# Неправильный треугольник, или Геометрия для взрослых

Марина Михайловна Семенова

Книга Марины Семеновой «Неправильный треугольник, или Геометрия для взрослых» – не женский роман, однако женщины будут в восторге. Необычайно жизненные и правдивые истории героев, их любовь, боль и одиночество заставят читателей смеяться и плакать, сочувствовать и радоваться. Перед вами – несчастная девушка Лиза, жертва тяжелого детства и деспотичности мужа. Эстет-музыкант Герман, романтик и наивный мечтатель, который не находит счастья в своей семье. Честная, прямолинейная и самоотверженно влюбленная в своего мужа Германа Алина. Их судьбы переплетены удивительным образом, каждый пытается найти свое счастье в суете будничных разочарований. Удастся ли им разобраться в своих чувствах – читайте в романе.

## Часть первая. ТОЧКА ОТСЧЕТА

### Лиза

У Лизы никогда не было счастливого детства с голубоглазыми куклами, подарками под елкой и сказками на ночь.

Её мать, прожив в браке недолгих полтора года, осталась одна, постепенно теряя надежду, а вместе с ней и женственность. Её внутренний компас, пометавшись в смятении некоторое время, сместился в сторону «работа», которая поначалу просто спасала от тоски и безденежья, а через пару лет стала целью и смыслом жизни.

Должность начальника цеха лишила её вторичных половых признаков, наработала командный голос, манеру одеваться, а также чрезмерную требовательность к себе и окружающим.

Обиженная на весь мужской пол, она с детства внушала дочери, что в жизни можно и нужно надеяться только на себя, воспитывая её жестко, почти аскетично.

Уже с первого класса Лиза начала стесняться своих мальчуковых ботинок и мрачного коричневого пальто, которое было куплено на вырост, мешало двигаться, ощущать и выражать себя.

Самым ярким и любимым предметом её детского гардероба был голубой бант, подаренный бабушкой на день рождения, который она бережно хранила под подушкой, ласково поглаживая ладошкой перед сном. И надевала только тогда, когда ей это было позволено: по праздникам и перед гостями, которые случались в их доме очень и очень редко, потому что мама была ярым противником затяжных застолий и праздных посиделок. Всё её время, силы и эмоции были всецело отданы работе.

У маленькой Лизы друзей тоже никогда не было. Не потому, что она этого не хотела. Напротив, она всей душой стремилась туда, где кипела и бурлила школьная жизнь. Но одноклассники не то чтобы не допускали её к себе или обижали, нет. Лизу просто не замечали. И смотрели сквозь неё, не потому, что она была чем-то хуже остальных, а так, словно вообще не было на свете девочки по имени Лиза, с большими грустными глазами, в старых стоптанных ботинках и жутких, обвисших на коленях, рейтузах.

Она много читала и фантазировала, порой так ярко и самозабвенно, что начинала стираться грань между вымыслом и реальностью. И не хотелось возвращаться назад. И девочка не возвращалась, часами просиживая одна в закрытой комнате.

Лиза не вела дневник, опасаясь, что однажды он будет найден и прочтен, а она – непременно наказана за слишком откровенные строки и желания.

Её, действительно, часто и сурово наказывали за малейшую провинность, даже за безобидное, а главное, такое естественное желание – быть, как все. Одеваться, как все девочки её класса, списывать, ходить на дискотеки, встречаться и целоваться с мальчиками, поднимаясь на цыпочки в сумраке подъезда.

Когда ей исполнилось шестнадцать, мало что изменилось к лучшему. К тому времени мама загнала себя трудовыми подвигами на больничную койку, и Лизе пришлось тащить на себе весь быт, бегать к ней в больницу, подрабатывая там же санитаркой, потому что денег не хватало даже на лекарства, импортные и очень дорогие, которые обязательно должны были помочь. Но почему-то не помогали.

За время болезни мать сильно изменилась. К ней пришло запоздалое чувство вины перед Лизой, которым она истерзала и себя, и дочь, став необычайно мнительной и плаксивой. Теперь она изводила Лизу, замотанную ночными дежурствами, не наставлениями и нравоучениями, а бесконечными покаянными слезами. Врачи объясняли её состояние реакцией на лекарства, которые ей приходилось пить горстями.

Через год мама умерла. И почти сразу же совсем еще юная Лиза, потерявшаяся от горя, бесконечно одинокая и беспомощная, вышла замуж.

Поначалу все происходило в лучших традициях любви. Так, как всегда случается в юности: жарко, отчаянно, многообещающе.

Его звали Вадим. Они познакомились на дружеской вечеринке, немного повстречались и спешно поженились, потому что ему нужно было уходить в плаванье на долгих (для страстно влюбленной девочки просто невыносимых) восемь месяцев.

Не успев толком побыть любимой, она сразу стала женой. Причем в худшем смысле этого слова, когда исчезают свобода и романтика, а появляются обязанности и всеприземляющий быт.

Они были очень разными, и союз этот удивлял многих. В оркестре их жизни Вадим громко бил в барабан, а она в паузах между ударами отзывалась тихой трепетной скрипкой.

Лиза уже не помнила, когда это началось. Казалось, так было всегда, сложилось исторически: два чужих человека на общей территории, на исторической родине семьи.

На полотне их отношений каждый рисовал свои картинки: муж оставлял резкие контуры, грубые наброски. А жена своим желанием и фантазией дорисовывала, добавляла цвет и свет. На семейном холсте каждый придумывал свой сюжет и проживал свою судьбу. Они шли по жизни рядом, они были вдвоем, но так и не стали парой.

Вадим у Лизы был первым. Поэтому когда в ту самую, особую для неё ночь он не заметил или не захотел заметить её пугливые, тихие слезы, она решила, что так и должно быть: девушка, становясь женщиной, всегда плачет от страха, боли и слишком откровенной, анатомической обнаженности.

Позже она уже не плакала. Хотя все ещё ждала каких-то особых, нежных слов и трепетных, бережных прикосновений. Потом научилась не ждать – терпела, заглушая в себе нарастающее отвращение.

Долгое время они прожили без детей. Вадим считал жену не достаточно зрелой для материнства. Лиза не возражала. Тайком поступила в университет на факультет журналистики и призналась об этом мужу только через полгода, когда он вернулся из очередного рейса. Он долго и грязно ругался, недовольный тем, что такое важное решение было принято без его участия. Вадим всегда с завидным упорством убеждал жену в том, что она абсолютно непрактична и беспомощна, приучая её к мысли, что без него она ничего решить не сможет и, вообще, пропадет.

Весь день он демонстративно дулся, игнорируя и отвергая все её попытки помириться. А ночью пришел сам. Без прелюдий и предисловий сдернул одеяло и, задрав ночную рубашку, исполнил свой супружеский долг. Как всегда молча и мучительно долго, с беспристрастностью доктора глядя куда-то поверх её головы.

И Лиза снова терпела, закусывая запекшиеся губы и глотая слезы, которые текли по её щекам на влажную подушку. Терпела снова и снова. Опять и опять. Пока не забеременела и не стала использовать этот факт как повод сбежать на старенький кухонный диванчик.

Вадим возмущался и требовал близости, не раз брал её силой, но чаще всего уходил куда-то в ночь, громко хлопнув дверью. Молодая жена, свернувшись неприступным клубком, долго прислушивалась к звукам снаружи и внутри: шагам на лестнице и неясным толчкам в глубине живота.

А со временем стала спокойно засыпать, как только за мужем, громко громыхнув, закрывалась дверь. Назло жене Вадим просился в затяжные, долгосрочные рейсы, которые еще больше отдаляли их друг от друга.

Соскучившись в разлуке, Лиза с завидным постоянством пыталась преодолеть эту растущую полосу отчуждения. Изголодавшийся муж, казалось, шел ей навстречу, но ровно до тех пор, пока исполнялись его желания, обсуждались и решались его дела. Общей их жизнь становилась только тогда, когда они проживали эту жизнь по его сценарию. Как только Лиза пыталась заговорить о том, что волновало её, чего бы хотелось ей, Вадим мгновенно менялся, становился далеким и равнодушно отстраненным. Чтобы сохранить семью, жена должна была находиться на территории чувств и желаний мужа, где воплощались в реальность только его мечты и имело значение только его настроение. Всё, что хотелось и высказывалось ею, считалось капризом и блажью и никакого отношения к семейной жизни не имело.

Постепенно Лиза не только перестала озвучивать свой внутренний мир желаний, но и действительно разучилась хотеть. Ей, выросшей с холодной и деспотичной матерью, это было совсем нетрудно. Научившись с детства давить в себе любые, самые безобидные детские, а потом и девичьи порывы, Лиза искренне верила, что это и есть семейная жизнь, полная самоотречения и жертвенности. А женское счастье есть не что иное, как готовность самоуничтожиться ради любимого человека.

С рождением дочери ничего в её жизни не изменилось. Просто появился еще один человечек, который с утра до вечера требовал еды, заботы и внимания. Но Лизе нравилось быть нужной, необходимой, востребованной. Для неё в этом заключался некий заменитель, своеобразный суррогат любви. Как бывает на самом деле, она просто не знала.

Муж никогда не говорил ей о любви, считая это проявлением слабости. Вадим был непрошибаемо убежден в том, что красивым, как он выражался – «сладеньким», словам место в книгах и кинофильмах, где все друг другу врут. «Мужчина должен заниматься делом», – часто повторял он и действительно им занимался, целиком и полностью сбросив быт на хрупкие плечи жены. Даже в те редкие дни, когда Лиза болела, муж не помогал ей, считая домашнюю работу занятием легким и недостойным для мужчины. Поэтому, когда перед самыми родами, подняв ведро с краской, жена спровоцировала угрозу выкидыша и попала в больницу, Вадим вызвал из деревни свою мать.

Свекровь, родившая и воспитавшая сына без мужа, самозабвенно посвятившая ему всю свою жизнь, приходила в больницу к Лизе с претензиями и наставлениями. Она могла часами рассказывать нерадивой невестке о том, как нужно и должно вести дом, правильно тратить деньги, гладить рубашки и стирать носки. А еще о том, что шланг от душа нужно наматывать на кран не слева направо, а справа налево.

Лиза не спорила. Сквозь паутину капельниц она смотрела на немолодую, уставшую и раздраженную по жизни женщину и жалела её, понимая и принимая все её желания и претензии. Казалось, не было на свете ничего такого, чего Лиза не могла бы понять и простить. Даже когда полгода спустя Вадим, оставив её с трехмесячной малышкой, укатил с друзьями на курорт по неожиданно подвернувшейся путевке. И на её робкий, даже не протест, а вопрос: «Как же мы тут без тебя?», ответил раздраженно: «Две няньки на одного ребенка – явный перебор. И потом, ты же отдыхала всю беременность, а я должен вкалывать без отпуска?» Она не посмела усомниться в его правоте. Хотя было совершенно непонятно, о каком отдыхе шла речь. До семи месяцев Лиза работала, затем делала ремонт в их запущенной, оставшейся от матери квартире, где стены не белились чуть ли не с 1913 года.

Не сказала Лиза ни слова и в тот день, когда после конфликта с капитаном Вадим, «гордо» хлопнув дверью, ушел с работы. Не упрекала и позже, когда после месяца безрезультатных поисков нового места работы он, амбициозный и не привыкший быть невостребованным, впал в затяжную депрессию.

Мрачный и небритый, Вадим сутками лежал на диване, злясь и обвиняя весь мир, а заодно и жену, которая разрывалась между домом, полуторагодовалой дочкой и курсами парикмахеров.

– Парикмахер! Что это за профессия? С твоим-то журналистским образованием! Ты хоть понимаешь, что это деградация, шаг назад! – бесновался он, когда узнал, что три раза в неделю ему придется по вечерам нянчиться с дочерью.

– Да, наверное… Но… Но, Вадим, я смогу приносить в дом хоть какие-то деньги, пока у тебя, ну… не… наладится с работой… – робко оправдывалась Лиза, пытаясь касаться этой темы как можно деликатнее.

– Ради Бога, не смеши меня! Деньги она будет приносить. Ты хоть знаешь, что такое – работать? Ты же всю жизнь просидела за чужой спиной, сначала маминой, а потом моей.

– Но ведь я работала до самого декрета, – не для того, чтобы оправдаться, а скорее ради справедливости возразила жена.

Ох, как не любил Вадим возражений. Лизиных в особенности. Они вызывали в нем отчаянные, неконтролируемые приступы ярости.

– Что ты называешь работой? Написание дурацких статеек в никому не нужной газетенке?! Это там, при совке, ещё можно было просирать бюджетные деньги, расплодив целый штат бездарей и бездельников. Ты что, не понимаешь, что сейчас всё изменилось, что сейчас другое время! И уже никто никому просто так денег не заплатит. Ну, где, где она, твоя газета, теперь? А-а?! Что, кончились посиделки с гарантированной зарплатой?! Сейчас, милая моя, нужно пахать или делать деньги, а для этого нужны мозги! Замечу, мужские мозги, а не ваши, женские, с идиотскими идеями и прожектами. Неужели за все эти годы замужества ты так и не смогла понять, что деньги в дом должен приносить мужчина! – он немного выдохся, подошел к окну и, открыв форточку, взял с подоконника пачку сигарет. Пачка оказалась пустой. В сердцах он скомкал её в кулаке.

– Но ведь ты… – начала Лиза и запнулась, понимая, что не решится на обвинение.

Этих слов оказалось достаточно. Зверея, Вадим швырнул пустую пачку в лицо жене:

– Я знал, что рано или поздно это случится, что ты перестанешь верить в меня, покажешь свое женское потребительское начало, но… но опуститься до упреков!

– Вадим, ты меня неправильно понял. Я все понимаю и абсолютно ни в чем тебя не упрекаю. Просто у нас закончились деньги. Давно… – её голос погас, – я не могу больше одалживать и брать деньги у твоей мамы.

– А не нужно одалживать! И брать у мамы тоже не надо! Деньги нужно разумно тратить, а не транжирить на всякую ерунду! Это, между прочим, твоя основная задача – быть экономной! Когда ты уже, наконец, поймешь, что женщина должна не зарабатывать, а разумно тратить! Ра-зу-мно! Хотя, где же ему взяться, уму-то!

– Но, Вадим, ты же знаешь, я всегда покупала только самое необходимое. А на ноль, как не экономь, ничего не купишь.

– Да, на ноль, конечно, ничего не купишь! Только чтобы довести бюджет до нуля, моя милая, нужно очень сильно постараться, и ты, как видно, с этим превосходно справилась! Ломать – не строить, тратить – не зарабатывать! Так что, научись поначалу хотя бы чему-то одному. А зарабатывать научишься когда-нибудь потом, когда овдовеешь, – закончил он тираду мрачной шуткой. Лиза поняла: разговор о курсах решен раз и навсегда.

Вадиму нравилось загонять её в угол, обезоруживать, уничтожать, постоянно доказывая свое превосходство. Зачем? Он и сам понять не мог. Впрочем, едва ли он когда-либо сознавался себе в этом тайном стремлении.

Это началось почти сразу, во время одной из ссор, когда Вадим вдруг почувствовал в этой хрупкой, покорной и обожающей его женщине какое-то нерушимое глубинное противостояние, такое сильное, что он растерялся. И все последующие годы Лиза непрестанно прогибалась под него, но каждый раз распрямлялась, оставаясь собой, словно демонстрировала ему его же бессилие. Это приводило Вадима в бешенство. Тогда он унижал жену снова и снова, продолжая вести бесконечную и бессмысленную войну с её загадочной двуликостью. И эта нелепая война, доведенная до крайней точки, до абсурда, грозила ему самоуничтожением. В этом заключалась антитеза их союза. И главная тайна.

Когда подросла дочка, сценарий их отношений не изменился. Маленькая Катя, поначалу чуткая и нежная, вся такая «мамина», к пяти годам четко уловила сюжет этой семейной киноленты и полностью приняла позицию отца, как главного сценариста и режиссера. Катя растворилась в нем, восхищаясь и принимая все его достоинства и недостатки. Вадим очень гордился дочерью как самым главным и, пожалуй, самым удачным своим творением. Гордился и необычайно баловал.

Взаимный и такой нежный дует отца с дочерью был настолько самодостаточен и совершенен, что становился почти порочным. Это «почти» спасало их от инцеста и рождало черную, липкую, как смола, зависть окружающих.

– Ну, Лизка, повезло же тебе! Какого мужика отхватила – идеальный муж и образцовый отец, и деньги заработать может, и по бабам не шляется, – с неизменным постоянством приходилось выслушивать ей один и тот же текст, абсолютно не соответствующий реалиям её жизни.

Чем крепче и душевнее становился союз дочери и отца, тем большим одиночеством заполнялись её дни, монотонность и функциональность которых была убийственной. Вся Лизина жизнь, состоящая исключительно из глаголов «обязана» и «должна», совершенно исключала из лексикона такое важное и необходимое слово, как «хочу».

Стремясь чувствовать себя нужной, Лиза смогла убедить себя в том, что без неё муж с дочерью просто пропадут. Не смогут, не сумеют, останутся голодными. Целыми днями она готовила и подавала, стирала и гладила, мыла и убирала. И так в итоге их разбаловала, что они действительно без неё становились совершенно беспомощными. Поэтому, когда Лиза попала в больницу с приступом аппендицита, дочка на третий день после операции с истерикой влетела к ней в палату, втащив за собой огромный кулек грязного белья. А Вадим нанял соседку-пенсионерку готовить ему и дочери, пока жена вернется из больницы.

Сидя на краешке больничной ванны и придерживая локтем повязку на животе, Лиза стирала дочери колготки, с ужасом прокручивая в голове тревожные мысли о том, что же они там едят, закрывают ли краны и вентиль на газовой колонке. А выписавшись из больницы, Лиза еще долго приводила в порядок «убитую» за полторы недели квартиру.

Именно после той операции, когда жена слабо запротестовала в самый, как ему казалось, неподходящий момент, Вадим демонстративно ушел спать в другую комнату. И больше не вернулся.

Это было пять лет назад. С тех пор их семейные отношения носили исключительно формальный характер. Она по-прежнему обеспечивала его быт, он – её прожиточный минимум. Только её. Для дочери всегда существовала особая статья расходов.

Поэтому, когда, однажды выйдя из школы с подругами, Катя наткнулась на мать и прошла мимо, явно стесняясь вылинявшего Лизиного пальто и стареньких, давно вышедших из моды туфель, Лиза решилась на вторую попытку. И отыскав где-то на антресолях пыльные конспекты, купила газету с объявлениями.

Работу нашла довольно быстро, хотя и с мизерным окладом. Но это были её деньги, которыми она могла распоряжаться, как хотела, а главное – могла тратить на себя. Правда, Лиза не решалась делать заметные покупки, но её делали счастливой всевозможные мелочи, в которых, собственно, и заключается женщина.

Для начала, еще только в предвкушении предстоящей покупки, она стала заходить в дорогой магазин женского белья, который находился по дороге на работу. Продавцы, с вежливым превосходством оглядев её с головы до ног, без энтузиазма поначалу предлагали Лизе свои услуги, но вскоре привыкли к тому, что эта странная женщина каждый день бродит между вешалками и манекенами, и вскоре перестали обращать на неё внимание. И вот, наконец, когда заветная сумма грела ей карман и руку, которую она из этого кармана не вынимала, Лиза решительно подошла к скучающему продавцу и попросила примерить один из самых дорогих наборов. Несколько обескураженная цветом и ценой выбранного товара, молоденькая продавщица с профессиональной небрежностью достала нужный размер и спросила, косясь на ярко-красный комплект:

– Это вы для себя? Мерять будете? – и на всякий случай уточнила цену.

– Буду, – с готовностью ответила Лиза. – Обязательно буду.

Продавец проводила её до кабинки и ушла, а Лиза начала медленно раздеваться, оглядываясь на плотно задернутые шторки, будто совершала что-то преступное. Постепенно освоившись и осмелев, она сняла с себя всю одежду, но не торопилась примерять это рубиновое откровение со взбитыми по краям кружевами, ожидавшее её на изящной вешалке.

Лиза стала рассматривать себя в огромном зеркале, неожиданно сознавая, что это занятие доставляет ей удовольствие. Те фрагменты отражений, из которых она ежедневно складывала себя: тусклый, запотевший прямоугольник над умывальником в ванной, овальное зеркальце в старенькой пудренице, где уже давно не было пудры, и запыленные витрины магазинов, отражающие её путь на работу, вдруг сложились в большую и откровенную картину. И, к своему искреннему удивлению, Лиза поняла, что картина эта ей очень нравится. Ей нравилась отраженная в зеркале сорокалетняя женщина, с полупрозрачной голубоватой кожей, тонкими запястьями, с огромными, тревожными глазами и припухшими, обветренными губами, так давно не целованными, что вполне заслуживали эпитета «безгрешных».

Но как только на ней появилось это ажурное безумие, от тихой, уставшей женщины не осталось и следа. На Лизу смотрело совершенно другое существо, неизвестное ей, ненасытное в своих мечтах и желаниях. Словно все эти годы внутри неё жила и формировалась Женщина, неразбуженная, тоскующая по настоящей любви. Жаркая, чувственная, смертельно голодная. Если все это было в ней – то где пряталось, в каком закоулке души и подсознания? Почему ни разу не обозначилось, не проявилось, не взбунтовалось, не попросилось наружу?

Ответов на все эти вопросы Лиза не знала. Сейчас она знала только одно: она обязательно купит все эти кружева, бантики и тесемки, отнесет домой и спрячет так, чтобы никто из домашних их никогда не нашел.

Она сняла с себя белье, бережно сложила его, разглаживая ладошкой невесомую ткань, оделась и, выйдя из примерочной, улыбнулась продавщице, уже несколько минут нервно покашливающей по ту сторону занавески:

– Выписывайте, я это беру.

