Книга Повелитель снов онлайн - страница 4



4. Что ни день, то оргия

Волны мозга Микаинайта

Украденная память десяти дней вернулась, когда я просмотрел планы, записанные в календарь. Придя в себя, я смог восстановить свои аудиовизуальные воспоминания до мелочей, и это внушало уверенность.

На всякий случай я сходил в больницу и прошел обследование. Удар ничего не повредил, но врач неоднократно повторял восхищенно, что у меня поразительные волны мозга.

– Обычно у бодрствующего человека наблюдаются только гамма– и бета-волны, и только у тех, кто овладел специальной духовной тренировкой, появляются альфа– и тета-волны. В частности, тета-волны возникают во время сновидений. У дзэнских монахов во время занятий медитацией мозг порой излучает такие волны. Как вы знаете, дзадзэн[28] – это медитация с открытыми глазами, то есть в период бодрствования, и тета-волны возникают только в том случае, если душа пребывает в состоянии высокой стабильности. У вас то и дело появляются тета-волны вперемежку с альфа-волнами. Вы занимаетесь какой-либо особой медитативной практикой?

– Я экстрасенс, – сказал я с усмешкой и прибавил: – Наверное, это волны мозга Микаинайта, которые перемешались с моими.

– Микаинайт? А что это такое?

Если начать объяснять, это затянется надолго и, скорее всего, понять меня будет сложно, поэтому я ответил так:

– Это мой дух-хранитель. Он всегда дремлет у меня за спиной. – Мы переглянулись с врачом и улыбнулись друг другу.

Город потерянной памяти

Прошло три года, как я оказался в Токио по протекции одного японца, который сейчас сидит в тюрьме. Мой официальный статус в Токио – рабочий-иностранец-нелегал, но это не мешает мне жить спокойно. В моем паспорте Соединенных Штатов Америки стоит виза работника СМИ, которую мне удалось получить с помощью одного знакомого, она действительна и до сих пор. К СМИ я не имею никакого отношения, но по документам всё легально.

Катагири говорил мне, что мои родители были японцами, но я никогда не зацикливался на своем японском происхождении. В Нью-Йорке я считал себя просто азиатом. Впервые становишься японцем, только почувствовав себя им. Не слишком ощущая себя японцем и не имея запутанного прошлого, связанного с Японией, я, в отличие от моего босса, не испытывал ненависти к японцам. Боссом я называю своего приемного отца Катагири; если охарактеризовать его в двух словах, то он один из японских иммигрантов. Со времен Второй мировой войны стал убежденным противником Японии и после эмиграции в Америку ни разу не ступал на японскую землю.

Я вырос на его рассказах о Японии, но страна, жившая в его сознании, оказалась слишком далека от той Японии, где я был сейчас. Ненависть к нынешней Японии – к ее земле, народу, деньгам и конституции – родила в нем другую Японию, которая существовала только внутри него самого. В его Японии, разумеется, не было ни земли, ни народа, ни денег. Был только глава государства и конституция, суть которой – «умение главы государства управлять обществом». Я захотел увидеть Японию собственными глазами, чтобы у меня сложился свой взгляд на эту страну, отличный от его. Так я оказался в Токио. Еще я думал, что не смогу понять Японию Катагири, не зная настоящей Японии, которая находится по другую сторону Тихого океана.

– Поедешь – только разочаруешься. Брось ты эту затею, – Катагири почему-то упрямо пытался остановить меня. Но у меня были свои планы, и я уже жил самостоятельно, отдельно от него, поэтому проигнорировал его предостережения.

Честно говоря, у меня не было конкретных дел в Токио. Только смутные планы подзаработать иен – самую сильную на тот момент валюту – и пожить в каком-нибудь городке Юго-Восточной Азии или Европы. К тому же три года назад мои условия жизни в Нью-Йорке ухудшились по причинам личного характера, и я оказался перед необходимостью на какое-то время уехать оттуда. Причины личного характера всегда попахивают плотью или деньгами, в моем случае отношения с женщинами и друзьями принимали слишком запутанный оборот.

До приезда в Токио я выполнял в Нью-Йорке самую разнообразную работу. От природы я был разбросан, не мог полностью отдаться одному какому-то делу, постоянно менял место работы, ища более выгодное, а в результате занимался всякой ерундой. Подобный стиль жизни сохранился у меня и в Токио.

Закончив работать «ребенком напрокат», я стал изучать скульптуру в Колумбийском университете, где мне светила самая высокая стипендия (хотя это ужасно жмотный универ). Я показал неплохие результаты и поступил в магистратуру, но у меня не было ни малейшего желания становиться скульптором. И я решил стать скульптором человеческой души. Хотя это и звучит высокопарно. Зная японский и разбираясь в тенденциях современного искусства, я смог заняться отправкой молодых художников на японский рынок. Но и здесь недолго задержался – по рекомендации одного художника, с которым мы подружились, получил стипендию и полгода развлекался в Берлине. Вернувшись в Нью-Йорк, я в основном выполнял различные поручения группы художников. Чем я только ни занимался: подменял кого-то на свиданьях, ассистировал в работе, помогал продавать картины в галереи, готовил вечеринки и убирал после них, даже сидел с кошкой приятеля, когда того не было дома. Потом мне захотелось больших гонораров, и я расширил свою сеть от мира изобразительного искусства до мира кино и телевидения. Работа, связанная со съемками японских программ, была самой хорошо оплачиваемой, но и самой скучной и раздражающей. По сути я был мальчиком на побегушках, но это называлось «деятельностью по координации», которая состояла в подготовке интервью и выборе мест для съемки, переговорах, сборе материала, а, кроме того, я выполнял роль переводчика. Словом, должность няньки японской съемочной группы.

Бегая по поручениям, теряешь уйму времени. Официальные и личные отношения смешиваются, никакой частной жизни не остается. Какое уж тут деловое общение, если клиент может стать и другом, и любовником. Дома почти не бываешь, случается, проснешься утром и не сразу поймешь, где ты. Из квартиры приятеля – на съемки, из офиса или студии клиента – домой к возлюбленной, из ресторана – в гостиницу, а потом в бар. И раз или два в неделю возвращаешься из супермаркета к себе домой.

Я устал до изнеможенья. В работе такого рода придерживаться плана невозможно. Поэтому устаешь больше, чем предполагаешь. Я понял, что мой организм перестанет справляться, если я останусь жить в городе, где можно стать другом или любовником кому угодно. В то время у меня были три женщины с одинаковыми именами. Сьюзан с верхнего Истсайда, Сьюзан из Сохо, Сьюзан из Бруклина. Я различал их по месту работы и по голосам. Сьюзан из Эн-Эйч-Кей,[29] Сьюзан-критик, Сьюзан-актриса. Я никогда не называл их по фамилиям. И все же часто путался, говоря с ними по телефону. Например, сообщал Сьюзан-актрисе: «Знаешь, прочитал твою новую книжку про СПИД, очень интересно».

Мне все обрыдло. Захотелось обнулить стрелки. Разве это не веская причина, чтобы уехать в Токио? Уставшие тело и мозг могут породить единственный вывод:

Больше свободы!

Первый месяц Токио сверкал для меня всеми красками – таким видит мир больной, идущий на поправку. Да мне и надо-то было немного: лишь бы ничто не напоминало Нью-Йорк.

Таковы были мои первые впечатления от Токио. В незнакомом месте любой превращается в играющего ребенка. Я садился в метро на линию Гиндза с путеводителем в руке. Начинал свою экскурсию с Сибуя, потом Харадзюку, Акасака-мицукэ, Гиндза, Уэно, Асакуса – я совершал набеги на основные точки города. В выходные на Харадзюку было полно слоняющихся без дела школьников средних л старших классов, которые любезно рассказали мне, где и что можно купить подешевле. На Акасака-мицукэ я смешался с приглашенными на прием в отеле, поел и попил в свое удовольствие, завел знакомства. На Гиндзе подружился с цветочницей, поцапался с владельцем галереи. В парке Уэно я поспал днем в окружении бомжей и влюбленных парочек, а в Асакуса меня приняли за торговца наркотиками. За оранжевой линией – красная. На линии Маруноути моя атака начиналась с Синдзюку. В Огикубо я поел лапши и куриных шашлычков, в Накано заблудился, в Ёцуя полицейский проверил у меня документы, в Тяномидзу я рылся в букинистических книгах, а потом ел гречневую лапшу, стоя в забегаловке вместе с учениками подготовительных курсов. В Икэбукуро в парке я вел непристойные беседы с филиппинками.

Так я провел две недели после приезда в Токио. Затем по рекомендации одного японца я стал спецкором еженедельного журнала, преподавал английский на курсах, короче, прошло полгода, и моя жизнь в Токио перестала отличаться от той, что была в Нью-Йорке. Но образ жизни в Нью-Йорке и в Токио отличался, как Венера – от Меркурия. В Нью-Йорке я жил, подчиняясь абсолютной случайности, и от этого моя повседневная жизнь в значительной мере приобретала налет приключения. Вполне вероятно, что завтра меня придушит сбрендившая от ревности Сьюзан или внезапно зайдет с приятелем спор о религии, мы разругаемся вдрызг и прекратим всякое общение друг с другом. Или по дороге из дома любовницы в гостиницу меня прикончит какой-нибудь сумасшедший. Или вдруг мне взбредет в голову отправиться в экспедицию на Южный полюс (мне на самом деле как-то предложили пойти поработать массовиком-затейником на танкер). В Токио по сравнению с Нью-Йорком больше людей, но все они – полные придурки. Головы черные (или белые, или гладкие), на улицах и в электричках полно лиц с уснувшим выражением. На поверхностный взгляд все каждый день двигаются, суетятся, но копни чуть поглубже – и увидишь мир ровной и гладкой тоски. Вот что такое Токио. Чтобы выжить, здесь нужно иметь как минимум две морали. Первая – находить в гладком мире неровности и шероховатости. То есть искать друзей и любовниц, которые и есть эти неровности. И еще одна – не считать Токио скучным городом. По крайней мере, находясь в Токио, стараться полюбить его.

Мама часто говорила: «Куда бы ты ни отправлялся, кем бы ты ни был, играй так, как тебе хочется. Как Гулливер».

Дети увлекаются «Путешествием Гулливера», потому что сам главный герой, Гулливер, – не кто иной, как играющий ребенок. Следуя маминому совету, я и в Токио стал играющим Гулливером. Чтобы выжить в незнакомой стране, Гулливер учил ее язык и пытался сохранить собственное достоинство, несмотря на презрение и любопытство жителей этой страны. Гулливеру удалось выжить, не став рабом, и в Лилипутии, и в Бробдингнеге, и на Лапуте, и в Японии, и в стране гуигнгнмов, потому что он не терял интереса ни к великому множеству лилипутов, ни к великанам, ни к лапутянам, ни к японцам, ни к гуигнгнмам. Он продолжал оставаться тонко чувствующим игроком. Бесчисленное количество раз он подвергался опасности, возвращался на родину, но, позабыв про печальный опыт, вновь отправлялся в плавание. Он явно давал понять, что мир существует не для Великой Британской империи, а для играющего ребенка.

В Токио многие японцы живут колониями. С виду я был обыкновенным японцем, не лилипутом, не великаном, не гуигнгнмом, и поэтому никто не проявлял ко мне любопытства. Для меня не представляло большой сложности прикинуться японцем. Подобно многим, живущим в Японии долгие годы, я толком не могу прочитать иероглифы и не знаю, как образовался нынешний Токио. Но я отличаюсь от других тем, что знаю, почему оказался в Токио, а они – нет.

В Токио нигде нет ничего такого, что несло бы на себе печать истории. Старики и привидения источают запах плесени на улицах, где бутики и рестораны стоят, тесно прижавшись друг к другу. Никто не обращает на них внимания, да и они ни с кем не заговаривают. Бывшие трущобы закопались в землю, здания Куро Тан'исохара-сэнсэя[30] обрушились, превратившись в каменные глыбы. Говорят, раньше в Токио была целая сеть каналов. По каналам сновали суда с людьми, товарами, материалами, они служили частью транспортной системы. Но реки, по которым текла вода, незаметным образом превратились в парящие в воздухе хайвэи, реки-призраки, по которым течет информация, и паутиной опутали город. На глади этих рек не увидишь кораблей. Никто не купается в них. Только иллюзии бесшумно скользят по их водам. Вечером я прохожу сквозь иллюминацию Гиндзы или Синдзюку. Двигаюсь то вправо, то влево, как глуповатый герой компьютерной игры. Токио – город потерянной памяти. Токио плывет над зыбучими песками. То, что было вчера, уже присыпало песком, то, что было в прошлом месяце, полностью скрылось от глаз. То, что было в прошлом году, – погребено на два метра, а то, что было пять лет назад, не откопаешь без буровой установки. Память о том, что было десять лет назад, под тяжестью песка превратилась в окаменелость. Сказитель есть, но он не только слеп, но и нем.

Я вспоминаю то, что говорил Катагири.

– Подобно тому, как у необитаемого острова нет истории, нет ее и у Японии.

Понятно. У Катагири есть собственная история. Ему хорошо известно, какие обстоятельства привели его в Нью-Йорк. Наверное, это и называют историческим сознанием. В Нью-Йорке у каждого своя история, своя страна, свой бог – они сталкиваются, смешиваются друг с другом, варятся в одном котле, имя которому «Нью-Йорк». Именно в таком месте закаляется и оттачивается историческое сознание. Но у меня не получается, как у Катагири, мифологизировать свое прошлое. Это потому, что у меня нет такой сильной ненависти, как у Него.

В Токио простая рассеянность тут же приводит к амнезии. Похоже, во мне есть предрасположенность к этому. Я не знаю, кто дал мне жизнь, не бывало такого, чтобы я в течение долгого времени был ребенком одних родителей. Я разделил себя на части и отдавал их, одну за другой, множеству людей, поэтому для меня архисложно соединить память из кусочков и составить историю одного человека. Мне нельзя ни на минуту прекращать усилий по складыванию головоломки-пазла под названием «я сам». Я занимаюсь этим вместе с Микаинайтом, во сне. Разлетевшиеся в разные стороны кусочки моей памяти, части моего тела соединяются только во сне. Я не могу собрать себя с помощью истории и мифов о себе.

Сны умело разбираются в моем прошлом, иногда предсказывают будущее. С детских лет я овладел мастерством запоминать сны. Я» научился решать свои проблемы во сне и превозмогать болезни. Для моего бизнеса это было абсолютно необходимо.

Искать во сне решение вопросов реальной жизни, осознавать страдания, испытываемые во сне, как реальные. Для меня это стало совершенно естественным.

Когда я общаюсь то с чужими людьми, то с друзьями, то с братьями и сестрами, то с начальниками, то со знакомыми, я глубоко погружаюсь в их сознание и личную жизнь. Если долгое время, не прерываясь, заниматься этим, то собственное сознание замутняется, застаивается. Тогда мне необходимо отфильтровать свое сознание во сне.

Мне не потребовалось много времени, чтобы придумать еще один способ. Он заключался в том, что я отправлял Микаинайта свободно бродить по чужим снам. Пока я смотрел собственные сны, Микаинайт превращался в клубок сознания и свободно парил во времени и пространстве. Он мог встретиться с любимым человеком, который находился неизвестно где. Как только я засыпал, Микаинайт отправлялся в полет, подпрыгнув три раза на моем животе или спине.

Пока Микаинайт навещал чей-то сон, я приглашал кого-нибудь в свой. Сон – хорошее средство коммуникации. Немного потренируешься – и можешь куда угодно отправлять сознание как волны. Нет необходимости использовать наркотики или заклинания. Не нужно краснеть от напряжения. Подумаешь о ком-нибудь, вздохнешь разок, уснешь – вот и началась коммуникация во сне. Важно при этом помнить о событиях во сне, как о реальных. Стена между сном и реальностью не такая уж прочная. Можно легко проделать в ней отверстие и сновать туда и обратно. И через некоторое время два мира превратятся в один. Но не следует полностью сосредоточиваться на одном из миров. Сон – часть реальности, реальность – часть сна. Вы живете, переходя от одного к другому, и наоборот. Такова наша с Микаинайтом мораль.

В общем, пока я прилагаю подобные усилия, я могу оставаться самим собой. Могу оставаться играющим ребенком. Находясь среди толпы великанов, я не чувствую, что сам стал великаном. Хотя на меня оказывают влияние гуигнгнмы, мое лицо не превращается в лошадиную морду.

Микаинайт, я здесь! Это я! Смотри, не перепутай!

Я боюсь общаться с теми, о ком ничего не знаю. Случайно сказанное или сделанное может оскорбить собеседника, унизить его. Когда-то меня ударил один мусульманин. Он спросил меня: «Какой у тебя Бог?» И я ответил ему: «Богов – больше, чем людей. Боги каждый день сражаются друг с другом, ненавидят, любят, морочат друг другу голову, играют и развлекаются. Я – один из богов. И ты – один из них». Мой собеседник рассвирепел: «Бог один». Мне бы успокоиться, а я не умолкал: «Пусть будет сколько угодно богов. И Аллах, и Христос – одни из многих».

Он ударил меня в челюсть, и я прикусил язык. Я думал: радостно жить, когда считаешь других людей друзьями. Но часто этого не получается. Нельзя всех мерить своим аршином.

Я всегда старался держаться скромно и почтительно. За этот год в моем списке адресов прибавилось 108 фамилий. Может, это благодаря моей почтительности? Таким образом, число людей, с кем я постоянно поддерживаю связь, включая знакомых из Нью-Йорка, достигло 290 человек. Вот как они распределились:

знакомые (товарищи) – 179

друзья (ближе, чем товарищи) – 30

любимые – 23

клиенты – 18

братья и сестры – 8

младшая сестричка – 1

фея – 1

враги – 27

приемные отец и мать – 2

? – 1

У меня сейчас такое же психологическое состояние, как и ровно три года назад, когда я хотел начать все с нуля в Нью-Йорке. Обычно я легок на подъем и не склонен надолго задумываться, но сила притяжения Токио и меня взяла в оборот, поэтому, чтобы подготовиться к побегу в невесомость, мне потребуется еще полгода. Мои нью-йоркские друзья выталкивали меня наружу, наружу, к невесомости, к невесомости. А большая половина токийских друзей вцепилась в меня крепко и не выпускает.

– Мэтью, пора. Нечего думать о всякой ерунде, собирайся быстрее, – Микаинайт торопит меня, и я приступаю к бритью. Следующие четыре дня я не вернусь в свою квартиру.

Расписание нынешнего тура:

Воскресенье. Нянька у бывшей актрисы и ее дочери.

Понедельник. Свидание с Пу-тян.

Вторник. День рождения умершего ребенка семьи Уно.

Среда. Гудеж с Марико Фудзиэда.

Четверг. Лекция господина Ямага, возвращение домой.

Елизавета и Венера

Сложно себе представить, что и Пу-тян, и Марико – обе японки. Если отдать кому-то предпочтение, то люблю я Марико, но не могу удержаться от жалости к Пу-тян. Марико на все смотрит счастливым взглядом, в глазах Пу-тян все отражается сплошным несчастьем. Нельзя делать обобщений: японцы – это то-то и то-то. Для начала нужно придумать объяснение тому, что обе они – одинаковые живые существа.

До знакомства со мной Пу-тян была девственницей. Кажется, она даже ни разу ни с кем не ходила на свиданье. Если похвалить ее: «А ты вообще-то красивая», то она обидится. Такая у нее внешность. Она любит оперу, и, похоже, об отношениях между мужчиной и женщиной она тоже узнает из опер. Глаза из-под очков в серебряной оправе смотрят то ли на меня, то ли на летящего комара – непонятно. Но, несомненно, в них – мечты о призрачном мире любви.

Когда-то, чтобы привлечь внимание Пенелопы, я разучил «Desert sula terra» из оперы Верди «Трубадур». Эта ария поется из-за сцены, Трубадур-Манрико хочет проверить любовь Леонеллы. Когда я спел ее для Пу-тян, она так обрадовалась, что у нее даже губы задрожали. Честно говоря, я не так-то хорошо пою. И хотя я беру высокие ноты, Пу-тян была первой, кто пришел в восторг от моего пения.

Пу-тян любит вагнеровского «Тангейзера» и говорит, что пусть она уродина, но ей хочется стать такой, как Елизавета. Она мечтает быть идеальной женщиной, воплощением самопожертвования, учителем для мужчины. Она долгое время живет одна, очень скромно, и это сделало ее похожей на монашку.

Окончив колледж, она поступила на работу билетером в концертный зал и большую часть своей зарплаты тратила на концерты или откладывала. Какие изменения произошли у нее в душе, неизвестно, но одна ее знакомая рассказала ей обо мне, и однажды она позвонила мне и попросила стать ее другом. Во время первой встречи она ни разу не посмотрела на меня и даже к чаю не притронулась. Похоже, она ужасно жалела о том, что решилась встретиться со мной. Наконец мне удалось вытянуть из нее, что она любит музыку, и беседа пошла немного поживее. Микаинайт, я знаю: Пу-тян преследовало тяжелое чувство вины из-за того, что она за деньги покупает себе любовника. Но любовник-профессионал останется без работы, если его клиент будет мучиться чувством вины. Моя задача состояла в том, чтобы сначала избавить ее от чувства вины, дать ей узнать мужское тело и хотя бы немного почувствовать реальность физической близости в той любви, которая разыгрывается в опере.

Во время третьей встречи Пу-тян успешно получила первый опыт. Если Мими из «Богемы» была женщиной, любящей любовь, то Пу-тян была женщиной, которая пыталась превратиться из женщины, любящей любовь, в любящую женщину. Мне хотелось придать ей уверенности. Стань героиней оперы во всем, желал я ей.

Во время четвертой встречи, то есть сегодня, мне захотелось увидеть Пу-тян. Мы встречались с перерывом в два месяца, в частности и из-за моих обстоятельств. Розы стоили дорого, я купил букет гвоздик и отправился к ней. Стол уже был накрыт. К моему удивлению, Пу-тян накрасилась и надушилась. Из магнитофона тихо звучала ария Леонеллы из «Трубадура».

– Я так долго ждала тебя, – глаза из-под очков в серебряной оправе пристально смотрели на меня.

– Прости, Пу-тян. Столько проблем навалилось.

– Я так и подумала, – Пу-тян села со мной рядом и налила мне пива. Потом она неторопливо встала, достала из ящика комода конверт и передала его мне. Внутри были деньги, не иначе, как тысяч сто иен. – Возьми.

Мой гонорар был 20 тысяч за вечер, денег было больше, чем полагалось. Я предложил ей: лучше потрать их на гастроли театра Ла Скала, который скоро приедет в Японию, но она запихала конверт в карман моих брюк, пробормотав: «Я тебе помочь хочу».

Я сначала не понял, что она имела в виду. Или рассчитывала, что я буду чаще приходить к ней, или хотела ограничить мои увлечения другими женщинами. Нет, Микаинайт, Пу-тян всегда говорила только то, что думала. Ее сердце пока такое же чистое и прозрачное, как любовь Елизаветы. В нем еще не поселились ни ревность, ни желание единолично обладать. Я взял деньги, пообещав обязательно потратить их на себя.

В эту ночь, когда я любил ее, она плакала и говорила: как хорошо.

К Марико ни в коем случае нельзя отправляться в усталом состоянии. Тогда уж точно превратишься в выжатую тряпку. Она работает в туристическом агентстве и часто ездит как сопровождающий группы за границу. В качестве сувенира она обязательно проводит ночь с местным мужчиной. Подобные похождения сделали ее совсем развратной. Но эти истории невероятно идут ей.

Короче говоря, она – большая любительница секса. Даже хвасталась, что спала с пятерыми зараз. Но не подумайте, будто у нее на лице написано, что она любит мужчин, или что ее тело прямо-таки источает желание. Марико – не гламурная девушка. У нее нет пухлых губ и толстого слоя косметики. Она напоминает женщин Модильяни, узких и вытянутых. Когда она сидит смирно, никому и в голову не придет, что она без всякого стеснения может брякнуть: «Для меня сперма – ценный источник белка».

Когда я впервые встретился с ней, она по-деловому меня оглядела и спросила:

– Уверен в своей силе?

– В общем, да, – ответил я. А она добавила:

– Я встречаюсь с несколькими, но терпеть не могу, когда меня ревнуют или осуждают мое поведение. Поэтому я и решила позвать тебя.

Сразу же начались возлияния. Марико доводила себя до кондиции, наглатываясь 7 amp;7 (безумный коктейль: 7 частей виски и 3 части газировки «Севен-ап»). Это для нее было обычным делом. Пригубив третий коктейль, она чувствовала, как тело у нее начинает гореть, и скидывала с себя одежду. Потом начинала ржать дурным голосом, рассказывая случаи из своих поездок, сплетни про любовников и истории про родителей, братьев и сестер, хотя ее никто об этом не просил.

– Первый опыт у меня был в шестнадцать лет. Меня изнасиловали по кругу. В школе, в бойлерной. С тех самых пор у меня в организме что-то сдвинулось. Во время школьной экскурсии на Кюсю я пошла в комнату к мальчишкам и трахалась в шкафу, беря по 500 иен за подглядывание.

– Сколько у тебя было мужчин?

– Ну, стран из тридцати.

Я подумал: последовательный подход. В ту ночь мы разделись и стали лупить друг друга мокрыми полотенцами. Марико сказала, что, когда мы ляжем в постель, возбудившись таким образом, наши тела будут пылать. Да уж, избитые места горели так, что деваться было некуда. Когда мы закончили, она вытянула из-под кровати огромную фарфоровую свинью размером с электроплитку и попросила меня пожертвовать 500-иеновую монетку, если у меня есть. Зачем тебе, спросил я ее. Коплю, ответила она. По-видимому, у нее была привычка всякий раз, переспав с мужчиной, кидать в копилку 500-иеновую монетку. Будет 500 тысяч, когда наполнится. Короче, цель – тысячу раз заняться сексом. Когда цель будет достигнута, она собиралась добавить накопленную сумму на поездку в Африку.

Она заплатила мне гонорар всего однажды. Но, несмотря на это, я наведывался к ней уже целых шесть раз. Незаметно я отравился ядом, который источала Марико, и мой организм стал требовать безумного, шумного секса.

Секс со сменой ролей. Эту игру я любил больше всего. Раздевшись догола, я начинал разговаривать, как воспитанная девушка, а Марико изображала насильника. Я надевал снятую одежду Марико, в том числе и ее белье, а она соответственно надевала одежду, хранившую тепло моего тела. Просовывая мне руку под юбку, она говорила: «О, хороша девка». Я покачивался и отвечал ей, как чужая жена из мыльной оперы: «Нет. Прекратите, пожалуйста. Я позову людей».

– Чего раскудахталась, – Марико снимала ремень и хлестала меня.

– Перестаньте. Сделаю все, что скажете.

– Тогда снимай юбку, – я делал так, как мне было сказано. Из-под трусиков выглядывал мой пришедший в боевую готовность пенис.

– Возьми в рот, – Марико спускала брюки и, широко расставив ноги, вставала передо мной, стоящим на коленях.

– Дура, лучше языком работай. Да, вот так. Щас вставлю тебе. Ну-ка, легла на спину.

Я испытывал сладкий озноб и жаркий стыд и почему-то чувствовал себя счастливым. Секс со сменой ролей был подобен метафоре моего образа жизни, который я выбрал, независимо от того, нравилось мне это или нет. Да и Марико тоже была играющим по своим правилам ребенком. Наши интересы совпадали в сексе.

Красочные пятна

Друг моего приятеля очень просил меня, и я согласился стать собеседником для 78-летнего старика. Этот старик работал директором небольшой компании, передал управление сыну, и, хотя со стороны выглядел спокойным и самостоятельным человеком, родные боялись, что он начнет резко сдавать, так как до сих пор работа была для него всем, а теперь он лишился смысла жизни. Меня нанял его сын, и моя задача состояла в поиске какого-нибудь хобби для старика, который ничем не интересовался, кроме работы.

Старик говорил исключительно о том, как тяжело было управлять компанией, или же хвастался своими методами оздоровления. Естественно, его сын и внуки, слышавшие эти навевающие тоску разговоры по сто, а то и двести раз, лишились всякого терпения. Речь старика напоминала чтение сутр.

Чтобы заткнуть его, я решил заинтересовать старика рисованием.

– Дедушка, послушайте меня. Не надо размышлять над тем, что вы нарисуете. Просто оставляйте пятна краски на бумаге. Как можно более сложные пятна, причудливой формы. И подумайте хорошенько, в каком месте вы будете рисовать эти пятна, – сказал я старику, достав альбом и акриловые краски.

Поначалу старик ворчал, но когда я похвалил его красочные пятна, он явно почувствовал себя польщенным.

– Именно так. Тот, кто пытается писать картины, может не быть живописцем. Рисует красочные пятна в тех местах бумаги, где подсказывает сердце. В этом и заключается чистота изобразительного искусства.

После нескольких занятий старик сказал, что хочет попробовать писать маслом.

Суровость любви

Заказчиком этой работы выступала бывшая актриса, поэтому я сразу же согласился. Она ушла со сцены четыре года назад и ни в чем себе не отказывала, живя на средства, которые оставил ей муж в качестве компенсации за развод, а также получая доход от сдачи квартиры в аренду.

Сначала актриса показывала мне записанные на видео фильмы, в которых когда-то играла, сопровождая их собственными комментариями. Жест великодушия с ее стороны, который преследовал воспитательные цели. Казалось, она продолжала представлять себя столь же молодой, что и на экране. При этом ей хотелось найти кого-то, кто соглашался бы с ней.

– А вы почти не изменились, – говорил я, незаметно предаваясь при этом злобному развлечению: разглядывал, насколько время не пощадило ее миловидную некогда внешность.

У нее была двадцатилетняя дочь. Лицом она очень походила на мать с экрана. Но у матери была типично японская фигура, а у дочери – так называемая американская конституция: длинные ноги, широкая талия, большая грудь.

Дочь унаследовала от матери любовь к роскоши, что помогало ей в ее многочисленных связях с мужчинами. Она не то чтобы хвасталась, но как-то так получалось, что знакомила мать со своими любовниками. Мать же этого, по-видимому, терпеть не могла. Многие матери испытывают ревность к своим дочерям, выросшим красавицами, но для нее дочь была не более, чем соперница. Стоило только мужчине, сблизившемуся с матерью, увидеть дочь, как он увлекался ею. Таких случаев было предостаточно. Дочка без всяких угрызений совести сходилась с любовником матери. А потом так же спокойно бросала его и находила нового приятеля. Такая жестокость дочери больно ударяла по самолюбию матери, и она не могла избавиться от желания отомстить ей в один прекрасный момент. И на меня была возложена роль сообщника.

Требования матери были из разряда невыполнимых.

– Тебе нужно сыграть роль настоящего мужика, так чтобы дочка приревновала тебя ко мне.

Я-то знаю, что настоящие мужики абсолютно ничем не отличаются от обычных. Настоящим называют мужика, который выглядит господином, не прилагая никаких усилий для этого, не возвышая и не принижая себя. Не помню когда, но так говорила мне мама.

Еще актриса сказала:

– Моя дочь не знает суровости любви. Думает, что любовь – это когда мужчина постоянно вьется вокруг нее и пылинки сдувает. Ничем хорошим это не кончится. Как мать я должна научить ее. Отец слишком ее баловал. Но мне будет неприятно, если она скажет: я брала пример с тебя, мама, и вот что получилось. Поэтому вместо меня накажешь ее ты.

– Если вы хотите отомстить дочери и одновременно преподать ей урок, то, может быть, более эффективной будет такая схема: сначала я стану любовником вашей дочери, а потом сменю ее на вас, объяснив это тем, что очарован вами, – предложил я своей работодательнице. В таком случае я стал бы, так сказать двойным шпионом, который по просьбе матери, работая на нее, стал любовником дочери. К сожалению, мой план вызвал резкий протест. В результате был выбран способ, который не представлялся мне особенно эффективным: я должен регулярно бывать у матери как ее любовник, при этом умело вовлечь дочь в любовный треугольник и, воспользовавшись моментом, преподать ей урок суровости любви.

Это была задача с многочисленными ограничениями. Первое состояло в том, что я никоим образом не должен влюбляться в дочь. Второе – дочь должна испытывать ко мне уважение. Третье, я не могу выступать посредником между матерью и дочерью. Четвертое, мне следует обращаться с матерью как со своей любовницей и постоянно восторгаться ею. Выполнение всех условий никогда бы не привело к достижению поставленной цели, поэтому я сознательно решил не усердствовать. Точнее, я ничего не делал. Потому что, даже если я не буду произносить ни слова, соперничество между матерью и дочерью начнется само собой.

Спустя неделю после того как я стал ходить к ним в дом, соперничество, как и следовало ожидать, стало заметным. Проявилось это следующим образом: сначала дочка прониклась ко мне любопытством, а мать стремилась ее любопытство ограничить. Однажды дочь сказала мне в присутствии матери:

– Ты ведь мамин любовник, да? Как-то непохоже.

Мать моментально отреагировала:

– О, начинается. Ты всегда так вот пытаешься соблазнить моих любовников.

– Ничего подобного.

– Да, да.

– Я просто хотела сказать ему: если ты мамин любовник, так и веди себя, как подобает любовнику.

Этот с виду невинный обмен шутками на самом деле являл собой противостояние двух женщин, снедаемых необоснованными опасениями. Я, подобно летучей мыши, сохранял нейтралитет, стараясь не втягиваться в это противостояние. Заказчица сказала мне раздраженно:

– У тебя нет активной позиции, вот дочка и цепляется к тебе. Она игрок до мозга костей.

Так ли? У меня были сомнения по этому поводу. Мать становилась всё более истеричной, и действительность начала представляться мне в несколько ином свете.

Однажды незаметно для матери мне удалось тихонько переговорить с дочерью. Я честно рассказал о причине моих визитов. О том, что мать, поведав мне о своих переживаниях, попросила помочь ей и показать дочери суровость любви. На это дочь ответила:

– Ну, мама! Я так поражена, что мне и сказать-то нечего. После того как мама рассталась с папой, она все время такая. Всё соперничает со мной, это в ее-то годы.



Помоги Ридли!
Мы вкладываем душу в Ридли. Спасибо, что вы с нами! Расскажите о нас друзьям, чтобы они могли присоединиться к нашей дружной семье книголюбов.
Зарегистрируйтесь, и вы сможете:
Получать персональные рекомендации книг
Создать собственную виртуальную библиотеку
Следить за тем, что читают Ваши друзья
Данное действие доступно только для зарегистрированных пользователей Регистрация Войти на сайт