Барри Майлз
Бит Отель: Гинзберг, Берроуз и Корсо в Париже, 1957–1963

Аллену, Биллу, Брайону и Иэну

Перевод Анастасия Алексеева при участии Алекса Керви

Редактор Алекс Керви

Руководитель проекта И. Серёгина

Корректоры Е. Аксенова, М. Угальская

Компьютерная верстка A. Фоминов

Дизайн обложки Ю. Буга

Фото на обложке Barry Miles

© Barry Miles, 2001

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина нон-фикшн», 2013

Издано по лицензии Antony Harwood limited и литературного агентства Синопсис

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес, 2013

Майлз Б.

Бит Отель: Гинзберг, Берроуз и Корсо в Париже, 1957–1963 / Барри Майлз; Пер. с англ. – М.: Альпина нон-фикшн, 2013.

ISBN 978-5-9614-2975-6

Все права защищены. Никакая часть электронного экземпляра этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

Вступление

Бит («Разбитого») Отеля больше нет. Фасад первого этажа дома номер девять по улице Жи-ле-Кер перестроен, а само здание, состоявшее из отдельных комнат с общими туалетами, а точнее дырами в полу, теперь занимает отель Relais du Vieux Paris. Его стены расписаны Пьером Фреем, индивидуальные сейфы в номерах, 19 телевизионных каналов, телефоны с модемом, мини-бары, белоснежные ванные с фенами и махровыми халатами. Узкая улочка, однако, почти не изменилась; и каждое утро, как и в Средневековье, вода стекает в канавки, образующие сложную систему канализации, и бурлит водоворотами вокруг куч тряпок, наполняющих их. Старинные серые стены по сторонам улицы такие же выщербленные и заделанные на скорую руку во многих местах, какими они и были сорок лет назад. Как обычно, от дренажных канав поднимается легкий пар, а в конце узенькой улочки открывается вид на другой берег Сены с Дворцом правосудия и стройной башней церкви святой Стефании, которая лишь немного изменилась за прошедшие сотни лет.

Номер девять по улице Жи-ле-Кер, или Бит Отель, – легендарный адрес, такой же, как отель «Челси» в Нью-Йорке или «Шато Мармон» в Голливуде – места, где жила богема разных стран. Еще были отели «Миллз» и «Альберт» в Нью-Йорке, «Свисс Америкэн» и «Вентли» в Сан-Франциско, мотель «Тропикана» в Голливуде, там жили артисты и поэты. Эти названия встречаются в стихах, мелькают в нечетких авангардных кинолентах, они становятся названиями для огромных абстрактных картин, представляющих собой нагромождение красок, они появляются в списках адресов в поэтических журналах – небрежно нацарапанные рекомендации, где остановиться, если вы когда-нибудь выберетесь за пределы Британии.

Уже в 1959 г., когда мне было 16 лет и я пошел учиться в художественный колледж в Англии, я знал о существовании битников («Разбитых») и буквально через пару месяцев заполучил некоторые их работы. Я сразу проникся этими идеями и понял, что рано или поздно нам суждено встретиться. Давно прошло время, когда художники жили в мансардах, но казалось, эти люди продолжали традицию. К сожалению, я так и не побывал в Бит Отеле во времена его расцвета. В 1963 г., когда я получил паспорт, он уже закрылся. Много лет я слушал рассказы моих друзей о путешествиях, обычно это были студенты, которые автостопом добирались до Парижа в лучших традициях романа «На дороге»[1]. Приятели из колледжа, друзья и соседи постарше по студенческому общежитию возвращались из Парижа, покуривая «Житан» или «Галуаз» и пряча только что изданный «Голый Ланч»[2] под рубашкой в надежде, что таможенники не найдут и не конфискуют его.

Да и сам Париж был в те годы своеобразным местечком. Бары там оставались открытыми после десяти вечера, не то что в Англии, в соответствии с тогда действовавшим законом. Французские сигареты были крепче и ароматнее, а в метро существовали места первого и второго класса. Было чудно слышать о туалетах в виде дыр в полу, писсуарах на открытом воздухе или о женщинах, присматривавших за уличными уборными. Путешественники рассказывали о студенческих бистро и молодежных джазовых клубах, которые в Париже были обычным явлением; в Лондоне же тогда работал только один джазовый клуб – у Ронни Скотта, – и это было довольно дорогое заведение. Они рассказывали о легкодоступном сексе и о том, что наркотики достать сравнительно просто. И, хотя мы знали, что они приукрашивают свои рассказы, жизнь во Франции в целом казалась куда более интересной, чем в Англии. И каждый говорил, что останавливаться надо в Бит Отеле, но если все номера были заняты или ты не понравился хозяевам, всего через несколько кварталов было полно подобных недорогих заведений. Кому-то даже повезло встретить Уильяма Берроуза, Грегори Корсо, Брайона Гайсина[3] или Аллена Гинзберга – они к тому времени уже стали легендами.

Впервые я познакомился с этими людьми в 1964 г. когда начал переписываться с Уильямом Берроузом, который в то время жил в Танжере. Я сводил воедино литературную антологию под названием «Darazt» и написал ему с просьбой предоставить какой-нибудь материал. Он прислал мне один текст, и мы продолжили общение. В следующем году, когда я стал управляющим лондонского книжного магазина, я познакомился с Алленом Гинзбергом и устроил там его чтения. Ему негде было остановиться в Лондоне, и он стал жить с нами: со мной и моей женой. Именно тогда были организованы знаменитые поэтические чтения в Royal Albert Hall, и вместе с Гинзбергом перед аудиторией порядка 7000 человек в июле 1965 г. выступали Лоуренс Ферлингетти, Корсо и дюжина других авторов. Корсо и Ферлингетти часто приходили ко мне повидаться с Гинзбергом, и, когда в конце лета они уехали, я был уже хорошо знаком со всеми. В том же году в Лондон переехал Берроуз, с которым я также подружился.

В следующие годы я тесно сотрудничал со всеми этими писателями. Я выпустил альбом Аллена Гинзберга, исполнявшего «Песни неведения и познания» Уильяма Блейка, и год прожил на его ферме в северной части штата Нью-Йорк, занимаясь систематизацией его музыкальных записей; тогда же там жил и Грегори Корсо. Я написал биографию Гинзберга и издал аннотированный текст «Вопля»[4]. Я всегда встречался с ним, посещая Нью-Йорк, а он часто бывал у меня в Лондоне. Аллен никогда не жалел времени на рассказы, и, несмотря на то что я уже расспросил его о Бит Отеле, работая над его биографией, он с радостью ответил на другие, более специфические вопросы о себе для этой книги. Теснее всего я работал с Уильямом Берроузом в 1960-х – начале 1970-х, когда он жил в Лондоне. Я опубликовал огромное количество его статей в андеграундных изданиях. Еще я систематизировал его архивы, выступил соавтором его библиографии для Библиографического общества Университета Вирджинии и написал его краткую биографию. Во время моего последнего визита в дом Уильяма в Канзасе я записал на пленку интервью с ним для этой книги. В последние годы мы часто говорили с ним о времени, которое он провел в Бит Отеле, его он считал лучшим в своей жизни и с удовольствием погружался в воспоминания о тех годах и историях, приключавшихся с ним.

К 1980-м гг. поколение битников перестали рассматривать как угрозу американским правящим кругам; тем его членам, что еще оставались в живых, было слишком много лет, чтобы продолжать свой протест, и все они с легким скрипом были приняты в Американскую академию. После смерти Аллена Гинзберга и Уильяма Берроуза – они умерли с разницей в четыре месяца в 1997 г. – они оба были канонизированы в The New Yorker, что, несомненно, явилось признанием истеблишмента. Поколение битников стало американским вариантом Bloomsbury Group[5], первым родившимся в самой стране литературным движением, со своими, ставшими каноническими книгами, воспоминаниями, охапками писем, альбомами фотографий, биографиями и научными работами.

Американский пуританизм и запреты, так же как и то, что доллар стал сильной валютой во всем мире, заставлял предыдущие поколения добровольно отправляться в изгнание, как правило, в Париж. В период между 1903–1939 гг. столица Франции и в самом деле практически стала домом для всех американских писателей, поэтов или эссеистов: Эрнеста Хемингуэя, э. э. каммингса[6], Гертруды Стайн, Эзры Паунда, Аарона Коуплэнда, Вирджила Томсона, Пола Боулза, Джона Дос Пассоса, Фрэнсиса Скотта Фитцджеральда, Вальтера Пистона, Генри Миллера – и это только самые известные имена – своеобразная табель о рангах движения модернистов. После Второй мировой войны жизнь в Париже стала дороже для американцев, к тому же в Штатах стали возникать и свои художественные центры. Однако для афроамериканцев Париж был роскошным местом, и в 1940-х и 1950-х гг. он стал для них своеобразным укрытием от расизма, предубеждений и сегрегации, которой они подвергались дома, среди них были такие писатели, как Ричард Райт, Честер Хаймс и Джеймс Болдуин, джазмены Сидни Беккет и Бад Пауэлл.

Некоторые американские писатели продолжали жить в Париже: Нэд Рорэм, Джеймс Джонс, Джордж Плимптон, тусовка «The Paris Review»[7] и, конечно же, битники, хотя, за редким исключением в лице Уильяма Берроуза, Париж не стал постоянным местом их изгнания: год (самое большее – два) за границей – и они возвращались в Штаты. Битники ехали в Париж не потому, что страдали от расизма – это были, как правило, белые выходцы из среднего класса, закончившие колледжи: они бежали туда от конформизма и пуританства послевоенной Америки. Многие из них были геями, во Франции они чувствовали себя свободнее и почти все употребляли запрещенные наркотики. В 1950-х французская полиция мало что знала о наркотиках, во всяком случае она была слишком занята террористическими актами в Париже, спровоцированными алжирской борьбой за независимость, чтобы серьезно волноваться о том, чем занимаются группки английских или американских туристов.

Короткое время, с 1958 по 1963 г., Бит Отель в Париже был местом наибольшей активности представителей поколения битников. Многие из тех людей, которые считаются его основателями, то или иное время жили здесь. Единственным известным битником, которого никогда не видели на улице Жи-ле-Кер, был Джек Керуак. Многое из того, что «Разбитые» начали в Париже, получило продолжение в середине 1950-х в Сан-Франциско.

В 1955–1956 гг. Аллен Гинзберг, Питер Орловски, Джек Керуак и Грегори Корсо (не говоря уже о Берроузе) были в центре того, что принято называть Поэтическим ренессансом в Сан-Франциско. Именно тогда Гинзберг написал «Вопль» и впервые в жизни вышел на сцену. В 1957–1958 гг. Гинзберг, Орловски, Корсо, Уильям Берроуз, то есть практически все, кроме Керуака, были самыми заметными постояльцами Бит Отеля.

Там Гинзберг написал несколько стихотворений наиболее любимых публикой, в том числе «К тете Розе», «На могиле Аполлинера» и бо́льшую часть поэмы «Кадиш», посвященной его матери Наоми, скончавшейся в клинике для душевнобольных. В этом отеле Корсо написал свою известную поэму «Бомба», на обложке которой красовался ядерный гриб. Здесь же, в Париже, Корсо сочинил и бо́льшую часть стихотворений для популярной книги «День рождения смерти». Именно в Бит Отеле Берроуз закончил «Голый ланч», а Брайон Гайсин изобрел свой знаменитый метод «разрезок». Берроуз и Гайсин с остальными написали здесь две совместные работы с применением техники «разрезок»: «Времени нет» и «Дезинсектор!»[8]. В своем номере Берроуз приступил к работе над своей первой книгой в стиле «разрезок» – «Мягкая машина» – и написал бо́льшую часть второй – «Билет, который взорвался». В номере 25 Гайсин и Иэн Соммервиль построили первую «Машину мечты», позволявшую вызывать зрительные галлюцинации путем воздействия мерцавшего в альфа-ритме света. Гайсин и Соммервиль создали первое мультимедийное световое шоу и шоу теневых проекций, явившихся предвестниками психоделических рок-шоу, начавших греметь спустя пять лет. Кинорежиссер Энтони Бэлч четверть фильма «Разрезки»[9] отснял в самом отеле и на близлежащих улочках. Этот фильм – любопытная иллюстрация того, что творилось внутри и вокруг всего лишь одного здания – здания, которое было эпицентром креатива и осталось незамеченным многими исследователями «Разбитого поколения».

Оно дало мощный толчок развитию литературы всего мира, как и существовавшее до него «Потерянное поколение», но мне кажется, в Соединенных Штатах это не оценили по достоинству. Например, на выставке 1995 г. в Музее Уитни в Нью-Йорке под названием «Культура “Разбитого поколения” и новая Америка 1950–1965 гг.» их разделили просто на «Восточное побережье» и «Западное побережье». Эта ужасная разбивка материала по национальному признаку свидетельствует о том, что они просто не поняли, как представить работы Уильяма Берроуза, который за все эти 15 лет прожил в Америке всего пару месяцев, а остальное время провел в Мехико, Танжере, Париже и Лондоне. Не были представлены там и какие-либо работы битников, сделанные за рубежом, – ни «Машина мечты», ни журнал «Олимпия», ни работы битников-иностранцев – а это значило, что на работы Брайона Гайсина не обратили ни малейшего внимания, вместо этого бо́льшую часть стен занимали работы малоизвестных художников Западного побережья.

Не один я считаю, что интернациональное значение поколения битников было недооценено. Аллен Гинзберг провел годы, путешествуя по разным уголкам планеты, раздвигая границы и сплачивая воедино единомышленников – поэтов, писателей и художников. Гинзберг отдавал себе ясный отчет, что «Разбитое поколение» – явление интернациональное, со своим особенным подходом к реальной жизни, со сложившимися взглядами, не умещавшимися в национальные рамки; он мог найти битников практически в любой стране: кружок писателей и поэтов вокруг Симона Винкенуга в Амстердаме; группа, включавшая Карла Вайсснера и Удо Брегера в Германии; группа Еco Contemporaneo Мигеля Гринберга в Буэнос-Айресе, Серхио Мондрагон со своей фолк-группой El Corno Emplumado в Мехико; Прадип Чоудери и писатели «Голодного поколения» в Калькутте. Такие же путешествия предпринимали и Лоуренс Ферлингетти, Майкл Макклюр и некоторые молодые поэты, связанные с битниками, такие как Анна Вельдман и Джон Джиорно, выступавшие на летних поэтических фестивалях в Европе и не только, знакомя публику с малоизвестными поэтами, писателями и переводчиками, исповедовавшими те же взгляды.

Эта книга – попытка восполнить брешь в истории «Разбитого поколения». В Бит Отеле люди, составлявшие костяк нью-йоркских «Разбитых», работали не покладая рук, многие родившиеся здесь идеи оказали влияние не только на искусство и литературу, но и на культуру в более широком понятии этого слова: продюсеры охотнее финансировали CNN, чем «Разрезки» Энтони Бэлча, которые тогда рассматривались как коммерчески непригодные для показа; перформансы Берроуза, Гайсина и Соммервиля были среди самых ранних «хэппенингов»; магнитофонные записи Берроуза и Соммервиля, в которых отрывки текста микшировались вместе со звуками радийных помех и отбойных молотков, сделанные с применением техники «разрезок», стали предтечами музыки в стиле индастриэл. Позднее сама техника монтажа и «разрезок» была применена такими рок-звездами, как Дэвид Боуи, использовавшего ее при написании альбома «Бриллиантовые собаки». Здесь собирались люди, экспериментирующие с наркотиками, люди со своеобразной психикой, имеющие новые представления об обществе. Шестидесятые стали началом; появилась новая волна молодых писателей, послевоенное поколение, которое нуждалось в ориентирах, позволяющих объяснить самим себе открывшиеся новые горизонты и связанные с ними возможности. Обитатели Бит Отеля были первыми разведчиками неизвестной зоны: иногда они заходили в тупик, иногда их исследования оказывались опаснее, чем они думали, но они продолжали идти вперед.

Еще я хочу рассказать истории Брайона Гайсина и Иэна Соммервиля, которые, сложись обстоятельства иначе, сыграли бы еще бо́льшую роль в истории этого движения. Подобно Карлу Соломону, Герберту Ханке[10], Гарольду Норсу и Нилу Кэссиди, им также была отведена значительная роль в истории «Разбитого поколения». Наконец, я хочу написать книгу, посвященную моим друзьям. Прогуливаясь по старинным улочкам в окрестностях Жи-ле-Кер в поисках материла для этой работы, я чувствовал огромную боль от того, что от нас ушли Гинзберг, Берроуз, Гайсин и Соммервиль, всех их я знал и работал с ними с середины 1960-х. Я очень по ним скучаю.

Может показаться, что на меня при написании этой книги повлиял Билл Берроуз, потому что здесь присутствует момент синхронности и случайных совпадений, что ему бы понравилось. Я написал главу, в которой Аллен Гинзберг идет с Аланом Ансеном в маленький бар на улице Ушет, а через полчаса выдал отрывок о Бернарде Фречтмене, переводчике Жене. Когда я ищу материал для книги, я всегда стараюсь использовать карты того времени и мест, о которых пишу, но я не смог найти свою карту Парижа 1960 г. и посмотреть, была ли улица Ушет и впрямь столь близка от отеля, как я помнил. Мне посчастливилось стать обладателем экземпляра «Michelin Paris Index and Plan» Кеннета Тинана, датированного 1973 г., – мне его дала Кэтлин Тинан после смерти Кена, и я до того момента еще не успел посмотреть его – и когда открыл нужную мне страницу, то увидел там собственноручно сделанную пометку Кена: «Погребок Ушет, 5-я улица Ушет. 9:30 Бд. Фречтмен». Голоса из прошлого говорят с нами.

Глава 1. Жи-ле-Кер, 9

Я смотрю на жизнь, как на случайное сотрудничество, обязанное обстоятельствам, при которых личность обретает себя в правильном месте в правильное время. Для нас «правильным» местом оказался парижский Бит Отель, а если быть еще точнее – Бит Отель периода 1958–1963 гг.

Брайон Гайсин. Третий ум

В 1950-х Левый берег, или Латинский квартал, был для Парижа тем же, чем являлся Сохо для Лондона, Гринвич-Виллидж для Нью-Йорка или Норт-Бич для Сан-Франциско – недорогим местечком в центре, где встречаются и проводят ночи за разговорами и выпивкой художники и писатели, где бесхитростное проживание стоит дешево, а местные жители с пониманием относятся к юношескому безумию. На множестве маленьких улочек между бульваром Святого Германа и Сеной размещались десятки небольших недорогих отелей без особых удобств, в которых обитали многие студенты из близлежащей Сорбонны. Парижскому университету больше семи сотен лет, и жить в скромных отелях на соседних улицах уже стало университетской традицией. Еще здесь жили студенты-художники и натурщики из Академии изящных искусств, которая находилась на набережной Августинцев, да и многие именитые художники: их мастерские с застекленными крышами, обращенными на север, прятались в маленьких двориках и переулках. Богема и студенты жили бок о бок с многочисленными парижанами из рабочего класса старой закалки, каждое утро заполнявшими товарами продуктовые рынки на улице Бучи или крытый рынок на Мабилоне и возвращавшимися домой задолго до того, как юные представители богемы выпивали свою первую чашку кофе.

Недорогой, обветшавший район вокруг улицы Святого Северина был привычным прибежищем для отбросов общества, clochards (бродяг и бездельников); когда-то, в те времена, когда окрестности Дворца Мобер были населены рыбаками и кожевенниками, у них была своя улица, улица Бревр. В 1950-х таких людей было приблизительно 10 000; мужчины и женщины спали под мостами и на крышках люков на площадях, завернувшись в тряпки, грелись у коллекторных отверстий, валялись около наружных шахт метро, откуда шел затхлый теплый воздух.

Латинский квартал – это скопище пыльных букинистических магазинчиков, авангардных художественных галерей, антикварных магазинов, лавок торговцев этнологическими редкостями, крошечных тесных офисов радикальных издательств и маленьких газетенок, специализировавшихся на экспериментальной литературе и искусстве. Вдоль берега Сены продавцы книг выставляли напоказ коробки с какими-то разодранными гравюрами и захватанными пальцами книгами, эти короба крепились к парапету, и их можно было запирать на ночь. Повсюду в окрестностях улицы Сены и бульвара Сен-Мишель были расположены книжные лавки, в которых на видном месте стояли работы сюрреалистов, труды по патафизике[11], медицине, оккультным наукам, алхимии и азиатскому мистицизму. Некоторые из них таились во двориках или на верхних этажах зданий, и знали о них только ценители.

Здесь находились и артистические кафешки вроде «Пале», где можно было встретиться с владельцем галереи и договориться с ним о выставке, нанять натурщика или купить наркотики. Здесь были дюжины недорогих ресторанчиков, таких как «Кафе искусств» на улице Сены, где студенты художественных заведений сидели в рядок на скамейках, стоимость меню из трех блюд была неизменна, а красное вино стояло в литровых кувшинах на простых узких деревянных столах. Одна кафешка, «У Рато», была настолько маленькой, что хлеб там лежал в корзинках, которые подвешивались на веревках над столами, и, чтобы достать его, надо было каждый раз опускать их. Ресторан «У Жана», находившийся в двух шагах от бульвара Святого Германа, был одним их тех редких мест, где на полу по-прежнему лежали опилки. Иногда там выступал виолончелист или гитарист. «У Жана» было полно стремных типов, связанных с криминалом, но и представители богемы любили там бывать, соблюдая молчаливый нейтралитет. Рядом, в особенности вокруг площади Мобер и улицы Ушет, ютились многочисленные китайские, вьетнамские и североафриканские ресторанчики.

Каждую ночь бульвар Святого Германа становился местом самых больших гуляний в Париже, люди бродили от площади Мобер до бульвара Святого Германа и обратно, мимо больших кафе: «Пивной отвисшей губы», «Кафе двух макак», «Природы», в них сидели экзистенциалисты и состоятельные туристы, наблюдавшие за всеми и за которыми наблюдали все. Некоторые из гуляющих заглядывали в «Пиджоло», кафе сразу же за станцией метро, там было пятисотфранковое меню, и оно работало всю ночь. Это было любимое место сборищ лесбиянок и геев. Некоторые молодые люди красились губной помадой и пудрились, а наиболее мужеподобные женщины носили мужскую одежду. В «Пиджоло» также влекло студенческую толпу, среди которых были и многие обитатели Бит Отеля, располагавшегося через две улицы.

Бит Отель занимал дом номер 9 по Жи-ле-Кер, узкой средневековой улочке, начинающейся около Сены от улицы Сен-Андре – «покровителя искусств» и шедшей до набережной Августинцев в старейшей части Латинского квартала. В XIII в. улица называлась Жиль-ле-Ке (улица Повара-простофили) или Жи-ле-Ке (Жи – кухонных дел мастер, повар). Еще она была известна как Жи-ле-Пре (улица Храброго повара). Со временем название трансформировалось в Жи-ле-Кер, которое, как утверждал Брайон Гайсин, являло собой каламбур по поводу названия этой улицы, придуманный в начале XVII в. Генрихом IV, первым королем Франции династии Бурбонов, чья любовница жила именно там. Как-то король проходил по ней и сказал: «Ici gît mon coeur» («Мое сердце принадлежит этому месту». – Прим. пер.). Возможно, это была выдумка, как и многие другие истории Гайсина, но по крайней мере звучало неплохо.

Похожая история есть в «Путеводителе Николя по Парижу», там утверждается, что название улицы восславило убийство Этьена Марселя[12], главы гильдии купцов и одного из отцов Парижа. В ночь на 31 июля 1358 г. он был убит на этой улице Жаном Майларом, наемником дофина Карла, и слово «gît» обозначает «лежит»: как на могильных плитах пишут «ci-gît» или «здесь покоится».

Большинство зданий в этом квартале четырехэтажные, как правило, первый этаж нависает над улицей, а три верхних этажа резко отступают в противоположную от нее сторону. Дома номер 5, 7 и 9 построены в конце XVI в., первоначально они «окружали» особняк Пьера Сежура, маркиза д’О, позднее принадлежавшего герцогу де Люиньи, дяде Расина. В 1933 г. месье и мадам М. Л. Рашу, супруги из провинции Живерни, что под Руаном к северу от Парижа, купили дом под номером 9, чтобы сделать из него отель. За те годы, что Брайон Гайсин жил там, он сильно сдружился с мадам Рашу и говорил, что они только gérance, то есть лишь управляют отелем и он им не принадлежит, что вполне возможно, потому что сложно себе представить, откуда они могли взять деньги, которых хватило бы на покупку такого большого здания. Месье Рашу, выполнявший функции одновременно привратника и коридорного, был огромным тихим мужчиной, медлительным и терпеливым со своими постояльцами. Миниатюрная мадам была весьма энергичной, ее руки, как правило, были сложены на бледно-голубом домашнем платье с круглым воротничком – подобные платья носили в будни работающие женщины XIX в. Она заведовала крохотным бистро на первом этаже и занималась регистрацией гостей.

Рашу очень нравилось находиться в компании художников и писателей, и они прикладывали все усилия, чтобы те оставались в отеле. Мадам Рашу иногда разрешала постояльцам расплачиваться картинами, ни одну из которых она не сохранила, даже не подумав о том, что когда-нибудь она сможет за них что-то выручить. К художникам ее тянуло с юности, когда в двенадцать лет она пошла работать в сельскую гостиницу в Живерни, от которой было рукой подать до студии Моне. И в утренние часы, после работы над изображением мешков с зерном или стогов сена, Моне частенько заглядывал в харчевню, чтобы позавтракать со своим старинным приятелем, живописцем Камилем Писсарро. Мадам Рашу однажды спросила Гайсина: «А что стало с его сыном, молодым месье Писсарро?» Брайон не знал, но сказал, что сейчас в Париже проходит большая ретроспектива картин Писсарро, и пригласил ее сходить с ним, но у нее было слишком много работы в отеле, и она не могла позволить себе так отвлекаться.

Мадам смотрела за баром и ее имя, Ж. Б. Рашу, было выведено на стеклянной двери каллиграфическим почерком одного мастера графики старой школы. Рашу никогда не давали отелю какое-то свое имя, вместо этого они предпочли повесить вывески: над левой дверью висела вывеска «Отель», а над центральной стеклянной дверью: Café Vins Liqueurs, и этого было достаточно. Двадцать четыре часа в сутки во время оккупации и в тяжелые месяцы после освобождения, когда найти еду и топливо было еще сложнее, чем при немцах, они держали отель открытым, хотя супруги и так еле-еле сводили концы с концами.

В сентябре 1957 г. месье Рашу погиб в автомобильной катастрофе в городке Сен-Жермен, под Парижем. Незадолго до этого они купили подержанный «Ситроен ДС», и месье Рашу отправился в провинцию; в то воскресенье он собирался заехать за несколькими друзьями, чтобы вместе пообедать в отеле. В Сен-Жермен на перекрестке в его машину врезалась другая, он погиб, а его четверо друзей были серьезно покалечены. Это потрясло мадам Рашу, но ей ничего не оставалось, как продолжать жить дальше, ведь отель нельзя было оставить больше чем на несколько дней.

Из-за очень маленького роста мадам, чтобы обслуживать посетителей в баре, приходилось залезать на перевернутый винный ящик. На широких окнах висели кружевные занавески, на подоконниках стояли несколько чахлых фикусов, кончики их листьев, похожие на лезвия, всегда были коричневыми. В бистро был потрескавшийся кафельный пол, стояли три столика с мраморными столешницами на стройных ножках из литого железа, здесь она подавала завтрак или кофе с круассанами. Это не входило в оплату проживания, отель не предоставлял подобные услуги, и 40 сантимов, причитающиеся за кофе, надлежало заплатить сразу же.

На ланч она предлагала мясное ассорти с бобами или тушеного кролика, но после смерти мужа больше не открывала заднюю обеденную комнату, сделав исключение для нескольких случайных вечеринок полицейских лейтенантов и других fonctionnaires[13]. Это был отель 13-го класса, самого низшего уровня, что означало, что он отвечает минимальным санитарным требованиям и правилам техники безопасности, вот и все. После войны во время той самой знаменитой чистки Парижа, преследовавшей своей целью закрытие борделей, многие из отелей такого класса, расположенных по соседству и долго не обращавших внимания на введенные правила, были закрыты полицией как не соответствующие санитарным нормам. Это было одной из причин, почему на улицах появилось так много clochards. Однако у мадам Рашу были хорошие отношения с полицией еще до оккупации, и она прилагала все усилия, чтобы они и впредь оставались такими же.

Она была классической консьержкой. Свои владения она обозревала с высокого места на огромном ящике из-под вина: через стеклянную дверь справа от себя она видела узкий гостиничный коридорчик, за ее спиной была обеденная комната, отделенная от бара занавеской; в стене этого помещения было окно, выходящее на лестницу, так что она видела ноги всех входящих или выходящих – идеальное местоположение, чтобы схватить за ногу постояльца, пытавшегося улизнуть, не заплатив за проживание. Рядом с дверью, ведущей в коридор, у мадам находилась панель контроля пользования электричеством, где на маленьких эмалированных табличках были указаны номера комнат. Над каждой – маленькая красная кнопочка, загоравшаяся, когда в комнате зажигался свет. К каждой комнате было подведено электричество в 40 Вт, этого едва хватало, чтобы горела тусклая 25-ваттная лампочка и работали радио или проигрыватель. Электропроводка была древней: она была очень чувствительной и периодически, когда происходило перенапряжение, все погружалось во тьму. Когда на панели ярко вспыхивала красная лампочка, мадам знала, что кто-то включил плитку, и спешила наверх, чтобы поймать нарушителя с поличным. Нагрузку можно было увеличивать до 60 Вт, но, естественно, за небольшую доплату. Вместо того чтобы платить больше, большинство обитателей предпочитали готовить на маленьких двухконфорочных газовых или керосиновых плитках, которые они покупали сами. У каждой газовой плитки был свой собственный счетчик, и мадам всегда в самое неподходящее время приходила с человеком, снимавшим с них показания.

В 42 номерах не было ковров или телефонов. Некоторые были очень темными, потому что их окна выходили на внутреннюю лестницу, и свет в них проникал только через закопченные окошки, освещавшие саму лестницу. Коридоры изгибались под странными углами, а пол скрипел и стонал под ногами. Ручки на старинных деревянных дверях находились по центру, а не с краю. На каждой лестничной площадке был турецкий chiotte: сортир в виде дырки в полу, по обе стороны от которой было возвышение для ног, куда ты становился, собираясь сесть на корточки. Вместо туалетной бумаги на гвозде висели куски разорванных газет, хотя многие обитатели приносили и уносили обратно свои личные рулоны. На первом этаже был душ, но висела табличка, предупреждающая о том, что, прежде чем принять душ, воду нужно согреть. Естественно, за это бралась еще какая-то небольшая плата. Брайон Гайсин вспоминал, что если лежа в ванне с головой уйти под воду, то можно было услышать урчание Бьевра, подземной речки, что впадает в Сену двумя кварталами восточнее улицы Жи-ле-Кер, напротив Нотр-Дама; он развил эту идею в своем романе «Последний музей». Как и многое другое в этом здании, водопроводная система была старинной и постоянно засорялась, шумела, издавала свирепые громкие звуки и протекала. Отопление работало всю неделю, а горячая вода была только по четвергам, пятницам и субботам.

Занавески и покрывала стирались и менялись каждую весну, а постельное белье немногим чаще: в теории, в начале каждого месяца. После смерти месье Рашу мадам наняла привратника месье Дюпре, который иногда прохаживался по отелю с явным намерением убраться в комнатах и заправить постели. Его частенько сопровождала стайка ребятишек, и он, как и мадам, всегда выбирал самое неурочное время, чтобы войти в комнату. Некоторые стены были очень тонкими, чуть толще картона, и звуки могли путешествовать самым причудливым образом, иногда с громким ревом вырываясь из сливной трубы в раковине.

Входная дверь никогда не закрывалась, и за ней никто никогда не следил, но у мадам Рашу было какое-то сверхъестественное, почти провидческое знание всего того, что творится как в отеле, так и на улице рядом с ним. Она могла «услышать» беду – странные шаги, необычный скрип – и появлялась в дверях, чтобы защитить своих постояльцев от кредиторов, мошенников или случайных гостей из полиции. В любое время ночи она появлялась с каменным лицом в своем белом халате: «Monsieur? Que voulez-vous?»[14]. Мадам Рашу ничто не могло остановить, даже полиция. В 1962 г., во время алжирского кризиса, веснушчатый молодой flic (полицейский. – Прим. пер.) нес дежурство на противоположной стороне улицы, наблюдая за домом бывшего главы полиции, который находился в списке смертников OAS[15] и в него в любую минуту могли кинуть бомбу или броситься с ножом убийца. Полицейский увидел, как привлекательная молодая американка вошла в отель, он проследил за ней до ее комнаты, и тут появилась мадам Рашу и с ругательствами выпроводила его из отеля, размахивая крошечными руками, а ее волосы, крашенные синим оттеночным шампунем, мерцали в тускло освещенном коридоре.

Правда, контролировать визиты иммиграционной инспекции она не могла. «Полиция по иностранцам – иммиграционная полиция – время от времени устраивала проверку паспортов. Приходили они, как правило, в восемь утра и частенько забирали с собой тех постояльцев, чьи бумаги были не в порядке. Задержанный возвращался обратно через пару часов, заплатив немного – просто налог, и становился претендентом на carte de séjour[16], хотя редко кому хватало времени и терпения, чтобы до конца пройти все бюрократические препоны для получения требуемого документа», – писал Уильям Берроуз. Большинство, в том числе и он сам, прибегали к следующей уловке: каждые три месяца они совершали короткие поездки в Брюссель или Амстердам, так что с каждого нового возвращения во Францию они снова могли официально жить там три месяца без регистрации.

Сама культурная традиция богемы – очень французская. Кстати, Анри Мюрже, автор «Scènes de la Vie de Bohème»[17], утверждал, что настоящая богема может существовать только в Париже. Британия была менее терпима к неортодоксальному поведению. В Лондоне появлялись эксцентрики и эстеты, но не существовало традиции богемной бедноты. В XIX в. Байрон и Шелли находили жизнь на континенте более свободной. Выйдя из Редингтонской тюрьмы, Оскар Уайльд приехал в Париж, чтобы прожить здесь остаток своих дней.

На Жи-ле-Кер всегда были свои богемные обитатели. В 1930 г. в доме номер один жила Дороти Уайльд, пугливая племянница Уайльда, а лорд Жерард Вернон Вэллоп Люмингтон, девятый граф Портсмут, иногда жил под самой крышей этого же здания и там в конце 1920-х время от времени иногда курил опий с Каресс и Гарри Кросби. В 1930-х Брайон Гайсин проживал в прекрасной квартире на углу набережной, даже не представляя себе, что вернется на ту же самую улицу два десятилетия спустя.

Улица Жи-ле-Кер стала также местом знаменитого ареста э. э. каммингса. В июле 1923 г., в три часа утра, Джон Дос Пассос, Гилберт Селдс и каммингс выступили предводителями акции «Место любителей кальвадоса – Жи-ле-Кер». Когда каммингс остановился, чтобы помочиться у стены, материализовалась «целая фаланга жандармов». Его арестовали и отвели в полицейский участок на набережной Великих Августинцев, где его зарегистрировали как «un Américan qui pisse» («писающего американца». – Прим. пер.) и велели прийти на следующее утро для предъявления обвинения. Селдс позвонил своему другу-писателю Полю Моранду, работавшему в Министерстве иностранных дел, Ministre des Affaires Etrangères, и тот посодействовал снятию обвинений. каммингс об этом ничего не знал и на следующее утро вернулся в полицейский участок. Его отпустили, и когда он выходил из здания, увидел толпу приятелей с плакатами «Reprieve le Pisseur Américain!» («Помиловать писающего американца!». – Прим. пер.). каммингс был глубоко тронут их солидарностью, однако впоследствии узнал, что этот протест – просто тщательно продуманная шутка.

Рашу продолжали богемную традицию квартала. В одной из чердачных комнат жили фотограф, который за два года не сказал никому ни слова, и художник, наполнивший свою комнату соломой. Среди шлюх, джазовых музыкантов и натурщиков попадались совсем эксцентричные личности, например, мужчина из французской Гвианы такого гигантского сложения, что едва протискивался в узеньких коридорчиках, и надменная индокитайская дама, всегда ходившая в шелковых платьях, а на двери у нее висела бамбуковая занавеска. Первый из так называемых битников приехал в 1956 г., это был художник-швейцарец, которого все звали Иисусом Христом. У него были длинные, густые темные волосы почти до пояса, запущенные борода и усы. Он носил длинные грязные хлопковые одежды и ходил в сандалиях на босу ногу даже в самые сильные парижские холода. У него не было денег на холсты, и он рисовал на стенах, а потом очередь дошла до потолка и пола его номера на третьем этаже. Месье Рашу относился к этому безразлично, он надеялся, что запах краски отпугнет клопов.

В отличие от всех остальных обветшавших отелей Парижа, удовлетворявших только самые насущные потребности, Бит Отель отличался тем, что мадам Рашу прилагала все усилия, чтоб художники хотели оставаться здесь, и предоставляла своим постояльцам свободу жить как им нравится. Ты мог привести кого угодно в свою комнату – юношу, девушку, целую компанию, только им надо было записаться в fiche, книге регистрации гостей, если они оставались на ночь. На этом настаивала полиция. Во всем остальном он был таким же неопрятным и грязным, как и его соседи. Здесь были крысы и мыши, грязные комнаты и лестницы, вонючие туалеты, по коридорам вечно плыл запах готовки. Художник Жан-Жак Лебель жил неподалеку на улице, на которой находился отель «Колбе», и часто приходил в гости к американским битникам. «Там зачастую очень плохо пахло, – вспоминал он, – потому что много людей готовили в своих комнатах; там был Дикси Ниммо, парень с Ямайки, который использовал в готовке огромное количество лука и чеснока и прованивал все помещение. А еще были старики-французы, казалось, жившие там уже целую вечность, они готовили с большим количеством жира, которым пропахла вся их комната… Крысы водились на первом этаже, на верхних их не было, и только когда уровень воды в Сене поднимался, они вылезали из своих нор и ползали по наркоманам. Отвратительное зрелище, подобная атмосфера описана в “Голом ланче”».

Первым из постояльцев Рашу, который получил известность, стал писатель-афроамериканец Честер Хаймс. Его первый рассказ «To What Red Hell» опубликовал Esquire в 1934 г., тогда Хаймс отбывал восьмилетний срок в государственном исправительном заведении штата Огайо за вооруженное нападение. Первый роман «Если заорет, отпустим» вышел в 1945 г. и был на ура принят критикой, но в последовавшем за ним «Одиноком походе» слишком уж достоверно были изображены условия, в которых живут в США люди с черной кожей, и он был принят уже не так хорошо. Он приезжал в Европу в 1953 г. и жил за рубежом, по большей части в Испании, до своей смерти в 1984 г. Марсель Дюкам, переводивший его книги на французский, предположил, что он попытался попробовать себя в жанре полицейского романа, очень популярного в то время во Франции. Он выдумал пару детективов афроамериканцев из Гарлема, гробовщика Джонса и могильщика Эдда Джонсона, их приключения в восьми романах сделали Хаймса французской звездой, хотя в своей родной стране он по-прежнему был неизвестен. И так продолжалось до 1970 г., когда продюсер Оззи Дэвис поставил по книге Хаймса «Хлопок приходит в Гарлем», написанной в 1965 г., удачный фильм, принесший Хаймсу большой успех в Америке.

Впервые Хаймс испытал на собственной шкуре последствия расизма, когда пытался найти пристанище в Париже. В своей автобиографии он описал охоту за жильем так: «Одеон – любимое пристанище молодых белых американцев, презрел обычные правила отельного гостеприимства, и это стало примером для других. Они сказали, что не сдадут номер noirs, потому что их клиентам это может не понравиться. В первых девяти отелях нам отказали, потому что я был черным. Большинство хозяев так или иначе, но отказывали именно по этой причине». Многие американцы левого берега привезли с собой свои предубеждения и ждали, что и в отелях они будут, как в США, посещать бары, разные для белых и черных. К счастью, Хаймс догадался послать в отель, который заявлял, что у них нет свободных номеров, свою молодую подругу. Ей дали комнату, и они поселились там. Он путешествовал по Франции и Европе, а по возвращении в Париж весной 1956 г. ему повезло, и он встретил мадам Рашу. Хаймс поселился в отеле вместе со своей молоденькой подругой-немкой Марлен Бехренс. Это был один из тех немногих отелей, где черному человеку разрешалось жить с белой женщиной значительно моложе его и это не было чем-то постыдным.

Они жили в комнате на третьем этаже, окна которой выходили на улицу сразу над хозяевами, там был туалетный столик с мраморной крышкой, который служил одновременно и кухонным, и обеденным столом, на нем стояла газовая горелка. Почти все место в номере занимала кровать, но гигантский рассохшийся шкаф для одежды с зеркальными створками в полный рост создавал видимость пространства. Именно здесь Хаймс работал над «Мами Масон», тут же он написал «Площадь пяти углов», которую закончил 18 января 1957 г. 3 мая того же года он завершил «Ревнивому человеку не победить». Он работал быстро. После смерти месье Рашу Марлен долго успокаивала мадам Рашу, сидела с ней в баре, с сочувствием слушала ее истории о старых деньках. Во время войны она была ребенком, и истории мадам о днях немецкой оккупации Парижа стали для нее откровением. В октябре 1957 г., за несколько недель до того, как первые писатели-битники въехали в отель, Хаймс и Марлен уехали в Пальму-де-Майорку.

Новые постояльцы так никогда и не узнали, на что был похож отель при солидном месье Рашу или того, что у мадам Рашу было разбито сердце. Она продолжала жить, просто теперь она рассматривала своих постояльцев скорее как компаньонов, они стали для нее своеобразной семьей. Вечерами, до 10:30, когда закрывала бар и опускала железные шторы, она часами беседовала со своими жильцами за чашкой водянистого эспрессо, и Мирто – гостиничный кот – лежал, свернувшись калачиком, у нее на коленях.

После приезда битников в октябре для отеля начались новые времена, и в течение последующих шести лет он стал домом для мощного всплеска творческой активности, ничуть не меньшего, чем в Сан-Франциско. Присутствие Аллена Гинзберга и Джека Керуака служило катализатором для поэтов: возникло то, что стало известно под названием Поэтический ренессанс Сан-Франциско – свободное объединение поэтов, куда входили Гэри Снайдер, Майкл Макклюр, Лоуренс Ферлингетти, Филип Уолен, Ричард Бротиган и другие. (Возможно, название появилось после Ренессанса Гарлема, потому что до этого в Сан-Франциско не было никакого литературного течения.) Серия поэтических чтений, открывшаяся легендарным чтением в Шестой галерее 7 октября 1955 г., когда Гинзберг в первый раз прочел «Вопль», привела к тому, что поэтами из Сан-Франциско заинтересовался Ричард Эберхард, который написал сыгравшую важную роль статью для The New York Times. Это, как и случайная конфискация экземпляров гинзберговской книги «Вопль и другие стихотворения» по обвинению в непристойности, привело к тому, что на поэтов Города залива обратила внимание широкая общественность. Были организованы и другие чтения, в кофейнях стали устраивать живые поэтические вечера. Поэты выступали вместе с джазовыми музыкантами в ночных клубах. Внезапно вокруг магазина Ферлингетти City Lights, издателя пользующейся успехом и уважением серии карманных книг, образовалось подвижное, активное литературное сообщество, а его центром был признан гинзберговский «Вопль».

Однако Гинзберг не стал купаться в лучах собственной славы. Он вернулся в Нью-Йорк, а оттуда отправился в Танжер, чтобы помочь Уильяму Берроузу с рукописью, которая в конечном итоге превратилась в «Голый ланч». Как только «Вопль» стал популярен в средствах массовой информации, Гинзберг вместе с Питером Орловски и Грегори Корсо отправились в Париж, чтобы забронировать несколько номеров в Бит Отеле. Дешевая аренда и раскованная обстановка способствовали возникновению атмосферы свободы и творчества, которой не касались финансовые трудности. Они не говорили по-французски и поэтому не имели точек соприкосновения с французской культурой и актуальными темами, еще они не были ограничены правилами, по которым жили французы, хотя бы потому, что плевали на них. Жан-Жак Лебель писал об этом так: «Они жили на островке, одни в этом замкнутом маленьком рае, полном крыс и плохих запахов. Но он был подобен раю потому, что они могли жить так, как им заблагорассудится, не вступая в противоречие с Америкой». В Бит Отеле ты мог лениться или же, наоборот, усердно работать, коротать день в кафе или разговаривать ночами напролет. Это было место, где идеи могли развиваться в сообществе, свободном от условностей морали, оно было похоже на первое поселение богемы – знаменитый Тупик Декана, Impasse du Doyenné.

Неподалеку от того места, где сейчас стоят пирамиды Лувра, в углу площади Карузель, в тупике, когда-то стояла группа ветхих строений, где в полуразрушенном доме Декана в 1830-х и обитала маленькая самодостаточная колония богемы; несколько арок и колонн сохранились там до сих пор. Здесь, окруженные готической мебелью, в комнатах, обитых гобеленами и коврами, доставшихся им со времен мародерства во время Революции, жили и работали Теофиль Готье, Жерар де Нерваль, Арсен Оссе, Эдуард Урлиак и многие другие художники и писатели, а эти гобелены и теперь можно дешево купить в антикварных магазинах. Нерваль называл поселение la Bohème galante («Галантная богема». – Прим. пер.) и написал книгу об их жизни, которую так и назвал. Здесь Урлиак работал над «Сюзанной», сделавшей его известным, Готье написал «Мадемуазель де Мопан», Оссе – «Грешницу», а Рожье проиллюстрировал сказки Гофмана.

В этих работах было много эротики, это и отличало работы Готье и его приятелей от других писателей и художников, творивших в то время: в Тупике Декана веселые пирушки были обычным развлечением. Эти сборища и дали тему для работы Готье «Молодая Франция», в которой рассказывалось о группе молодых людей, которые собрались и решили устроить огромный фестиваль. Известен случай, когда Готье и его друзья упали на колени перед женщиной и в полной темноте пили пунш из человеческих черепов. Когда они устроили шуточный костюмированный бал в 1835 г., Камиль Коро нарисовал два больших провансальских пейзажа на стенах комнаты Нерваля. La Bohème galantе интересовала многих известных посетителей, желавших быть в курсе современной жизни, например Эжена Делакруа, Александра Дюма и Петруса Бореля. Жи-ле-Кер продолжила эту традицию, и, как и Тупик Декана, несколько лет Бит Отель был центром литературного авангарда.

Но хоть жизнь в Отеле стоила дешево, а доллар был стабильной валютой, студентам и писателям, которые жили здесь, надо было откуда-то доставать деньги. Одним из способов свести концы с концами для небогатых американцев, живущих на левом берегу, было написание порнографии для «Олимпии Пресс» Мориса Жиродиаса, англоязычного издательского дома, выпускавшего книги, которые объявили бы вне закона, если бы их опубликовали в Соединенных Штатах или Британии.

Приблизительно треть серии книг для путешественников в «Олимпии» составляли те, которые были запрещены в Британии и Америке: «Телени» Оскара Уайльда, «Имбирный человечек» Джи Пи Донливи, «Лолита» Владимира Набокова, «Дневник вора» Жана Жене, «Черная книга» Лоренса Даррелла, «Сексус», «Плексус» и «Мир секса» Генри Миллера, «Постельные фантазии», «120 дней Содома», «История Джульетты» и «История Жюстины» маркиза де Сада, «История О» Доминик Ори (известна также под именем Полин Реаж), «Кама-Сутра» и «Фанни Хилл» Джона Клиланда. Еще было несколько книг, названия которых вообще никак не намекали на секс, вроде «Зази в метро» Раймона Кено или «Моллой» и «Уотт» Сэмюэля Беккета. Но для путешествующих британцев и американских туристов бросающиеся в глаза зеленые обложки серии для путешественников олицетворяли собой «порнографию», и вполне литературные творения расхватывались без разбору и прятались на дно чемоданов вместе с другими книгами, выпущенными «Олимпией», вроде «Греха за завтраком», «Пока она кричит» или «С открытым ртом».

Жиродиас называл их НК, или непристойными книгами, и частенько упоминал еще не изданные книги. Если книгой начинали интересоваться, он поручал одному из писателей, работавших на него, написать ее. В 1950-х – начале 1960-х «Олимпия» выпустила больше сотни НК, в действительности все они были написаны под псевдонимами американцами, многие из которых так или иначе были связаны с Бит Отелем.

Когда туристы уставали от высокохудожественных произведений и им хотелось читать другие НК, Жиродиас изобретательно печатал новые тиражи, называя серии «Библиотека Атлантики», «Книги Отелло», «Офелия Пресс» или «Книги Офира»; во всех этих сериях выходили книги, совершенно не запятнанные литературными достоинствами. Самым крупным среди них было издательство «Офелия», оно издавало такие книги, как «Искушение рода», «Грех», «Английская гувернантка», «Под розгой», «Вожделение», «Без стыда», «Общества хлыста», «С хлыстом», названия которых не оставляли у читателя сомнения по поводу тематики самих произведений. Дюжины писателей постоянно писали новые НК на все вкусы.

Первым местом сбыта этих книг на левом берегу был магазин англоязычной литературы Librairie Anglaise на улице Сены, 42. Хозяйка была миниатюрной и очень красивой француженкой, звали ее Гаи Фроже, она любила американскую литературу и американцев-писателей. Родом она была из Бретани и очень верно говорила по-английски. Крошечный магазин был почти правильным треугольником, он находился в горбатом строении XVI в. между улицами Сены и Эшод. Почти все пространство в комнате занимал огромный стол, так что обойти магазин кругом было непростой задачей. На нем громоздились пыльные кучи самиздатовских поэтических сборников и небольших литературных журналов – настоящая находка для охотников за редкими книгами.

Гаи специализировалась на книгах издательства «Олимпия», они становились бестселлерами в ее магазине, но на полках стояла лишь небольшая их часть, только чтобы посетители знали, что они у нее есть. Никогда, даже ночью, она не запирала дверь на замок, и это несмотря на то, что маленькие книги в зеленой обложке из серии для путешественников и другая порнография «Офелии Пресс» стоили сравнительно дорого и были, без сомнения, притягательной мишенью для воров. Бо́льшую их часть она держала в шкафчике рядом с кассой, откуда их было легко достать по требованию. В честь выхода наиболее высокохудожественных книг «Олимпии», например, Уильяма Берроуза, написанных им в те годы, когда он жил в Бит Отеле, в магазине частенько устраивались вечеринки, они проводились в небольшом cave, средневековом подвале магазинчика, похожем на бочку с влажными стенами, свечи стояли на винных бочках. Жиродиас платил за вино и пригласительные билеты. Когда в июне 1960 г. «Олимпия» издала «Молодые и злые» Чарльза Генри Форда и Паркера Тайлера (хотя, справедливости ради, надо заметить, что первый раз книга была выпущена в Париже в 1933 г. отцом Жиродиаса), Гаи сделала выставку фотографий автора, а в витрине выставила несколько экземпляров книги.

В тесном магазинчике было всегда полно народу, книги лежали на других книгах, выставочные афиши висели на двери и окне, пустые стаканы из-под вина балансировали на шатких кучах дешевых американских триллеров в мягких обложках, выпуски Encounter двухгодичной давности соседствовали с последними тонкими сборничками какого-нибудь местного поэта. Гаи жила над магазином, и посетители частенько находили кассу пустой, а в магазине стояла тишина, нарушаемая лишь скрипом пружин наверху. После переезда Берроуза в 1958 г. в Париж Гаи стала одной из его самых больших почитательниц. Когда в 1960 г. «Два города», издательство «Уходящих минут», не смогло оплатить счет из типографии на 300 долларов, она взяла проект под свой контроль, оплатила счет и устроила вернисаж книги у себя в магазине. Она также выпустила ставший известным во всем мире альбом «Я – Берроуз», спродюсированный Иэном Соммервилем, в нем Билл читал отрывки из «Голого ланча» и другие, написанные позже тексты, и запись происходила в ее cave.

В конце 1950-х – начале 1960-х в Париже жило или останавливалось проездом много американцев и британцев, и книжные магазины, стараясь угодить им, продавали книги на английском языке. Существовал магазин «Сток» на площади Французского театра, магазин «У Брентано» на улице Оперы, пять магазинов сети «Фламмарион», на улице Риволи был магазин, принадлежавший Галиньяни, а через десять домов вниз по улице – строгий и консервативный У. Х. Смита, где подавали английский чай. Но все они продавали по большей части бестселлеры и специализированную литературу для большого сообщества дипломатов и военных, а нужды молодых литераторов и студентов удовлетворяли два магазина, продающих книги на английском языке на левом берегу, одним из которых был Librairie Anglais. Другой магазин – Mistral – располагался в доме номер 37 по улице Бушери, это было еще одно старинное строение, оно находилось напротив Нотр-Дама, на другой стороне Сены, рядом с развалинами церкви Saint-Julien-le-Pauvre. Хозяином и, соответственно, соперником Гаи был Джордж Уитмен, американец, живший во Франции с 1946 г., когда приехал сюда, желая помочь детям, оставшимся после войны без родителей, обрести новые семьи. Он погрузился в книгоиздание и в 1951 г. на деньги, доставшиеся ему по наследству, купил Mistral, он преобразовал то, что раньше было арабской бакалеей, в заведение, бывшее одновременно книжным магазином, гостиницей для молодежи, где можно переночевать, и клубом, в котором можно было обсудить последние события. На верхнем этаже был оборудован читальный зал с кроватями, где путешествующие писатели и поэты могли жить бесплатно в течение недели; как и Librairie Anglais, магазин был местом встреч и местом, где можно было оставить или взять письмо для многих американцев, не живущих в Америке. Между двумя магазинами шла ожесточенная война. Фроже утверждала, что Уитмен работает на ЦРУ («А как же иначе можно объяснить его долгие отлучки из магазина?») и что он говорит всем, будто она употребляет наркотики.

«Английская литература» считалась магазином, специализирующимся на более высокохудожественной литературе, и только там продавались книги «Олимпии Пресс». Несмотря на страстные мольбы Жиродиаса и аргументы, которые выдвигали авторы книг, выходящих в «Олимпия Пресс», Уитмен отказывался продавать книги «Олимпии», быть может, он боялся возможных проблем с полицией. Это было маловероятно, потому что даже Брентано брал на реализацию книги «Олимпии», у них была потайная полка с книгами серии для путешественников, и американцы всегда знали, где она находится. Многие направлялись к ней сразу, как входили в магазин, не обращая ни малейшего внимания на остальные книги.

Mistral был намного больше, чем «Английская литература», и там было больше места для поэтических чтений. Обитатели Бит Отеля ходили в оба магазина, они были приблизительно на одном расстоянии от отеля. Mistral находился в той же стороне, что и «Олимпия Пресс», там ты мог целый день читать книги, не слушая жалоб Джорджа, а Librairie Anglais находился в двух шагах от «Пале» на углу улиц Сены и Жака Калло – главного места работы наркоторговцев в то время. У каждого из походов в ту или иную сторону были свои преимущества.

Многие обитатели Бит Отеля месяцами не удалялись от улицы Жи-ле-Кер больше чем на пару кварталов, ведь прямо под боком у них было все, что надо. Буквально в пяти минутах ходьбы была куча дешевых ресторанчиков, в которых у некоторых обитателей были даже собственные места, потому что они регулярно играли в них на гитарах или развлекали публику другими способами. В районе было полно джазовых и ночных кафе. Женщины, которые жили в отеле и работали натурщицами, должны были пройти всего пару кварталов до Художественного колледжа, а большинство американцев, которые зарабатывали себе на жизнь продажей на улицах выпускаемого в Париже New York Herald Tribune, редко заходили в поисках покупателей дальше бульвара Святого Германа. Как правило, наркотики приносили к номеру в отеле, но их можно было легко достать и в алжирских и марокканских кафе в окрестностях улиц Сены и Пале. До чудного продуктового рынка на улице Бучи идти было пару минут, а на улице Ушет существовали магазины, работавшие допоздна. Там был зеленщик, которого все звали Али-Баба и у которого жители отеля могли купить еду до двух часов ночи, если бы захотели перекусить так поздно. Чтобы фрукты, лежавшие на наружной витрине, не украли, они были привязаны леской. Большинству обитателей район казался настоящим раем.

Глава 2. Кадиш[18]

Теперь мое перо пишет в комнате на парижской Жи-ле-Кер.

Аллен Гинзберг. На могиле Аполлинера

Пятого октября 1957 г. Аллен Гинзберг, Питер Орловски и Грегори Корсо приехали в Париж, где мадам Рашу уже приготовила для них комнату в Бит Отеле. Они уже приезжали в Париж в начале лета, но в гостинице не было свободных номеров: во всех остальных приемлемых по цене отелях нельзя было готовить, так что, ожидая освобождения комнаты, они решили поехать в Амстердам. В тот день, когда они приехали, произошла авария на подстанции. Не было газа и электричества, метро не работало. Свечи продавались на улице по 35 сантимов за штуку. Но они были счастливы, что вернулись и что в конце концов после месяца скитаний поселились в каком-то определенном месте. Аллен, Грегори и Питер втиснулись в номер 32, он находился на последнем этаже, прямо под самой крышей, которая протекала во время дождя. Они скинули рюкзаки и убрали вещи в шкаф с двумя большими ящиками и украшенной орнаментом дверью с зеркалом. Выстирали нейлоновые рубашки и шерстяные носки в потрескавшейся раковине, а Аллен почистил вельветовый пиджак, заляпанный во время путешествия и развесили белье на грязной черной оконной раме. Из окна открывался романтичный вид на средневековые крыши и трубы улицы Жи-ле-Кер, через пять домов вниз по улице они могли видеть Сену и продавцов книг, выстроившихся вдоль нее, а посередине реки – на острове Сите – мрачные башни Дворца правосудия. Большая серая птица «с глазами крысы» уставилась на них с крыши. Вот наконец писатели и поселились в парижской мансарде художников. На кровати лежали два матраса, один на другом, продавленные в центре. Еще там была двухконфорочная газовая плитка, а возле окна – маленький круглый столик, покрытый клеенкой. Стены, оклеенные выцветшими обоями, были очень тонкими, и после десяти часов вечера нельзя было шуметь, потому что за перегородкой жила пара, которой надо было рано утром вставать на работу.

Аллен писал: «Питеру нужно было побриться. Мне нужно было принять ванну. Грегори нужно было стать новым человеком. Комнате были нужны стены потолще – чтобы мы могли шуметь ночью и есть зеленое масло со стен. А это что, паук на потолке? Улитка? Улитка, которая оставляет за собой серебристый след. Питер был похож на большого вшивого бродягу. Но постарайся не слишком шуметь, когда ешь этих улиток, потому что люди, которые работают по утрам, проснутся и будут ругаться за стенкой не толще бумажного листа». Сквозь отверстие перелива в раковине доносятся звуки работающего у кого-то радио. Мадам Рашу сказала Питеру, что когда он кипятит воду, то должен открывать окно, иначе стены станут влажными и выгнутся. Через неделю она пообещала им более дешевую комнату, где они смогут шуметь, сколько захотят. Они купили кастрюльки и сковородки, а очень скоро на улице Бучи, в паре улиц от них, обнаружили рынок, который работал днем, морепродукты, свежие фрукты и сложенные аккуратными кучами овощи призывно манили посетителей. Аллен был главным поваром и готовил отбивные, бобы, варил большие кастрюли спагетти, чечевичные супы и мидий на пару. Он утверждал, что французские мидии не надо чистить. Ночью все трое спали на одной большой поскрипывающей железной кровати.

Через три дня по прибытии в Париж Грегори познакомился с восемнадцатилетней девушкой и прикупил черный плащ с подкладкой из голубого королевского шелка, который он надевал, когда отправлялся на встречу с ней. У Грегори был настоящий талант находить состоятельных молодых женщин, которые с удовольствием давали ему денег, по крайней мере на крупы-макароны им всегда хватало – так что они никогда не голодали. Он прекрасно выглядел и был похож на итальянца, чем-то напоминал Синатру. Это, а также его страстные заверения в том, что он поэт, заставляло молодых женщин считать его чрезвычайно привлекательной и романтичной персоной.

Грегори Корсо был первым из битников, кто добрался до Парижа и весело проводил там время. Он уехал из Нью-Йорка 24 февраля 1957 г. на борту SS America. Одна из его подружек, к тому времени уже обитавшая в Париже, познакомилась с праправнуком Шелли (она думала, что он сознательно убирал несколько «прапра» из своего имени), и Грегори надеялся познакомиться с ним. В Париже он быстро понял, где любят встречаться писатели и художники, и сам представил себя. Там он познакомился с Марлоном Брандо и Жаном Жене. И он, и Жене подростками побывали в тюрьме, у них было достаточно общего, чтобы между ними завязались приятельские отношения, хотя и довольно переменчивые, основанные на взаимных оскорблениях, касающихся их ремесла: Грегори обвинял лично Жене и всех французов в целом в том, что они декаденты, а Жене свою нелюбовь к американцам пытался свести к их неумению говорить по-французски. Жене нравилась эта приятельская перепалка, и он даже устроил так, что Грегори смог поселиться летом в квартире его друга, но, когда друг вернулся домой, он обнаружил, что он разрисовал стены гостиной, и выгнал его. «[Корсо] говорит, что видел Жене и сильно поссорился с ним из-за того, что Грегори разрисовал стены в квартире какого-то приятеля: Жене обозвал его американской деревенщиной, а Грегори сказал, что тот – еле передвигающая ноги лягушка, что-то вроде этого», – писал об этом происшествии Лоуренсу Ферлингетти Аллен.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

«On the Road» – «На дороге» (еще один вариант в русском переводе «В пути») – один из самых знаменитых своих романов Джек Керуак написал приблизительно за три недели на рулоне газетной бумаги, вместив в него три года бесконечных путешествий автостопом, автобусами и поездами вдоль и поперек американского континента, собрав воедино невообразимое количество людей, мест и событий.

Вернуться

2

«Голый ланч» (другие варианты названия в русском переводе «Голый завтрак» и «Обед нагишом») – книга Уильяма Сьюарда Берроуза (было бы неправильно назвать ее романом, поскольку Берроуз послал в издательство «Олимпия» пачку различных историй, или, как он называл их, «фишек», скомпонованных в книге именно в той последовательности, в которой они и были получены издателем по почте, за исключением перестановки одной «главы») только в 1965 г. была разрешена в США официальной цензурой («Бостонский процесс»).

Вернуться

3

Брайон Гайсин – интересно происхождение буквы «о» в его имени. Сам Гайсин рассказывал об этом так: «Мое имя – Брайон. Моя кельтская мать думала об одном из тех несносных самозваных королей Ирландии и писала его с буквой «а», как «Брайан» (Brian). Составители официальных документов позаботились о правильности написания и передали его как Brion, подобно известному бордоскому вину «О-Брион». Я с удовольствием принял это изменение и отказался от всех своих остальных имен, когда стал американским гражданином…» (отрывок из «Здесь, чтобы уйти»).

Вернуться

4

«Вопль» – самый знаменитый сборник стихов Аллена Гинзберга. Осенью 1955 г. поэма «Вопль», ставшая наравне с романом «На дороге» манифестом «разбитого поколения», была прочитана Гинзбергом в Сан-Франциско на поэтическом вечере.

Вернуться

5

Bloomsbury Group – группа, состоящая из нескольких творческих людей, живших и работавших в Блумсбери с начала XX в. до Второй мировой войны, в нее входили писательница Вирджиния Вулф и ее сестра, художница Ванесса Белл, экономист Джон Мейнард Кейнс, психоаналитик Адриан Стивен, художник Дункан Грант и др. Членов группы отличало критическое отношение к отдельным сторонам американского общества, особенно к вопросам морали, религии, эстетики. Блумсбери – район в центральной части Лондона, где находятся Британский музей и Лондонский университет. Название – по искаженному имени первого владельца земельного участка Блемунда (Blemund).

Вернуться

6

Эдвард Эстлин Каммингс (1894–1962) – американский поэт. Когда вышел его первый сборник стихов, в его фамилии была допущена опечатка, которую поэт сохранил во всех последующих сборниках. Она нисколько не влияла на правильное прочтение его фамилии, но позволяла бы легко выделить ее в списке других фамилий – э. э. каммингс.

Вернуться

7

The Paris Review – популярный литературный журнал.

Вернуться

8

«Времени нет» (другой вариант – «Уходящие минуты») и «Дезинсектор!» (обе изданы в 1960 г.) детализируют теорию и развитие метода «разрезок». Материал для работы брался из газет, писем, Библии, Корана, «Голого ланча» и бог его знает из чего еще, разрезался и переставлялся в любых вариациях. Многие из полученных текстов относились к будущим событиям.

Вернуться

9

«The Cut-Ups» («Разрезки») – интересно, что именно этот фильм демонстрировался на ранних концертах «Пинк Флойд» в клубе UFO.

Вернуться

10

Герберт Ханке (или «Ханк») – именно от него Керуак услышал впервые слово «beat», которое затем было положено в основу мифотворческой шутки при создании образа «разбитого поколения» (см. эссе Керуака «Происхождение “Разбитого поколения”»). Наряду с Кэссиди был прототипом классического «битника», автор автобиографической книги «Виновен во всем».

Вернуться

11

Патафизика – парадоксальная «наука об исключениях», термин введен философом и писателем Альфредом Жарри: «Патафизика – это наука воображаемых решений, которая символически вводит в ранг характерных черт объектов те их свойства, которые описываются лишь своей возможностью».

Вернуться

12

Этьен Марсель (? – 1358) назван «отцом Парижа» из-за участия в Парижском восстании 1357–1358 гг., в котором сыграл видную роль. На помощь восставшим парижанам привлек участников Жакерии, но ответной помощи восставшим крестьянам не оказал.

Вернуться

13

Fonctionnaire(m) – должностное лицо, (государственный) служащий; ответственный работник; чиновник (фр.).

Вернуться

14

«Monsieur? Que voulez-vous?» – «Господа, что вам угодно?» (фр.).

Вернуться

15

OAS (The Organisation de l’armée secrète… – Секретная вооруженная организация. Военная праворадикальная нелегальная организация, существовавшая в Алжире и во Франции в 60-х гг. XX в. Основана во время национально-освободительной войны алжирского народа (1954–1962) с целью недопущения предоставления Алжиру независимости.

Вернуться

16

Carte de séjour – вид на жительство (фр.).

Вернуться

17

«Scènes de la Vie de Bohème» («Сцены из жизни богемы») – роман французского писателя Анри Мюрже, написанный в 1848 г., в котором беззаботная жизнь музыкантов, художников и поэтов из Латинского квартала в Париже уподоблялась жизни кочующих цыган. На сюжет этого произведения композитором Дж. Пуччини написана опера «Богема».

Вернуться

18

Кадиш (kaddish) – молитва, которую читают на ежедневной службе в синагоге и плакальщики сразу после смерти.

Вернуться