Теперь у неё была тайна. Шелковистый, ярко-красный повод становиться другой. Хотя бы изредка, очень ненадолго, когда все домашние дела переделаны, а дочка еще не вернулась из школы, Лиза, воровски оглядываясь, доставала из дальнего уголка кладовки свою запретную радость. И, дрожа всем телом, стремительно раздевалась, пугливо оглядываясь на дверь. Но страх жил в ней лишь до той минуты, пока это кружевное безрассудство не оказывалось на её теле. Как только был застегнут последний крючок и вдохновенно расправлены все бантики и кружева, Лиза становилась другой. Уверенной в себе, отчаянной, вызывающе смелой. Мгновенно менялись её походка и взгляд, движения становились плавными и величественными. Чужим становилось все, даже голос. Когда в эти минуты звонил телефон и она отвечала на звонок, её никто не узнавал на другом конце провода. Может быть, поэтому на растерянный возглас: «Ой, извините, кажется, я ошибся номером!», она чаще всего бесстрастно отвечала: «Да, вы ошиблись…»

Вскоре к ярко-красному нижнему белью добавился коротенький летящий пеньюар и трогательные тапочки с пушком, которые делали ногу необычайно изящной. А со временем она решилась на еще одну покупку – очень дорогую заколку с двумя бриллиантовыми осколками. Крохотными, но превращавшими эту безделушку в роскошь. Во всяком случае, для Лизы она была именно такой. Несколько месяцев подряд эта ажурная заколка, выставленная в витрине магазина, манила к себе Лизу с какой-то невероятной, почти магической силой. Всё это время она практически голодала, принося себя в жертву такой женской мечте.

К Рождеству тайному желанию было суждено осуществиться. Заколка перекочевала с прилавка магазина в кладовку. Настоящей преступницей ощущала себя Лиза, иной раз облачаясь в эти запретные наряды. Делала она это крайне редко, но уже по-другому. Не опасливо и торопливо, как раньше, озираясь на дверь и вздрагивая от каждого шороха, а выверенно и спокойно, прислушиваясь к себе, смакуя все мелочи и подробности, не пропустив ни одно из своих ощущений. Каждый раз Лиза словно будила спящую в себе женщину, открывала и познавала её, погружаясь в это знание все глубже и глубже. Самое обычное переодевание, такое естественное для сотен других женщин, для Лизы превратилось в настоящий ритуал перевоплощения, фантастическую метаморфозу тела и души.

В тот день она, казалось бы, приняла все меры предосторожности. Проводила мужа в командировку, а дочь в школу. Даже помогла донести ей объемный пакет с костюмом принцессы, рожденный, как в сказке, за одну ночь. О предстоящем субботнем спектакле Катерина сообщила матери только накануне вечером. А еще о том, что завтра, на генеральную репетицию, всем велено явиться в костюмах. Поэтому всю ночь Лиза провела за швейной машинкой и наутро преподнесла дочери сказочный наряд, сочиненный из бархатного покрывала и французского тюля, так и не использованного по назначению. Тюль был куплен Вадимом в далеком Марселе, еще в самом начале их совместной жизни. Все последующие годы муж неоднократно напоминал о том, какую сумму пришлось за него выложить и чем пожертвовать ради молодой жены, отказывая себе во всем, в то время, когда другие члены экипажа пили, гуляли и спускали деньги на баб.

История о нечеловеческой жертве со временем стала легендой, повторяемой при каждом удобном случае, обрастая все новыми деталями и подробностями. Понимая всю значимость содеянного мужем, Лиза так и не решилась повесить кружевное безумие на окно. То ли желала продлить жизнь судьбоносной покупке, то ли опасалась того, что каждый раз, глядя в окно, Вадим будет напоминать жене о своем подвиге.

Итак, проводив дочку в школу, Лиза быстро навела порядок в квартире и, открыв воду в ванной, направилась к тайнику за спрятанным в нем свертком. Она медленно вынула содержимое пакета и бережно разложила на кровати, тщательно расправляя примявшуюся ткань. Потом вернулась в ванную и легла в воду, стараясь расслабиться и ни о чем не думать. Это, пожалуй, было сложнее всего. За все годы замужества она никогда не ощущала себя в безопасности. И порой напоминала самой себе сторожевую собаку, не теряющую бдительности ни днем, ни ночью. Всегда и всюду Лиза находилась в таком адском напряжении, что, даже сидя в троллейбусе, не могла расслабиться и держалась за поручень расположенного перед ней сиденья с такой силой, что начинали белеть костяшки крепко сжатых пальцев.

В те редкие минуты, когда она усаживалась в кресле с книгой или перед телевизором, её тело все равно оставалось напряженным. Поза всегда выражала готовность сорваться на внезапный зов мужа или дочери, а мозг прокручивал последовательность дел, которые ей еще предстоит сделать сегодня. Поэтому, как правило, ни один фильм ей не удавалось досмотреть до конца, а книги почти всегда возвращались владельцу недочитанными…

И сейчас, лежа в ванной, Лиза невероятным усилием воли пыталась остановить этот хоровод мыслей, возвращавших её в реальную жизнь, полную забот и обязанностей. Шум воды помогал рассеять внимание, а горячая ванна – расслабить тело и забыться.

Через час она неспешно вытерлась и, не одеваясь, направилась в комнату. Там все так же неторопливо она облачилась в свое неизменное красное белье, медленно натянула чулки, застегнула тугие защелки и скользнула упругими шелковыми ногами в кокетливые тапочки. Легким, игривым движением набросила на плечи коротенький полупрозрачный халатик и занялась волосами. Бережно высушила их феном, накручивая на круглую расческу небольшие пряди. И в завершение воткнула в уже сухие, собранные на затылке волосы, долгожданную заколку. Словно поставила точку. После которой мгновенно исчезла, растворившись во времени и пространстве. Вместо неё по комнате бесшумно двигалась, жила и дышала совсем другая женщина. С чужими жестами и желаниями, иным прошлым и будущим и другой, сложносочиненной, судьбой. Лиза подошла к магнитофону и коснулась кнопки «плей» тонкими, полупрозрачными пальцами, созданными для колец и поцелуев. Комната стала наполняться тихой музыкой, унося её всё дальше и дальше…

Она не слышала, как щелкнул замок и хлопнула входная дверь. Погруженная в свою виртуальную сказку, она не заметила появившегося на пороге комнаты Вадима. Какое-то время он стоял не шевелясь, парализованный увиденным, а потом одним рывком схватил магнитофон и швырнул его в стену. Разлетевшаяся на куски музыка смолкла.

Онемела и Лиза, обнаружившая в комнате, разъяренного мужа. В её глазах вспыхнул и завис такой неподдельный, почти животный ужас, что на какое-то время это Вадима притормозило. Но уже через секунду он носился по квартире, отшвыривая попадавшуюся ему на пути мебель, и сочно матерился, отчаянно пытаясь отыскать в квартире того, кому, как он предполагал, посвящался весь этот спектакль.

Безуспешно обшарив все углы и шкафы, Вадим подлетел к жене и, готовый её задушить, схватил за горло обеими руками. Его безумные глаза обесцветила ярость.

– Где он?!!

– Кто? – едва прошептала Лиза, чувствуя, как на неё наваливается тягучая, удушливая тьма.

К счастью, в дверь неожиданно позвонили.

– А-а-а! – издал Вадим победоносный вопль и, отшвырнув жену, кинулся к дверям.

На пороге стояла взволнованная соседка с нижнего этажа, переполненная любопытством и соучастием. Увидев дымящегося гневом Вадима, она стала отступать назад, испуганно бормоча:

– Извините… Я просто думала, у Лизочки что-то случилось… Сверху доносился такой грохот, у меня даже посуда в серванте зазвенела… Извините, я только хотела спросить, у вас все в порядке?

Лиза с трудом сглотнула слюну и мысленно поблагодарила милую старушку за спасение. Но в коридор выйти побоялась.

– У нас все в полном порядке! – рявкнул, приходя в себя, Вадим и захлопнул дверь перед сердобольной соседкой.

Неожиданный визит подуспокоил Вадима, но отступать он вряд ли собирался. Поэтому вернулся в комнату с твердым намерением продолжить допрос и узнать правду. Прекрасно изучив своего мужа, Лиза, забившись в дальний угол комнаты затравленным зверьком, ожидала продолжения.

Вадим подошел к ней совсем близко, завис над смертельно испуганной женой и спросил, растягивая каждое слово и смакуя её страх:

– Ну, и кого мы ожидали в столь ранний час, а?

– Никого, – еле слышно прошептала Лиза пересохшими губами.

– Не ври!

Он занес над ней сжатую в кулаке руку. Но не ударил. Удар, предназначавшийся жене, ушел в стену. Лиза зажмурилась.

– Повторяю еще раз: кого ты ждала? Для кого готовилось все это б…о? Уж не для соседки ли с нижнего этажа? Будем продолжать врать или все-таки скажем правду? Ну, говори! Кто он?! Как давно это у вас началось? И как часто продолжается?! Я хочу знать все! Слышишь – всё! Полный отчет, со всеми подробностями!

Он схватил ее за волосы и выволок на середину комнаты. Заколка выскользнула на пол прямо Вадиму под ноги, блеснув двумя крошечными искорками. С яростным наслаждением он раздавил её, втаптывая в пол.

– Значит так, или ты сейчас же, сию минуту говоришь мне правду, или я убью тебя! Слышишь ты, похотливая тварь!

Глядя на него снизу полными ужаса глазами, отчетливо сознавая, что он не шутит, Лиза молчала. Её молчание еще больше заводило его. Вадим был уверен, что жена что-то упрямо скрывает от него, а ей просто нечего было ему сказать. Лиза знала: правды он не поймет, а значит – не поверит.

Он снова схватил её за волосы и, сатанея, швырнул на кровать. Лиза лежала перед ним вся в красном, перепуганная и раздавленная, словно окровавленная. На её лице застыли отчаянье и страх. Но ничего не больше. Ни вины, ни раскаянья… Ничего такого, что было сейчас нужно ему.

Господи! Как же ему хотелось, чтобы Лиза, умоляя, валялась у него в ногах, выпрашивая снисхождения и пощады, тем самым признавая его превосходство и власть.

Вадим смотрел на распластанную перед ним жену и чувствовал, как в нем зреет и крепнет предательское желание, накрывая влажной, горячей волной. Распаленная плоть повелевала оскорбленным и униженным сознанием.

Тогда, в отчаянии, он стал сдирать с неё чулки и кружевной наряд, ломая крючки, разрывая руками и зубами неподдающуюся синтетическую ткань. В эти минуты Вадим напоминал зверя, рвущего на части своего врага. Он уничтожил все, разбрасывая вокруг себя кровавые лоскутки, не пощадив даже тапочки, оставляя их без подошвы и помпонов.

На эту бессмысленную расправу у него ушли почти все силы. И почти вся злость. Поэтому сейчас, глядя на растерзанную Лизу, он чувствовал себя совершенно беспомощным и опустошенным, готовый заплакать от бессилья и обиды. Жена мгновенно уловила произошедшую в нем перемену и, поднявшись, сделала шаг навстречу, готовая накрыть собой его боль.

– Не смей! Не смей приближаться ко мне, слышишь!

Вадим оттолкнул её с такой силой, что, пролетев несколько метров, она ударилась лицом о шкаф. Из носа тонкой горячей струйкой потекла кровь.

В это самое время громко хлопнула входная дверь и звонкий дочкин голос призывно зазвучал с порога:

– Мам, ты же забыла мне пуговицу пришить на платье! На, пришей быстренько, а то уже начинается!

– На, сука, прикройся! – мгновенно сориентировался Вадим и, сдернув с кресла плед, швырнул его лежащей на полу жене. Лиза, не в силах унять дрожь, торопливо завернулась в него.

– Ой, папка, ты уже дома! – радостно подпрыгнула вошедшая в комнату Катя, готовая кинуться ему на шею. Но, заметив Лизу, затормозила:

– Ой… мама… Что это с тобой? У тебя кровь…

– Ничего страшного, милая, это я оступилась… – ответила Лиза глухо, стараясь добавить голосу как можно больше спокойствия. А договорив, даже изобразила на перепачканном кровью лице отдаленное подобие улыбки. Получилось плохо.

– Да?… – лишь на минуту Катя остановилась, пытаясь осмыслить происходящее. И сразу вернулась к проблеме пуговицы, которая, по всей видимости, волновала её больше. – На, пришей! Только быстрее!

Катя извлекла из кулька платье и протянула его матери. Лиза с трудом поднялась:

– Сейчас, Катюша, только умоюсь! – сказала она, направляясь в ванну.

Там Лиза смыла с лица кровь, надела халат и, запрокинув голову, пыталась остановить текущую из носа струйку, когда в дверь влетел бледный от ярости Вадим:

– Это что?! Что это такое, я тебя спрашиваю?! – орал он, тыча ей в лицо свежесшитый наряд. – Как ты могла извести на тряпки такую дорогую вещь! Ты что забыла, откуда я её привез?!

– Осторожно, ты перепачкаешь все кровью, – ответила Лиза, отводя его руку от своего лица.

Что-то случилось с ней, переменилось в одночасье. Казалось, Вадим своим ударом выбил из неё весь страх. Весь, до капельки. Лиза была оледенело спокойна и, глядя мужу прямо в глаза непроницаемым взглядом, продолжила:

– Это не тряпки. Это платье для принцессы.

– Ты что, совсем ненормальная! – заорал он, тушуясь под её взглядом. – Какая принцесса?!

– У твоей дочери завтра спектакль. И она будет играть в нем главную роль. В этом платье.

Лиза произносила слова отчетливо и выверенно, словно разговаривала с маленьким и глупым мальчиком. Для Вадима это было невыносимо.

– Ну, ты и сука! – только и смог прошипеть он.

На пороге ванной появилась недовольная дочь:

– Вы еще долго будете ругаться?! Я же опаздываю!

Лиза спокойно отодвинула стоящего на пути Вадима, прошла в комнату и достала из шкафа коробку с пуговицами и нитками:

– Катюша, возьми у папы платье и принеси мне.

Через минуту довольная дочь умчалась на репетицию, а Лиза спокойно убрала коробку с нитками на место и, включив телевизор, удобно устроилась в кресле. Транслировали какой-то фильм, о морских пиратах, смелом папуасском мальчике и его друге – дельфине. Впервые Лиза досмотрела его до конца.

### Герман

Герман рос необычным ребенком. В его детском хозяйстве не было ни одной сломанной игрушки, а в гардеробе – ни одной порванной вещи. Все, к чему он прикасался, имело свойство складываться в ровные стопочки и пачки. Одежда на нем выглядела безупречно, а в шкафу царил идеальный порядок. Руки маленького Германа даже в песочнице всегда оставались чистыми, а носки ослепительно белыми. Заговорил мальчик поздно, но сразу целыми предложениями, безукоризненными с точки зрения стилистики.

Несмотря на музыкальную школу, которую Герман посещал с пяти лет, к нему не прилипла обидная слава пай-мальчика. С ранних лет в нем угадывались «порода», природная элитность и свой собственный стиль. Во всем: в одежде, в манере говорить и даже принимать решения. И все эти черты были надиктованы ему не слабостью, а врожденным эстетством. Так, быть может, выглядит в детстве современный метро-сексуал, который благодаря всемирно известному Бэкхему стремительно входит в моду.

Повторяю, Герман был эстетичен во всем. Болезненно реагировал на безвкусицу и отчаянный кич, потрясая маминых подруг недетскими комплиментами и конструктивной критикой по поводу их внешности. Мог часами возиться с какими-то коробочками, бантиками и обрезками фольги, придумывая маме очередной подарок. И всегда дарил ей цветы. Всевозможные: с клумбы, с куста, с дерева. Позже просто покупал на сэкономленные от завтраков деньги. А на свое пятнадцатилетие он преподнес матери невероятной красоты букет из пятнадцати роз, над которым она долго растроганно плакала.

Женщины обожали его, и он отвечал им взаимностью.

Самой первой и самой главной его женщиной стала тридцатилетняя учительница биологии Юлия Альбертовна, стильная разведенка, с потрясающей фигурой и фантастическими глазами. Дважды в неделю её уроки были последними по расписанию. В эти дни Герман всегда находил предлог «зависнуть» в классе после уроков. Подменял дежурных, рисовал стенгазету, которую никто рисовать не хотел или просто кропотливо и самозабвенно поливал многочисленные цветы на просторных подоконниках. Цветы захлебывались от изобилия влаги, Герман – от удовольствия наблюдать ЕЁ. Любоваться пружинистой прядью золотистых волос, падавшей ей на лицо, когда молодая учительница наклонялась над тетрадями немыслимым изгибом шеи с родинкой на туманной коже. Он прислушивался к её дыханию, тихому и спокойному, плавно сползая взглядом туда, где это дыхание рождалось. К пуговице, стягивающей две половинки ткани, отделявшей видимое от невидимого. В его теле томилась и бродила молодая кровь, пульсируя в висках, шумела в голове.

В тот день он подошел к ней совсем близко, теряя контроль над собой и ситуацией. Юлия Альбертовна подняла голову и вопросительно посмотрела на Германа. В её глазах не было ни строгого осуждения, ни простого недовольства. Только вопрос. Время зависло над ними, становясь вязким и тягучим. Казалось, эта пауза длится целую вечность. Герман так и не смог оторвать взгляда от её губ, полураскрывшихся так близко, и, влекомый какой-то неведомой потусторонней силой, всецело и безрассудно подчиняясь ей, наклонился и осторожно поцеловал её. Горячая волна всколыхнуло тело, и он зажмурился, готовый к любому, самому страшному наказанию. Но губы учительницы еще больше раскрылись в ответ, останавливая время и его сердце, переполненное желанием и рвущимся ввысь счастьем.

С тех пор они стали тайно встречаться. Вернее, Герман стал приходить к Юле поздно ночью в крохотную уютную квартирку и уходить рано утром, бесшумно сбегая по лестнице, прячась от соседей, общих знакомых и просто любопытных глаз. Юля щедро одаривала его собой, прекрасно понимая и предугадывая, когда и чем закончится их скороспелый нелегальный роман. Она даже не спорила с этим ошалевшим от любви мальчишкой, когда он, переполненный страстью и счастьем обладания, посвящал её в свои отчаянные мечты. Герман все чаще говорил о том, что проживут они с Юлей одну жизнь на двоих, нарожают кучу детей и умрут в один день в маленьком тихом домике на берегу моря. И тридцатилетняя учительница, уже не раз «обожженная» предательством, просто слушала и улыбалась, лежа на его плече, и мысленно благодарила этого семнадцатилетнего мальчика за свое внезапное, неподдельное счастье.

Очень скоро по школе поползли слухи. Грязные, завистливые, злые. Юля просила Германа быть осторожнее, уговаривала затаиться и не приходить к ней какое-то время. Но вспыхнувшая внезапно любовь только подогревалась запретом, требовала продолжения и уже не могла остановиться. Герман был готов сражаться за неё с любым и каждым, воевать со всем миром, который, к сожалению, оказался сильнее. Кульминацией драматической истории стал доверительный «разговор по душам» в кабинете директора, где молодую порочную учительницу буквально распяли, втоптали в грязь всем учительским советом. А вернее, сворой одиноких, обезлюбленных женщин, давно и навсегда забывших о своем главном предназначении. Поэтому злобы и нечистот было много. Очень много – не отмыться.

Вечером того же дня Юлия Альбертовна, наскоро собравшись, уехала, оставив Герману скупое прощальное письмо и ключи от своей маленькой уютной квартирки. Юный Ромео провел там три мрачных, безысходных, отчаянно запойных дня, а на четвертый отимел в ней свою одноклассницу Веру, пришедшую утешить его по наводке друзей.

Вера задержалась в его жизни ненадолго. Она утомляла и раздражала Германа своей глупостью и непротивлением. Иногда ему казалось, что он занимается любовью с мягкой гуттаперчевой куклой, податливой и безучастной.

К тому времени Герман уже закончил школу и готовился поступать в консерваторию. Поэтому причину разрыва с бывшей одноклассницей мотивировал своей чрезмерной занятостью. Утер обильные девичьи слезы тончайшим носовым платком и действительно стал много и с удовольствием заниматься, стремительно наверстывая упущенное. Целеустремленный молодой музыкант не увлекался и не заводил бурных продолжительных романов. Своей холодной отстраненностью Герман еще больше интриговал и притягивал к себе женщин, оставаясь неприступным и невозмутимым. Лишь саксофон в его руках безумствовал и ненавидел, лишь в музыке его жила и обнажалась страсть, обновляя душу и понемногу врачуя сердце. Каждый вечер, закрывшись в маленькой квартирке на краю города, он играл и оплакивал свою первую любовь и женщину, подарившую ему это чудо.

Герман действительно был гениальным саксофонистом. А пережитые страдания сделали его музыку просто магической.

Поэтому всегда последней каплей в бокале соблазна, который он наливал по жизни всем последующим женщинам, был саксофон. Искренние, завораживающие своей чистотой и обнаженностью чувств, звуки, рождаемые необычным инструментом в руках стильного музыканта, умеющего говорить и уговаривать, отличающего все оттенки и полутона жизни, наделенного великолепным чувством юмора, неистощимой сексуальной энергией и умением, делали его полубогом.

Вначале легкие победы поднимали его нестойкую, юношескую самооценку. Потом забавляли, наполняя жизнь интригой и чувственной игрой. А потом смертельно надоели. Какое-то время Герман еще крутил романы, встречаясь с женщинами, которых не любил, но старался не обижать и расставаться всегда красиво. Хотя с каждым новым сюжетом делать это становилось все сложнее. С возрастом женщины становились все привязчивей и претенциозней. Поэтому с каждым последующим романом всё труднее получалось, как в юности, бросить на ходу, поднимаясь со взмокшей постели: «Милая, ты была великолепна! Я тебе непременно позвоню!» И исчезнуть надолго. А лучше – навсегда.

И, если этот прием безотказно срабатывал с молоденькими неопытными девочками, то, взрослея, они уже не верили в беглое: «Позвоню!» и торопились уточнить, когда именно прозвучит этот самый звонок, в какой день и час. Самые смелые и предприимчивые выспрашивали, а то и требовали, номер телефона, по которому доставали Германа с невероятным упорством. После очередного разрыва ему приходилось какое-то время жить у родителей, потому что в подъезде Юлиного дома устраивались бесконечные засады, подсовывались под двери письма, обильно омытые слезами и перепачканные губной помадой. Со временем он и вовсе перестал там бывать.

Герман не был ни зол, ни циничен. Ему действительно было смертельно жаль всех этих безнадежно влюбленных в него женщин. Но он шел по жизни, превращая её в праздник, который понимал и ощущал по-своему. Ему необходимы были новые лица, смена декораций и чувств. Вихреподобная светская суета, приемы, фуршеты и рауты, на которые его приглашали и зазывали, чтобы потом преподнести как главное событие в программе вечера. Потому что он был красив, умен и талантлив, а главное – искренен, что в богемных кругах, насквозь пропитанных фальшью и завистью, случалось крайне редко, отчего и ценилось дорого. Герман с удовольствием нырял в эти богемные водовороты: посещал, улыбался, флиртовал и играл музыку, сводившую женщин с ума. Потому что больше всего на свете он боялся одиночества и скуки, которые пожирали его изнутри, словно ржавчина, оставляя после себя пустоты, которые уже ничем заполнить было нельзя.

Даже тоску, которая накатывала на него вечерами, заставляя браться за саксофон и играть, он благословлял с благодарностью. Потому что, рождая музыку, от которой стыло сердце, Герман заполнял ею пустынность своего осиротевшего сердца.

Никто из его друзей и близких не догадывался о том, чем жила и спасалась его душа. Молодой, красивый как бог, музыкант всегда был внешне благополучен, легок в общении и обожаем.

Уже с последнего курса консерватории его стали приглашать в самые известные коллективы города, на самые престижные сцены. С благословения ректора и при его же поддержке вскоре состоялся сольный концерт, после которого к Герману пришел настоящий успех.

А после двухгодичных гастролей по Европе, вернувшись домой, Герман совершенно неожиданно объявил всем о своем решении жениться. Его избранницей стала странная рыжеволосая девушка, похожая на подростка, с которой он случайно познакомился в аэропорту.

Неожиданность и стремительность выбора поразила не только окружение Германа, но и его самого, так и не сумевшего объяснить, почему тогда в забитом людьми аэропорту он выделил из толпы её, тихую и неприметную.

Несколько часов группа артистов томилась в ожидании задержанного рейса. Отобедав в ресторане и наскучавшись в VIP-апартаментах, Герман нервно прохаживался по залу ожидания, поражая и раздражая скопившихся в нем уставших пассажиров своим длинным стильным пальто и галстуком-бабочкой.

В дальнем углу освоила территорию и шумно прижилась беззаботная стайка туристов с рюкзаками, палатками и гитарами. Приближаясь к ним, Герман жадно ловил лихой бродяжий дух, витающий над загорелыми небритыми лицами парней, угловатыми девичьими силуэтами, и понял, что завидует. Чему? Ответ не находился. Тогда Герман остановился поодаль, слушая незатейливые гитарные переборы и наблюдая за маленькой смуглой девчонкой, сидевшей на огромном рюкзаке в нелепой выцветшей панаме. Она что-то оживленно говорила своим спутникам, забавно хлопая рыжеватыми ресницами, никогда не знавшими косметики, и заливисто смеялась, разбрызгивая вокруг себя светлую нечаянную радость.

Герман долго рассматривал сидящих в кругу туристов, каждый раз цепляясь взглядом за эту незрелую девичью некрасивость. Жадно ловил её голос и смех, окуная пустую душу в её источник, ликующий и чистый. Что-то стало меняться глубоко внутри, заполняя все смыслом и содержанием, давно и безнадежно утерянным.

Диспетчер объявила посадку на его рейс. К Герману уже неслась сопровождающая группы, призывно и нервно махая рукой, когда он рванулся в угол зала, роняя по дороге чьи-то сумки и чемоданы, перешагивая через баулы и хныкающих детей. Стремительно подошел к рыжеволосой девчонке, завис над ней и, протягивая визитку, сказал почему-то срывающимся от волнения голосом: «Меня зовут Герман. Позвоните мне, пожалуйста, вот по этому номеру после 25 числа. Непременно позвоните!» Вся женская половина компании с завистью и восторгом следила за неловкими движениями подруги, прячущей визитку в карманчик выгоревшей клетчатой рубашки.

Самолет Германа давно летел в небе, а немая сцена недоумения все еще висела в душном зале ожидания…


– Зачем тебе эта туристка? Мальчик мой, это же мезальянс! – в отчаянии вскидывала к небу тонкие, ухоженные руки мама после того, как он привел в дом перепуганную смуглую девчонку в шортах и стоптанных босоножках, объявив родителям, что женится.

– Я бесконечно дорожу твоим мнением, мама… Но прости, это не обсуждается.

Впервые в жизни мать уловила в голосе сына незнакомые нотки, от которых ей стало не по себе. С горечью сожалея о том, что сын вырос, Генриетта Михайловна достойно приняла потерю своего права влиять на его решения, вздохнула и пошла на кухню за корвалолом.

Почти три месяца Герман с завидным упорством отбивался от друзей и знакомых, пытающихся отговорить его от «скоропостижной» женитьбы. Никто не мог понять, что нашел этот элитный музыкант, влюблявший в себя лучших женщин, крутивший романы с фееричными итальянками и утонченными француженками, в этой бессловесной и бестелесной серой мышке. Потом сдались и успокоились, а после свадьбы полюбили и его молодую жену, и дом, невероятно гостеприимный и уютный благодаря стараниям его милой и умелой хозяйки.

Молодожены поселились в просторной двухкомнатной квартире, щедро предоставленной начинающему, но уже известному музыканту мэрией в качестве свадебного подарка. О том, что глава городской администрации в далеком прошлом был страстным поклонником Генриетты Михайловны, история вежливо умолчала.

С неожиданным для себя удовольствием Герман принялся вместе с женой обживать квартирное пространство, в котором удивительно переплеталось, сочетая несочетаемое, его эстетство и её незатейливая простота. От всего, к чему прикасалась её рука, веяло таким умиротворением и смыслом, превращая неглавное в главное, что, казалось, без этого в жизни Герману уже никак не обойтись.

Дом обрастал мелочами, наполняя все значимостью и традициями, к которым молодые супруги относились с вдохновением и трепетом. Стали привычными воскресные обеды с затяжным застольем, пирожками и разносолами в кругу друзей, диаметр которого постоянно увеличивался. Поэтому очень скоро в гости к Ростоцким стали ходить со своими «посадочными местами». Со временем весь балкон был завален всевозможными табуретками, раскладными стульями, шезлонгами и даже плетеным креслом-качалкой. Последнее приобретение было безоговорочно облюбовано Генриеттой Михайловной, обожавшей эти воскресные посиделки и свою невестку Алинку, чьему появлению она когда-то так категорически сопротивлялась.

Молодая провинциальная девочка с бесхитростными глазами навсегда покорила сердце претенциозной столичной свекрови своей самозабвенной любовью к её единственному сыну, самыми банальными пирожками, а еще – сказочным вишневым вареньем, которых сама Генриетта Михайловна никогда ни печь, ни варить не умела.

И сейчас, сидя на уютной кухне, она старательно переписывала в изящный блокнотик очередной рецепт Алинкиного пирога, гоняя во рту вишневую косточку. И невестка, и свекровь прекрасно знали, что никакой пирог Генриетта Михайловна печь, конечно, не станет, но, видимо, в этом обязательном воскресном конспектировании тоже заключался своеобразный семейный ритуал.

Гости давно разошлись, лишь изрядно перепивший друг детства Игорь битый час прощался в коридоре, терзая Германа доверительными разговорами.

– Скажи честно, ведь ты же её не любишь? – после бесконечных хождений вокруг да около, наконец, задал он в лоб мучивший его вопрос.

– Игорь, давай не будем…

– Нет, давай будем! – упрямо настаивал друг, усаживаясь на ящик для обуви. – Я, между прочим, перед тобой всегда душу выворачиваю.

– Ну, это скорее нужно тебе, а не мне, – съязвил Герман.

– Друг, не хами, – обиделся Игорь и уткнулся в висящие на вешалке пальто.

– Ладно, извини, – пошел на попятную Герман, вспоминая, что у пьяных свои особые аргументы и чувства. – Что ты хочешь услышать?

– Правду!

– Какую правду? – спросил Герман, начиная нервничать.

– Всю! Вот пока не скажешь, я никуда отсюда не уйду, – ответил Игорь, пытаясь улечься все на том же обувном ящике, но не удержал равновесие и свалился рядом.

Герман поднял его и поставил на ноги.

– Игорь, тебе нужно поспать… дома.

– Дома! Ну, конечно… Спать нужно дома… и только с женой… Тебе легко говорить, у тебя вон как… А у меня дома… Ладно, не будем усугу… гу… блять, – на этом слове Игорь споткнулся, но не отстал. – Ты мне скажи… только честно… любишь ты свою жену или нет?

– Ну, не люблю, – ответил Герман, понимая, что Игорь все равно не отвяжется.

– А-а! То-то же! – непонятно чему обрадовался друг. – Слушай, а какого хрена ты взял в жены эти «домашние тапочки»?! У тебя же такие бабы были!

– Были… и будут… Если захочу, – без тени бравады, даже как-будто с сожалением ответил Герман. – Но, понимаешь, вся прелесть в том, что я этого не хочу…

– Не понимаю! Убей меня, не понимаю! Но, почему?! – не мог успокоиться изнывающий от зависти собеседник.

– Потому что их я тоже не люблю. А с Алиной мне по крайней мере тепло. Очень. И еще… Она единственный человек, которому я верю. Как оказалось, мне это весьма необходимо для жизни.

– А как же я?! А мне ты, получается, не веришь?! – «полез в бутылку» перебравший друг.

– Не верю, – с тем же спокойным великолепием ответил Герман. Женившись, он стал необычайно лаконичен. И это опять же только добавило ему шарма. – Игорь, тебе пора. Я вызову такси, – попытался он закончить тяготивший его разговор.

Через четверть часа машина ждала Игоря у подъезда.

– Значит вы так, Герман Вениаминович! Значит так вы с лучшим другом! Запомним! – еще долго бормотал гость что-то бессвязно-невнятное, обиженно поджимая губы. И в очередной раз вылезая из такси, куда Герман пытался усадить его, въедливо спросил:

– Ну, хоть кого-то вы любите, маэстро?

– Люблю, – ответил Герман, поправляя на шее друга сбившийся шарфик.

– Кого? Кому же так повезло, а?! – с трудом удерживая равновесие, Игорь раскинул в стороны руки. Но не удержал и осел на мокрый асфальт.

– А вот это тебя уже точно не касается! – ответил Герман, поднимая друга и в очередной раз запихивая в машину. Быстро захлопнув дверцу, крикнул шоферу:

– Всё, командир, упаковано! Трогай!

Машина сорвалась с места, увозя на заднем сидении смертельно обиженного пассажира, а Герман, вздохнув с облегчением, заспешил домой, где его всегда ждали и любили. По-настоящему.

Через год в семье Ростоцких родилась девочка. Герман был на седьмом небе от счастья, дедушка – необычайно горд, а о бабушке и говорить нечего. Распираемая самыми нежными чувствами, она, можно сказать, совершила гражданский подвиг: связала крохотные розовые пинетки. Вязала она их почти полгода, поэтому внучке они, конечно, оказались безнадежно малы. Но тем не менее навсегда остались самой ценной семейной реликвией, олицетворяя собой символ самозабвенной бабушкиной любви.

Белокурое ангельское создание, нареченное Маргаритой, росло во всеобъемлющей любви и щедро задаривалось подарками всеми по очереди, но больше всего возвращающимся с гастролей отцом. Он обрушил свою неизрасходованную любовь на дочь, исполняя все её желания и капризы, звал принцессой и с готовностью носил на руках ночи напролет и на прогулке.

Герман отогрелся и увяз в семейной жизни. Вроде бы и не утерял свой неповторимый шарм и лоск, но как-то набрал тела и одомашнился. Женщины по-прежнему с тоской провожали его глазами, с откровенным недоумением переводя взгляд на идущую рядом с ним жену, ревниво оценивая её старенькие джинсы, неброскую кофточку и волосы, собранные на затылке в нехитрый хвостик. Мужчины завидовали свету в её глазах, той жизнеутверждающей любви, которую эти глаза излучали, когда она смотрела на своего спутника. Её чувство к нему было таким огромным, что ни спрятать, ни скрыть его Алина просто не могла.

Казалось, это и было счастье. Тихое, светлое, настоящее. «Мой дом – моя крепость!» – любил повторять Герман, возвращаясь с очередных гастролей, обцелованный и умиротворенный. Ему нравилось наблюдать за быстрыми, но не суетными движениями жены, когда она двигалась по дому, рождая после себя вихревой поток. Казалось, она ничего не делала сама, а, едва касаясь, лишь передавала энергию вещам, которые сами собой ложились на привычные места. Всю домашнюю работу она делала так бесшумно и легко, с таким вдохновением, словно танцевала свой главный, самый счастливый танец.

С появлением Германа в доме все оживало, начинало вращаться вокруг него, наполняя его и её жизнь особым, понятным лишь им двоим смыслом.

И только в спальне все шло по-другому сценарию. Многоопытный и искушенный муж безуспешно пытался раскомплексовать маленькую провинциальную девочку, хоть как-то разбудить в ней чувственность и разжечь желание. Или хотя бы приручить. Самыми мучительными в их отношениях были эти минуты, когда перепуганным зверьком она замирала в его руках, глядя куда-то в сторону широко раскрытыми, полными ужаса глазами. Поначалу Германа даже забавлял этот неподдельный страх и девичья неискушенность. Растроганный её безгрешным целомудрием, муж окутывал молодую жену заботой и нежностью, предельно бережно, с немыслимым терпением и пониманием, боясь нарушить и разрушить, совершал обряд посвящения.

Но ничего в этих отношениях не менялось. Даже год спустя он по-прежнему, ловил на себе полный ужаса и мольбы взгляд молодой жены. Все разговоры на эту тему, как правило, ничем не заканчивались. Алина просто молчала, скрестив руки на груди, вжавшись в диван, либо начинала плакать тихими беззвучными слезами.

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru