# Проект «Асгард». Цикл романов «Легенды Фонарщика Лун». Книга первая

Сергей Софрин

В 1960 году у берегов Аргентины всплыла ржавая субмарина Третьего Рейха. Наследник крови древнего рода британских аристократов совершил на вершине пирамиды Солнца в Городе Богов ритуальное самоубийство и бросил дневник отца. В преддверии нового тысячелетия на берегу Онежского озера при загадочных обстоятельствах погибли туристы из Москвы. Мастер восточных единоборств по прозвищу Марат вернулся домой из изгнания, чтобы связать эти события воедино и встать на пути наползающей на мир Тьмы.

> Смерть! Старый капитан! В дорогу! Ставь ветрило!

> Нам скучен этот край! О, Смерть, скорее в путь!

> Шарль Бодлер «Плавание»

> Всюду раздается голос тех, кто проповедует смерть; и земля полна теми, кому нужно проповедовать смерть.

> Фридрих Ницше

> «Так говорил Заратустра»

> Отче наш! Почему ты никогда не говорил мне, что есть жизнь после смерти?

> Густав Майринк «Внушение»

© Сергей Софрин, 2015

© Михайлов Сергей, дизайн обложки, 2015


Редактор Мария Фролова

Корректор Вольдемар Бырль


Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero.ru

## Вместо предисловия

В первый день февраля 1960 года гидролокаторщик аргентинского сторожевого корабля «Муратуре», несшего вахту в заливе Гольфо-Нуэво, доложил капитану, что прямо по курсу на тридцатиметровой глубине им обнаружен лежащий на дне объект. По своим характеристикам он более всего соответствовал дизельной субмарине или обломкам рыболовецкой шхуны. Полученный сигнал был устойчив, предмет отслеживался четко, его местоположение не менялось.

Тремя сутками раньше моряки на закате дня видели в море у горизонта странную посудину, глубоко, по самую надстройку, сидящую в воде, но не смогли подойти ближе для опознания – та скрылась из вида. Кажется, просто погрузившись, как это делают все подлодки. Приборный поиск тогда не позволил организовать преследование – неопознанное судно мастерски обмануло электронную начинку быстроходного охотника, оставив специалистов в ощутимом раздражении от подобной неудачи. Похоже, команда «Муратуре» столкнулась с весьма изощренным, опытным противником.

Поэтому, сейчас было принято решение атаковать найденный объект учебными глубинными бомбами, дабы попытаться принудить его всплыть, если таковой окажется недавним призраком из пучины, бросившим вызов аргентинскому морскому патрулю.

Сторожевик произвел массированное бомбометание над неподвижной целью и лег в дрейф дожидаться результатов атаки. Однако тех не последовало. Предполагаемая субмарина опять исчезла, словно техногенный мираж. Акустики напрасно прослушивали глубины, стараясь разгадать очередной хитроумный маневр противника, гидролокаторщики попусту всматривались в экраны – устройства молчали.

Через день в небе над заливом появилась эскадрилья фронтовых бомбардировщиков, и бомбовая атака повторилась с новой силой, но уже с воздуха. Гольфо-Нуэво кипел соленой морской пеной и вздымался ввысь столбами воды, прибрежные скалы гудели эхом разрывов и ревом авиационных моторов, перекрученные куски металла осыпали песчаные дюны. Самолеты методично утюжили акваторию, не оставляя подлодке никаких шансов на спасение…

Наконец, в западной части залива на малой глубине пилоты засекли сигарообразное стальное тело и обширное черное масляное пятно над ним. Подлодка получила серьезное повреждение, ее шансы спастись бегством исчерпались. Бомбардировщики легли на обратный курс, оставив дело за флотом и береговыми батареями.

«Операция прошла успешно – мы нашли субмарину и подбили. – Доложил командир эскадрильи. – Она действительно дизельная, но, похоже, оснащена шахтами для запуска ракет или иными агрегатами, не свойственными кораблям этого класса. Никаких буев и спасательных плотов на поверхности воды нами не замечено. Возможно, экипаж нуждается в помощи».

Аргентинские ВМС ликовали – угроза миновала, неопознанная подлодка теперь неминуемо должна была сдаться.

Однако, та, выждав сутки, внезапно всплыла и, лавируя, чтобы не стать легкой мишенью батарей, преследуемая сторожевиками, ринулась к выходу из западни. Ее отчаянная попытка прорыва удалась: выйдя в открытый океан, субмарина вновь погрузилась, повторила свой коронный маневр с обманом гидролокаторов, и была такова…

Власти в Буэнос-Айресе об инциденте постарались поскорее забыть, местная пресса окрестила боевую операцию «запланированными учениями», капитану «Муратуре», как зачинщику, вынесли порицание. Саму подлодку объявили миражем, принятым моряками за реальный корабль. В Гольфо-Нуэво воцарились мир и спокойствие…

К несчастью властей, всего через неделю случайно проезжавший мимо на машине священник из городка Пуэрто-Мадрин – архиепископ Мариатио Перес заметил на водной глади серовато-бурый удлиненный предмет. Тот некоторое время перемещался на малой скорости приблизительно в километре от берега параллельно движению автомобиля, а затем плавно нырнул, оставив за собой едва различимый след. Архиепископ незамедлительно уведомил о своих наблюдениях кого надо, и история с неуловимой субмариной получила яркое продолжение.

Правительство Аргентины направило в Москву и Вашингтон официальный запрос по поводу принадлежности подлодки, но оба государства ответили, что их подводные суда находятся вне зоны событий. Соединенные Штаты даже в качестве жеста доброй воли прислали в помощь аргентинским ВМС авианосец «Индепенденс» и отряд боевых пловцов-диверсантов, обученных на базах в Адриатике под руководством итальянских инструкторов. Последние, по некоторым непроверенным данным, тоже принимали непосредственное участие в акции, обеспечивая техническую поддержку недавних курсантов.

Авианосец надежно блокировал вход в залив, по первому подозрению поднимая в воздух свои самолеты и нанося мощные огневые удары. Пловцы методично обследовали под водой скалы, ища тайное убежище противника. Сторожевики отслеживали прилегающее побережье. Вдобавок, президент Аргентины Фрондиси лично обратился к президенту Эйзенхауэру с предложением усилить группировку кораблей союзников эсминцами седьмого флота США.

Азарт был велик – набирала обороты холодная война, разворачивалась космическая гонка. Спор с военной машиной СССР, чья субмарина, предположительно, застряла в Гольфо-Нуэво, велся нешуточный.

Внезапно, 25 февраля аргентинские власти объявили о прекращении поисков подлодки. «Индепенденс» покинул территориальные воды страны, сторожевики перешли на обычный режим патрулирования, блокада залива была полностью снята. Общественность застыла в недоумении: что произошло, и почему никто не дает по поводу произошедшего никаких объяснений? Печатные издания пестрели вопросами: «летучий голландец» глубин опять скрылся в океане? его потопили самолеты? заминировали и подорвали боевые пловцы? команду субмарины захватили в плен? почему архиепископ Мариатио Перес теперь утверждает, будто в глаза не видел таинственный предмет? Потом страсти постепенно улеглись, о них несколько подзабыли, общественность занялась иными проблемами – история, казалось, закончилась.

Однако, спустя год, в американскую прессу просочились сенсационные сведения, вновь подогревшие интерес к событиям в Гольфо-Нуэво.

Из источников, близких к правительству Аргентины, стало известно, что 24 февраля 1960 года ранним утром в западной части залива летчики с «Индепенденс» обнаружили полузатопленную дизельную субмарину без опознавательных знаков. Она не подавала никаких признаков жизни и тяжело дрейфовала по волнам в западном направлении. Ее рули глубины были повреждены, палубные орудия покорежены. Совершив несколько облетов судна, пилоты попросили выслать десантные катера с группой захвата, а сами остались барражировать в воздухе до их прибытия.

Предосторожности оказались напрасными. Экипаж и какие-либо судовые документы на лодке отсутствовали. Матросы нашли здесь лишь ветхую форму немецких подводников времен Второй Мировой войны, неиспользованные дыхательные аппараты и остатки продуктового запаса. В торпедном отсеке и на корме имелись заделанные пробоины, аккумуляторы почти полностью разрядились, перископ намертво заклинило, большинство приборов и агрегатов жизнеобеспечения вышло из строя. Командовавший осмотром офицер в своем рапорте отметил, что субмарина напоминала ржавый плавучий склеп, выброшенный морем на поверхность. Ее состояние было ужасающим. Корабль просто не мог претендовать на роль неуловимого «летучего голландца» глубин.

Интересная деталь: покидая лодку, таинственный экипаж огромными буквами красной краской написал на ее рубке всего одно слово. Не только написал, но аккуратно вывел, почти нарисовал. Рискуя потерять время, свободу, а возможно и жизнь. Пилоты с американского авианосца его не разглядели – цвет обшивки субмарины сливался с цветом букв, матросы не придали увиденному значения. Но некто на берегу, от кого зависел ход операции, узнав о надписи, немедленно приказал вывести субмарину в открытый океан и затопить.

Почему? Тут может быть несколько объяснений.

Во-первых, факт обнаружения подлодки Третьего рейха у берегов Южной Америки спустя пятнадцать лет после окончания войны больно ударял по самолюбию политиков и генералов. Им пришлось бы тогда признать существование до сих пор работающих секретных баз обеспечения, без коих подобный поход был бы невообразим. По сути, это ставило под сомнение окончательный разгром Германии и полное уничтожение ее милитаристского потенциала. Бесследно исчезнувшие весной 1945 года подлодки легендарного «Конвоя Фюрера» и так слишком часто «всплывали» из пучины океана истории, сея смуту в умах охотников за сокровищами и техническими разработками научных институтов СС. Ко всему прочему, еще свежо было журналистское предание 1948 года об антарктической исследовательской экспедиции американской военной эскадры, которую, согласно неким протоколам опроса очевидцев вышеуказанного предприятия, атаковали появлявшиеся из-под воды «летающие тарелки» с нацистской символикой на бортах. Прямых доказательств необычного боестолкновения не имелось, но подобные слухи подогревали интерес к предмету, о каковом бывшие союзники по антигитлеровской коалиции предпочитали загробно молчать или упоминать не иначе, как в саркастическом тоне.

Во-вторых, правительству Аргентины не нравилось настойчивое желание субмарины держаться акватории Гольфо-Нуэво. О закрытых поселениях бывших нацистов, легально процветающих в джунглях некоторых латиноамериканских государств, пресса трубила регулярно – лишний скандал не шел на пользу имиджу страны. Вдобавок, многим заинтересованным лицам частные владения нацистов приносили неплохие дивиденды – как материальные, так и политические: в виде анонимных субсидий на их общественную деятельность. И эти «многие» не собирались резать курицу, несущую золотые яйца.

В-третьих, написанное на рубке слово, возможно, содержало в себе какое-то послание, шифр, кодовое понятие, запустившее механизм уничтожения улик, связанных с походом лодки через Атлантику и высадкой на сушу ее экипажа, благополучно справившегося со своей задачей, несмотря на воздушные налеты, обстрел береговых батарей и преследование сторожевиков. Терять темп эвакуации, чтобы в свое удовольствие позабавиться с кисточкой, дразня аргентинских военных – идея абсурдная. Значит, подводники или их пассажиры придавали содеянному статус крайней необходимости. Осознанно шли на риск, посылая кому-то условный сигнал, обеспечивающий надежную идентификацию их миссии и ликвидацию вынужденно брошенных вещественных доказательств.

Последняя версия – наиболее вероятная. О ней тогда никто не упоминал, но сама идея буквально носилась в воздухе. Ее озвучил в частной беседе уже упоминавшийся выше офицер флота, руководивший осмотром субмарины. Он помнил слово, начертанное на рубке субмарины, и слово это было: «Асгард»[1]…

## Монастырь

Маленький пылевой смерч, поднятый скрывшимся за поворотом автобусом, гнал вдоль тротуара обрывки бумаги, горелые спички, расплющенные окурки и коричневые хрупкие скелетики прошлогодней листвы. Сонные, не вполне очухавшиеся после зимней спячки мухи убегали от торнадо по бордюрному камню пешком, позабыв про свои прозрачные крылышки, будто застигнутые врасплох стихийным бедствием шустрые, но еще пьяные со вчерашнего дня друзья именинника. Вслед крутящимся окуркам, бумажкам и нерасторопным мухам с интересом смотрел одетый в сине-оранжевую униформу дворник-таджик. На его лице явно читалась слабая надежда на то, что смерч, благополучно миновав вверенную ему территорию, умчится дальше, к коротко стриженым кустам жимолости, чтобы сгинуть там, среди ветвей и завитушек декоративной ограды.

За спиной дворника начинался спуск к деревянной часовне с автомобильной стоянкой, далее майскими акварельными пятнами вырастал лес, а за лесом, совсем уже внизу, под дымкой утреннего тумана простирался Город. Отсюда, с высоты, он казался странным, сентиментальным, серебристо-розовым, утонувшим в море жемчужным мавзолеем. На многие мили просматривавшимся континентальным шельфом экваториальных широт. Прозрачным, отраженным в каплях мельчайшей водяной взвеси миражом.

Марат вчера побывал в самом его сердце. В эпицентре булыжных мостовых, проходных дворов, скверов и узеньких старинных улочек. На Гоголях, на Пушке, в Столешниках, прошел Сретенкой и Арбатом, выпил бутылку пива на Крымском мосту и обнаружил непреодолимое желание уехать в Питер. Пусть нет там давно Сайгона, нет драйва, пусть облысели вольные питерские поэты и заплыли жирком бунтари рок-н-рольщики – Марат захотел отомстить предавшему его Городу. Опрокинувшейся на спину блуднице, не дождавшейся его из изгнания, легкомысленной продажной девке, польстившейся на дармовую пластическую операцию.

Он думал о Городе в женском роде, всюду встречая рюшечки, бретелечки, шпилечки и резиночки: глянцевых, отутюженных хиппанов, скрипящих умопомрачительно дорогой «косой кожей» рокеров, манерных уличных музыкантов, хронически вкрадчиво улыбающихся менеджеров среднего звена. Мегаполис пах пудрой, духами и ванилью, как пахнут во всем мире фешенебельные ночные заведения с рулеткой, стриптизом и коктейлями. Фирменными коктейлями, которые ловкие бармены умело снабжают приятными волшебными ингредиентами: опийным сиропом расслабленного самолюбования, дурманным экстрактом элитарной сопричастности к розовому гламуру, кокаиновой пыльцой счастливого возбуждения.

Город поглупел лицом и заметно сдал внутренним содержанием. Будто переделанный в блошиный рынок музей изящных искусств, куда со всего мира свезли никем невостребованные чугунное и бронзовое литье, дизайнерские провальные аляповатости, накладные ногти, разнообразные световые табло, стразы, лишнюю тротуарную плитку, турникеты, пластиковую посуду и чучела телепузиков в натуральную величину.

Теперь, стоя на автобусной остановке, Марат с иронией вспоминал пережитое разочарование: «Никогда не возвращайся туда, где был когда-то счастлив», – золотые слова. Но не возвращаться не получится. Нет у него иного выхода. Придется смириться с неизбежным: все его шансы на воскрешение здесь. Он уверен. Тут находится отправная точка фатальных событий, приведших Марата к краю невообразимой пропасти. Семь лет назад некто сломал его жизнь, превратив ее в гонимый ветром столбик крутящейся пыли. В несущий хаос торнадо. Семь лет Марат дожидался этого дня, этой весны, пахнущего мороженым и пивом вокзала, шума подземки, политого водой из поливальной машины зернистого асфальта, нетерпеливых гудков таксомоторов, табачных киосков и этой автобусной остановки, через дорогу от которой, за выкрашенной суриком стеной, Марат видел сейчас верхушки обновленных клейкой молодой листвой деревьев. Прозрачные тени от их крон еле заметно шевелились дымчатыми пятнами на земле, перебегали проезжую часть и таяли в траве газона.

Вдоль стены, несмотря на ранний утренний час, плотными рядами располагались уличные торговцы.

Опрятные бабульки с корзинами искусственных цветов, ведерками живых нарциссов и тюльпанов, яркими веночками и модными сейчас пластиковыми фонариками для восковых свечей, изображая лицами смиренную скорбь, завтракали бутербродами, запивая их чаем из термосов. Горячее питье пахло корицей и коньяком, недвусмысленно определяя статус старушек и указывая на их особое положение в иерархии здешнего делового люда. Как старые валенки, архимандритская борода и ветхая байковая рубашонка обыкновенно удостоверяют церковного старосту.

Нарядные кареглазые молдаванки раскладывали на столиках грозди винограда, яблоки, помидоры, миниатюрные распятия, карманные псалтыри, расставляли бутылочки с лампадным маслом и «Кагором». Плетеные «паутинкой» кофточки смуглолицых барышень светились на местах наибольшего натяжения кремовым нижним бельем и загорелыми волнующими невинностями, вызывающе жизнерадостно диссонирующими с соборным настроением окружающих аборигенов.

Рафинированные субтильные юноши закрепляли стенды с CD-дисками духовной музыки, крестились в сторону часовни и недружелюбно зыркали на заезжих молдаванок.

Несколько по-деревенски непосредственных дедков сооружали из куска тепличной пленки торговый павильон. Тот угрожающе кренился во все стороны сразу, норовя, рухнув, смешать ассортимент прилегающих к нему коммерческих лотков.

Долговязая бледная девушка в черном платочке и черном же рабочем халате, держа в вытянутой руке здоровенную алюминиевую кружку, призывала к каким-то пожертвованиям. У ее ног стояла подпертая палкой большая фотография царя Николая II с семьей. Самодержец, угрюмо усмехаясь, насуплено глядел с пожелтевшей картонки в пустоту, будто устав от изнуряющего ежедневного принудительного попрошайничества, на которое его обрекла злая судьбина и коллективное попустительство соотечественников.

Слева от оседлых коробейников, у кованых, распахнутых настежь ворот дремал ничейный питбуль. Казалось, он охраняет вход. Дорогу к крематорию и колумбариям. Трехсотметровый отрезок, связующий мир живых с миром мертвых. Светскую суету с монастырским уединением.

«Зеленой милей Шаолиня»[2] называл эту разрезающую поле газонной травы темную ленту Славян.

– Истинный вектор Бодхидхармы[3], ведущий к воссоединению с Великой Пустотой, отныне нами установлен, друзья. – Говорил он. – По нему Бородатый Варвар[4] вернулся в джунгли Индии, дабы покататься там верхом на тигре. Найденная в его могиле единственная сандалия – намек ученикам. Совершеннейшая по своей простоте и очевидности проповедь о бессмертии. Первое и последнее евангелие от пророка грядущего царствия непреходящей человеколюбивой вечности.

– Чаньские[5] наставления хирурга из юго-восточного округа. Трактат о Великой Пустоте. Страница шестьдесят девять. Все туманно, сложно, неудобоваримо и помпезно до безобразия. – Вторил ему Влад. – А знаете ли Вы, уважаемый, что не войти в слияние с Абсолютом существу, утратившему телесную целостность? Закрыты для него врата заветные. Удаляя недрогнувшей рукой аппендикс, черный лекарь в белом халате обрекает доверчивого пациента на новое телесное тленное воплощение. Благодаря чему несчастный проживет еще одну жизнь дятлом, бабуином или земляным червем.

– Жизнь – есть смерть. – Патриархально-поучительно вещал Славян. – Долгое, мучительное самурайское харакири, производимое ритуальным мечем социальных условностей. Все мы с младых ногтей служим некоему таинственному безымянному сюзерену, чьи настоящие цели никому до конца не понятны. Возможно, быть дятлом – не такая уж плохая участь. Дятел – всегда только дятел. Ему незачем делаться программистом или бухгалтером. В этом смысле – новое воплощение в оперенном теле птицы дает бывшему бухгалтеру возможность прожить жизнь по-настоящему.

– Медитативно долбая клювом старую осину, – смеясь, подытоживал Влад, – и выковыривая из трухлявой древесины себе на пропитание жирных мучнистых червей. Глубоко осмысленное чудо вселенского коловращения свободной материи…!

Марат обычно не принимал участия в их шутливых пикировках. Он молчал, слушал и размышлял. О чем угодно – только не о «Зеленой миле Шаолиня». Смерть казалась Марату отдаленной героико-романтической перспективой, заоблачным ледяным перевалом, маршрут к которому даже еще не проложен. Рубежом, где каждый в свое время оставляет принесенный с собой вымпел и подводит некий итог. Да и в вопросах восточной культуры его друзья откровенно блуждали, часто сваливая религию, философию, мифы и суеверия в одну кучу, из которой выхватывали мозаичные фрагменты, пытаясь сложить нечто похожее на красочное самобытное панно. Поэтому молчание Марата имело потаенный аспект: он одновременно не мешал их устному творчеству и параллельно ограждал себя от необходимости вести просветительскую работу, не имевшую в данном случае никакого смысла.

Сейчас, шагнув с автобусной остановки на проезжую часть, проходя мимо спящего питбуля, Марат впервые ощутил парадоксальную материальность смерти, поймал на себе ее внимательный взгляд, почувствовал легкое прикосновение ее пахнущих ладаном и сандалом длинных бледных пальцев. Он ее услышал.

В ритуальном зале крематория зазвучал колокол.

## Встреча на вокзале

Всего их было четверо: Славян, Влад, Ирокез и Марат. Они случайно повстречались на ночном вокзале в Бологом, коротая время до первой утренней электрички в сторону Москвы. Зал ожидания, заполненный возвращающимся после новогодних праздников из Питера в столицу на «перекладных» народом, в большинстве своем спал. К дремавшему на лавке Марату подсели двое: розовощекий очкарик в модном, не по сезону холодном плаще и широкоплечий небритый детина с серьгой в ухе. Они пили пиво «Афанасий» из бутылок, почти во весь голос обсуждая песню Леннона «Woman is the Nigger of the World»[6].

– Да ты не понимаешь, о чем говоришь! – Горячился очкарик. – Леннон просто слишком любил Йоко, поэтому писал такие вещи. Он шел на компромисс с дорогим ему человеком. Леннон и андеграунд – синонимы! Какая там попса и конъюнктура!

– Самая нас-то-я-щая поп-са… – Тянул небритый. – Реверанс феминисткам. Весь американский период его творчества – сплошной сытый, респектабельный, хорошо просчитанный «протест» для игрушечных революционеров.

– Леннона выслать из Штатов хотели! Забыл? – Ерзая, толкал Марата локтем в бок розовощекий. – Скажешь, он погиб случайно?! Да?! От руки недоумка – одиночки?!

– Он исписался дотла – поэтому и умер. Пришла пора закрыть за собой дверь. – Отвечал небритый. – Смерть не дала ему превратиться в Энди Уорхола. В дешевого мазилу, в банального круто оплачиваемого ремесленника.

– Кто же тогда для тебя не ремесленник? – Вкрадчиво поинтересовался владелец холодного плаща. – Мик Джаггер, что ли?

– Все они ремесленники, – сказал, как отрезал, широкоплечий. – Их рваные джинсы стоят дороже номера для новобрачных в «Хилтоне». Помяни мое слово, скоро продюсеры найдут способ обходиться без леннонов и джаггеров. Похоронят таковых под могильной плитой электронщины. Музыка – товар, поэтому нужно при минимальных вложениях извлекать максимальную выгоду. Конвейеру не интересен ни социальный протест, ни сексуальная революция. Твой рок-н-ролл стал дряхлым стариком, не успев достичь подросткового возраста. От него нестерпимо воняет тленом. В отчаянье пропив свой последний ветеранский «Стратокастер», он униженно клянчит работу у успешных «фанерных» хозяев лучших гастрольных площадок и престижных хит-парадов.

– Не согласен! – Возмутился очкарик. – Ты передергиваешь! Зло передергиваешь и глумишься над настоящими исключительнейшими талантами!

– А я согласен. – Раздался голос с соседней лавочки. – Время художников прошло – сегодня время дизайнеров. Эпоха славы инженеров и слесарей, удачливо собирающих из доступного материала занятные разномасштабные безделушки. Черный квадрат переплюнул Веласкеса, уроды позднего Пикассо проложили дорогу Уорхоллу, скелет Эйфелевой башни, вознесясь над собором Парижской Богоматери, предвосхитил появление пеналообразных небоскребов. Технологии победили медлительную творческую непосредственность, мающуюся в поисках красоты и гармонии.

– Слушайте, философы, – делая ударение на предпоследнем слоге, не выдержал, наконец, Марат. – Нельзя ли потише? Спать мешаете. От ваших кислых диспутов у меня изжога начинается.

– На, приведи свой кислотно-щелочной баланс в норму.

Вместо прямого ответа тип с серьгой в ухе протянул Марату непочатую бутылку пива.

– Дома отоспимся. Вокзалы же располагают к общению и распитию. Меня Николаем зовут…

– Он не Николай, а Ирокез. – Хмыкнул розовощекий. – У него во внутреннем кармане куртки связка скальпов спрятана. Всегда ее с собой таскает. Это его самые приятные воспоминания.

– А ты хирург будущий, и шутки у тебя с вивисекторским уклоном.

Ирокез поставил под лавку пустую бутылку, открыл английским ключом от дверного замка еще одну, отпил из нее и, обращаясь к Марату, пояснил:

– Славян у нас – подающий надежды доктор Франкенштейн. Кровавый кутюрье. Пока, правда, практикующийся на покойниках. Они жалоб не пишут…

– Братья, – вновь послышалось с соседней лавки, – подайте промотавшемуся до потери исподнего биологу маленький глоточек освежающего нектара! Не позвольте угаснуть его пульсу… Судя по вашим речам, люди вы просвещенные и добрые – так не смажьте же столь хорошего от вас впечатления!

– Биологи должны пить исключительно муравьиный спирт. – Жестом подзывая к себе говорившего, ответил Ирокез. – Но тебе можно сделать поблажку: ты презираешь «Черный квадрат» и у тебя отсутствует нижнее белье. Ты страдаешь…

– Ужасно. – Согласился подошедший на зов среднего роста мальчиково одетый молодой человек. – Я горю изнутри адским пламенем трехдневного похмелья.

Он присосался к горлышку пивной бутылки, как присасывается к сосцу матери изголодавшийся младенец: самозабвенно сощурив глаза, урча и блаженно вздыхая. Стеклянный сосуд забурлил крупными пузырями, вспенился, его содержимое ухнуло в пищевод биолога плотной водопроводной струей, словно под напором невидимого поршня. Терпелец сразу расслабленно обмяк, отвел руку с зажатой в ней порожней тарой далеко в сторону и, приоткрыв один глаз, удовлетворенно крякнул.

– Присаживайся. – Потеснив на лавке Марата, подвинулся Славян. – Рассказывай. Биолог без трусов в наше время не редкость – вам трусы по оплате труда не полагаются. Но обычно ученые особи мужского пола, будучи полуголыми, греются дома или в коллективе себе подобных. Среди заспиртованных ящериц и сушеных тараканов.

– Влад Лозницкий милостыни никогда не просил и сейчас обратился к вам, как к единомышленникам, а не как к похмелтологам. – Устроившись между Славяном и Ирокезом, торжественно произнес молодой человек. – Меня увлекли ваши рассуждения об искусстве как таковом, без наносного слоя примитивного эстетствования. Вы отделяли мух от котлет бескомпромиссно, будто в день Страшного суда: стены музеев содрогнулись, Рафаэлевская Сикстинская Мадонна начала источать миро. Мог ли я, голый и босый, вылезая из подсобки лаборатории через окно на мороз, представить себе, чем обернется мое вынужденное поспешное отступление с поля любовной битвы? Только вчера командированный в Питер младший научный сотрудник не подозревал о вашем существовании. Он любил…

– …Чужих жен и коктейль, состоящий из «Советского шампанского» и формалина, – закончил за него Ирокез. – Соблазнять замужних дам – тоже своего рода искусство. Кинематограф. Монтаж плюс озвучивание. Есть у кого-нибудь, что пожевать?

Марат расстегнул молнию своей дорожной сумки и извлек наружу целлофановый пакет с бутербродами. Его содержимое мигом разошлось по рукам. На некоторое время воцарилось молчание.

– Настоящее искусство, – нарушая тишину, впервые включился в разговор Марат, – давно стало достоянием элиты. Уорхола вешают в гостиных либо безвкусные дураки, либо желающие подчеркнуть свой социальный статус богатенькие Буратино. В юго-восточной Азии половина храмов лишилась статуй и барельефов, а еще раньше были Египет, Мексика, Перу… Сокровища мировой культуры украшают европейские особняки, теша самолюбие их хозяев. В прошлом году мой учитель побывал в Китае. Знаете, что он мне заявил по приезде? «Европейская цивилизация обречена, – сказал он. – Ограбленный ею мир окреп и теперь готов к отмщению. Пришла пора платить за крестовые походы, конкисту и опиумные войны». Лично я с ним солидарен.

– Я тоже. – Вытирая руки носовым платком, отозвался Славян. – Старушка Европа одряхлела и выжила из ума. Ее гербом могла бы стать волосатая мужская грудь в гипюровом лифчике. Один дядюшка Сэм еще пытается раздувать щеки, размахивая тупым мечом и пообтрепавшейся декларацией независимости. Он печатает доллары и хороводится с Иудами. Вьетнам подзабылся, Саддам Хусейн сделался карманным мальчиком для битья… Невыразимая скука разлагает «цивилизованное» человечество. Оно понарошку играет со смертью, будоража нервы телевизионными сводками новостей, втайне надеясь жить вечно под защитой глянцевого супермена. А у того прорезиненные плавки напялены поверх лосин! Он же просто болван неотесанный!

– Правильно! – Воскликнул захмелевший от пива Влад. – Смерть – вот ключевое слово, определяющее нынешнее положение дел. Героев, воспевающих жизнь, упразднили. Они не лижут жопу торгашам и имеют по любому поводу свое мнение. Они и торгашей «имеют»! У нас, у русских, недаром говорят: «От трудов праведных не построишь палат каменных». Американец Хемингуэй застрелился, поняв, что время героев прошло…

– Русский, ты на себя в зеркало-то смотрел? – Толкнув Марата в бок локтем, словно призывая того в свидетели, хохотнул Славян. – У нас всегда говорят одно, а делают другое. Разглагольствуя о душе, взимают по таксе деньги за крещение младенца или за необходимые лекарства для тяжелобольного. Наши торгаши не уступают импортным. Пройдет немного времени, и по «ящику» будешь смотреть отечественные сериалы, не хуже бразильских – такие же бездарные и слюнявые. Появятся состряпанные под фирменную копирку русские Рембо, доны Корлеоне и даже Эммануэли. Мы вечно все заимствуем: крестимся, коммунизм строим, в грехах каемся… Америка у индейцев публично прощенья не просит, земли не возвращает. Ирокез в Афгане наши границы от караванов с опиумом защищал, а дома ему глаза открыли: война ошибкой была. Теперь афганский опиум в Москве купить проще пареной репы. Видишь у него серьгу в ухе? С мертвого «духа» перед дембелем снял. Раньше она рядом с медалью в коробочке картонной лежала. Лежала, лежала – и долежалась до употребления по прямому назначению. Чтобы помнить, что мир – калейдоскоп, и ты видишь ту картинку, которую тебе показывают. Крутанут трубочку – она изменится…

В вестибюле хлопнула дверь, в зал ожидания вошел милицейский патруль и неспешно двинулся с плановой инспекцией вдоль рядов лавок.

– Да, изменится… – Повторил уже задумчиво Славян. – Поэтому я, когда подзаработаю денег, поеду в Мексику. Посмотрю на пирамиды майя… Там, мне кажется, осталось нечто вечное и настоящее. Почти первобытное…

– Почему не в Египет? – удивился Влад. – В Египте тоже пирамиды. И дорога с проживанием и столом гораздо дешевле обойдутся.

– Не знаю… Просто мечта у меня такая: увидеть Паленке[7] и умереть… Сам порой удивляюсь.

Потом они, стоя на перроне, и в электричке долго обсуждали шансы Славяна на поездку в Мексику, ее приблизительную стоимость, заказывали путешественнику сувениры, давали ему советы по поводу мексиканской кухни и женщин. До Москвы добрались незаметно быстро и уговорились еще как-нибудь встретиться в выходные на Арбате. Связь решили держать через жившего поблизости Влада.

## Дым над водой

Непонятно: какой животный магнит удерживал их вместе столько лет? Совершенно разных людей: романтичного, что обычно не свойственно людям его профессии, хирурга Славяна, флегматичного, исполненного скепсиса милицейского опера Колю-Ирокеза, восторженного бессребреника и поклонника адюльтера биолога Влада, тренера по восточным единоборствам Марата. Круг их интересов и их жизненные позиции почти никогда не совпадали, но они львиную долю свободного времени проводили вместе. Даже когда Славян женился на замкнутой Валентине, компания не понесла потерь. Лишь ежегодные выезды в Карелию стали менее продолжительными. Вместо законных двух недель приходилось довольствоваться десятью днями.

– Нас спаяла нелюбовь. – Шутил по этому поводу Влад. – Нелюбовь к господам Малевичу и Эйфелю. К двум основным угрюмым столпам технократической эстетики современного псевдоискусства, ориентированного на беспородных купчиков, выкарабкавшихся из глубинки на элитарные пастбища богатеньких богемных бездельников, продающих друг другу невообразимую дрянь. Их отравленные дары нам не по нутру. Мы – последние имеющие глаза и уши люди в этом городе.

Наверняка, в его словах была доля истины. Друзья постоянно возвращались к теме «черного квадрата» и прочих известных галлюциногенных искусствоведческих грибов, будто к черной метке, брошенной сразу всем музам в ознаменование конца эпохи процветания жизни и здравого смысла. Возможно, уже тогда они стояли у черты Зеленой мили Шаолиня, предчувствуя грядущие роковые события жаркого июльского дня тысяча девятьсот девяносто девятого года. По крайней мере, некий тревожный сигнал звучал однозначно. Но никто не смог его своевременно распознать, дабы попытаться предпринять какие-нибудь меры по предотвращению подступающей из бездонной глубины малевического некромантического символа беды.

Чертово лето для Марата началось с цепи странных, необъяснимых и загадочных происшествий, породивших на свет массу непредвиденных затруднений.

Во-первых, вернувшийся пару месяцев назад из долгожданной поездки в Мексику Славян однажды позвонил ему среди ночи и каким-то лихорадочным, возбужденным голосом стал говорить о своем невероятном везении, связанном с отсутствием денег на экскурсию в города майя.

– Понимаешь, – почти кричал он в телефонную трубку, – если бы я не потерял в дефолт половину сбережений, я бы махнул в Паленке, а так мне пришлось довольствоваться путешествием в Теотиуакан[8], находящийся всего в пятидесяти километрах к северу от Мехико. Там, прежде чем наступил на свете день, собрались боги, дабы решить, кто возьмет на себя освещение мира! Я попал туда случайно! Или, – он запнулся и выдохнул, как показалось Марату, с внезапным испугом, – не случайно… Да какая, к черту, разница!? Никто из вас не верил, а я добрался до города богов!

– И там спятил. – Сухо ответил Марат. – Еще недавно ты сокрушался, что не увидел гробницу Властелина Пакаля[9], а теперь будишь меня в час ночи и орешь, осчастливленный неким запоздалым прозрением. Для тысяч людей Мехико – другая галактика, они даже в Костроме не бывали. В их глазах ты – Афанасий Никитин. В моих, кстати, тоже. Ступай в кроватку, ляг на правый бочок, подложи под щечку ладошку и угомонись. Мы все тобой страшно гордимся.

– Завтра я к тебе приеду. Часиков в девять утра. – Неожиданно сказал Славян. – Никуда не уходи.

– Я завтра не смогу, – возразил Марат, – у меня завтра занятия в младшей группе.

– Сможешь. – Прозвучало в ответ, и на другом конце провода положили трубку.

На следующий день Марат впервые в жизни неоправданно, сославшись на несуществующее нездоровье, пропустил тренировку. С его учениками занимался другой наставник, или по-китайски «шифу», как называли в классической школе у-шу «Союз неба и земли» преподавателей. Вынужденное бесчестье, принятое ради друга, чем-то напоминало детское незаслуженное стояние в углу, переполненное неприятными размышлениями о непонятной взрослой несправедливости. Оно раздражало и вселяло какие-то туманные перспективы на задушевный, откровенный разговор с топтыгиным, столь неуклюже вторгшемся на территорию чужого самолюбия. По сути, на мифическую химеру, придуманную педагогами и литераторами. Ибо никогда еще настоящие агрессоры не пересматривали своих прежних решений.

Появившийся в квартире симулянта вчерашний полночный возмутитель спокойствия прямо с порога потребовал всю литературу по восточной философии и эзотерике, которая только имелась в хозяйской библиотеке. Его напористость уже раздражала. Славян несносно капризничал, швырял на диван не понравившиеся ему книги, просил испить то чая, то кофе, четырежды пытался самовольно обследовать платяной шкаф. Вроде бы, подозревая Марата в злокозненном укрывательстве редких фолиантов.

– Зачем тебе столько книг разом, и какое отношение они имеют к твоей поездке в Мексику? – Удивлялся Марат, праведно следуя святым законам гостеприимства. – Сначала лучше поясни, что тебя конкретно интересует. Может я, и без ненужного хаотичного рытья бумаги, обеспечу успех твоего предприятия…

Но его гость только отмахивался и планомерно устраивал в комнате избу-читальню. Он раскладывал на паласе веером разные издания, нервозно их перелистывал, сортировал, распихивал по пакетам. Потом убрал все отобранное в привезенный с собой кейс, отказался от предложенного обеда и, не откланявшись, удалился.

Еще через два дня Славян вернулся и попросился к Марату в ученики.

– Мне необходимо овладеть энергетикой. – Сказал он. – Энергетика – ключ к пониманию всей эзотерики. Устрой для меня курс подготовки шаолиньского монаха. Готов оплатить любые издержки.

– Один из ключей. – Поправил его Марат. – Без базовых упражнений искусство ци-гун не постичь. Ко всему прочему, должен тебе доложить, что в систему обучения монахов, кроме занятий у-шу, входили курс медицины, каллиграфия, уроки поэзии, прививка трудолюбия и иные дисциплины, формирующие гармоничную, просветленную личность. А о деньгах между нами разговор уж и совсем неуместен…

– Полностью вверяюсь твоему богатому опыту. Однако давай обойдемся без каллиграфии и стихосложения. На академическое образование у меня, в силу семейных обстоятельств, времени нет.

Славян замялся и испытующе посмотрел на своего будущего учителя:

– Только мне нужна полная конфиденциальность. Я прошу не посвящать в наши дела Влада и Ирокеза. Пусть они остаются в неведении. Хотя бы первое время.

Шифу на свою голову согласился, но тут же пожалел: новый ученик зачастил с посещениями, забирая у него весь досуг.

Во-вторых, Марату стали сниться странные, тревожные сны. Пустынные, туманные, лишенные какой-либо растительности темные долины, покрытые топкой грязью и пучками гниющих водорослей. Бледные, шершавые крабы, копошащиеся среди вздутых разлагающихся трупов людей и собак. Черные ступенчатые каменные пирамиды, холодные и безжизненные, сочащиеся влагой, давящие своей нечеловеческой, циклопической монументальностью и какой-то злобной, мстительной монолитной тяжестью.

Иногда Марат пытался взобраться на их покатые, отполированные временем и водой ступени, чтобы, поднявшись выше тумана, глотнуть свежего воздуха и увидеть солнечный свет, но тогда пирамиды оживали, содрогаясь в конвульсиях, и сбрасывали его вниз, к подножию, где он, захлебываясь, начинал тонуть в жирном, вонючем иле.

Эти сны изматывали и угнетали, уносили силы, будто сосущие кровь упыри. По утрам Марат просыпался разбитым, в холодном, липком, больном поту, его тошнило, тупой тянущей болью ломило затылок.

В-третьих, квартиру Марата дважды обворовывали.

Оба раза днем, аккуратно вскрыв железную дверь отмычками, проникали внутрь, переворачивали все вверх дном, брали какую-то ерунду, вроде старого кассетного магнитофона или фотоаппарата-мыльницы и уходили, под метелку опустошив холодильник.

Вечером недоумевающий от такого невиданного избирательного крохоборства хозяин, не вызывая милиции, приводил жилище в порядок и шел к соседу, слесарю из ЖЭКа, который, посмеиваясь, почти даром менял ему замки.

– Полюбили домушники твои холостяцкие деликатесы, – ерничал тот, – не могут они устоять перед соблазном отведать колбаски. Наверное, в уголовном мире сейчас тоже глубокий кризис. Люди готовы буквально за харчи работать. Подводят себя под статью чисто ради пропитания! Ну разве не некрасовские страдания!

Марат натянуто улыбался и лез в кошелек за деньгами.

Долгожданная поездка «на севера» послужила своеобразным освежающим компрессом, снявшим напряжение предыдущих месяцев. Все заботы и неурядицы дружно утонули в прохладных, глубоких водах Онежского озера. О них не сохранилось даже воспоминаний. Нормальный мужской отдых в краю смолистых костров, пушистых сосен, северного ядреного разнотравья, мхов, хитро вырезанных лишайников, валунов с ледниковыми петроглифами, скалистых горбатых островков и золотистых зорь не оставлял времени на всякую ерунду, типа размышлений о Славкиных, что греха таить, надоевших странностях, плохих снах и мелочных домушниках. Ведь нормальный мужской отдых, как известно, базируется на трех незыблемых китах: хорошем аппетите, крепком сне и полной погруженности в нирвану нормального мужского отдыха. Таким образом, создается идеальная самодостаточная замкнутая структура, по своим характеристикам напоминающая рай до появления в нем женщины.

Тем июлем жара стояла невыносимая. Дождей не случалось вовсе. Сухие леса не позволяли набрать грибов даже на жиденький грибной супчик. Ягоды земляники высохли на корню, скукожившись до размера спичечной серной головки, и годились разве что для чайной заварки. Дикий щавель огрубел листом и стеблем, словно осенний чернобыльник, зеленые щи из него отдавали полынной горечью. Основным продуктом питания робинзонов являлась пойманная в озере рыба. Ее жарили, пекли, варили в ухе и коптили, предварительно натерев крупной, привезенной для заготовки впрок той же рыбы солью.

Обработкой улова, приготовлением пищи и уборкой в лагере занимался дневальный. Остальные лишь по желанию помогали ему, например, с дровами для костра или со свежей водой из родника, чаще – дельным дружеским советом. Рыбу дневальный всегда чистил в некотором отдалении от лагеря на большом плоском валуне, прозванном экспедиционерами «разделочным столом». Потроха и чешуя относились потом еще дальше, в местечко, именуемое «лисьей кормушкой». Там отходы утилизировались окончательно, не оставляя о себе ни духу, ни воспоминаний.

В роковую субботу полуденный клев случился бешеный. Красноперка брала – только успевай забрасывать крючок с наживкой. Прибрежный камыш и осока ходуном ходили под натиском рыбьих стай. Жор продолжался около часа, подарив Марату отличный улов, который он с важным видом передал дежурившему по хозяйству Славяну. Затем, прибрав в тенек удочки и садок, удачливый добытчик вновь спустился к озеру, дабы искупаться перед грядущим обедом.

У воды никого не было. Это показалось Марату странным. Обычно Ирокез приходил на дневное ритуальное омовение первым. Рыбалка его интересовала постольку – поскольку: скоротать время между сбором грибов и походами в поисках разных интересных безделиц. Кованых старинных лодочных уключин, проржавевших запчастей от керосиновых ламп, каких-то черепков и даже пуговиц.

На участке их нынешней стоянки, должно быть, некогда располагался хутор. О том говорили разбросанные по округе груды камней – местные жители очищали поля под пахоту и сев. Квадратные делянки Иван-чая точно указывали фундаменты исчезнувших домов. А теперь земля выдавливала наружу свидетельства давно минувших дней. Ирокез коллекционировал предметы старинного быта, за что получил у Влада второе прозвище «Антикваркин», на которое тот, впрочем, не обращал никакого внимания.

Скинув кроссовки, Марат присел на корточки и погрузил ладони рук в озеро. Не до конца вытертая о тряпицу рыбья слизь, подсохшая в складках костяшек пальцев, начала размягчаться. Яркое солнце искристыми бликами на гребешках волн слепило глаза. Макушку головы припекало.

Бросив взгляд на противоположный остров, наловившийся «зайчиков» Марат увидел лишь темный расплывчатый массив, похожий на плывущий в сизом дыму базальтовый горный хребет. Затем его внимание привлекло нечто, помещавшееся ниже. Под хребтом вверх ногами колыхались покатые черные ступенчатые пирамиды. Медленно извивающиеся, танцующие зиккураты. Как во сне: угрожающие и тошнотворные, источающие злорадную ненависть. Целеустремленные, точно кобры, атакующие загнанного в угол ненавистного мангуста. Они тянулись к нему уплощенными вершинами-капюшонами, готовясь к броску, надеясь на ядовитый укус.

«Это просто отражение деревьев в воде, – подумал Марат. – Я перегрелся на солнце, и у меня солнечный удар. Нужно скорее возвращаться в лагерь».

Он поднялся и, пошатываясь, побрел к палаткам. В глазах закружились разноцветные диски, в висках застучало. В ноздри ударил запах гниющих водорослей. Тропинка неожиданно превратилась в раскачивающийся пыльный канатный мост, облепленный мигрирующими куда-то крабами. Марат явственно слышал хруст их панцирей, крушащихся под его неверными шагами.

Только завидев сидящего у костра Славяна, Марат немного успокоился. Собрался с силами, выровнял походку и как можно более естественным голосом, будто ничего не произошло, бросил:

– А вот и мы!

Ответа не последовало. Славян продолжал сидеть не шелохнувшись, уставившись на огонь. Он словно оцепенел.

– Эй, дневальный, где наша уха? – Наклонился к нему, превозмогая дурноту и слабость, Марат. – Уснул, да?

Он хотел сказать еще что-то, но тут заметил, что вытянутая вперед правая нога друга лежит прямо на углях костра. Босая пятка медленно тлела. Более Марат ничего увидеть и понять не успел. Его сильно ударили сзади по голове, и он потерял сознание.

## В сумерках

Очнулся Марат от холода. С трудом разлепив отяжелевшие веки, попробовал сесть, но тут же куда-то заскользил и хлебнул воды. Бронхи резануло кашлем, носоглотку защипало, глаза вновь инстинктивно зажмурились, лицо накрыло поднявшейся от движения волной. Не успел он сообразить, где находится, как с боков под мышки его вдруг подхватили чьи-то сильные руки, дернули вверх и выволокли с мелководья на берег.

– Что, очухался, придурок? Пошло тебе на пользу купание? – Раздался незнакомый раздраженный голос. – Ждать себя заставляешь? В плюс тебе это никак не зачтется. У нас мало времени, так что колись по быстрому: куда твой дружок спрятал тетрадочку – и будешь абсолютно свободен…

Его вновь потащили по траве, затем приподняли и привалили лопатками к разогретому на солнце камню. Скованные за спиной стальными браслетами руки вывернулись в плечевых суставах, боль хлестнула по позвоночнику, ударила в мозг, разом отрезвляя сознание. Марат дернулся всем телом, принял более-менее удобное положение и огляделся по сторонам.

Напротив него стоял человек в милицейской форме с майорскими погонами на плечах. Офицер ковырял сухой травинкой в зубах, неторопливо переминался с мыска на пятку и кисловато кривил губы, будто наблюдавший ход хрестоматийного эксперимента скучающий лаборант. Форменные брюки майора были запачканы кровью. Справа на волнах покачивался небольшой катер. Четверо вооруженных людей в летних камуфляжных костюмах типа «леший» несли к нему безжизненное тело Ирокеза. На передней банке катера покоилась запрокинутая лицом вверх белобрысая голова Славяна. Должно быть, оба они были мертвы.

– Ну, где тетрадочка? – Опять заговорил майор. – Долго ты еще щуриться будешь?

Хорош ресничками хлопать, агнца Божьего изображать, мясник. Ты – настоящее чудовище, зверь из бездны, волчара бешеная. На тебе крови больше, чем на топоре палача!

– Какая тетрадочка? – Прохрипел Марат. – Что здесь происходит? Почему вы меня с пристрастием допрашиваете, будто я преступник?

– А больше некого. Дружков своих ты спьяну завалил. Они теперь ничего не скажут. Банальная бытовуха: гулянка, ссора, драка, поножовщина. Надо же было так нажраться…! Что хоть праздновали-то?

Майор явно издевался.

– Двенадцать бутылок водки на четверых! У каждого крышу сорвет. А ты у нас – черепашка ниндзя, крутой парень – с малюсеньким ножичком в руках чудеса творишь. Любая экспертиза подтвердит: все раны нанесены владеющим боевыми искусствами профессионалом. Да и на орудии убийства твои пальчики… Отдай тетрадочку, и мы не станем тебя мучить.

– Я не знаю, что вы имеете в виду. У меня…

Милиционер с размаха ударил Марата ладонью по лицу.

– Ответ неправильный. Совсем неправильный. Будешь артачиться – мы тебя начнем учить нырять. Неглубоко, но на длительное время. Видишь?

Он достал из-за пазухи какую-то общую тетрадь в твердом переплете.

– Этот талмуд мы нашли у твоего ныне покойного, но при жизни хитрого приятеля Славы. Талмуд, да не тот. В этом нет ни единой написанной строчки. Он чист, как девственница под венцом. – Майор наслаждался собственным красноречием. – Нам нужен другой.

– Хорошо. Дайте только немного в себя прийти. – Будто что-то мысленно взвешивая, произнес Марат.

Его контуженый мозг, подчиняясь инстинкту самосохранения, непроизвольно вступил в игру, живо предугадав неизбежный финал допроса. Тут, несомненно, происходило нечто, не предполагавшее публичной огласки в виде дальнейшего официального следствия и суда. У таких предприятий не бывает свидетелей – их всегда устраняют радикальным способом. Кладут в могилу.

– Я готов отдать тот, если вы мне гарантируете явку с повинной. И место, где спрятана тетрадь, я вам сам покажу. Без этого вы ее еще неделю искать будете. Тайник в низине, к востоку от лагеря.

– Умное решение. – Осклабился дознаватель. – Сейчас мы тебя туда проводим. Но предупреждаю: вздумаешь дурить – пожалеешь, что на свет появился.

Он, не оборачиваясь, махнул рукой людям в камуфляже и закончил:

– Не разочаровывай меня, будь паинькой, мясничек.

Под конвоем двоих «леших» в сопровождении главного они спустились в неглубокую лощину к «лисьей кормушке» и остановились у зарослей можжевельника.

– На колени! – скомандовал Марату майор, подкрепляя свое приказание тычком в спину. – Куда теперь, сынок? Не томи свою душу сомнениями, помни – в твоем положении они губительны. Начнем с тобой работать – собственными кишками отхаркиваться станешь.

– Там. – Марат мотнул головой в направлении поваленной ветром сосны. – С другой стороны ствола, почти точно посередине лисья нора. Тетрадь в ней.

Один из бойцов проследовал в указанную точку и, согнувшись, начал шарить под ветвями во мху. Второй «леший» все это время держал Марата на прицеле.

– Нет тут ничего! – Раздалось, наконец, из-за ветвей. – Пусто!

– Получше посмотри, может, хитрый двуногий лис ее землею присыпал и листиками замаскировал…

– Никаких следов, кроме настоящих лисьих. Да и те давнишние.

– Я же тебя предупреждал! – Резко развернулся на пятках командир. – Ты что, сука, не понял, к кому попал?

Он сделал к пленнику несколько шагов и на мгновение оказался между ним и конвоиром. Марат с кувырком перекатился на бок и подсек офицера ногой под ахиллесово сухожилие. Тот, падая, инстинктивно уцепился за автоматчика, увлекая бойца за собой. Не успел «леший» вновь поднять оружие, как Марат, пружинисто выпрыгнув в стойку, ребром стопы сломал ему кадык.

Бежать со скованными за спиной руками под свист пуль нетренированному человеку было бы трудновато. Бежать быстро – еще труднее. Подогретый адреналином, тренированный Марат умудрился не только оторваться от преследователей – он их перехитрил. Заложив приличную петлю, беглец вернулся обратно к озеру немного правее того места, где находился их разоренный лагерь и залег на поросшем Иван-чаем пригорке.

Отсюда он мог наблюдать, как после неудачной погони «лешие» во главе с майором погрузились в катер и спешно отплыли в сторону Петрозаводска. Трупы Влада, Ирокеза, Славяна, палатки, спальные мешки и всю другую утварь путешественников они забрали с собой. В одну из палаток завернули погибшего бойца. Его автомат с глушителем зачем-то забросили далеко в озеро.

Над Онего наметились сумерки. Вечерний легкий ветерок стих. Сразу появились тучи комаров и мошки. Северный многочисленный гнус, таежный бич бродяжьих романтиков, облепил Марата с головы до ног. Воздух вокруг зудел и нудно стонал от вибрации крылышек кровопийц. Пришлось срочно спускаться с холма к молодому сосняку, выпрастывать из-за спины скованные руки и натирать открытые участки тела сосновой хвоей. Ее эфирные масла отбивали запах пота и несколько дезориентировали атакующих паразитов.

События прошедшего дня крутились в больной голове хаотичной пенной массой, как белье в барабане стиральной машины. «Бред… – думал про себя Марат. – Полный бред… Я вновь сплю и вижу кошмарные сны… Нас не за что было убивать. Всех… Ведь я теперь тоже покойник… Они и меня убили. Они… Кто „они“, черт возьми?! Какой тяжкий бред!!!»

Ночная прохлада помогла унять головную боль, но, вместе с тем, ночь усугубила крайне сложное положение беглеца. Он не мог долго оставаться на берегу, где случайные отдыхающие на природе люди, местные жители и новые возможные преследователи совместно угрожали ему скорой поимкой. А темнота и наручники не способствовали быстрому продвижению в глубину спасительного лесного массива или попытке угона чьей-нибудь моторной лодки.

Его обязательно станут искать и подключат к поискам народ. Завтра первый попавшийся законопослушный гражданин сообщит правоохранительным органам о бешеном выродке, в пьяном угаре изуверски порешившем товарищей. Об опасном преступнике, которому терять уже нечего, и он готов на любой шаг, на любое очередное невообразимое побоище. Еще его могут запросто пристрелить из охотничьего ружья, забреди он случайно к какому-нибудь хутору или дачному поселку. Кто станет церемониться с невменяемым зверем, ошивающимся вокруг мирного жилища? Патриархальная Карельская глубинка по временам вершит праведный суд сама и никогда не выдает исполнителей приговоров.

Нырнувшая за облака луна окончательно стерла и без того плохо различимый в тени хвоистых сосен близлежащий пейзаж.

– Я не кабан в окладе. – Решительно произнес в пустоту Марат, бросая вызов неведомому врагу. – Прежде чем собаки, загонщики и стрелки поделят мое мясо, я обязательно кое-кому порву в клочья шкуру. Выйдет луна – найду на берегу проволоку, сделаю отмычку и сниму кандалы – бойтесь тогда охотнички. Пускай лишь невинные люди не пострадают на чужой войне. К фортуне взываю и вверяюсь без остатка всемогущему Провидению…

## На перевале

Сейчас колокол крематория отзвонил по прошлому тризну. Вовремя и символично. Будто прерывая некую странную, зависшую в недосказанности, утерявшую смысл театральную сцену. Новой еще не последовало, но она уже подразумевалась. Режиссер хлопнул в ладоши, актеры пришли в движение, декорации сменились. Осветители установили правильное направление и цветовую гамму своих приборов.

С последним ударом поминального набата солнце на востоке, поднявшись над утренней дымкой, вспыхнуло чистым, ослепительно ярким светом, запах ладана улетучился, повеяло живым теплом. Призрак смерти куда-то исчез, точно занявшись более существенными делами, чем личная встреча первого посетителя некрополя. Наверное, у Дамы с большой буквы, лишенной возможности всюду появляться в дежурном маленьком черном платье, ввиду ненормированного рабочего дня, пропал к Марату интерес.

Не доходя до крематория, тот свернул с Зеленой мили Шаолиня налево, пересек небольшое пустое пространство и углубился на территорию Старого кладбища, где березы, осины, ели, туи, розовые кусты и цветочные клумбы создавали атмосферу тихого задумчивого парка, украшенного витыми оградами и самыми разнообразными памятниками всем, нашедшим здесь свое упокоение. Это впечатление усиливали аккуратные скамеечки и столики внутри оград, а также кое-где видневшиеся на столиках и надгробиях стаканы, стопочки и рюмки. Стеклянные и хрустальные, граненые и со сложной насечкой, деревянные расписанные под Хохлому.

Вспомнились хохломские ложки Макарыча: большая для трапезы и маленькая для сахарного песка. Обе дешевые, затертые, с выщерблинками и трещинками, но хранимые с редким пиететом, словно дорогие сердцу реликвии. Маленькую оберегал лесной дед особенно. Кушал Макарыч помалу, а вот чай пил невыносимо сладкий, даже вязкий от набуханного в него рафинада.

– Нынче настоящего-то сахиру нет. – Сокрушался он, прихлебывая из фаянсовой кружки крутой, черно заваренный кипяток. – Раньше, бывалыча, с одним куском пиленого можно было чайник угомонить. Таперича пиленого нет. Или где есть – к нам не попадает. Брат с Тулы, когда ешшо пошта работала, слал. А без пошты не знаю, жив ли брат-то. Кабы не внуки, забыть мне вкус продухтов разных… Сельпо упразднили, автолавка не ездит, ногами за сардельками часто не набегаешься – коленки у стариков скрипучие, смазки им не хватает…

Свой век Савелий Макарыч доживал в одиночестве, коротая время между рыбалкой, охотой и возделыванием небольшого огородика с луковичными, картофельными и капустными грядками. Летом по хозяйству помогали приезжающие в гости на природу внуки, зимой старик довольствовался обществом западносибирской лайки Турки.

Когда голодный, измученный Марат на восьмой день скитаний набрел на заброшенную, затерянную в тайге деревню лесозаготовителей, Савелий Макарыч без лишних расспросов приютил скитальца, выдал ему кое-что из одежды и пристроил к делу: уборке урожая картофеля и утеплению на зиму обветшалого жилища. В тот год внуки не объявились, и дед заметно приуныл. Хозяйство его разваливалось. Завалинка осыпалась, оконные рамы «свистели», пол вдоль стен просел, из подвала по ногам несло холодом.

Две недели потратили на ремонтные работы, еще три дня копали, обсушивали и спускали в подвал картошку. Потом старик собрался и куда-то ушел, пообещав вернуться через несколько суток.

– Присядем на дорожку. – Предложил он уже перед самым уходом, опускаясь на длинную широкую лавку у печки. – Разговор к тебе есть сурьезный. Я намедни мильцанеров в тайге встренул…

– Ну…? – Напрягся Марат, моментально весь превращаясь в слух. – И чего они тут делали?

– Беглого разыскивали. Убивца.

Макарыч подвинулся на пустой лавке, приглашая собеседника занять место рядом с собой.

– Сказывали, вооруженного. Ахтоматом… Еще сказывали, будто он четверых человек в могилу свел. Особо опасный, значит. Приметы его сообщали…

– А Вы что?

Марат пристроился с краешка на отполированную штанами и юбками доску и выжидательно замер.

– А что я? Ничего. – Почесывая бороду, ответил дед. – Ты на душегубца не похож. Нету в тебе звериного… Тут много народу на моем веку перебывало. Случались лихие, отчаянные. В угаре могли ишто хош вытворить. Топориком человечка по темечку тюкнуть, да на болоте в бездонную «слепую» елань спустить. В трясину. Ищи-свищи вербованного – может он домой, аль на какие вольные хлеба махнуть сподобился. Знамо дело – лесоповал…

Помолчал и добавил:

– Это я к чему? Чтоб ты в мое отсутствие бегать не подался. Тут идти некуда, а к людям тебе нельзя. Скоро холодать начнет… Пропадешь в тайге-то. Мильцанеры в деревню заворачивали, смотрели все. Ты тогда на кочкарник за мхом конопатным ходил. Смотрели, да приговаривали, мол, убивца уже нужно в Кондопоге или в Медвежьегорске искать, а не тут. Порыскали и направились старым большаком к югу. Их там винтолет ждал…

Макарыч вновь почесал бороду и сунул руку в карман пошитой из шинельного сукна куртки.

– На вот. Я тебе документик припас.

Он извлек из кармана потрепанный паспорт.

– Гостевали тут прошлой осенью одни обормоты. Калачи столичные с винтарями драгоценными. Медведя стрелять желали. Больше оружия свои ненаглядные чистили, да от меня, каторжанина, патрончики прятали, чем охотились. Соседний дом едва не спалили, так гуляли «на посошок». Кое-какое имущество во хмелю позабыли. Этот анчикрист с карточки на тебя не больно похож, но все же с документом человек – вроде как житель…

– Спасибо! – Растроганно воскликнул Марат. – Вы мне просто жизнь спасли. Я, правда, никого не убивал. Сам не знаю, почему на меня облаву устроили.

– Э-э-э, ми-лай, – протянул, вставая с лавки, дед, – попасть в переплет недолго… Мне скоро семьдесят пять годков стукнет – я знаю…

Больше ни слова не говоря, он удалился и вернулся лишь спустя неделю с полным рюкзаком сахара, сумкой соли, тремя банками сгущенного молока, кружком Краковской колбасы, головкой Пошехонского сыра, пенсией за полгода и пачкой относительно свежих газет.

– Вы зачем тяжести-то такие таскаете? Мне про коленки говорите, а сами в одиночку пудов десять продуктов издалека прете. По-другому никак нельзя запастись необходимым? Меня бы носильщиком взяли, собаку позвали для компании… – Обиделся Марат.

– Тульский самовар в тайге не портится. – Польщенный замечанием про десять пудов, заважничал дед. – Его, главное, не забывай чистить, растапливать, да в сухости содержать. Тогда крепкая вещь износу не знает. Я покамест на печи поваляюсь с дорожки, а ты газетенки полистай, кое-что интересное о себе выведай. После мы вместе поклажу по местам определим да по стопарику с возвращеньицем хлопнем. Имеется у меня «беленькая» под завалинкой для особливых случаев.

Макарыч забрался на лежанку и пропал в тени потолочной балки. Предоставленному самому себе Марату, волей-неволей пришлось последовать совету хозяина дома и отдаться чтению местной прессы.

В некоторых периодических изданиях все еще писали о страшном и бессмысленном преступлении, имевшем место на берегу Онежского озера. Журналисты смаковали подробности трагедии, брали интервью у сослуживцев погибшего милиционера, и все в один голос почему-то сравнивали Марата с оборотнем. Попадались и элементарно вздорные материалчики для любителей черных комедий. Одна девица по фамилии Букасей, работавшая на Кижах официанткой, утверждала, что видела в вечерних сумерках близ острова лодку под парусом. На носу лодки она успела различить человека, одетого в полиэтиленовый дождевик на голое тело. Заметив Букасей, тот выхватил из складок дождевика здоровенный нож, и, приставив его к нижней части живота, сделал девице неприличный жест, сопровождая свои телодвижения отвратительным похотливым мычанием. Вышедшая из-за облаков луна осветила лицо ненормального. Без сомнения, это был беглый убийца Марат. Бедняжка двое суток пребывала в ступоре.

Бред Букасей не произвел на Марата разрушающего воздействия. Одним ударом больше, одним меньше – какая разница? Он в нокдауне и вполне это осознает. Да может, и нет там никакой девицы – просто журналист сам с собой поразвлекся. Деньги намыл, которые его статьей не пахнут. Положение материальное поправил, сынишке ролики купил или жене шиньон приобрел…

С тех пор беглец газет не читал. Ходил со старой двустволкой Макарыча за рябчиками, колол дрова, носил воду и настораживал в подвале мышеловки. Старался быть полезным и невозмутимым.

Потом водворилась настоящая поздняя осень, ее сменила зима, за зимой пришла весна и принесла с собой некие смутные надежды. На что – Марат не понимал и сам. Только внутри у него вдруг что-то немного отпустило, едва заметно отлегло. Точно чуток оттаял лед на выдубленной морозом ивовой коре. Следом родилась необоримая потребность к действию.

Летом он, сердечно распростившись с Савелием Макарычем, где тайгой, где шоссейными обочинами добрался до Юстозера, а там завербовался лесорубом в бригаду, работавшую на незаконных лесосеках. Шесть последующих лет валил тайгу, ждал подходящего момента и копил деньги на свое возвращение в Город.

Сны ему больше не снились. Никакие. Он засыпал и просыпался с ощущением, что время остановилось, зависнув в промежутке между «вчера» и «завтра», поместив «сегодня» под стеклянный колпак, куда не попадало извне ничего, даже сновидений. Мир сузился до размеров очередной порубочной делянки, упростился и выражался незамысловатой формулой: терпи и не высовывайся. Марат поднялся на перевал смерти без вымпела, без подведения итогов, с пустыми руками; странным попутчиком, которому однажды суждено спуститься назад в долину к живым.

## Настоятель

Итак, настало время воскреснуть. Зеленая миля Шаолиня скрылась позади, кладбищенская аллея, изогнувшись, свернула направо, распрямилась, раздалась по сторонам, откинув ветви берез от дороги к памятникам и могилам. Путник прошагал еще немного и остановился у изумрудно-зеленой глухой деревянной калитки с электрическим звонком на столбе. Над звонком располагалась жестяная табличка, призывающая посетителей не обращаться к сторожу по вопросам ритуальных услуг и указывающаяся адрес похоронного бюро «Московский Стикс».

Марат слегка помедлил и нажал пальцем на черную кнопку.

За забором сохранялась тишина. До слуха визитера долетали лишь какие-то поскрипывания, будто кто-то качался на панцирной сетке от старой железной кровати. Иногда к скрипу примешивалось позвякивание и легкий стук.

«Форточка открыта, – догадался Марат. – Ветром ее мотает, вот петли и скрипят».

Он ухватился руками за верхний край калитки, подтянулся и перемахнул во двор. Съехавшая при этом с плеча сумка шмякнулась о землю и извалялась в пыли. Держа ее на отлете, верхолаз осмотрелся.

Похожий на маленький дворянский особняк дом ни грамма не изменился. Все те же оштукатуренные желтые стены, белые оконца, высокие и оттого кажущиеся узкими двустворчатые двери с медными ручками, лепные украшения фронтона, две печные трубы над железной крышей. Кругом чистота: ухоженные кусты сирени по бокам от парадных дверей, ряд голубых елей вдоль забора, идеальный газон, клумбы с набирающими рост пионами и крокусами. Здесь все было по-прежнему. Настоятель не оставлял своих привычек. Монастырь им благоприятствовал. Даже ключ оказался на месте: в тайнике под бочкой для дождевой воды.

Марат отпер дверь, бросил пыльную сумку в угол передней и, не раздеваясь, опустился на пол рядом, вытянув ноги и опершись спиной о галошницу. Далее идти не хотелось. Он будет ждать у порога, пока не вернется хозяин. Их сегодняшняя встреча особенная. Она должна решить главное – кто они теперь друг другу. Старые приятели или новые враги? И быть или не быть Марату в этом доме, единственном надежном убежище, на которое он очень рассчитывал.

Впервые их сюда привел Славян. Настоятель тогда только-только переехал из московской квартиры в служебное жилье кладбищенского смотрителя. Все комнаты особнячка занимали упакованные в добротный картон и обернутые крепкой мешковиной пожитки и мебель новосела. Друзья помогали устанавливать «стенку», вешали книжные полки, собирали кухонный гарнитур. Влад прищемил себе пассатижами палец, и Константин Романович, Славкин дядя, будущий «Настоятель», отправил его, как негодного к работе, в город за спиртным, чтобы отпраздновать переселение. Знаток ближневосточной стряпни Ирокез приготовил плов по-узбекски, Марат сварганил из консервированных кальмаров и печени трески парочку салатов, племянник порезал колбасу и сыр. Они просидели допоздна и в город добирались пешком, не попав на последний автобус.

Всю дорогу дурачились, изображая пьяных хулиганов, и предлагали Владу заняться соблазнением Ирокезовой одноклассницы Галины по прозвищу «Гретхен», которая получила этот псевдоним за неуемную, поистине немецкую страсть к бытовому порядку и трудовой дисциплине. По утверждению Николая, Влад должен был, в перспективе, обрести с ней настоящее блаженство, ибо у него отпадет надобность прыгать из чужих окон. Он будет регулярно, с удовольствием прыгать из собственных.

Затем Славян рассказал им историю жизни свежеиспеченного хозяина затерянной в центре Старого кладбища необыкновенной сторожки.

При прежнем режиме Константин Романович лет двадцать работал личным водителем у какого-то крупного чиновника из министерства иностранных дел СССР. Большую часть рабочего времени он проводил в длительных загранкомандировках, развозя своего шефа по всяким заседаниям, совещаниям и встречам. Дома бывал редко – в основном, получив непродолжительный отпуск или внеплановый выходной. Такова была официальная версия его трудовой деятельности, к каковой, по утверждению племянника, надлежало относиться с корректной верой, начисто лишенной проявлений излишнего любопытства.

По другой, неофициальной версии, он был офицером спецназа КГБ и выполнял некие особые поручения вне пределов страны. Возможно – участвовал в секретных вооруженных операциях или еще в чем-то подобном. На эту мысль наводила энциклопедическая осведомленность Константина Романовича в специфических вопросах, относящихся к рукопашному бою, медицине, стрелковому оружию и выживанию в экстремальных условиях. Еще он свободно владел несколькими иностранными языками и разбирался в их диалектах.

В девяносто третьем году Славкин дядька в противостоянии занял не ту сторону и, по окончании событий, вышел на пенсию. Материальное благополучие семьи отставника тотчас пошатнулось. Его жена и дочь, ведомые благими намерениями, увлеклись коммерцией. Открыли небольшой гриль-бар с пивной стойкой. Бизнес неожиданно бодро пошел в гору – дело стало расширяться, в заведение зачастили денежные посетители. Кухня разнообразилась заморскими модными блюдами, обслуживание перевели на круглосуточный режим, пивная стойка трансформировалась в полноценный бар, подсобное помещение переоборудовали под бильярдную.

Дядька насторожился и попробовал предложить домашним иной вид заработка: продать ресторанчик и арендовать землю, чтобы выращивать на ней какую-нибудь зелень или, на худой конец, картошку со свеклой. Мол, аграрный сектор, в смысле личной безопасности, гораздо спокойнее. Но его и слушать не захотели. Даже обвинили в лени и недальновидности.

– Сейчас время смелых и предприимчивых. – Заявила дочка – Ты, папулька, однажды не просек масть и попал впросак. Встал в позу: типа, казаки два раза не присягают. «Пролетел» по полной. Теперь всего опасаешься. А мне, лично, – жить охота. Не так, как вы жили со своим комсомолом, Первомаем, отелом и битвой за урожай. Я хочу себе красный Феррари, стопудовые брюлики и домик на испанской Ривьере. Поэтому мы с мамкой вкалываем по двадцать пять часов в сутки. Поэтому на работу добираемся общественным транспортом, пока ты машину на дачу гоняешь за десятком огурцов. Нам жалкие копеечные крохи по задворкам собирать недосуг.

Их застрелили через пять месяцев прямо на автобусной остановке у метро «Юго-Западная». Утром, в час пик, при многочисленных свидетелях. Настоятель как раз находился на даче, поливал свои огуречные грядки. Он так и приехал в морг на опознание: в рабочем синем комбинезоне и латанной клетчатой ковбойке с отрезанным воротником. Рукав рубашки пересекал засохший грязный след, оставленный там садовым шлангом.

После похорон Константин Романович куда-то надолго исчез, а когда вернулся, отдал Славяну ключи от трехкомнатной квартиры в Олимпийской деревне и от нового «Вольво», собрал пожитки, после чего переселился на кладбище. Отсюда он больше не выходил. Не справлялся в милиции о продвижении следствия, не интересовался судьбой ресторана, не навещал родственников. Даже продукты ему доставляли денежно заинтересованные местные могильщики. Дни затворника протекали за соблюдением должностных обязанностей, чтением книг и строительством моделей парусных судов.

– Посетим дядькин монастырь. – Предлагал иногда Славян. – Обитель смиренную, вечной мудрости исполненную. Конец и начало великого Пути – Дао. Пройдем по Зеленой миле Шаолиня, мимо келий патриархов к скромному жилищу настоятеля. К каменному гроту просветленного созерцателя подлинных итогов тщетных мирских устремлений.

Друг не знал, что Шаолинь построили буддийские монахи, и к даосам он отношения не имеет. Марату же лень было посвящать его в такие тонкости. Он, как уже упоминалось, вообще редко включался в сомнительную полемику, ибо не любил шуток по поводу смерти, следуя поговорке: «Не буди лихо, пока оно тихо». А со Славкой любое невинное замечание могло обернуться упражнениями в нескончаемом остроумии, весьма обожаемыми другими членами их сплоченного коллектива. Влад и Ирокез от импровизированных капустников получали не меньшее удовольствие. Легендарный монастырь же, как справедливо считал Марат, в руины из-за непреднамеренного невежества одного человека обратиться не мог.

Вскоре прозвище «Настоятель» накрепко прилипло к Константину Романовичу. Оно ему даже понравилось. Добровольный отшельник иногда встречал гостей, стоя на пороге дома в полосатом красно-черном махровом халате до пят, заправив кисти сложенных на животе дланей в раструбы рукавов, лицом излучая вселенскую любовь и божественное просветление. Он здесь был единственным, кто, кроме Марата, действительно понимал толк в классических боевых искусствах и восточных философских течениях. Вследствие чего, быстро сделался главным собеседником молодого увлеченного ориенталистикой шифу. И не только собеседником, но и настоящим другом. Постепенно Марат начал наведываться к Константину Романовичу в одиночку, дабы их общению не мешала банда развеселых балагуров, воспринимавшая весь мир сквозь призму цирковой клоунады.

Воспоминания отвлекли от размышлений о сложности предстоящего дела. Он расслабился, закрыл глаза и поплыл по волнам этих воспоминаний в прошлое, где все еще были живы, молодо беззаботны, полны планов на будущее. Наверное, поэтому Настоятель застал его врасплох, когда, неслышно войдя в прихожую, притворил за собой дверь и тихо сказал:

– Здравствуй, Марат…

## Меридиан судьбы

Абсолютно не так представлялась Марату их встреча. Вовсе не так. Он тяготился предчувствием гневных упреков, пристрастных расспросов, обвинений и полного недоверия. Ничего такого не произошло. Едва Марат успел подняться с пола на ноги, как Константин Романович заключил его в свои объятия, крепко стиснул, будто желая раздавить, и, похлопывая беспрестанно по спине, прерывающимся голосом заговорил:

– Все же ты вернулся, мужик! … Вернулся, бродяга! … А я тебя ждал, знал, что ты не пропадешь. Не из того мы теста сделаны! Не отлита еще для нас пуля, не выкован клинок, нет у нас на груди места, куда можно мишень повесить… Таких отчаянных змеев судьба голыми руками за горло не возьмет! Почти сотню лет ты скитался, дружище, эфемерной тенью скользя меж настороженных на тебя капканов и притаившихся в засаде коварных ловцов! Молодчина…!

Он, замолчав, отстранился, окинул Марата с ног до головы каким-то почти восхищенным взором и перевел дух.

– Впрочем, я, кажется, немного старомоден в излиянии чувств. Но таков уж человек – не способен он обуздать накатившие эмоции. В веках не меняется его привязанность к душевной патетике. Теперь она нередко приобретает комичные, гротескные формы, однако не утрачивает актуальности. Позавчера случайно оказался свидетелем занимательного происшествия. Представь себе: похоронная процессия, букеты, венки, оркестр – безутешные родственники отдают последнюю дань уважения какому-то пожилому члену семьи. Дети, внуки, сватья, братья, девери, шурины длинной вереницей тянутся за гробом. Вдруг кто-то из музыкантов, споткнувшись, сбивается с темпа и вся мелодия, вздыбившись, замолкает. Маленький мальчик, лет восьми, в черном строгом костюмчике замирает на месте, топырит по сторонам ручки и выпучивает глазенки. Затем, выдвинув вперед, будто ящик комода, челюсть, голосом объевшегося элениума терминатора изрекает: «Что это было?»… Его папа, на вид человек интеллигентный, телесно скроенный до чрезвычайности субтильно, расправляет плечи, опускает лицо на уровень галстучного узла, походкой куклы-марионетки догоняет оркестрантов и выдает им тираду, похожую на цитату из Шекспировского «Гамлета» в вольном пересказе Доцента из «Джентльменов удачи». Публика внутренне рукоплещет, гордый за папу мальчуган пинает мыском ботинка дорожную пыль, примерно устыженные музыканты на рыдающей ноте заново въезжают в траурный марш.

Константин Романович рассмеялся и вновь хлопнул Марата по спине.

– Да что я тебя тут баснями развлекаю. Пойдем в дом. Будем завтракать с дороги. У меня сегодня настоящие говяжьи отбивные с кровинкой, приготовленные почти что по рецепту южноамериканских гаучо. Впрочем, иных гаучо не бывает… Пойдем, парень. Мясо в духовке еще горячее, будто специально дорогого гостя ждет. Разговоры потом разговаривать станем…

Они ели долго, с удовольствием, размеренно смакуя большие сочные куски посыпанных крупной солью и свежемолотым перцем отбивных, словно праздновали некую победу, смысл которой столь велик, что не терпит ни малейшей суеты в движениях и возбужденной многословности. Чинно орудовали прямо руками, игнорируя ножи и вилки, подбирая хлебом с тарелок облетающую поджаристую корочку, редко вспоминая о гарнире и банке маринованных огурцов. Перевели гору салфеток, опустошили хозяйский запас оливок, выпили литра два крепкого кофе.

Расправившись с завтраком, проследовали в гостиную и там уютно расположились в глубоких антикварных креслах, среди моделей каравелл, фрегатов и бригантин. Константин Романович, дав гостю краткую передышку, на правах старшего первым заговорил о деле:

– Думаю, настал момент услышать правду о произошедшем с вами в Карелии странном смертоубийстве. Одна голова – хорошо, а две – лучше. Может статься, я помогу тебе в битве за свободу и потерянное доброе имя. Ты ведь не экологически чистыми сосновыми шишками в столицу торговать приехал? Наверняка намереваешься уладить разногласия с законом… Сам понимаешь: других союзников, в силу известных причин, у тебя здесь нет. Доверься старому прозорливцу – не пожалеешь.

Почти без колебаний, Марат со всеми подробностями, ничего не упуская, рассказал историю гибели друзей и своих последующих скитаний по тайге Заонежья.

– Да… Попал ты, парень, в переделку. – Дослушав повествование до конца, с досадой констатировал хозяин дома. – Кто-то, грамотно просчитав ситуацию, назначил тебя козлом отпущения. Подобрал наиболее правдоподобную кандидатуру на роль взбесившегося в пьяном угаре бойцового пса. Специалист… Работал по системе: искал некий важный документ, убирал вероятных свидетелей и выставлял железобетонное прикрытие. Я присутствовал на Славкиных похоронах. Не все поверили в твою невиновность, многие тебя проклинали… Особенно Славкина жена. Она до сих пор убеждена, что ты убил ее мужа из зависти. Мол, Славка деньги умел зарабатывать, Ирокез с Владом – тоже; один ты бездельничал, книжечки почитывал, мышцы качал, и доски кулаками колол.

– Славка – деньги?! – Изумился Марат. – Ирокез с Владом – деньги?! Да откуда они у них? На поездку в Мексику Славка у меня двести «баксов» занимал. Потом по частям отдавал. А Колька с Владом вовсе…

– Колька с Владом свой маленький бизнес имели. Ты, пожалуй, один о нем не подозревал. – Перебил его Константин Романович. – Брали отступные с мелких торговцев наркотиками. Ирокез, наседая удостоверением, устраивал липовое задержание и обеспечивал показательное конвоирование преступника в КПЗ. Затем, дорогой разжалобившись и войдя в тяжкое положение задержанного, соглашался того отпустить. Но не задаром. Влад играл роль посредника. Оба оправдывались тем, что перепуганные ими сопляки и старушки к преступному промыслу более не возвращались. Считали себя чистильщиками общества…

Настоятель с силой провел ладонью по подлокотнику кресла.

– Племянник со своим патроном в клинике наладили конвейер незаконных коммерческих операций. Патрон теперь за бугром обретается. Думаешь, на какие средства Славка под Одинцово дачу строил? Настоящую барскую усадьбу, а не дачу! Заработков рядового хирурга на это явно было бы недостаточно. Видал ты ее когда-нибудь? Нет? То-то… Ты и тут не в курсе. Кстати, тебе туда на днях придется прогуляться, если мы хотим докопаться до причины известных событий. Подозреваю, она спрятана в толще подмосковного грунта!

Константин Романович встал со своего места, подошел к модели какого-то парусника, приподнял ее, что-то нажал в подставке и на лету подхватил выпавший оттуда листок бумаги.

– На. – Протянул он Марату небольшого размера чертеж. – Это копия детального плана сооружения. Измененная мною по просьбе племянника, когда тот приехал из Мексики. В подвале я лично спроектировал потайную комнату, доступ к которой осуществляется через подсобку на первом этаже или подземным ходом с улицы. Подземный ход замаскирован, вскрывать его нет смысла. Нам остается чулан. Думаю, в потайной комнате ты найдешь кое-что важное. Иначе, зачем Славка ее оборудовал и ото всех тщательно скрывал? Тебе долг в рассрочку отдавал, а каземат строил, торопился куда-то. Рабочих нанимал только издалека, но очень хорошо квалифицированных – денег не жалел.

Настоятель вернулся в кресло и, почесав правую бровь, напомнил собеседнику тогдашнюю удивительную трансформацию Славкиного характера:

– Племянник сильно изменился в последнее перед гибелью время. Просто до неузнаваемости. Стал вести себя как крупная шишка из Ватикана. Ходил, задравши нос, и говорил загадочными фразами со снисходительными интонациями в голосе.

Марат был ошеломлен. Друзья вели двойную жизнь, о которой он ничего не ведал. Мир рушился у него на глазах. Верные товарищи представали совсем в другом свете. Он почувствовал обиду и разочарование, как обманутый недобрыми одноклассниками простофиля. Это было очень горькое ощущение. Оно прожигало в груди сотни малюсеньких червячных ходов и поселяло там прожорливых личинок пристрастного самокопания.

Видимо, понимая состояние Марата, Константин Романович решил на сегодня прервать их общение.

– Ступай в ту комнату. – Сказал он гостю, указуя на спальню. – Тебе нужно отдохнуть с дороги. Я позабочусь о том, чтобы тебя никто не потревожил. Временно перенесу офис смотрителя погоста на улицу и заодно в своем цветничке поковыряюсь. Угомоню взбудораженную твоим внезапным появлением кипучую мозговую деятельность.

Они разошлись по сторонам, одинаково озадаченные и заинтригованные. Как археологи, обнаружившие на раскопках первобытной стоянки каменный паровоз.

В спальне Марат задернул шторы, разделся и лег в чистую, пахнущую бельевым освежителем постель. Долго не мог уснуть, ворочался и думал… О дружбе, деньгах и разных темных уголках человеческой души. Когда, наконец, уснул – впервые за долгие годы увидел сон.

Зеленый, плотный, с изумрудными пятнами туман. Ржавые мертвые кусты, изломанные деревья в бутылочной мгле и похожий на желтый кошачий глаз, подвешенный к небу, круглый фонарь впереди.

Повинуясь невнятному предчувствию, он двинулся сквозь болотное марево на свет и вскоре очутился на гребне холма или гряды, состоящей из перемешанных с глиной морских раковин. Там горел случайно принятый им за далекий фонарь костер, вокруг которого сидели трое смутно знакомых ему людей. Марат тоже захотел пристроиться к огню, но тут один из сидящих обратил к пришельцу свое лицо, и он узнал Ирокеза.

– Еще не время. – Хрипящим шепотом сказал Николай, зажимая ладонью горло – сквозь пальцы толчками пробивалась и стекала под рубашку черная кровь. – Живым здесь не место. Впрочем, мертвым – тоже. Тебе теперь туда… Ты разве забыл?

Ирокез встал и подвел Марата к обрыву, призывая того посмотреть вниз.

Под косогором сквозь зеленую дымку угадывался раскинувшийся во все стороны горизонта жемчужный Город. С холма к нему убегала прямая как струна тропинка. Идеальная, словно прочерченная по рейсшине, серебристая ровная линия.

«Меридиан», – почему-то подумал Марат.

## Тайная комната

Он спал часов двадцать. Не меньше. До следующего утра в его пиковой стадии. До бодрой, энергичной поры, в какую будильники уже не звенят, не пищат, не играют тревожные сигналы и жизнерадостные мелодии, сполна получив благодарственные кнопочные тычки взбодрившихся граждан.

На кухне за чашкой горячего кофе Марат рассказал свой сон Константину Романовичу. Не забыл упомянуть и о том, что именно таким ему вчера представился в рассветный час мегаполис: перламутровым и прозрачным, напоминающим мираж.

– Интере-е-есно… – Протянул в ответ хозяин дома, потирая средним пальцем правой руки кончик носа и задумчиво глядя куда-то в угол кухни. – Тут явно присутствует мистицизм в классической трактовке гениальных оккультных философов от литературы. Подобные эпизоды всегда предшествуют невероятным сюжетным перипетиям. Забитый цитатами Александр Сергеевич и его тройка, семерка, туз – только дежурная вывеска магазинчика волшебных кристаллов… Слышал ли ты что-либо о писателе так называемой Пражской школы Густаве Майринке?

– Нет… Не помню этого имени. Точно ничего из его сочинений не читал. Он имеет отношение к моему странному сну?

– Косвенное.

Константин Романович перевел взгляд на собеседника.

– Таинственная была личность. Знаток религии, естественных наук и герметических учений. Его литературные произведения причудливы, многозначны и многослойны. Существует даже мнение, будто Майринк сам до конца не понимал им же написанных текстов. В тысяча девятьсот двадцать седьмом году вышел в свет роман мэтра «Ангел западного окна», большая часть которого посвящена жизни знаменитого английского астролога, математика и алхимика Джона Ди. Между прочим, автора весьма оригинального алхимического трактата «Иероглифическая монада». Книжный персонаж с реальным историческим Джоном Ди имеет мало общего, но они близки в главном: и тот, и другой изменили своему предназначению, ступив на путь, ориентированный чужими маяками, чужими навигационными приборами. Оба пришли к краху, не поняв различия между меридианом истинным и меридианом ложным, заданным чьей-то мировоззренческой доктриной. Не спрашивай меня, верю ли я в сны – тут тема для отдельного разговора, – но я верю в теорию меридианов, и этого достаточно.

– А есть в учении наглядные схематические построения?

– Ну, смотри: для определения местоположения объекта необходимо вычислить широту и долготу той точки, где он в данный момент находится. Правильно?

– Допустим.

Марат совсем не понимал, куда клонит Константин Романович, но старался слушать внимательно.

– Широта – это подвластный простому восприятию материальный мир. Сформированная путем авторитарного воздействия чужих философских, эстетических, этических и религиозных ценностей реальность. Мы живем в ней, пока нас не пересечет меридиан. Линия, указующая на горизонт, на полюс, на точку, названную Парацельсом «Ens astrale» – звездной сущностью – тайным центром, обуславливающим все возможные формы и способы бытия живущего внутри материального тела существа. Так путь находит человека. Когда он готов… Меридиан в романе – аллегория Судьбы.

– Когда готов ученик, тогда и учитель найдется. Проводник или меридиан. Восточная мудрость. Выходит, я «созрел»?

– Наверняка. Другой вопрос, для каких свершений. Узнать это можно, лишь начав движение в определенном меридианом направлении. Так что, собирайся, друг мой, и отправляйся на Белорусский вокзал. Линия судьбы настойчиво призывает тебя в район города Одинцово.

– Но во сне-то я видел Москву… – Напомнил серьезно дезориентированный неожиданно противоречивой директивой Настоятеля Марат. – Зачем нам удаляться от главного знакового образа? Может, лучше поищем здесь, в перламутровом мегаполисе…?

– Где именно?

Константин Романович, словно заинтересовавшись его идеей, вперил в собеседника пристальный взгляд.

– Майор на озере тебе адресок черканул? Телефончик оставил? Ты кого искать намереваешься!?

Непонятливость Марата, бесспорно, его насмешила и раззадорила.

– А ну, отбрось в сторону сомнения и чеши в пригородные кассы за билетом! Без проездного документа в электричку не пускают и по меридиану не везут. Нам, парень, сейчас программа действий нужна, а не увлекательная дискуссия о символике сновидений!

Он лично проводил экспедиционера за ворота к автобусу и обстоятельно обрисовал ему его будущий маршрут.

Дорога до Славкиной дачи заняла у Марата почти три часа. Он ступил на земли садоводческого товарищества «Эскулап» во втором часу пополудни под лай собак, рев огородных мотокультиваторов, стук молотков и крики опьяненных весенним энтузиазмом собственников перспективной недвижимости. Садоводы перепрофилировали ее в жилой фонд с увлеченностью первых колонизаторов Нового Света, получивших на разграбление территории диких язычников.

Лесистые окрестности скрывались в плотном дыму от костров из прошлогодней листвы, древесной стружки и отходов ландшафтного благоустройства. Громко трещали пожираемые пламенем обрезки малиновых и смородиновых кустов, шипели почти негорючие влажные яблоневые сучья, пыхтели трухлявые гнилушки. Иногда стреляли случайные в очистительном огне куски шифера. Над улицей кружились завитки травяного пепла и хлопья тлеющей газетной бумаги. Откуда-то доносился запах нарождающихся шашлыков. Кулинарное благовоние могуче перекрывал дух потревоженного лопатой навоза и еще чего-то аммиачного, не поддающегося никакой классификации.

Нужный дом нашелся сразу. Константин Романович умел доходчиво и подробно объяснять дорогу. Благодаря дымовой завесе, Марат незамеченным перелез через покосившийся дощатый забор, пересек поросший сухостойными бурьянами, заваленный строительным мусором и почерневшими пиломатериалами двор, вскрыл припасенной фомкой входную дверь и проник в особняк.

Там царил мрак и холод. Ставни на окнах оставляли помещение без солнечного тепла: стылый кирпич искрился инеем, с бетонных перекрытий второго этажа свисали бледные непрозрачные сосульки. По полу рассыпались тонкие эфемерные льдинки.

«Как в морозильной камере, – подумал Марат. – Можно разделанные туши хранить. Тут, по-моему, все эти годы никто не появлялся».

Сверившись с планом Константина Романовича, лазутчик из прихожей повернул направо, миновал длинный узкий коридор и оказался в подсобке, за которой виднелся вход в чулан. Марат зажег электрический фонарик, осмотрелся, приметив в углу под потолком вентиляционное отверстие, подтащил пустой фанерный ящик, взгромоздился на него и сунул в отдушину руку. Она нащупала ржавый стальной штырь. В следующее мгновение высвободившаяся от нажатия рычага пружина крутанула на шарнирах бетонную плиту. Из чулана раздался скрежет, его эхо гулко отдалось по всему дому. Секретная дверь в тайное подземелье отворилась.

«Черт, – помянул про себя рогатого Марат. – Громыхнуло, как из пушки. Я едва на пол не сверзился. Хорошо, что людей поблизости нет. Этот салют надежнее любой сигнализации будет».

По винтовой лестнице он спустился на один уровень ниже и очутился в квадратной, заставленной картонными коробками и деревянными ящиками комнате.

Видимо, их содержимое не успели распаковать, только крышки поотрывали, чтобы проверить комплектность. Теперь они в беспорядке громоздились на полу, мешая проходу и норовя распороть одежду торчащими стальными перекрученными полосами, которыми обвязывали раньше деревянную тару упаковщики. Кое-где в полосе даже остались висеть гвозди. Они позвякивали, едва Марат нечаянно задевал какой-нибудь из ящиков, и иногда выпадали на пол.

Еще в комнате находился письменный стол с настольной лампой, старинная этажерка, кожаный диван и комод. На стенах висели книжные полки, покрытые плесенью ковры, облупившиеся картины в лепных багетах, наконечники копий, мечи и кинжалы. Под потолком покачивалась бронзовая люстра с семью свечами. Черным, затянутым паутиной зевом возвышался над полом помпезный камин. Пахло мышами и пылью.

Марат заглянул в первый попавшийся ящик. В нем он обнаружил химическое лабораторное оборудование. В другом оказались какие-то провода и трансформаторы. В третьем покоились аккуратно переложенные гофрированным картоном бутыли с желтоватой жидкостью.

«Когда Славка успел это сюда натаскать? – Все больше удивляясь, думал Марат. – Наверху ничего не достроено, а тут бункер отгрохан – апартаменты доктора Фауста… Ковры, картины, камин… Не хватает только рыцарских лат, штандартов и оленьих рогов. Интересно, что он собирался делать с колбами, дистилляторами и прочей стеклотарой?»

Дознаватель приблизился к дивану и осветил фонарем висевшую над ним картину. С холста на него в упор смотрел седой суровый крестоносец в тамплиерском плаще на плечах. Перед собой он держал в руках сияющую золотом Чашу Грааля[10]. За спиной крестоносца был изображен горный массив с ледяными вершинами и неприступный замок на скале над озером. Центральная башня сильно напоминала по форме зиккурат. Так сильно, что Марата всего передернуло от моментально возникших ассоциаций.

«Поди ж ты, дерьмо какое! – Не сдержался про себя он. – Нашлись—таки латы, кресты и магистры! Оленьих рогов и клыков вепря, правда, не оказалось, но зато наш орден в древности посещали строители пирамид! Вольные каменщики из Европы, первые хранители Грааля, потомки атлантов, мореплаватели Полинезии, жрецы легендарного Храма Солнца в Египте. Винни Пух и все, все, все»…

## Марина

Марат отвернулся от картины и, лавируя среди коробок, протиснулся к письменному столу. Чтобы в него залезть, пришлось ломать фомкой запертые замки, безжалостно уродуя полированный орех, превращая красивое изделие в волосистую щепу. Отсыревшую древесину повело, ящики выдвигались с трудом, у некоторых отрывались передние панели. Потревоженная плесень «дымила» спорами, отдавая в носоглотке мерзейшей горечью.

Поначалу ничего интересного на глаза Марату не попадалось. В столе лежали кипы клеенчатых чистых тетрадей, запас гелевых стержней для ручки, куски сургуча, стопки акварельной бумаги, гуашевые краски и разноцветные нитки. Наконец, под самым нижним выдвижным ящиком Марат нашел плотный, перетянутый скотчем целлофановый сверток.

Вспоров его ножом, он извлек на свет еще одну клеенчатую тетрадь и книжицу в коричневом твердом картонном переплете с постмодернистскими виньетками по периметру обложки. Тетрадь была наполовину исписана неразборчивым Славкиным почерком, каким медики любят заполнять истории болезней и бланки аптечных рецептов. В ней без труда угадывался дневник, перемежающийся некими архивными исследованиями. За картонным переплетом обнаружился выполненный пером манускрипт на английском языке. Первая запись датировалась июнем тысяча восемьсот восемьдесят седьмого года.

«Оно! – Понял Марат, щелкнув пальцем по клеенке. – Точно – оно. Та самая проклятая тетрадь, из-за которой на нас устроили охоту! И вторая объединена с ней в свертке неспроста! Есть между ними близкородственные отношения! Прав был Настоятель: Славка завладел какой-то тайной, которая ему не принадлежала. Опасной тайной… Я сегодня заполучил в руки инкубатор драконьих яиц с прилагающимся блоком уничтожения владельца… Теперь хоть кое-что прояснится. А если мне повезет, я смогу систему обезвредить!»

Он в возбуждении заходил по комнате, бормоча под нос какие-то победоносные речевки собственного сочинения. Словно неожиданно ловко управившийся с экзаменом троечник или выигравший в лотерею крупную сумму отпетый неудачник. Настроение поднялось. Захотелось сделать нечто такое, что поспособствовало бы раскрепощению застоявшейся внутри сердечной мышцы энергии.

Не находя никакого объекта для приложения бурлящих эмоций, Марат подпрыгнул и ударил ногой в край книжной полки, отчего та сразу переломилась посередине. Ее боковины отвалились, скреплявшие древесно-стружечное сооружение шурупы застучали дробно по полу, книги, альбомы и журналы посыпались вниз. Вслед за полкой со стены рухнула висевшая над диваном картина, потом еще и еще одна… Зазвенел оборвавшийся с ковра двуручный меч. Затем и ковер лениво, как старый промокший пластырь, отлип от пузырящихся обоев и, сворачиваясь по ходу дела в неровный огромный кулек, сполз к столу, задвинув под него обитый зеленым гобеленом стул.

Окинув взором учиненный разгром, Марат испытал нечто, похожее на легкое сожаление, но тут же отринул это чувство прочь, ибо затхлый бункер принадлежал времени фатальных перемен в его жизни, проклятому лету, мрачной готике Славкиных таинственных подземных бдений. Он хранил закрытый здесь на годы воздух прошлого. Подвал, превращенный своим хозяином в кабинет, должен был прекратить свое существование. Пусть теперь плесень, микробы и сырость довершат начатое Маратом дело. Обслюнявят, разжуют и переварят убранство угрюмого склепа. Его мумии найдены – они в отличном состоянии и подлежат любому освидетельствованию на предмет их причастности к онежскому побоищу.

Покинув особняк, он, уже почти не таясь, будто бросая кому-то таким образом вызов, опять перелез через забор, отряхнул с одежды серые комки паутины и древесную колкую труху, проверил, хорошо ли лежит за пазухой сверток с добычей, и зашагал по грунтовой дороге к автобусной остановке на шоссе, что находилось километрах в трех от садоводческого товарищества.

Вскоре стук молотков, лай собак, и крики дачников смолкли за очередным поворотом извилистого, изрезанного колеями машин большака. Запахло мокрым лесом и холодной болотной водой. Откуда-то с земли стремительно сорвался дятел и, чуть не задев Марата по лицу своим крылом, взмыл на вершину старой ели. Хорошее настроение не улетучивалось. Солнышко палило, березовые стволы розово светились корой, редкие еще одуванчики на припеках казались хризантемами, гряды облаков клубились пенными барашками. На выходе из леса широкое поле по-доброму зеленело то ли молодой травой, то ли озимыми. Ветер гнал по нему мелкие волны, которые, сбегая с холма, гасли в низине у шоссе. За шоссе вновь начиналось поле, простиравшееся уже до горизонта.

На перекрестке Марат немного притормозил, пропуская груженый гравием самосвал. Из-под неплотно прикрытого заднего борта на дорогу сыпался мелкий щебень. Вид сероватых бледных камешков неожиданно навел путника на интересную мысль.

«Славян не мог заранее предугадать грозящую ему смертельную опасность. Он ни от кого не убегал и не скрывался. Какой дурак попрется на пустынный Онежский берег, провоцируя такой очевидный исход? – Осенило его. – Правильнее было бы предположить, что он чувствовал себя вполне спокойно и только на всякий случай таскал с собой чистую тетрадь, выдавая ее за другую. Ну так, ради перестраховки… Даже, может, играл в своеобразные казаки-разбойники. Настоятель же верно подметил, что племянник с некоторых пор полюбил создавать вокруг своей персоны ореол таинственности. Значит, бункер торопливо строил не ради сокрытия в нем тетради, а вовсе для иных целей. Для каких? Лабораторное оборудование подобрано не случайно. Экспериментатор в перспективе рассчитывал составить из него некий агрегат. И картины эти, мечи двуручные, ковры, камины… Вещи дорогостоящие… Подготавливался основательно, от друзей скрывался, будто затеял нечто жуткое и противоестественное, в духе Синей Бороды».

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru