать.

Он сделал безразличное лицо и вышел из ванной.

– Что делается! – вздохнула мать. – Слышал? Девушку убили!

– Нет, – он сунул руки в карманы брюк. – Ограбили, что ли?

– Изнасиловали. В лесочке, возле завода. А потом убили.

– А кто такая? Гулящая небось?

– Да нет. Говорят, хорошая была девочка.

– Чего же она по лесу шлялась?

– Она не шлялась. Она к заводу шла, чтобы с матерью встретиться.

– А-а, – протянул он. – Понятно. Поужинаем?

Мать прошла на кухню и спросила оттуда:

– Ты что будешь есть? Суп разогреть?

– Разогрей.

– Их там целая банда, – сказала мать.

– Кого их? – не понял он.

– Тех, что насиловали, – пояснила мать.

– Ты-то откуда знаешь? – удивился он.

– Женщины в магазине говорили.

– Ничего, всех поймают, – сказал он, успокаиваясь.

– Кто их знает, – вздохнула мать. – Их поймают, а они возьмут да откупятся. Что ты, милицию не знаешь?

– Так ведь здесь убийство, как же откупятся?

– А вот так и откупятся. Деньги дадут, а милиция за это посадит не их, а кого-нибудь невиновного. Вот тебя схватят и посадят.

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru